Альма-Мари Валери Единорог и три короны

Часть I САВОЯРКА

1

Девушка, отразив удар своего противника, вышла в кварту и кольнула рыжего гиганта в горло.

— Ну вот, Тибор, у меня получился твой знаменитый обманный выпад, — воскликнула она и рассмеялась, словно колокольчик зазвенел.

Стоявший перед ней учитель фехтования опустил шпагу и кивнул. Это был громадный мужчина; волосы он не подвязывал сзади черной лентой, как того требовала мода в благословенном 1729 году после рождества Христова, а собирал в пучок на темени. Неправдоподобно длинные усы опускались на грудь в память о Венгрии, где он родился лет пятьдесят назад. На бесстрастном лице его и в глазах, почти незаметных под густыми кустистыми бровями, не отражалось никаких чувств, хотя в душе он ощущал законную гордость за успех своей ученицы.

Он обучал ее с раннего возраста, и сегодня она преодолела высшую ступень мастерства, освоив секретный удар, известный только ему одному. Отныне она становилась грозным противником для любого, и немного нашлось бы фехтовальщиков, способных победить ее.

Размышляя об этом, венгр поглядывал на девушку. Камилла де Бассампьер надела полотняную рубаху и простую крестьянскую юбку до колен. Многие сочли бы этот наряд не вполне подходящим для военных упражнений, но она чувствовала себя в нем так же уверенно и свободно, как в мужских штанах и куртке, которые ей тоже доводилось носить. Светлые волосы были завязаны бантом, но несколько непокорных прядей выбились на лоб.

Ничто в грациозной изящной фигурке девушки не выдавало, что с самого детства она получила настоящее военное воспитание, овладев всеми видами оружия. Благодаря неоценимым урокам Тибора Хайноцеи, она с легкостью управлялась с саблей и шпагой, с луком и пистолетом. Тренировки происходили каждое утро, и энтузиазм ее был несокрушим.

Только страсть к лошадям могла соперничать с этими боевыми упражнениями, и неутомимая всадница часами скакала по полям или перелескам, сидя боком на манер амазонки или же в классическом седле по-мужски. С талантом наездницы соединялись глубокие познания: она превосходно разбиралась в лошадях, с первого взгляда видела их достоинства и недостатки, а потому безошибочно выбирала самого лучшего коня.

Но в данный момент Камиллу переполняло радостное чувство — она наконец одолела труднейший выпад, показанный ей Тибором. В комплиментах учителя она не нуждалась, ибо давно привыкла к его молчаливости и знала, какое золотое сердце таится под угрюмой, устрашающей наружностью. Впрочем, молчал он большей частью потому, что французский давался ему с трудом.

Часто он изъяснялся при помощи жестов и знаков — благодаря ему Камилла научилась понимать других людей прежде, чем заговаривала с ними. И сейчас она ясно видела, что венгр гордится ею, хотя тот не произнес ни единого слова.

— Тибор, давай попробуем еще раз, — сказала она, становясь в позицию и мгновенно сосредоточившись на предстоящей схватке.

Однако веселый голос, раздавшийся сзади, заставил ее вздрогнуть:

— Ну, слава Богу! Сумела все-таки!

Камилла встряхнула головой, словно пытаясь прогнать наваждение. Когда она фехтовала, все вокруг исчезало — значение имели лишь клинок и управлявшая им рука. Теперь она вновь вернулась на землю и услышала знакомые, привычные звуки — пение птиц, мычание пасшихся на лугу коров… Увидела старый замок неподалеку… И вдруг поняла, что солнце стоит уже высоко, — время пролетело совершенно незаметно.

Повернувшись на веселый голос, девушка вспыхнула от радости, хотя в ее громадных, как океан, и очень светлых голубых глазах одновременно мелькнуло удивление:

— Пьер? Когда же ты успел вернуться? Ведь у тебя свидание с прекрасной Ильдой!

— Еще чего! Неужели ты могла хоть на секунду поверить, что я способен пропустить великое событие? Ты же знаешь мое чутье: я догадался, что в стане фехтовальщиков и бретеров всех мастей назревают серьезные перемены и что ты сегодня освоишь удар нашего несравненного Тибора… Да, малютка, меня на мякине не проведешь!

