Полина Олехнович Борщевик. Без пощады, без жалости

Часть 1. Жизнь до

Глава 1. Самый обычный день

Пролитый кофе стремительно расползается по газете. На мокрой потемневшей бумаге выделяется заголовок: «Жуткая смерть в Паргаловском парке».

Возьмите любую газету, и там обязательно будут криминал, чиновничий произвол и экологические проблемы. Меня зовут Милена. Досадливо морщась, вытираю пролитую жидкость и с молниеносной быстротой делаю кофе еще раз. Чтение за едой стало для меня таким же условным сигналом как лампочка для собаки Павлова. Без книги кусок не лезет в горло и глаза судорожно цепляются за любые доступные надписи. В выходной обязательно заеду в книжный. А пока, за неимением другой литературы, придется читать газету.

«В пригороде Санкт-Петербурга поселке Парголово, излюбленном месте отдыхающих, местный рыбак обнаружил три обезображенных трупа со следами многочисленных глубоких химических ожогов. Судебно-медицинская экспертиза установила, что повреждения были получены в результате соприкосновения с органами растения рода Борщевик, а именно борщевиком Сосновского (Heracleum Sosnovsky), который является представителем двухлетних и многолетних растений семейства зонтичных и достигает двух-трех метров в высоту. Борщевик широко использовался в Советском Союзе в качестве силосной культуры. Хорошо известно, что даже небольшое прикосновение к растению приводит к ожогу покровных тканей.

Как же случилось, что вещества, содержащиеся в борщевике, разъели тела, приехавшей на отдых семьи, включая тринадцатилетнюю девочку, практически до костей, остается загадкой. Является ли это следствием борьбы с помощью гербицидов, начавшейся десять лет назад, с сильно разросшимся и широко распространившимся борщевиком? На эти вопросы еще предстоит ответить, не только следственному комитету, но и ученым».

«Пип-пип-пип», — неожиданно запищало радио, оповещая о начале следующего часа. Я подскакиваю на стуле, вихрем проношусь по квартире, стараясь не наступить в свежие лужи, сделанные моей пятимесячной собакой, и вылетаю на улицу. Опаздывать на работу дурной тон. Ну, разве что на пятнадцать минут…

* * *

Я вхожу в кофейню как королева, громко цокая двенадцати сантиметровыми шпильками. Сдержанно улыбаясь, здороваюсь почти одними губами с персоналом и постоянными посетителями.

Рабочий день начинается с чашечки высококачественного кофе. Делает бармен, подает официант, и никакой самодеятельности. Администратор в кофейне — царь и бог. Стены могут рушиться, телефон разрываться, но шестьдесят миллилитров эспрессо — при любых обстоятельствах. В это время можно поговорить о личном с ночным админом. А потом обход.

Большая связка ключей — символ власти, позвякивает, прикрепленная к ремню брюк. Верхняя пуговица форменной блузки расстегнута. Модельной походкой иду по залам кофейни. Официантки начинают суетиться. Я не смотрю по сторонам, но замечаю все. Это профессиональное, как у учителей. Чистые ли столы, наполнены ли сахарницы, ровно ли стоят стулья, сколько окурков в пепельнице, у всех ли принят заказ. В ресторанном деле мелочей не бывает. Настраиваю кондиционер, регулирую громкость музыки. Теперь самое сложное. Поиск просроченной продукции.

Быстро, но очень внимательно проверяю все ящики в баре, витрины, холодильники. Бармены дрожат и цепенеют. В каждой кофейне свой план избавления от просрочки. 3–4 пирожных можно списать официально и… съесть. Вкусно и безопасно мы проверяли. Остальное можно реанимировать (например, если фруктово-ягодное желе полить сиропом, оно засияет как свежее, в салате можно заменить завертевшийся лук) и перемаркировать срок годности). Просрочку лучше хранить отдельно в мусорном мешке, чтобы в случае проверки одним махом незаметно выкинуть в помойку. К этому «волшебному мешочку» желательно составить «черный список», официанты выучат и будут знать, что продавать в первую очередь. Все эти извращения из-за порочного круга. Закажешь много — накажут за большое списание, мало — за пустую витрину.

