Дар горгульи



Внимание!

Текст предназначен только для ознакомительного чтения. После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст, Вы несете ответственность в соответствие с законодательством. Любое коммерческое и иное использование, кроме предварительного ознакомления, ЗАПРЕЩЕНО. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Рейчел Абернати

Дар горгульи

Над переводом работали:

Перевод: Бешеный Койот

Редактор: Ragana Mars

Вычитка: Галина

Русификация обложки: Оксана

Аннотация

– Снова, mon ami (прим. пер.: фр.: «мой друг»)? Ты же знаешь, что это рискованно.

Мои крылья щелкают от раздражения из-за вопроса Ру – или, скорее, из-за того, что меня поймали. Я думал, что уйду сегодня вечером, не поняв, что кто-то что-то знает, но моя сестра по клану – это нечто, если не настойчивая.

Она также не ошибается. То, что я делаю – то, что я сделал – это риск. Я знаю это. Что еще хуже, я знаю, что не могу остановиться. Я пытался раньше, много раз, но так же верно, как то, что колокола на башне звонят каждую ночь, я снова и снова оказываюсь в этом положении. Я говорю себе, что каждый раз будет последним, но так никогда и не бывает.

– Хоук, пожалуйста. Если Гейбл узнает...

Я смотрю на нее в темноте.

– А как он узнает, если ты ему не скажешь?

Она отводит взгляд, и я знаю, что она этого не сделает. Ру была моей сестрой с тех пор, как мы вылупились вместе, и, хотя она беспокоится обо мне, я знаю, что она меня не предаст. Это правда, что Гейбл ясно выразил свои желания по этому поводу, но, как говорят люди, то, чего он не знает, не причинит мне вреда.

Ру фыркает, ее хвост хлещет мой.

– Ты не совсем прячешься, знаешь ли! Уходишь каждую ночь, как только просыпаешься, и возвращаешься на самом краю рассвета. Знаешь, как часто я беспокоюсь, что ты окажешься в саду какой-нибудь богатой женщины, проклятый доживать свои дни в качестве украшения ее фонтана? Или, что еще хуже, где-нибудь на публике, где какой-нибудь пьяный дурак разобьет твой камень вдребезги!

– Я буду в порядке, – бормочу я, снова переключая внимание на улицу.

Снежинки лениво опускаются на землю, словно не торопясь присоединиться к своим собратьям на дорогах и уличных знаках внизу.

– Ты не сделаешь этого! Разве ты не видишь, насколько опасна эта... эта одержимость? Она человек, Хоук!

Я заставляю свое лицо оставаться каменным, но сердце болит от тона Ру. Она беспокоится обо мне. Она заботится обо мне, как и остальная часть моего клана, и они сказали бы то же самое, что говорит она. Но я не могу сделать то, о чем они просят. Я не могу просто... улететь в ночь и притвориться, что эта штука – я отказываюсь называть это «одержимостью» – этого желания не существует.

Не то чтобы я этого хотел. Если бы я мог щелкнуть пальцами и выгнать это желание из своего сердца, то сделал бы это. Все стало бы намного проще, если бы я мог.

Но тогда она останется одна.

– Иди домой, Ру, – говорю я. – Я услышал тебя, и скоро последую за тобой.

Это ложь. Она тоже это знает, но сутулость ее худых плеч говорит мне, что я победил, на данный момент. Я ожидаю, что она скажет что-то еще, еще одно предупреждение о моей глупости и эгоизме, но она этого не делает. Но многозначительно смотрит на меня, стряхивает снег с крыльев и подпрыгивает в воздух.

Даже без присутствия Ру рядом, я слышу ее предостережения. Не в первый раз я сомневаюсь в своем здравомыслии. Весь этот риск – риск быть увиденным, риск гнева Гейбла, риск моей смерти или опасности для моего клана, если я сделаю хоть один неверный шаг...

«Она человек, Хоук!»

Мне здесь не место. Мой род – своего рода общепризнанная национальная легенда во Франции, но дни вил и дубинок все еще свежи в памяти моего клана, и не секрет, что современные ружья и кувалды столь же смертоносны для любой из наших форм.

Мне не следует здесь находиться.

Дверь в булочную «La Angelique» (прим. пер.: фр.: «Анжелика») открывается как раз в тот момент, когда я уже почти убедил себя уйти, и все мысли в голове тут же исчезают, за исключением тех, что связаны с идущей по улице женщиной.

Так было не всегда. В первый раз я увидел ее, когда охотился с крыши неподалеку. Она вышла из магазина – теперь я знаю, что это ее рабочее место – и провела несколько минут на холоде, пытаясь заправить густые темные волосы под шарф. Внимание привлекли ее волосы – как они подпрыгивали на голове густыми локонами. Следующим я заметил ее кожу, потом провел несколько дней, пытаясь подобрать правильные слова, чтобы сравнить ее цвет. Не совсем карамельный, коричневый или загорелый... ближе всего мне пришелся оттенок терракотовой плитки на некоторых старых зданиях. Натуральный. Земляной. Как я.

Только когда я в третий раз непреднамеренно увидел ее идущей по улицам после наступления темноты, меня впервые посетило желание. Мой вид – защитники по своей сути. Вот почему мы процветали в старых замках и церквях. Горгулья – хранитель того, что священно и драгоценно, и мы защищаем свои дома ценой жизни. Каким-то образом со временем этот человек стал для меня священным, и теперь я не могу не охранять ее.

Не только потому, что она красива, хотя она красива. Что само по себе является странной идеей для меня. Я никогда раньше не считал людей красивыми. Они маленькие и странной формы. У них нет крыльев, и отсутствие хвоста делает их какими-то неправильными. Но эта... в ней есть что-то, что притягивает меня. Что-то, что заставляет меня желать узнать больше.

Но меня интригует не только ее красота. В ходе этого одностороннего... чего бы это ни было, я узнал, что она добрая, вдумчивая и искренняя. Она улыбается всем, даже старикам, сидящим на краю переулков. Она всегда бросает им в руки монеты, когда проходит мимо. Однажды она помогла матери, подавленной маленьким ребенком и слишком большим количеством сумок, перейти улицу к ее такси. Она останавливается, чтобы погладить бродячих кошек, которые вьются у ее ног.

И она идет домой одна.

Совершенно, совершенно одна.

Я обнаружил это в первый раз, когда набрался смелости последовать за ней домой. Она улыбается всем, мимо кого проходит, глаза ее блестят, а кудри радостно подпрыгивают вокруг головы, когда она идет, но как только открывает дверь в свой дом – дом, который я могу легко видеть через окно с крыши через дорогу, – улыбка исчезает. Ее плечи опусткаются. По тишине ее дома и отсутствию вещей в небольшом пространстве ясно, что она живет одна.