У любого, кроме Камиллы, вызвало бы усмешку слово «малютка», небрежно оброненное Пьером, ибо сам он был карликом, однако девушка улыбалась по совсем другой причине. Общество молочного брата всегда было для нее приятным, а кроме того, она знала, что Пьер, невзирая на свой рост, — настоящий донжуан. Впрочем, он обладал привлекательной внешностью: правильными чертами лица, умными серыми глазами и белокурой шевелюрой с непокорными вихрами.

Уже на заре он радостно выскочил из дома, чтобы погулять с некой Тильдой — миловидной крестьянкой с пухлыми формами, всегда его привлекавшими. Камилла была уверена, что дела у него сложились не слишком удачно, подтверждением чему служила испачканная в грязи одежда, — поэтому он и вернулся так быстро.

Внезапно ей захотелось узнать подробности, и она подбежала к карлику, сидевшему на невысокой стене, чтобы помочь ему спуститься. Но, вспомнив вдруг о Тиборе, обернулась и крикнула:

— Мы можем закончить на сегодня, правда, Тибор?

И, не дожидаясь ответа, сняла со стенки Пьера, но тут же опомнилась: вновь повернулась к венгру, одарила его сияющей улыбкой и сказала «спасибо» таким проникновенным тоном, что тронула гиганта до глубины души. Затем грациозным жестом сдернула ленту, державшую волосы, тряхнула головой, чтобы дать им полную свободу, и, не выпуская шпаги из правой руки, левую протянула Пьеру. Оба с хохотом побежали на луг, засаженный ореховыми деревьями. Нежная дружба связывала их с раннего детства, когда Кларисса, мать Пьера, стала кормилицей маленькой сиротки, отчасти заменив ей мать.

При взгляде на этих светловолосых молодых людей можно было бы принять их за брата и сестру. Однако сходство цветом волос и ограничивалось. Пьер — симпатичный малый, но ему так далеко до почти сказочной красоты своей молочной сестры.

У Камиллы были изумительно тонкие черты лица. На лице безупречно овальной формы выделялись громадные голубые глаза, которые, казалось, грезили о чем-то и видели только им доступную тайну. Точеный маленький носик, высокий лоб и прекрасно очерченный рот. Она часто смеялась, показывая белоснежные жемчужные зубки. Под прозрачной розовой кожей часто проступали синенькие жилки — особенно в моменты сильного волнения. Вопреки требованиям тогдашней моды она большую часть времени проводила на свежем воздухе, но легкий загар ничуть ее не портил.

Тибор безмолвно следил за молодыми людьми с площадки для военных упражнений, расположенной чуть выше орехового лужка. В обоих ключом била радость жизни.

Оруженосец-венгр вздохнул — девушка уже забыла о нем! Он испытывал не досаду, а тревогу: его страшила эта порывистость, с которой ему никак не удавалось совладать, — любимая ученица подчинялась первому движению сердца и совершенно не задумывалась о последствиях своих поступков. А он ощущал себя ответственным за нее и, гордясь нынешними ее успехами, страшился грозивших ей опасностей. В сущности, она стала смыслом его жизни, его великим призванием.

Он вспомнил то далекое время, когда все началось: однажды ему спас жизнь в окрестностях озера Балатон необыкновенный человек, очень знатный сеньор, герцог Савойский, — тогда еще совсем юный, но поразительно смелый и отважный. Тибор поступил к нему на службу, принеся клятву нерушимой верности.

Прежде он был бродягой-наемником, но теперь решился оставить родную Венгрию, чтобы последовать за своим господином в Пьемонт. При дворе герцога в Турине он исполнял обязанности оруженосца и учителя фехтования; молодые пажи переняли у него множество приемов, но никому он не открыл тайный удар, благодаря которому слыл непобедимым — ибо никого не счел достойным такой великой чести.

И вот семнадцать лет назад все вдруг перевернулось. Герцог пал жертвой гнусного заговора — трусливые враги подсыпали ему яду, отравив также и его жену. Однако перед смертью он успел вручить Тибору драгоценный сверток — двухлетнюю крошку-дочь, приказав скрыть ее от врагов и вырастить. Венгр обещал оберегать девочку и удалился вместе с ней из Пьемонта.