Я проверяю чистоту и исправность оборудования и отпускаю, наконец, ночную смену. Мои подчиненные почти поголовно студенты ВУЗов. У них постоянно что-нибудь случается: экзамены, внезапные зачеты, внезапные болезни, то они попали в пробку, то проспали, то переспали, перепили, перепутали. Администратор должен быть готов заменить любого: бармена, официанта, повара, уборщицу.

По городскому звонит управляющая, а по мобильному — Петька. Они почему-то любят звонить одновременно. Я колеблюсь несколько секунд, решая кому ответить первому. Прошу Петьку перезвонить, а управляющей сообщаю показатели продаж по приоритетным позициям. Конечно же, я их завышаю, чтоб начальница не беспокоилась и не беспокоила. К вечеру постараемся нагнать.

В современном мире работа построена на бешеной гонке за показателями, в которой все человеческое остается на старте в клубах пыли. Я разбираю сертификаты и слушаю, как официантка Катя принимает заказ за соседним столиком. Она забывает предложить что-нибудь дополнительно, и я делаю страшные глаза. Катя начинает умолять гостя попробовать наш фирменный тортик чуть ли не со слезами на глазах. Ну не до абсурда же доходить! Делаю глаза еще страшнее.

Мой стиль правления авторитарный, при этом к подчиненным я отношусь по-матерински: учу, воспитываю, хвалю, опекаю, наказываю. Я воспитательница и пионервожатая в одном лице.

Стать безусловным лидером с моей внешностью не так-то просто. Я похожа на ангелочка. Нежный голосок, длинные светлые волосы, бараний вес, огромные глаза с дурацким наивно-доверчивым выражением. Приподнятые уголки губ создают впечатление легкой улыбки. Но, как говорит Петька, у меня есть внутренний стержень и харизма.

Петька — это мой молодой человек. Мы встречаемся уже третий год и очень любим друг друга. Только для меня любовь — это желание жить вместе, пожениться, завести детей, а для него любовь… — это любовь, в чистом виде.

Звонит мобильник. Это Петька (читает мысли на расстоянии). Говорит, что встретит меня сегодня. Обожаю, когда он меня встречает, обожаю ехать с ним по ночному городу. Петька приготовит мне пиццу и будет нянчиться со мной как с ребенком, потому что после работы я еле живая.

Как назло задерживаюсь. Записываю подробно список дел для ночной смены и составляю рабочий график. Ребята пристают с разными вопросами: кто-то не может работать по понедельникам, кто-то хочет забрать чаевые. Петька ждет с подчеркнуто скучающим видом. Он не хочет делить меня с работой.

* * *

Приезжаем ко мне домой. При виде молодого человека Шакира (так зовут мою собаку) писается от радости. Она всегда это делает, когда он приходит.

Мы идем гулять в парк. Уже около полуночи. В небольшом искусственном пруду отражается белое золото луны. Я замечаю чернеющие в темноте около дорожки огромные диски соцветий и разлапистые листья борщевика.

— Надо же, борщевик уже и здесь вырос, — говорю я.

— Интересно, его правда опасно трогать? — спрашивает Петька.

— Еще как опасно, я в газете прочитала, что от ожогов борщевика погибли люди.

— Да ладно! Газетка-то желтая была? Мы поворачиваем по направлению к дому.

— Нет, вроде бы, серьезная газета.

— Дожили, Милена читает жёлтую прессу!

— Не жёлтую!

— Жёлтую, жёлтую!

Мы идем, шутливо толкаясь, и смеемся как два имбицила. Шакира весело носится кругами. У нас впереди целая ночь.

Глава 2. Наступление

С Петькой мы не виделись уже пять дней. Он работает на двух работах: в IT-отделе в одной компании и в техподдержке в другой. Мой график — три через один, три через два. Если бы я работала, как большинство нормальных людей пять дней по восемь часов, с праздниками и уик-эндами, то мы с Петей наверняка бы расстались из-за несовпадения ритма жизни.