Что-то треснуло в моем сердце той ночью. Что-то старое и глубокое, что настаивало на том, что эта женщина драгоценна и заслуживает защиты. И как бы я ни старался, не могу избавиться от мысли, что этот человек нуждается во мне, хотя она не знает и, скорее всего, никогда не узнает о моем существовании.

Я даже не знаю ее имени.

Сегодня вечером я следую за ней домой, тихо пробираясь с крыши на крышу, пока она идет по заснеженным улицам. До булочной довольно далеко, но она никогда не вызывает такси, даже в холодные ночи, когда это было бы более комфортно. Иногда, в такие ночи, я представляю, каково это – обнять ее и нести по воздушным потокам. В моем сознании она прижимается ко мне, маленькие руки обвивают мои плечи, а я прижимаю ее к груди. Я представляю, как ее тепло просачивается в мою кожу. Горгульи не теплые, даже когда мы ночью из плоти. Но я слышал от старейшин, которые прожили достаточно долго, чтобы сражаться с людьми в былые времена, что люди теплые на ощупь.

Мой человек сегодня идет медленно, хотя возвращается домой позднее, чем обычно. Она останавливается, чтобы поглазеть на витрины магазинов с красочными экспонатами. До Рождества осталось всего несколько дней, человеческого праздника, который я до сих пор не понимаю, несмотря на многие десятилетия, проведенные на Земле. Я думаю, что это должно быть время дарения подарков, но в этом каким-то образом замешан старый толстый человек, и все всегда кажутся торопящимися и обеспокоенными, а не радостными, как утверждают песни, которые постоянно звучат на улице.

Несмотря на расстояние, я вижу, как она тоскливо смотрит на огни и украшения в магазинах. Из моих ночных визитов я знаю, что у нее дома нет ничего похожего. Вот почему сегодня я готов пойти на самый большой риск. Мне повезло, что Ру не заметила этого, когда нашла меня. Если бы она это сделала, то, скорее всего, потащила бы меня обратно в башню за ухо, как мать-птица непослушного детеныша. Когда я следую за ней домой, я прижимаю свой подарок к груди и надеюсь, что он ей понравится. Я искал большую часть прошлой ночи, прежде чем нашел его выброшенным рядом с чьим-то мусорным баком. Сначала меня раздражало искать подарок – первый подарок, не меньше – в чьем-то мусоре, но я сказал себе, что это неважно. Что она добрая. Что она оценит намерение, стоящее за подарком, и, честно говоря, никогда не захочет знать его происхождение.

Когда осталось два квартала, я борюсь с желанием остаться рядом с ней и лечу вперед. Не стоит, чтобы она застала меня на пороге своего дома – ну, на пожарной лестнице. Поэтому мой единственный выбор – оставить ее одну на последние десять минут пути домой. Мне это не нравится. Твердый камень оседает в животе, когда я мчусь по крышам, скользя по улице к ее зданию.

У меня еще хватает здравого смысла проверить, нет ли соседей или неожиданных посетителей, прежде чем как можно мягче приземлиться на ее пожарной лестнице. Старый металл не рассчитан на то, чтобы выдержать кого-то вроде меня, и он скрипит подо мной, когда я осторожно подхожу к окну.

Мой подарок кажется маленьким и хрупким, когда я кладу его на подоконник, давая себе несколько коротких секунд, чтобы расположить его так, как я чувствую, лучше всего для нее. В своем воображении я представляю ее лицо, когда она поднимает его. Обычный человек может быть сбит с толку – даже напуган – если он найдет что-то неожиданное вне своего дома. Но не мой человек. Нет. Она каким-то образом поймет, что бояться не нужно. Она поймет, что это от кого-то, кто... кто заботится о ней. В моем воображении она улыбается, держа его. Я думаю, что в ее маленьких руках он будет выглядеть гораздо менее хрупким.

Я возвращаюсь на крышу напротив ее дома как раз в тот момент, когда она заворачивает за угол. Сердце колотится в груди, когда я смотрю, как она входит в парадную дверь. Я считаю секунды, ожидая, когда она поднимется по ступенькам внутрь и снова появится в своей квартире. Включается свет, и я обнаруживаю, что едва могу дышать, пока она ходит по дому. Проходят минуты, и я почти боюсь, что она вообще его не найдет, а потом... она его видит. Когда она окунает чайный пакетик в кружку, ее внимание привлекает какой-то звук снаружи – возможно, машина или животное, – и она поднимает глаза.

Она останавливается.

Смотрит.

Медленно движется к окну, затем останавливается рядом с ним, чтобы выглянуть наружу, как будто ожидая, что кто-то выскочит из тени. Она еще не знает, что у нее нет причин бояться темноты.

Она медленно поднимает оконное стекло. Когда высовывает голову, маленькие снежинки застревают в ее волосах. Хотел бы я быть достаточно близко, чтобы смахнуть их.

Она берет мой подарок, переворачивая его в руке. С этого расстояния я не вижу, как кружатся белые пятна в стеклянном шаре, но я знаю, что они это делают. Они выглядели, как маленькая снежная буря вокруг маленькой копии Эйфелевой башни. Та, что в шаре, отличается от настоящей – у этой маленькие нарисованные гирлянды, обернутые вокруг, как будто это одна из елок, что люди украшают каждый год к этому празднику. Небольшой баннер внизу гласил: «Joyeux Noël» – Счастливого Рождества. Основание, моя любимая часть, представляет собой праздничную сцену из маленьких магазинчиков с яркими огнями и счастливыми лицами, точно таких же, как те, мимо которых она проходит каждый вечер по дороге домой.

Она долго смотрит на мой подарок. Вертит его в руках снова и снова, пока я не убеждаюсь, что что-то не так. Это было не то. Я совершил ошибку.

И тут... она улыбается.

Я видел ее улыбку раньше, и представлял, как бы она выглядела, если бы улыбалась в этот момент. Тем не менее, от вида ее лица, радостного из-за моего подарка, дыхание перехватывает.

Я знаю, что сделаю все, что в моих силах, чтобы она снова улыбнулась.

Она отводит взгляд от шара, чтобы снова вглядеться в темноту, затем откидывается назад в своей квартире и закрывает окно.

Когда она отворачивается от окна – от меня – я уже знаю, что вернусь завтра с другим подарком.

Следующей ночью я едва опередил ее. Гейбл остановил меня, как только я проснулся от своего каменного сна. Он что-то подозревает, я знаю, поэтому, когда он попросил меня пойти на первую охоту этой ночью, я не мог отказаться из страха, что он будет давить на меня по какой-то причине. Я прекрасный охотник – один из лучших в моем клане, – но даже я никогда не выслеживал добычу так быстро, как сегодня. Поскольку еда моего клана была доставлена им в башню, я придумал оправдание, что все еще голоден и хочу поохотиться сам. Гейбл принял мою ложь, но выражение лица Ру говорило, что она этого не сделала. Тем не менее, она не остановила меня.