Сердце грубого воина не устояло перед очарованием беззащитного хрупкого существа, лежавшего у него на руках, и Тибор всей душой полюбил это розовое улыбающееся дитя.

Следуя указаниям покойного герцога, он направился в тихий и удаленный уголок Савойи, между Аннеем и Экс-ле-Бэн, где их приютил в своем старом замке барон де Бассампьер — человек угрюмый и неразговорчивый, но при этом всецело преданный своему вассальному долгу.

Сооружение, возвышавшееся над маленькой деревушкой Альбисюр-Шеран, с большим трудом можно было назвать замком, ибо от былого великолепия уцелела лишь одна зубчатая башня XIII века. На месте исчезнувших стен был возведен трехэтажный дом из необтесанных камней. Серый булыжник давно зарос мхом и местами неплотно держался; само здание выглядело суровым и плохо обжитым; однако герб Бассампьеров, красовавшийся над входом, напоминал редким гостям, что владелец сих мест принадлежит к роду хоть и обедневшему, но весьма древнему.

Парк был таким же неухоженным, как и жилище, но столетние деревья, горделиво взиравшие на заросли душистого самшита, давали густую тень, где приятно было отдыхать в тяжкую летнюю жару.

Комнаты в доме были темными, мебель местной савойской выделки, но зато здесь чудесно пахло смолой и воском, а вся обстановка внушала чувство безопасности и свидетельствовала об определенном достатке. Самой роскошной из комнат была, без сомнения, библиотека: все стены уставлены ровными рядами книг, а посредине возвышался великолепный письменный стол черного дерева прославленного мастера Буля. Владелец замка, судя по всему, придавал очень большое значение наукам и культуре.

Именно здесь выросла Камилла — в этой безмятежной веселой долине, где стоял странный замок барона де Бассампьера. Однако большую часть времени проводила она в домике, расположенном на самом краю парка, в низине. Тут жила Кларисса, единственная женщина в мужском окружении девочки, если не считать старую и слегка глуховатую экономку барона. Славная савоярка стала для сиротки почти матерью. Она отличалась веселым нравом, у нее были такие же серые глаза, как у Пьера, а щеки столь круглые и пухлые, что их невольно хотелось расцеловать. Камилла сидела у нее часами, а порой помогала по хозяйству. Кларисса ворчала, что благородной барышне не подобает исполнять домашнюю работу, но не мешала девочке поступать по-своему.

Единственным местом, куда доступ ей был категорически запрещен, оказалась кухня — ибо Кларисса на горьком опыте убедилась, что Камиллу нельзя подпускать к печке. В обращении с кастрюлями и сковородками девочка отличалась крайней неловкостью — однажды она едва не устроила пожар! Это был единственный камень преткновения в безоблачных отношениях кормилицы и ее воспитанницы.

Они подолгу обсуждали свои женские проблемы. Кларисса успокоила смятенную девочку, когда та обнаружила необычные изменения в своем организме, пришедшие с возрастом. Она научила малышку заботиться о себе, ухаживать за своими длинными белокурыми волосами… Словом, ей удалось отчасти заполнить пустоту, возникшую в связи с кончиной матери, и она привнесла необходимую толику тепла в чисто мужской мирок Камиллы.

Ведь девочку с ранних лет воспитывали как мальчишку — сообразно желанию ее отца. Ей предстояли грозные испытания, и она готовилась к ним. Поэтому Тибор обучал ее военному делу, и наследница воинственных савойских сеньоров быстро проявила самые блестящие способности.

Впервые венгр передавал искусство свое целиком, не утаив ни одного секрета. Сейчас он был уверен, что девушка сумеет постоять за себя при любых обстоятельствах, — она обладала и мастерством, и безудержной храбростью!

И Тибор, с полным сознанием исполненного долга, решил заглянуть к Клариссе, у которой всегда можно было найти кувшинчик свежего сидра.