А так у нас все нормально. После четырнадцатичасового (официально) и шестнадцатичасового (фактически) рабочего дня мне уже ничего не хочется, только бы доползти до кровати. Пол выходного дня я отсыпаюсь, другую половину делаю домашние дела. Когда не видимся, общаемся по телефону. Часами болтаем перед сном.

Петька умеет слушать и понимать. Ему все про меня интересно: каждая мелочь моей жизни, каждая извилина моей мысли, каждый зигзаг настроения. В его вселенной я не только хрупкая красавица, но и личность с богатейшим внутренним миром. Если я такое совершенство, почему же он так тянет с совместной жизнью?

Петька называет меня кофейной феей. Я вспоминаю его слова, когда мужчина довольно раздраженно интересуется, почему к нему никто не подходит. Лучезарно улыбаясь, я говорю: «Минуточку, сейчас мы к вам подойдем». Но кто это «мы»? В кофейне только я и охранник. Сессия — с персоналом беда. Официант-стажер пропал, ночной админ готовится к завтрашнему экзамену, а бармен сообщил, что опаздывает на полчаса. Бардак!

Я разрываюсь между блендером, кофе-машиной и соковыжималкой. Охранник бросает сочувственный взгляд в мою сторону и сам подносит меню заждавшейся парочке. Взбиваю макропену для латте и микропену для каппучино. Подходит еще один тип. Этот недоволен, что у нас в одном зале зоны для курящих и некурящих.

Для такого случая у меня уже заученное объяснение. Вечером работает только один этаж, и приходится объединять курящих и некурящих по распоряжению управляющего. Мужчина продолжает недовольно бубнить: «Вы нарушаете мои права! Вы портите мое здоровье!» Мне хочется ответить: «Лично я? Шел бы ты домой. Зачем приперся на ночь глядя травиться никотином?», но я выражаю сочувствие и предлагаю сесть поближе к вентилятору.

Выкладываю салат «Цезарь» под возможно обоснованное, но бесполезное ворчание. Может ему просто не с кем поговорить. Дома никто не ждет, никто не любит. Еще один столик осчастливлен. Практически на бегу меня останавливают манерные тетки. Возмущаются, что нет пепельницы. Некурящая зона, клуши! О-о-о-о-о!

Я уже не верю своим глазам, когда появляется бармен. Длинный, несуразный, интеллигентный, в очках, бывший учитель английского из Псковской области. Гей — непонятый в родном Мухосранске. Очень мягкий, интересный, но злоупотребляющий алкоголем.

— Паша! Как ты мог! Штраф за опоздание! — стараюсь перекричать шум кофе-машины.

— Ну не ругайся. Извини. Новости смотрела? Там такое…! — он говорит, слегка растягивая слова, не торопясь завязывает фартук, аккуратно пристегивает бейджик, — представляешь, у нас в стране уже несколько десятков человек погибли от борщевика.

— Да хоть от кактусов! — я не в духе. Банка с ананасами не хочет открываться.

Звонит управляющая. Ночной администратор на эту ночь найден! Приедет из другой кофейни. Жизнь налаживается. Наконец-то можно идти домой. Переодеваюсь в человеческую одежду, сваливаюсь с грейпфрутовым свежевыжатым соком за админский столик и пишу поручения ночной смене. Администратор в кофейне — царь и бог.

* * *

Я возвращаюсь домой оглушенная целый день шумящим оборудованием, в трансе от вечного броуновского движения посетителей и персонала, вымотанная постоянной концентрацией внимания. Ноги ватные. Я как зомби — нет сил ни думать, ни переживать. Приятное торможение, в котором исчезает все наболевшее. Принимаешь жизнь такой, какая она есть. Плохое и хорошее. Доверяешь будущему. В метро едут такие же зомби: подвыпившие зомби, зомби — влюбленные, зомби — трудяги.

Шакира встречает меня радостным повизгиванием, и мы идем гулять. Эту собаку принесли ко мне на работу двухмесячным щенком женщины довольно приличного вида из общества помощи бездомным животным. Они красиво называли малыша метисом немецкой овчарки. Мягкая корзинка и бесплатная ветеринарная помощь прилагалась. Даже не знаю, что мною двигало: безумный инстинкт материнства, безумный страх одиночества или просто безумие, но я взяла собаку. Точнее удочерила.