Я мчался по переулкам и по темным улицам, высматривая что-то новое, чтобы подарить моему человеку. Это оказалось гораздо сложнее, чем выслеживать птиц и крыс, и к тому времени, как я нашел что-то подходящее, то не был уверен, что успею вовремя. На самом деле, мое время настолько истекало, что мне пришлось скользить к ее пожарной лестнице после того, как она вошла в здание, и бежать обратно на свой насест через дорогу, прежде чем она успела добраться до своей квартиры.

На этот раз ее взгляд сразу устремляется в окно. Как и прошлой ночью, она медленно подходит, вглядываясь в темноту. Сегодня вечером я чувствую себя безрассудным, мой адреналин зашкаливает от гонки к ее дому, и на мгновение я думаю о том, чтобы поднять свое тело над линией крыши... позволить себе быть увиденным.

Но знаю, что так делать не стоит.

Подняв окно, она осторожно берет мой подарок в руку. Маленькая звездочка была той, которую человек повесил на праздничную елку, но маленькая веревочка наверху порвалась. Повинуясь импульсу, я перевязал ее длинной прядью своих собственных темных волос. Не думаю, что она сможет сказать, что это что-то, кроме тонкой веревочки, и что-то в моем сердце успокаивает осознание того, что она касается какой-то части меня. Сама звезда хорошо сделана, вырезана из дерева – не как те дешевые пластиковые, которые я отбросил в своих поисках. Когда она снова улыбается, я знаю, что сделал правильный выбор. Мой человек разборчив, и она может четко определить подарок высокого качества.

Что-то трескается в моей груди, когда она подносит украшение к лицу – прижимает его к щеке, словно он драгоценен. Я никогда не чувствовал ничего подобного. Я люблю свой клан. Я предан им, и я бы умер за них.

Но это... даже не зная ее имени, я знаю, что то, что я чувствую к ней, не похоже ни на что, что я когда-либо знал раньше. Она будет моим домом, а я буду ее хранителем. Я буду защищать ее так, как может только мой вид. Я буду лелеять ее в своем сердце, чтобы она присутствовала и когда я бодрствую, и когда я сплю в камне.

И когда-нибудь... может быть, когда-нибудь... Она тоже будет меня ценить.

Таким образом проходит больше недели. Каждую ночь я приношу новый подарок и подношу его к ее окну до того, как она придет домой. Иногда я остаюсь с того момента, как она уходит из пекарни, и до тех пор, пока первые розовые полосы не проносятся по небу. В другие ночи у меня есть время только на то, чтобы оставить подарок на месте и бежать к своему клану. Но всегда, всегда я жду достаточно долго, чтобы убедиться, что она его найдет.

Я всегда остаюсь достаточно долго, чтобы увидеть ее улыбку.

И она делает это каждый раз. Будь то подарок чем-то маленьким, вроде звезды, или что-то большее, вроде праздничного торта, который я украл с крыши машины мужчины, когда он наклонился, чтобы достать что-то из такси. Это был риск, и я чувствовал себя виноватым за кражу, но мой человек, казалось, никогда ничего не брала из булочной, и я чувствовал, что она заслужила что-то особенное. Чувство вины исчезло, когда она улыбнулась подношению, втащила его внутрь и тут же вонзила в него вилку.

Завтра Рождество, и я решил, что сегодняшний подарок будет лучшим из всех. На многих вывесках магазинов изображены мужчины, дарящие женщинам букет или блестящий металлический предмет для рук или ушей. Моим собратьям не нужны украшения, и пока ни одно из них не появилось в тех ящиках, которые я обыскал, но я знаю небольшой цветочный магазинчик около булочной.

Я также знаю, что хозяин пьет и часто забывает запереть за собой дверь.

Я снова сегодня опаздываю. Становится все сложнее придумать причину моего отсутствия, в которую поверит Гейбл. Сегодня вечером он снова остановил меня после того, как я проснулся. Спросил меня прямо, что удерживает меня от башни каждую ночь.

Я сказал правду – по крайней мере, отчасти. Я сказал ему, что искал подарки для ухаживания. Это был правильный ответ, если судить по его смеху и сердечному хлопку меня по спине. Он спросил, за кем из моих сестер по клану я собираюсь ухаживать, и я спас себя, заявив, что будет плохой приметой сказать, когда не знаю, примет ли она меня. Он принял мой ответ и пожелал мне хорошей охоты, прежде чем я ушел. Я только надеюсь, что он все еще будет так счастлив, когда узнает, что я ухаживаю не за кем-то из нашего клана.

Потребовалось время, чтобы признаться, но это то, что я делаю. Ухаживаю. Где-то во время слишком длинных и слишком коротких вечеров, когда я присматривал за своим человеком, я понял, что быть ее опекуном недостаточно. Чем больше я видел ее улыбку, тем больше я хотел ее для себя. Тем больше я желал, чтобы она была направлена на меня. Чем больше я наблюдал, как она проводит своими маленькими пальцами по моим подаркам, тем больше я хотел узнать, каково это – чувствовать, как они проводят по моей коже. Как огонь, я думаю. Сжигая меня, пока не останется ничего, кроме моего каменного сердца.

Она, конечно, не знает, но она узнает. Сегодня вечером. Я уверен в этом. Я все спланировал. Я приберег свой лучший подарок напоследок, и когда она его примет, я открою ей себя.

После того, как я приношу ей подарок из магазина – букет прекрасных красных цветов, которые я вижу повсюду в это время года, а также еще один подарок, который нашел на полке в магазине и не смог оставить, – я отправляюсь к ней домой. Она еще не дома, но это ничего. Я оставляю цветы на подоконнике, как и другие ее подарки, но держу маленький подарок в сумке на поясе. С подарком на месте я убегаю по крышам. К тому времени, как добираюсь до булочной, колокола, отмечающие одиннадцатый час, эхом разносятся по тихому снежному вечеру. В любую другую ночь я бы назвал их прекрасными. Сегодня они – еще одно напоминание о том, что я опаздываю.

Я рискую приземлиться в переулке напротив булочной, а не на крыше. Так близко я смогу увидеть, находится ли мой человек внутри или уже ушла домой. Внутри магазина за прилавком стоит одинокая молодая женщина, большая красная шапочка небрежно сдвинута набок. Она улыбается немногочисленным покупателям, кивает в ответ на их просьбы и заворачивает хлеб и выпечку, словно дирижирует оркестром. Мастер своего дела, правда.

Но не мой человек.