Он не мог знать, что уже с рассвета две пары внимательных глаз следили за всем, что происходит у замка. Укрывшись в зарослях кустарника, незнакомцы терпеливо выжидали, не упустив ни единого жеста, ни единого слова обитателей господского дома. Когда же они увидели, что белокурая девушка, простившись с учителем фехтования, направилась на луг, то вылезли из своего укрытия и поползли, словно змеи, к фруктовому саду, где расположились поболтать Пьер и Камилла.

2

Небрежно усевшись на самую низкую ветку дуба, стоявшего у ореховой рощицы, Камилла лукаво поглядывала на своего молочного брата. Тот всячески уходил от разговора об утренних похождениях; судя по всему, самолюбие его было изрядно задето — ведь он считался покорителем женских сердец.

Несмотря на свой рост Пьер нравился девушкам, поскольку обладал приятной внешностью и был всегда остроумен. Отличаясь веселым и незлобивым нравом, он не разделял воинственных пристрастий своей подруги, предпочитая куда более мирные занятия. Больше всего влекли его к себе книги. Каждое утро он присутствовал на уроках, которые давал Камилле барон, и сумел в полной мере воспользоваться ими. Подобно своей молочной сестре, он изучил итальянский, немецкий и латынь, познал основы математических наук, историю и даже астрономию, однако подлинной его страстью стала география и всевозможные рассказы о путешествиях. Читая их, он мысленно уносился в дальние края — ведь до сих пор ему еще не доводилось покидать родную Савойю.

— Так что же, — воскликнула Камилла, слегка раздраженная увертками Пьера, — ты будешь говорить или нет? Скажи хотя бы, как поживает красотка Ильда.

— Ильда?

— Ну да. Если не ошибаюсь, последние два дня ты мне все уши о ней прожужжал! Ты даже сравнивал ее с греческой богиней… можно подумать, будто ты с ними хорошо знаком! Признался ты ей в своих чувствах?

— О, эта Ильда, — небрежно бросил карлик. — Право, она не стоит такого внимания!

— Пьер, не зли меня! — произнесла девушка грозно, но не в силах сдержать улыбку.

Юноша напыжился и скрестил руки на груди с видом решимости:

— Так и быть, расскажу. Сегодня утром я действительно хотел повидаться с ней, но по дороге передумал.

— Передумал? Отчего же?

— Да я… Видишь ли, красавица моя, мне захотелось посмотреть на твои подвиги — как ты фехтуешь с мастером Тибором.

— Врунишка! — со смехом вскричала Камилла, которую чрезвычайно забавляли самодовольные манеры Пьера. — Ну, признавайся! Кто помешал тебе на этот раз? Брат? Нет, скорее, отец… Или какой-то другой ухажер?

— Вот и не угадала! Это были ее кузены… Трое здоровенных парней, моя дорогая! Видела бы ты их рожи! Разумеется, я предпочел ретироваться. В конце концов, правду сказал поэт: где потерял одну, там обретешь десяток.

— Как же ты ускользнул от них? — деловито осведомилась Камилла.

Как всегда, ее больше всего интересовала стратегическая и тактическая сторона дела.

Пьер ответил не сразу, задержав взор на девушке, которую любил, словно родную сестру: ее огромные голубые глаза, утеряв привычное лукавое выражение, внезапно зажглись почти нестерпимым блеском. Карлик подумал, что она не в меру любопытна, а уж по упрямству с ней никто сравниться не сможет. Ей хотелось знать все, и он уже собирался признаться, как дурацким образом затаился во рву, поскольку увидел свою Ильду в объятиях подпаска — парня вспыльчивого и куда более сильного, чем он. К несчастью, во рву оказалось полно воды, и пиявки там просто кишели. Что бы такое выдумать, дабы и Камилле потрафить, но при этом не слишком упасть в ее глазах?

Она так не похожа на деревенских девушек. Ослепительная красота, тонкие черты лица, надменность, прорывавшаяся в ней временами, несмотря на очевидную доброту, — все это выделяло ее среди всех, кого он знал. Главное же, воспитывали ее совсем не по-женски, и за этой ангельской внешностью скрывалась подлинно мужская решимость. Поэтому у нее не было друзей, кроме молочного брата: девушки считали ее странной, а юноши не на шутку побаивались.