С тех пор моя и без того насыщенная жизнь наполнилась дополнительными хлопотами: варю кашу с мясом, покупаю молоко и творог, собачьи игрушки. Когда прихожу с работы, вся квартира затоплена лужами и завалена сногсшибательно пахнущими кучками, щепками и какими-то с трудом опознаваемыми обломками. Приходится наводить порядок до двух часов ночи. Мама считает, что на меня надо жаловаться в Гринпис, и Шакире было бы лучше на улице, чем с такой хозяйкой. Я слишком много работаю, и малышка подолгу сидит дома одна. Может, мама и права, но Шакира любит меня до умопомрачения и уже в полгода яростно охраняет от посторонних.

Мы бродим по любимому маршруту в парке. Я замечаю, что борщевика стало еще больше. Обходим заросли стороной. Надо все-таки посмотреть новости. В два ночи сижу на кухне. Пью вкусный чай. Петя позвонил и обрадовал. Завтра мы все-таки увидимся. Но сначала он заедет к себе, помоется, переоденется и поспит. Почему не у меня? Вдруг становится невыносимо тоскливо. От неустроенности, от одиночества.

Шакира приходит на кухню с мягкой игрушкой в зубах. Радостно виляет хвостом и смотрит бесконечно влюбленными глазами. Сжимает зубами игрушку, и механический голос произносит: «Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя».

Я отношусь к той категории людей, которые почти совсем не смотрят телевизор. Во-первых, мне некогда. Во-вторых, я так устаю на работе от шума, моя жизнь настолько переполнена всевозможными впечатлениями, что для телепередач места просто не остается. В лучшем случае я снимаю стресс ужастиком или включаю какой-нибудь занудный фильм в качестве фона, когда читаю или крашу ногти.

Новости я смотрю крайне редко. Мне кажется, что там всегда одно и то же: где-то землетрясение, где-то наводнение, где-то пожар, рухнул дом, очередной теракт, очередное обращение президента. Наверное, если начнется конец света, я узнаю о нем одной из последних.

Петя знает о моих отношениях с телевизором, и еще лучше знает, что в свой долгожданный выходной, я сплю до полудня. Но он звонит в девять утра и говорит единственную фразу: «Включи новости». Его тон так непререкаем, что я, еще не понимая, где сон, где явь наугад тыкаю кнопки пульта.

Уже через минуту сна ни в одном глазу, переключаю с одного канала на другой, просматривая все выпуски новостей. Диктор встревожено сообщает, что от борщевика Сосновского только в нашей стране скончалось уже несколько сотен человек, люди страдают и гибнут от этого растения и в других странах. Особенно высокому риску подвергаются сельские жители. Съемка с вертолета. Показывают огромные поля, сплошь заросшие гигантскими растениями; дома, окруженные борщевиком — яблоку некуда упасть. Показывают МЧС-овцев в каких-то скафандрах и противогазах, уничтожающих борщевик из огнеметов и выкорчевывающих корневые системы.

Возбужденный щупленький журналист очень быстро лопочет. Люди вынуждены покидать свои дома, оказавшись бессильными в схватке с зеленым захватчиком. Показывают деревянное крыльцо, между ступеньками молодые ростки борщевика. Самого дома уже почти не видно в зарослях.

Показывают плачущих, причитающих женщин. Одна из них, обабевшего вида, хватается за микрофон: «Это ужас, что происходит! Что мы только ни делали с этой заразой: и костры жгли, и косили, и выкапывали, а он, этот борщевик, лезет и лезет. Прям бамбук какой-то!» Микрофон переходит к сухонькой почти беззубой пожилой женщине в косынке. Она говорит бессвязно, перемежая слова всхлипами и рыданиями: «Сосед мой, Михалыч, косил мутантов этих, косил…А потом вижу, коса у него из рук выпадает, и сам он падает…, а они его окружают прямо, облепляют… На моих глазах…! И как серной кислотой… И нету Михалыча…На моих глазах…!»