Я жду еще несколько минут, на всякий случай, вдруг она где-то сзади собирает свои вещи. Когда эти минуты проходят, а она не появляется, я быстро взбираюсь на соседнее здание и взлетаю с крыши. Сегодня вечером так мало людей, что я рискую подлететь ближе к земле, чем в любую другую ночь.

Я так сосредоточен на том, чтобы как можно быстрее добраться до ее дома, что почти пропускаю звуки возни внизу. Ругательства – крики.

Женский крик.

У меня замирает сердце, потому что, даже не слыша ее крика, я узнаю голос.

Найти их легко. Я выглядываю из-за крыши здания, глаза уже прикованы к ее борющейся фигуре.

Кто-то – мужчина – держит ее в плену, его мясистая рука зажимает ей рот, чтобы заглушить крики, в то время как другой мужчина роется в сумке – ее сумке – неподалеку.

Обыкновенные воры!

Как бы мне ни хотелось напасть – разорвать их на части – я не могу. Пока нет. Не без риска для себя, своего клана и, самое главное, для нее. Если я сделаю ошибку, она может пострадать. Я осматриваю переулок – вот он! Тени достаточно хорошо меня замаскируют, если я избегу окон, а мусорные баки в глубине переулка скроют меня, пока я не буду готов нанести удар.

Мой вид обманчиво тих, когда мы летаем, и воры так отвлечены своей борющейся пленницей, что не замечают, как я падаю на землю за мусорными баками. Я прижимаю крылья и хвост к телу. Ничего не могу сделать со своими рогами, но, если я буду быстр, – если мне повезет, – они могут не поверить собственным глазам и принять меня за очень крупного человеческого мужчину.

– Ничего, кроме пяти евро и билета на автобус! – шипит своему партнеру тот, что с сумкой, бросая ее на землю. – Давай уйдем отсюда, пока ее кто-нибудь не услышал!

Партнер смотрит на моего человека сверху вниз и наклоняет лицо к ее волосам.

– О, я не знаю, Луи! Это может быть хорошим рождественским подарком для нас обоих, не так ли?

Мысль о том, что эта крыса полезет на мою самку, слишком сильна. Больше не нужно ждать. Больше не нужно планировать.

Я атакую.

Первым падает вор с сумкой, не успев даже вскрикнуть от страха, прежде чем я швыряю его тело в кирпичную стену. Он соскальзывает на землю, больше не представляя угрозы.

Его партнер не так прост. Он выкрикивает имя первого, и, хотя я надеялся, что он отпустит ее в страхе, он прижимает ее к себе еще крепче.

Все еще частично скрытый тенями, я выпрямляюсь во весь рост и издаю рычание, которое эхом разносится по маленькому переулку.

– Отпусти ее! – мой голос холоден и тверд, как камень, и, если он мудр, он подчинится.

Он смотрит на меня широко раскрытыми от страха глазами.

Хорошо.

Бойся меня и беги, пока можешь.

Но, похоже, он дурак и вор, потому что притягивает ее ближе, а рука, закрывающая рот, невольно поднимается и прикрывает ей нос, перекрывая дыхание.

Как раз, когда я беспокоюсь, что она задохнется прежде, чем я смогу что-то сделать, она действует первой. Он, должно быть, ослабил хватку на ее руках, потому что прежде, чем я успеваю придумать лучший способ атаки, она отталкивает его руку, отрывает его руку от своего носа и вонзает зубы в ладонь.

Моя женщина – воин, и я не могу сдержать дикую ухмылку, которая расплывается на моем лице, когда мужчина кричит от боли. Он вырывает руку из ее зубов и поднимает, словно намереваясь ударить. Прежде чем он успевает ее опустить, я оказываюсь там, его запястье зажато в моей руке, мои когти впиваются в его плоть.

Он снова кричит – молит о пощаде, как дурак, которым и является. Его глаза останавливаются прямо над моей головой, и я знаю, что он увидел мои рога – может быть, мое лицо.

– Mon dieu du ciel, sauvez-moi (прим. пер.: фр.: «Боже, спаси и сохрани меня»)! Демон!

Демон – если он этого хочет, я, конечно, могу угодить. Я рычу, низко и глубоко, из груди, и позволяю ему увидеть в тусклом свете намек на острые зубы. Достаточно, чтобы напугать его и заставить никогда больше не следовать за людьми в переулки. Недостаточно, чтобы люди поверили ему, если он скажет, что демон помешал ему ограбить женщину.

Он храбрее, чем я думал, и он наносит удар клинком, которого я не видел. Резкая боль взрывается в моем боку, холодная и кусающая. Мой рев потрясает его достаточно, чтобы выдернуть клинок, и я получаю почти нечестивое количество удовлетворения, швыряя его об стену, в глухом стуке его тела о кирпич и наблюдая, как он скользит на землю рядом со своим партнером, мертвый для мира.

Когда они оба затихли, я поднял глаза. В своих самых смелых мечтах я не мог представить, что наша первая встреча пройдет таким образом. Я хотел... чего? Очаровать ее? Увлечь ее подарками и надеяться, что они отвлекут ее от того, кто я?

Я знаю, кто я. Что она видит.

Ее глаза широко раскрыты, сияя даже в тусклом свете переулка. Ее рот дрожит, тонкая полоска крови в уголке, где она укусила своего нападавшего. Ее волосы, буйство темных кудрей, падают на лицо, и, несмотря на страх, я никогда не видел ничего более прекрасного. Я смотрю, как ее грудь поднимается и опускается от прерывистого дыхания, и задаюсь вопросом, сколько времени пройдет, прежде чем она закричит.

Я поднимаю руки с миром.

– Пожалуйста, не бойся. Я пришел помочь тебе.

Она отступает назад.

– Ты... ты можешь... кто ты?

Я открываю рот, чтобы ответить, но закрываю его, когда звук других голосов достигает моих ушей. Они идут – привлеченные звуками атаки.

Мне нужно уйти.

Это инстинкт – или чистое безумие – я протягиваю ей руку.

– Я не представляю для тебя опасности. Пожалуйста, пойдем со мной.

Она смотрит на мою руку, как на змею.

– Пойти... что ты имеешь в виду?

Я бросаю взгляд на вход в переулок. Секунды – у меня есть секунды, чтобы убедить ее, или мне придется уйти.

– Я должен уйти, пока не пришли другие. Я отведу тебя в безопасное место, обещаю. Пожалуйста, пойдем со мной?

Она окидывает меня взглядом сверху донизу, ее глаза сужаются в тусклом свете. Она бросает взгляд на воров и еще один на вход в переулок.

Что-то внутри трескается, я уверен, что она сейчас убежит. Конечно, убежит. Почему бы и нет? Я монстр в ее глазах, и у нее нет причин мне верить.