Ни один из них не смел ухаживать за ней. Конечно, она была барышней из замка, и к ней следовало относиться с надлежащим почтением, но пугало другое. За внешней хрупкостью они угадывали неумолимую волю и готовность идти до конца в том случае, когда она чувствовала свою правоту или сталкивалась с очевидной несправедливостью.

Никто не забыл, как она бросилась с ножом на какого-то пришлого человека, который вздумал задирать его, Пьера! Все это произошло на глазах всей деревни, при многочисленных свидетелях, и мирные савояры потом долго обсуждали волнующее событие. Все сошлись на том, что, если бы бродяга не бросился бежать, она бы его прикончила!

Такой характер мог отпугнуть самого отчаянного воздыхателя! Пьер должен был с сожалением признать, что порой это оборачивалось и против него. Что поделаешь с настырной девчонкой? Лучше уж рассказать ей о своих утренних злоключениях. Он уже открыл рот, как вдруг заметил, что кусты за спиной молочной сестры подозрительно зашевелились.

— Осторожно, Камилла! — выдохнул он, увидев двух вооруженных мужчин.

Девушка мгновенно обернулась и тут же поняла, отчего взволновался Пьер.

— Кто вы такие? — крикнула она незнакомцам. — Почему прячетесь?

Злобный смех был ей ответом.

В долю секунды она приняла решение: легко спрыгнула с ветки дерева на землю и бросилась к шпаге, которую бросила в густой траве. Схватив клинок, она быстро сорвала с острия предохранительный наконечник и приняла боевую стойку, готовясь отразить нападение обоих противников.

— Пьер, — крикнула она брату, — беги! Беги за Тибором!

Карлик застыл на месте, не решаясь оставить ее одну.

Незнакомцы между тем уже не прятались — встав в полный рост, они двинулись к Камилле. Оба были вооружены до зубов, и намерения их были ясны — они готовились убить девушку! Один из них производил особенно отталкивающее впечатление: кривой на левый глаз, с обрубком вместо носа, омерзительно грязный. Второй походил на судейского, был опрятно одет и явно не принадлежал к бандитам с большой дороги. Но именно от него исходила главная угроза — в глазах его, устремленных на Камиллу, сверкала ненависть, а лицо искривилось гримасой злобной радости. Он напоминал хищника, готового растерзать свою жертву, — это, несомненно, был главарь, тогда как одноглазый — всего лишь подручный.

— Пьер, во имя неба, исполняй мой приказ! — задыхаясь, произнесла Камилла.

Решительный тон девушки возымел действие, и карлик пустился бежать сломя голову, мысленно проклиная свои коротенькие ножки, не позволявшие развить нужную скорость. Подруга же его заняла позицию таким образом, чтобы помешать врагам пуститься в погоню за ним.

Впрочем, тех явно не интересовал Пьер. Камилла следила за ними, силясь обрести хладнокровие, а двое злоумышленников подходили к ней не торопясь, уверенные в успехе своего предприятия. Напряжение достигло высшего предела.

У девушки отчаянно колотилось сердце, но она старалась дышать ровно, чтобы сосредоточиться перед схваткой. Мысленно она оценила их вооружение; один держал в руках шпагу и кинжал, второй только шпагу, зато на поясе у него висел пистолет. Камилла поняла, отчего он не стреляет, — с ней хотели разделаться не привлекая внимания. В любом случае пистолет опаснее всего — против этой угрозы она бессильна.

Камилла напряглась в ожидании атаки. Бандиты заторопились, зная, что Пьер ринулся за помощью.

Она медленно отступила, прислонившись спиной к ореховому дереву — нужно лишить их возможности подобраться к ней сзади. Ей не хотелось нападать первой, ибо следовало любой ценой выиграть время. Она благословляла небо за свою рассеянность; если бы она была аккуратной ученицей, то давно бы отнесла рапиру на место по окончании урока и оказалась бы безоружной перед убийцами!