Переключаю. На другом канале все жестче. Показывают, как на носилках несут к машинам скорой помощи тела погибших, точнее то, что от них осталось. Не разглядеть — заретушировано. Звучат обвинения в адрес правительства. Говорят о последствиях обработки борщевика химическими веществами в рамках правительственной программы.

Действие гербицидов нового поколения было недостаточно изучено. Вместо угнетения роста и распространения ядовитого гиганта произошли мутации на генном уровне, и как следствие, появились резистентность, огромная скорость роста и усиление активности опасных веществ содержащихся в этих растениях. Переключаю. Премьер министр с максимальной убедительностью сообщает, что оснований для паники нет, ситуация под контролем, приняты все меры, ведутся экстренные исследования.

Выступает министр здравоохранения. Он говорит очень медленно, тщательно подбирая слова: «У борщевика в листьях и плодах содержаться фотосенсибилизирующие вещества (активируются на свету) — фотокумарины, действие которых в настоящее время многократно усилилось.

Попадая на кожу, они вызывают глубочайшие ожоги, вплоть до костей, в зависимости от длительности воздействия. Хотя в норме при контакте с борщевиком возникают ожоги второй степени, то есть волдыри. Кроме того фотокумарины являются и воздушными аллергенами, их действие распространяется в радиусе пяти метров. У чувствительных людей возможна аллергическая реакция, которая выражается в покраснении и слезоточивости глаз, раздражении дыхательных путей, отеке гортани.

Возможен анафилактический шок… Следует соблюдать меры безопасности, воздержаться от поездок за город…»

Жуть какая-то. Звоню Пете, но он вне зоны действия. Наверное, уже сменился и едет в метро. Я лежу и жду, когда Петька перезвонит. Жду долго. Лежать надоедает. Иду на кухню пить кофе с бутербродами. Шакира радостно скачет и мешается под ногами.

А в это время моя маленькая дочка идет по дорожке в саду. Она гостит у бабушки и дедушки, ей они соответственно уже пра-. Сад очень старый, такой же старый как дом, да и собственно бабушка с дедушкой.

Много ли нужно для счастья пятилетнему ребенку? Лето, тепло, она в коротких шортиках, уже загорела. Вот эти мелкие камушки будут котлетами для кукол, вот эта травка пойдет на салат, одуванчики — конфеты, из песка с водой получается шоколад. О-о, какие огромные листья! Из них можно сделать скатерть для кукольного стола. Моя малышка Ярослава устремляется к трехметровым побегам борщевика. Они плотной стеной разрослись за забором и терпеливо выжидают. Ярослава думает, как добраться до удивительных гигантов. Забор не перелезть — слишком высоко. Что же делать? Ее зоркие глазки находят оторвавшуюся штакетину. Моя девочка с небольшим усилием отодвигает доску и протискивается в щель. А я слишком далеко, чтобы остановить ее…

Я подскакиваю на кровати, и собственный крик еще долго звенит в ушах. Надо же, заснула. Когда Петька перезванивает, я говорю, что нужно ехать за Ярославой в деревню.

— Когда?

— Сегодня.

— Окей, только душ приму, — Петя старается говорить бодро, несмотря на бессонную ночную смену. Каким-то мистическим образом он всегда умудряется оказаться рядом в трудную минуту. Обожаю его за это.

Глава 3. Обратного пути нет

Мы едем по трассе, воспетой Кинчевым. Мне нравится, когда Петя за рулем. Он сразу становится серьезным, решительным и выглядит очень мужественно. Я думаю, как же он, бедненький — не спал всю ночь, работал.

Петька водит аккуратно, спокойно, поэтому я расслабляюсь на своем штурманском месте, слушаю радио, модные летние песенки, забавную болтовню радио-диджеев.

Несмотря на эти катаклизмы с борщевиком, у нас отличное настроение — мы наконец-то вместе, совершаем какое-никакое, но все-таки путешествие. Шакира, уставшая беспокоиться, улеглась на заднем сидении, смотрит печальными глазами. Ей хочется ко мне на колени.