Голоса приближаются, и как раз, когда я сгибаюсь, чтобы раскрыть крылья и улететь, она поворачивается обратно. Прежде чем я успеваю что-то сказать, она протягивает и берет меня за руку.

Тепло. Намного теплее, чем я мог себе представить. Это как первые лучи солнца перед каменным сном, и я не могу не мечтать о том, каково будет ее тело рядом с моим. Если ее рука такая теплая... какой должна быть остальная ее часть?

Но нет времени на раздумья. Голоса так близко, и я знаю, что они могут появиться в любой момент. Приняв ее жест за знак согласия, я притягиваю ее к себе и поднимаю на руки.

– Держись за меня! Нам нужно поторопиться!

Ее руки обвивают мою шею, а запах ее волос, ее кожи – этого достаточно, чтобы поставить мужчину на колени.

Я перемещаю ее на руках, побуждая обхватить ногами мою талию, и заставляю свои глаза смотреть в небо, пока поднимаюсь на здание. Мой бок дергается, когда она хватается за него коленями, напоминание о воровском клинке, но я не могу беспокоиться об этом сейчас. Я тяну нас вверх и через край крыши, как раз, когда тени огибают край переулка. Освободившись от необходимости держаться за каменные стены, я перемещаю ее на руках, и затем мы уходим. В воздух и подальше от воров, и земли, и страха, что я мог опоздать на минуту.

Она обвивает мою шею руками и сначала прижимается – боится высоты и ветра, без сомнения. Она не знает, что находится в самом безопасном месте во всем городе.

В безопасности.

В безопасном месте.

Я обещал, что отведу ее в безопасное место.

– Не волнуйся, – шепчу я ей в волосы, – я отнесу тебя домой.

В современном мире сложнее оставаться незамеченным в воздухе. В старые времена не было флуоресцентных ламп. В безлунную ночь мы могли передвигаться практически свободно. Сейчас, в век сотовых телефонов, уличных фонарей и небоскребов, это сложнее. Сложнее, но не невозможно. Я знаю, по каким маршрутам идти, каких улиц избегать и когда лететь ближе к зданиям.

Через некоторое время она поднимает голову и смотрит вниз на улицы.

– О! – восклицает она, ее страх, казалось бы, забыт. – Это так... так красиво! Отсюда мне видно все!

Я ухмыляюсь – ничего не могу с собой поделать. Ее удивление делает меня безрассудным.

– Держись крепче, – говорю я, уже наклоняя крылья, чтобы поймать восходящий поток.

Она задыхается, когда мы поднимаемся, ее пальцы мягко впиваются в мою кожу, но она не кричит и не плачет. Моя храбрая женщина. Я веду нас выше, чем разумно. Рискуя совсем немного.

Я хочу, чтобы она увидела мир моими глазами. Я хочу, чтобы она захотела этого. Хотела меня.

Она указывает на достопримечательности, проносящиеся мимо. То, что она узнает, но никогда не видела с этой точки обзора: парк, по которому она иногда бродит по пути домой, маленький фургончик с кофе, у которого она часто бывает, и, наконец, угловатый контур ее здания.

О посадке на старую пожарную лестницу не может быть и речи. Даже в одиночку старая конструкция стонет. Вдвоем мы бы неоправданно рисковали. Вместо этого я сажаю нас в маленьком переулке рядом с ее домом. Мне не хочется ее отпускать, но у меня нет веской причины держать ее в своих объятиях. Без нее, прижатой ко мне, мне холодно, как никогда раньше. Как будто я не знал, что мне холодно, пока она не согрела меня.

Она спотыкается, когда ноги касаются земли, и я вдруг боюсь, что каким-то образом пропустил травму. Вор нанес ей вред? Как я мог не заметить?

– С тобой все в порядке? – спрашиваю я.

К моему облегчению, она улыбается.

– Я в порядке! Просто... полагаю, возвращаю равновесие?

Я улыбаюсь в ответ и испытываю удачу, осторожно беря ее за локоть, чтобы удержать в устойчивом положении.

Она не отстраняется. Просто смотрит на мою когтистую руку мгновение, прежде чем снова встретиться со мной взглядом.

– Я все еще не верю в то, что вижу. Или в то, что произошло. Откуда ты вообще взялся? Кто ты? Как тебя зовут?

Так много вопросов – на все из которых лучше было бы ответить в помещении и вне слышимости, но я пока не настолько смел, чтобы предложить это. Мне уже повезло больше, чем я мог когда-либо мечтать.

– Меня зовут Хоук, и мой вид известен как горгульи. Мы живем в этом городе с тех пор, как он существует.

– Горгульи? Как маленькие каменные монстры на соборе Парижской Богоматери?

– Ну, мы не все такие уж маленькие, и церковь уже много веков не является нашим домом, но да.

Она кивает, нахмурив брови, словно пытаясь понять, что я сказал. Затем она оглядывает переулок, и ее улыбка сменяется хмурым выражением. Я вижу, как в ее голове формируются вопросы, прежде чем она открывает рот.

– Хоук, как ты... ты принес меня домой? Как ты узнал, куда меня принести?

Я думаю о том, чтобы солгать, хотя и не уверен, что мог бы сказать, что было бы правдоподобным. Но трус лжет, а я не трус. Чтобы быть достойным своей женщины, я должен быть храбрым.

– Я уже бывал здесь раньше.

– Правда?

Моя челюсть так сжата, что болит. В мыслях я уже это вижу. В любой момент она сделает то, что делал каждый другой человек при виде моего вида. Она отшатнется – заберет с собой свое тепло. Проклянет меня. Отошлет. Это не то, что сделал бы человеческий мужчина. Но я не человек.

«Монстр».

Это слово звучит в моей голове так громко, что я почти не слышу ее вопроса.

– Почему?

Есть тысяча слов, которые я мог бы сказать. Должен сказать. Но все, что я могу сказать, это:

– Традиция.

– Что? Что ты имеешь в виду под словом «традиция»?

Сделав вдох, я решаю сказать правду. Я обхватываю крыльями плечи и выпрямляю спину, прежде чем заговорить.

– У мужчин моего вида принято дарить подарки понравившимся женщинам. Зная, где ты живешь, мне было легче принести их тебе.

– Принести их к... это был ты?! Ты тот, кто... снежный шар? Маленькую звезду? Это был ты?

Я киваю. Взрыв смеха удивляет меня, как и ее улыбка.

– Mon Dieu (прим. пер. фр.: «Боже мой!»), я думала, это тот мужчина, который живет в квартире надо мной! Все это время я боялась что-либо сказать, чтобы он не преследовал меня!

Мои крылья невольно щелкают при мысли о том, что другой самец принес ей подарки.

– Это был я. Тебе... тебе они понравились?