Враги бросились в атаку одновременно. Опередив их на какое-то мгновение, она отклонилась влево и вонзила шпагу в плечо человека, вооруженного кинжалом, а затем отразила удар второго бандита. Тот отпрянул, увидев, как сообщник повалился на землю с визгом свиньи, которую режут, однако тут же пришел в себя и с яростным воплем ринулся на Камиллу. Шпага его со свистом рассекала воздух.

Девушка поначалу только оборонялась, примериваясь к своему противнику и стараясь оценить его искусство. Он должен был скоро выдохнуться — при каждом замахе крякал, как лесник, но удары наносил с такой силой, что девушке пришлось взяться за эфес обеими руками, иначе она рисковала просто опрокинуться на спину.

Опередив возможности бандита, девушка перешла в наступление, Удары ее были точны, хотя ей очень мешали распущенные волосы, падавшие на глаза.

И вот противник на секунду замешкался, опустив клинок чуть ниже, чем следовало. Эта оплошность оказалась для него роковой — Камилла, сделав мгновенный выпад, поразила его в сердце. Кровь обагрила ее руку. Убийца пошатнулся, во взгляде его сверкнула ненависть, смешанная с некоторым удивлением, из груди вырвался хрип — и он ничком рухнул на землю к ногам Камиллы.

Девушка молча смотрела на безжизненное тело. У нее кружилась голова, запах крови забил ноздри, во рту пересохло. На смену страшному звону клинков пришла тягостная тишина, прерываемая лишь стонами раненою, валявшегося неподалеку.

Тибор, который примчался в сад с саблей в руках, нашел свою ученицу в состоянии почти полного оцепенения. Увидев, как она бледна, как запачкана в крови ее одежда, он решил, что она ранена. Но девушка, заметив встревоженное лицо верного венгра, уже очнулась.

— Все хорошо, — с трудом выговорила она. — Со мной все в порядке. — И тут ее прорвало: — Кто эти люди? Ты мне можешь хоть что-нибудь объяснить? Почему они хотели убить меня? Понятно, что выслеживали именно меня. На Пьера они даже внимания не обратили. Почему они явились сюда? Почему? Почему?

Казалось, она так я будет бесконечно повторять этот вопрос. Тибор мог бы ей ответить, но предпочел отложить объяснения на потом. Прежде всего следовало предупредить барона.

Когда в сад ворвалась Кларисса с вилами в руках, Тибор передал девушку на ее попечение. Ему хотелось без помех допросить раненого.

Славная савоярка всплеснула руками, увидев свою воспитанницу в крови, однако Тибор сделал успокаивающий жест, и она мягко обняла девушку за плечи.

— Пойдем-ка, — сказала добрая женщина, увлекая Камиллу к дому. — Тебе надо умыться и сменить одежду.

3

Стоя посреди двора, Камилла с ожесточением обливалась водой из ведра — у нее было ощущение, что кровь убитого ею человека не сойдет никогда и будет преследовать ее всю жизнь. Кларисса некоторое время молча наблюдала за девушкой, а затем, видя, что та не в силах остановиться, властно сказала:

— Хватит уж мокнуть. Тебе надо переодеться. И выпить чашку бульона, это пойдет тебе на пользу.

Тут она заметила венгра, который направлялся к замку, взвалив на плечо раненою. Шагавший следом Пьер крикнул, повернувшись к женщинам:

— Из него ничего не удалось вытянуть, он всего ЛИШЬ подручный. Говорит, ЧТО второй, мертвый, заплатил ему кругленькую сумму за убийство Камиллы. А больше он ничего не знает.

— Но почему? — топнула ногой Камилла. Зачем им убивать племянницу деревенского дворянина?

— Думаю, барон тебе кое-что объяснит. Тибор хочет первым поговорить с ним, но тебе велено идти в замок, как только приведешь себя в порядок и слегка передохнешь.

— Я не нуждаюсь в отдыхе, поспешно ответила девушка, — и прекрасно себя чувствую.

Но тут голова у нее закружилась, и она вспомнила, что с самого утра ничего не ела. Пожалуй, ей совсем не помешает перекусить после таких переживаний. На смену растерянности пришел гнев: она жаждала получить ответы на все вопросы. Тем не менее с удовольствием выпила предложенный Клариссой бульон с ржаными оладьями и немного успокоилась. Присущий девушке оптимизм возобладал, и она подумала не без самодовольства, что совсем неплохо справилась с делом. Один противник убит, а второй ранен — в такой ситуации, когда ее застали врасплох! С сердца словно камень упал, и она весело побежала в замок.