Чем дальше мы от Питера, тем масштабнее нашествие борщевика. Мощные растения тянуться вдоль дороги, занимая поля, поймы рек. Они повсюду. Несколько кукурузников кружат, что-то распыляя, сотрудники спецслужб сжигают заросли борщевика, похожие на огромных жуков ползут бульдозеры, превращая ядовитых гигантов в кашу. В населенных пунктах почти около каждого дома суетятся жители: кто с газонокосилкой, кто с обычной косой, кто-то перекапывает землю, стараясь задержать подступающий борщевик. Мимо нас то и дело проносятся скорые.

— Вот это да! — говорю я.

— Ну и дела творятся, — поддерживает Петька.

По радио в выпуске новостей обсуждают разные версии аномальной активности борщевика: секретные военные испытания, глобальное потепление, озоновые дыры, взрывы на солнце.

Петя подхватывает:

— А может быть, семена прилетели на метеоритах с какой-нибудь планеты или инопланетные существа приняли вид борщевика и спокойно разрастались в ожидании своего часа…

— Позвони на радио, выскажись, — мне уже не до теорий: одно дело смотреть по телевизору и совершенно другое воочию. Мне только хочется поскорее увидеть Ярославу и убедиться, что с ней все в порядке.

* * *

Деревня, где живут мои бабушка и дедушка, со странным названием «Парни», примерно в ста километрах от Новгорода. Нам встречается все меньше населенных пунктов. Проезжаем несколько деревень, полностью поглощенных борщевиком. Не похоже, чтобы здесь жили люди. Беспощадные растения обступают дома сплошным кольцом. В одном дворе между толстыми стеблями борщевика виднеется веревка с развешанным бельем. Вряд ли его уже удастся снять.

На этом фоне очередной звонок с работы кажется весточкой из другого измерения. У них выключились большие лампы на втором этаже.

— Проверьте восьмой и семнадцатый рубильники, — кричу я, потому что связь плохая.

— Где рубильники? Под щитком в подсобке. Все должны быть в одном положении… Ну так подними их! Нет, током не убьет. Горит? Отлично. Да не за что. Пока.

— А я и не знал, что ты разбираешься в электричестве, — с легким сарказмом замечает Петя. Его уже порядком достали бесконечные звонки с моей работы.

— Отключи телефон, они же ни дети малые, а у тебя выходной, между прочим.

— Ладно, ладно, сейчас… Ой, управляющая. Придется ответить. Алло, привет! Терминал завис? Да, часто зависает. Там нужно провода проверить, может контакт плохой, и перезагрузить. Ага…, ага… Пока. Я ловлю вопросительный взгляд Петьки.

— До IT-отдела не дозвониться, поэтому она мне и звонит. Все отключаюсь.

Мы проезжаем указатель с надписью «Парни». От непривычной тишины в деревне по спине пробегает холодок. На улице ни души. Молчаливым частоколом возвышается величественный борщевик. Вокруг домов следы отчаянной борьбы с вездесущим растением: сожженная трава, толстый слой опилок, песка. Но и на этой полосе препятствий уже рвутся ввысь смертоносные сочные ростки.

Из машины выходить жутковато, но я вижу в окне счастливое личико Ярославы. Очень быстро по засыпанной опилками дорожке мы идем в дом.

Дедушка с гордостью показывает гибрид яблони и рябины — яблоки становятся зимостойкими. Он помешан на растениеводстве. Бабушкина гордость — тюльпаны: махровые, красные, желтые, белые, полосатые, почти черные.

В саду вместо привычной зеленой травки на земле песок и опилки. Привязываю Шакиру к дереву, отпускать ее опасно. Я говорю бабушке и дедушке, что им тоже нужно уезжать. Здесь оставаться нельзя. А у меня все-таки двухкомнатная квартира. Как-нибудь проживем. Но они наотрез отказываются. Разве можно бросить сад, дом? Дедушка собирается на конференцию представлять свою зимостойкую яблоню, а бабушка должна подготовиться к выступлению в клубе цветоводов — любителей.

— Будем дежурить днем и ночью, жечь траву, выкашивать этот борщевик. В конце концов, спасатели скоро появятся, — говорит дед.

Мы пьем чай с яблочным пирогом. Бабушка с дедушкой рассказывают об ужасной гибели тракториста Генки Горохова, который давил, давил борщевик на своем тракторе и как-то случайно выпал в самую гущу растений — убийц. Вон, даже трактор еле видно — так и остался в борщевике.