Ее улыбка становится шире, но глаза все еще настороженные, как будто она все еще не уверена, что со мной делать. Надежда витает в моей груди. Она не убежала. Она не закричала. Она улыбается.

– Понравились. Они были продуманными и красивыми. Но, Хоук, зачем ты принес их мне?

– Я... я наблюдал за тобой. Однажды ночью я увидел, как ты выходишь из булочной. Ты была... ты самое прекрасное создание, которое я когда-либо видел.

Она замолкает, продолжая смотреть на меня, как будто может видеть мою душу сквозь кожу и кости. Она отворачивается, ее глаза опущены, и я уверен, что сделал это неправильно. Сказал это неправильно.

– Значит, это нормально? – спрашивает она. – Для... для таких, как ты, я имею в виду.

– Ухаживая за нашими женщинами с подарками? Конечно. Было бы оскорблением поступить иначе.

Выражение ее лица меняется, нос морщится, и я уверен, это чисто человеческое поведение.

– Нет, я имею в виду, нормально ли ухаживать за кем-то вроде меня? За человеком.

Нет.

Это произошло, как и большинство событий в истории, но об этом говорят только с презрением и страхом. Предупреждения Ру звучат в моих мыслях, эхо историй, которые рассказывают птенцам, чтобы предостеречь их от людей.

– Нет, – отвечаю я, не решаясь сказать больше.

Я не хочу объяснять – не хочу, чтобы это звучало так, будто я обвиняю ее в чем-то. Чем дольше мы говорим, тем больше я сомневаюсь. В моих снах она была так же влекома ко мне, как и я к ней. Немедленно. Безрассудно.

Вместо этого она смотрит на меня так, словно все еще не верит, что я существую.

Ее выражение снова меняется, и я не знаю, что это значит. Горгульи, хотя и не такие жесткие и стоические, как наши каменные «я», не склонны к чрезмерной экспрессии.

Я понял ее улыбку с другой стороны улицы. Ее страх вблизи – я тоже понимаю. Но это? Этот взгляд, который был бы невозможен с чертами горгульи? Я не могу быть уверен.

Проходят секунды, тишина между нами растет, как пропасть. Я ее как-то разрушил. Какая глупость привела меня сюда? К человеку!

Я расправляю крылья, полностью готовый оставить это глупое занятие позади, когда рана от клинка вора начинает болезненно пульсировать.

– Ой! Тебе больно!

Внезапно мне снова тепло. Ее пальцы скользят по моей коже, обжигая, как пламя. Я никогда не задумывался о том, что у меня нет рубашки или другой одежды, кроме пары длинных бриджей, которые носят наши мужчины, но сегодня я благодарен за это. Рубашка приглушит тепло.

Но я все равно отстраняюсь. Я должен. Если я не могу сопротивляться, я не уйду, а я должен уйти, пока эта ошибка не зашла еще дальше, чем уже зашла.

Затем ее рука обхватывает мое запястье, а другая нежно проводит по краю моей раны. Я не хочу, чтобы она останавливалась. Никогда.

– Ничего страшного, – настаиваю я.

У меня нет сил оттолкнуть ее, но, если она отпустит, возможно, я все еще смогу уйти.

– Она кровоточит. Ты... Мне так жаль, что я не заметила этого раньше. Я должна... – она замолкает на мгновение, затем смотрит мне в глаза и говорит: – Тебе следует пойти со мной. У меня в квартире есть аптечка.

Пойти с ней.

Внутрь.

Внутрь ее дома.

Что я могу сделать, кроме как согласиться? Получить такой подарок и отвергнуть его? Я никогда себе этого не прощу. Мой план – мое настроение – меняется так быстро, что у меня почти кружится голова.

Я киваю, затем осторожно прикрываю маленькую руку на запястье.

– Ладно. Я войду через окно по пожарной лестнице.

– Просто зайди в дверь. Это прямо за… о. Да, полагаю, я понимаю, что пребывание на открытом пространстве может быть для тебя плохим, а?

Надеюсь, моя улыбка успокаивает.

– Для меня безопаснее избегать улиц, да. Я быстро. Отопри окно, и я буду там.

Она кивает и, к моему разочарованию, убирает руку.

– Ладно, тогда увидимся через секунду.

Она почти за углом, когда я нахожу в себе смелость позвать ее. Что-то внутри уверено, что я не смогу войти, и, если это конец, я должен знать.

– Подожди! Как тебя зовут?

Она поворачивается, ее темные кудри подпрыгивают на плечах, красиво испещренные снегом. Никогда еще не было столь прекрасного создания в мире, я уверен.

– Ноэль. Меня зовут Ноэль.

А потом она ушла, скрылась за углом и пропала из виду.

«Ноэль».

Ее имя ярко звучит на моем языке. Пряность сосны и резкий запах холодного зимнего ветра, смешанные с теплом огня или радостью огней, которые люди нанизывают на все в это время года.

Конечно, она разделяет имя с зимним праздником – что может быть более подходящим? Я прокручиваю звук ее имени в голове, скользя им по мыслям, как прохладный ветер по моим крыльям. Это прекрасно – совсем как она.

Осторожность требует времени – времени, которое я не хочу тратить, когда знаю, что она поднимается по лестнице в свою квартиру. Это требует усилий, на которые у меня нет терпения, когда я знаю, что она пересекает свой этаж и открывает для меня окно.

Для меня.

Я уже безрассуден, и борюсь с побуждениями, которые заставили бы меня бежать за ней через дверь. Тени – мой дом, и они доставят меня к ней в целости и сохранности, даже если дополнительные минуты покажутся вечностью.

У меня болит бок, когда я осторожно поднимаюсь по стене с другой стороны здания и проскальзываю на пожарную лестницу рядом с ее окном. К моему удивлению – моей радости – она ждет меня, выглядывая из своего окна, всматриваясь в небо, как будто ожидает, что я пролечу сквозь стекло.

Ее глаза расширяются, когда я появляюсь в поле зрения, а затем ее улыбка следует за ней. Mon Dieu, но эта улыбка. Желание попробовать ее на вкус горит в моем сознании, а вместе с ним и видение ее лица, убаюканного в моих руках, когда я притягиваю ее ближе, чтобы удовлетворить свое любопытство. Мой живот сжимается – как и мой член. Если бы проклятая рана не сжималась вместе с ними, ощущение было бы совершенно приятным.

Ноэль поднимает окно, и я вспоминаю все ночи, когда я пялился в стекло, желая такого подарка. И вот он – прямо передо мной.

Цветы, которые я оставил ранее, ждут на подоконнике, и я не могу не улыбнуться, когда она берет их и с любопытством смотрит на меня. Я киваю, отвечая на ее невысказанный вопрос, и следую за ней.

Тут тесно, особенно с моими крыльями, но я влезаю. И затем, с каждым вдохом, я выхожу из холода и окружен ее запахом и теплом ее пространства.

Всегда было трудно разглядеть детали с другой стороны улицы. Я знал... Я мог видеть некоторые вещи, но были пределы. Теперь я могу видеть все.

Фотографии на стене – некоторые из них детские, другие – во взрослом возрасте. Маленькие растения, свисающие с потолка, и толстые одеяла, наброшенные на старую мебель. По ту сторону комнаты – ее кухонное пространство с цветами, которые я ей принес, аккуратно разложенными на столешнице. А рядом с пространством – проход в другую комнату. Отсюда я могу видеть только края ее кровати, и мой живот снова сжимается, когда я вижу ее спящей, темные кудри мягкие на прекрасной, землистой коже.

– На минуту мне стало не по себе. Я подумала – я подумала, может быть, ты ушел.

Она говорит, и меня выдергивает обратно в реальность.

– Я бы не ушел, – быстро говорю я.

Ее улыбка ширится, пока не растягивает ее лицо, и снова в моем сознании всплывает образ ее щек, покоящихся в моих ладонях.

Я выпрямляюсь, насколько могу в этом маленьком пространстве. Это сложно из-за низкого потолка, и мне приходится слегка наклоняться, чтобы не царапать верх рогами, но это выполнимо. Она скользит взглядом вверх и вниз по моему телу, и даже в странном желтоватом свете в комнате я уверен, что вижу, как ее щеки розовеют.

– Ты... большой парень, не так ли, Хоук? Моя квартира никогда раньше не казалась маленькой, но ты... ты действительно огромный.

Я крупный, даже среди сородичей. Тем не менее, я воспринимаю ее слова как комплимент и хотел бы стоять здесь во весь рост. Она, кажется, среднего роста для человеческой женщины, и ее макушка едва коснулась бы нижней части моей ключицы, если бы снова оказалась напротив меня.

Я не уверен, что сказать, поэтому просто киваю и оглядываюсь в поисках места, где можно сесть. Ноэль указывает на стул, потом колеблется.

– Эм, пожалуйста, не пойми меня неправильно, но я не уверена, что хоть один из моих стульев тебя выдержит. Они, ну, они старые? И хрупкие? И я боюсь, что если ты сядешь, они... эээ...

Я не могу не улыбнуться ее нервозности. По крайней мере, я не единственный, кто не в своей тарелке.

– Сломаются? – спрашиваю я.

– Да! Я имею в виду – мне плевать на стулья, но я не хочу причинять тебе еще больше боли, так что, может, ты просто... – она замолкает, оглядывая комнату в поисках альтернативы.

Когда ее взгляд останавливается на входе в комнату, я замираю. Я вижу мысли в ее голове, и в одно мгновение мои страхи исчезают. То, как она смотрит на дверь, ее щеки темнеют, разжигает что-то яркое и горячее в моей груди. Она не добыча, но спокойствие, которое наполняет меня, похоже на спокойствие уверенной охоты. С этим одним взглядом я больше не беспокоюсь, что моя женщина – моя Ноэль – убежит от меня.

– Куда ты хочешь, чтобы я делся? – мой голос звучит тихо и грубо, и она вздрагивает, словно не ожидала, что я заговорю.

Она запинается на мгновение, затем прочищает горло и указывает на дверь.

– Просто туда, пожалуйста. Я думаю, ты мог бы поместиться – то есть, я думаю, было бы легче, если бы ты лежал.

Ноэль прижимает аптечку к груди и исчезает в комнате, не дожидаясь моего ответа. Я следую за ней, моя улыбка так широка, что становится почти неловко. Прежде чем войти, я заставляю ее опуститься, вместе с приятно неловким затвердением ниже пояса.

Ноэль стоит рядом с кроватью – ее кроватью, очевидно, – и смотрит на нее, закусив губу. Она маленькая – по крайней мере, для кого-то вроде меня, – но я уверен, что как-нибудь влезу. Вся комната пахнет ее хвойным и зимним ароматом, и мне хочется завернуться в него. Стопки одеял на кровати манят, и я могу только представить, каково это – быть завернутым в их тепло, окруженным ее ароматом.

– Вот, – говорит она, указывая на кровать. – Если ляжешь, я смогу взглянуть на этот порез.

Я подчиняюсь, вытягиваюсь на боку, осторожно держа крылья за спиной. Она смотрит на меня мгновение, озадаченная, как будто все еще пытаясь понять, кого она пригласила в свою постель, затем качает головой и наклоняется к все еще кровоточащей ране.

Ее улыбка тут же исчезла.

– Это довольно отвратительно. Тебе очень больно?

Я качаю головой, уже отвлеченный ощущением ее маленьких рук на моем боку.

– Нет. Она не глубокая.

Она мычит в знак признательности, обмакивая маленький белый пухлый шарик в какую-то жидкость, прежде чем приложить его к ране.

– Ты... ты следил за мной сегодня вечером? Вот как ты так быстро добрался туда?

– Нет. Я оставил цветы и хотел проводить тебя домой в целости и сохранности. Я надеялся... открыться тебе сегодня вечером, когда ты вернешься.

Ноэль, кажется, обдумывает мой ответ, и я практически вижу, как она прокручивает его в голове.

– Ну, – говорит она с ухмылкой, – думаю, ты это сделал, да? Раскрыл себя, я имею в виду. Это, вероятно, не было твоим намерением, но, эй, миссия выполнена!

Она расчесывает мягкий белый пух вокруг раны, покрывая область сильно пахнущей жидкостью. По правде говоря, мне не нужно, чтобы она это делала. Мои раны заживут во время каменного сна. Но будь я проклят, если сделаю что-нибудь, чтобы помешать ей так нежно ко мне прикасаться.

Работая, она засыпает меня вопросами – обо мне, о горгульях, и о моей жизни в Париже. Она слушает с искренним интересом, и когда я задаю ей вопросы в ответ, она отвечает на них без колебаний. Так много вещей, которых я не знал о ней. Так много вещей, которые я не мог узнать через стекла, сквозь которые наблюдал раньше. Любой новый факт – сокровище, и я сохраню каждый в своей памяти.

Сначала ее прикосновения нерешительны и целенаправленны – они предназначены только для того, чтобы успокоить мою рану. Но проходит немного времени, и они становятся более уверенными – разветвляются дальше по моему животу и ребрам. Каждое новое прикосновение, каждое прикосновение ее пальцев – это обжигающее пламя на моей коже, и чем дольше это продолжается, тем сложнее мне контролировать себя. К тому времени, как она очищает и перевязывает рану, я едва сдерживаю желание потянуть ее руку в другое место – к чему-то другому, что требует ее внимания.