Я слышу лай Шакиры, переходящий в визг. Про собаку-то забыла! Так у дерева и оставила. Выскакиваю на улицу, а вокруг животного молодые ростки борщевика прорвались через слой опилок, да как быстро растут! У Шакиры на задней лапе выжжена шерсть, и глубокий кровавый мокнущий ожог в пол ладони.

— Петя! Петя! Помогите! — воплю я от ужаса. Не знаю что делать, как вытаскивать собаку из этого зеленого оцепления — я же с голыми ногами, в шлепках. Шакира голосит почти по-человечески, рвется ко мне. Все прибегают. Дедушка в грубых сапогах расчищает косой путь к несчастной собаке и отвязывает ее. Мы уезжаем. Ярослава на заднем сидении с забинтованной Шакирой. Дедушка с бабушкой на опилковом островке машут нам вслед. Я мысленно спрашиваю их: «Неужели дом и сад вам дороже жизни?» «Дом и сад — это и есть вся наша жизнь», — взглядами отвечают они.

* * *

За те несколько часов, что мы провели в деревне, грунтовка сильно заросла. Машина продирается по туннелю шириной в полтора метра. Листья борщевика цепляются за дверцы, огромные белые зонты стучат по крыше. Не терпится поскорее попасть в Питер, где еще нет такого засилья этих растений.

Борщевики словно исполинские воины стоят плотно плечом к плечу вдоль дороги. Мы въезжаем на насыпь. Ее склоны сплошным ковром покрыты борщевиком. Яблоку некуда упасть, и сколько хватает взгляда — всюду борщевик. Наша машина утлое суденышко в зеленом безжалостном море, терпеливо ожидающем новые жертвы. Я словно вижу, как листья борщевика наливаются ядовитыми соками, и почти слышу шелест стремительно растущих побегов. Петя инстинктивно прибавляет скорость.

Я чувствую, что в глазах и в горле начинает щипать. Петька кашляет.

— Мама, мама! Мне плохо! — пищит Ярослава.

Я вспоминаю слова какого-то дядьки по телевизору о том, что борщевик выделяет летучие аллергены.

— Езжай быстрее, — говорю я Петьке.

— Не могу, глаза слезятся, не вижу ничего.

— Мама, Мне дышать тяжело!

Петька заходится в приступе кашля. У меня тоже слезятся глаза, и в горле появляется ком, который растет с каждой минутой. Петя кашляет без остановки. Мы тащимся с черепашьей скоростью. «Петя, пожалуйста, быстрее!» — кричу я. Но он только кашляет. Мне кажется, что на шее затягиваю веревку. Сквозь слезы я вижу только борщевик. Судорожно вдыхаю отравленный воздух. Неужели это конец? В отчаянии оборачиваюсь. Шакира еле слышно поскуливает. Ярослава уже не хнычет. Она лежит с закрытыми глазами и дышит со свистом, ее лицо синеет.

Внезапно Петя прекращает кашлять. На несколько секунд в машине наступает полная тишина, даже радио замолкает, слышно только как бьются об машину и сочно хрустят, погибая под колесами, борщевики. Я поворачиваюсь вперед и холодею от ужаса, потому что мы едем по самому краю насыпи. Каких-нибудь несколько сантиметров — и кювет. А там нас поглотит ненасытное море борщевика.

— Петя, ты что… — но фраза моя обрывается. Петя опустил голову на руль. Похоже он без сознания.

Все происходит в считанные секунды, хотя кажется, время остановилось. Кружится голова, но я понимаю, что не имею права сдаваться — ведь у меня Ярослава. Она должна жить.

Хватаю бутылку с колой и лью Петьке на голову. Он тут же поднимается и хрипит: «Ты что, сдурела?! Панель зальешь!». Выравнивает машину, дает газа и мы наконец-то выезжаем на асфальт, сдерживающий ряды борщевика.

Я перелезаю на заднее сидение, бью Ярославу по щекам, она приходит в себя и плачет. Мы несемся в Питер.

Загрузка...