Наконец, она закончила, и больше нет оправданий для нее продолжать эти прекрасные прикосновения. Я знаю, что в любую минуту она отстранится, и мне снова станет холодно.

Я не хочу мерзнуть. Я больше никогда не хочу мерзнуть.

Когда Ноэль поднимает руку, я не могу ничего поделать. Это инстинкт. Первобытный. Ее запястье, такое маленькое и хрупкое по сравнению с моей рукой, легко поймать. Я прижимаю ее руку к своей груди и смотрю ей в глаза, надеясь, что она понимает, что видит.

– Пожалуйста, – умоляю я, – не останавливайся.

Ее глаза расширяются, а рот открывается – не сильно, но достаточно, чтобы я захотел зажать ее нижнюю губу зубами. Горгульи редко целуются, чтобы выразить свою привязанность так, как это делают люди – наши острые зубы делают эту практику опасной. Но ее рот – то, как он формирует ее выражение – зазывает меня.

Ноэль колеблется, затем возвращает руку мне на грудь. Осторожно скользит ею вверх к моему плечу, затем вниз по контуру ребер. Я свободно держу ее руку в своей, не сдерживая, но разделяя ее исследование. Мои глаза закрываются, когда под кожей нарастает жар. Каждый новый путь – это огонь, ревущий по венам и прямо к члену.

Она не может остановиться.

Я не могу этого вынести.

– Почему ты выбрал меня? – спрашивает она, не отрывая взгляда от наших рук.

Я пытаюсь увидеть их с ее точки зрения – моя большая, кремневого цвета рука накрывает ее собственную, меньшую, илового оттенка. Интересно, наслаждается ли она этим зрелищем так же, как и я.

– Сначала, это было потому, что я никогда не видел более красивой женщины за всю свою жизнь, – сказал я, медленно отпуская ее запястье, чтобы сплести наши пальцы вместе.

Наши цвета смешались в какой-то новый оттенок, который я не могу назвать.

– А потом? – сжимая мои пальцы, спрашивает она шепотом.

Я не могу не улыбнуться и не взять ее за щеку другой рукой.

– Ты была добра ко всем. В магазине. На улице. Это не имело значения. Ты улыбалась им всем. Ты делаешь людей счастливыми, даже если сама приходишь домой вечером. Я знал, что... что никто такой милый, как ты, не должен быть один.

Я вспоминаю свой последний подарок и отпускаю ее руку, чтобы вытащить его из сумки на моем поясе. Это просто чудо, что он пережил драку с ворами, но я буду благодарен за это позже. Прямо сейчас, все, о чем я могу думать, это ее лицо, пока я медленно раскрываю свою ладонь.

– О! Как красиво!

Ее улыбка широкая и во все зубы, когда она принимает от меня подарок. Маленький стеклянный шар мерцает «снегом» внутри. Я подумал, что будет уместно подарить ей еще один снежный шар в качестве последнего подарка, чтобы он отражал мой самый первый. Однако этот был более личным. Внутри стеклянного купола горгулья сидела на краю стены, неподвижная и стоическая. Конечно, она совсем не похожа на меня, но сообщение показалось мне уместным.

Она заглядывает внутрь, на маленькую горгулью, и усмехается.

– Разве он не красавец?

– Ну, мы же привлекательный вид, не так ли?

Я дразнюсь, и счастливое тепло разливается по телу, когда она смеется, сплетаясь с жаром, который разжигала своими прикосновениями. Я не могу представить, что чувствую себя лучше, чем сейчас. Моя избранница приняла мой дар ухаживания. Я защитил ее от опасности, как и положено хорошему и достойному партнеру. Она наклоняется к моей руке, продолжая изучать снежный шар, верный знак того, что ей нравится мое прикосновение. Я не мог бы спланировать это лучше за сотню ночей.

– Да, – соглашается она.

И замолкает на некоторое время, выражение лица становится серьезным.

Прежде чем я успеваю попросить объяснений, Ноэль наклоняется ко мне. У меня есть лишь мгновение, прежде чем ее губы накрывают мои, и мое сердце взрывается в груди.

Жар. Так много жара. Как может быть больше? В моем сердце, в моем члене, стекающем по длине моих рук и ног, пока я не удостоверюсь, что загорелся.

Я никогда не целовался так, но она позволяет легко этому научиться. Наши губы скользят друг по другу, и ее вкус на моем языке – самое сладкое, что я когда-либо знал. Низкий рык вырывается из моей груди, и ее ответный стон – это все, что мне нужно, чтобы погрузиться глубже. Я обхватываю ее талию своим хвостом и притягиваю ближе. Если бы я мог, я бы окутал нас под защиту своих крыльев и никогда не прекращал целовать ее. Я почти готов попробовать, но затем она отстраняется.

– Мне так жаль, я не должна была... ты ранен, и я просто...

Я прерываю ее еще одним поцелуем, на этот раз более диким, чем предыдущий. Ее жар пробудил что-то во мне, и все, что я могу сделать, это принять его. Она моя. Она приняла мой дар. Я нашел свою женщину, и она выбрала меня.

Повторяя ее целительные прикосновения, я кладу руку ей на плечо и провожу по коже, снова пробуя ее на вкус.

Такая мягкая.

Нет ничего более мягкого, чем она.

Mon Dieu, но чувствовать ее мягкость повсюду! Я умру, я знаю это. Никто не может знать такого наслаждения и жить.

– Хоук, – бормочет она между поцелуями, – подожди. Пожалуйста, я – просто подожди минутку.

Почти больно отстраняться. Я жажду большего – гораздо большего – и пульсация ниже пояса такая настойчивая, что я впиваюсь когтями в ладонь, чтобы устоять перед желанием провести ее рукой по моему члену для некоторого облегчения.

– Да, ma chère (прим. пер.: фр.: «моя дорогая»)? Что такое?

– Слушай. Ты слышишь это?

Я останавливаюсь, размышляя, что она могла услышать. Злоумышленник? Один из воров, достаточно глупый, чтобы последовать за нами?

Я ничего не слышу – ничего, кроме колоколов.

Подождите-ка – колокола.

Ее улыбка подобна восходу солнца, великолепная и мучительно прекрасная.

– Уже полночь. Рождество. Сегодня Рождество!

Я снова обхватываю ее подбородок, провожу большим пальцем по нежной коже щеки.

– Joyeux Noël (прим. пер.: фр.: «Счастливого Рождества»), моя Ноэль. Воистину, сегодня вечером в моих руках величайший дар.

Она наклоняется для еще одного поцелуя, и когда я снова прижимаю ее к себе, знаю, в глубине души, что, когда солнце взойдет в Рождество, я все еще буду здесь, готовый присматривать за ней в этот день... и во все последующие.