Андре де Бассампьеру было около шестидесяти лет. Несмотря на невысокий рост и заметное брюшко он производил внушительное впечатление. Седые волосы он зачесывая назад и подвязывал черным бархатным бантом. Он был слегка лысоват, но орлиный нос, презрительно сжатые губы и черные проницательные глаза придавали ему несколько устрашающий вид. Угловатое худое лицо поражало своей моложавостью — чувствовалось, что этот человек вел деятельный и здоровый образ жизни. Барон долгое время был товарищем по оружию короля Виктора-Амедея — тогда еще просто герцога. По к придворной карьере испытывал неодолимое отвращение, и, когда монарх перестал нуждаться в его услугах по окончании воины за испанское наследство, он удалился в свои земли, в савойскую глушь.

Это был просвещенный аристократ, открытый всем новым веяниям, убежденный, что знании столь же необходимы дворянину, как и умелое владение оружием. В лом смысле он расходился с большинством людей своего круга, ибо тогдашняя знать глубоко презирала любые интеллектуальные занятия. Именно поэтому он дал Камилле равностороннее образование: Тибору было поручено воспитать из нее настоящего бойца, а сам он взял на себя учебные дисциплины.

Сейчас барон стоял у окна и ожидании своей юной воспитанницы.

Тибор уже известил его о том, что произошло утром и днем: рассказал о засаде и о схватке, из которой Камилла вышла с честью, а также о последнем уроке фехтования, когда девушка овладела наконец знаменитым тайным ударом.

Мужчины единодушно приняли решение открыть Камилле ее истинное имя — она должна знать, какое место в обществе ей предстоит отныне занять. Оба они предпочли бы немного повременить с подобным признанием, но утренние события заставляли торопиться.

Барон слегка опасался за Камиллу — как воспримет она, с ее порывистым характером, этот неожиданный поворот в своей судьбе? И готова ли она к нему?

Он вынужден был признать, что в образовании ее несмотря на все его усилия остались значительные пробелы. Слишком много в ней было чисто мужских качеств, но явно недоставало тех, что общество требует от женщины. Никто не научил ее покорности — между тем для слабого пола это считалось само собой разумеющимся. Она умела подчиняться, но как дисциплинированный солдат, который уважает своею командира за доблесть и полководческий талант, а не как существо низшее и смиренное.

Она изумляла всех, кто видел ее, своим гордым и решительным видом.

В сущности, родись она мальчиком, ее можно было бы считать идеальным воплощением рыцарства: она отличалась смелостью, доходившей порой до безрассудства, однако умела обуздывать свои порывы в минуту опасности. Ей были присущи откровенность и благородная прямота: она никогда не увиливала от ответа и была неспособна лицемерить, но при этом относилась с должным уважением к окружающим и тщательно следила за собой, чтобы никого не задеть. Наблюдательность уживалась в ней с неплохим знанием людской психологии, поэтому она нередко демонстрировала известную гибкость, признавая свои ошибки, — в том случае, если была уверена, что не понесет чересчур тяжкого и несправедливого наказания.

В прошлом у нее случались вспышки необузданного гнева, но, к счастью, барону де Бассампьеру удалось в значительной степени укротить эту мятежную и упрямую натуру. За исключением подобных драматических эпизодов, становившихся все более редкими, к ней нельзя было предъявить никаких претензий, ибо она обладала уживчивым нравом — в ней не было ни капли высокомерия, а энергия и радость жизни били ключом, передаваясь тем самым и другим.

Да, родись она мальчиком, общество признало бы в ней совершенного дворянина и прирожденного вождя! Но как девушка…

Как девушка, она ни в коей мере не соответствовала тем канонам поведения, которые считались необходимыми для столь знатной особы. В ней напрочь отсутствовали таланты, скрашивающие жизнь дамы-аристократки: она совершенно не знала музыки, не умела играть ни на одном инструменте, не вышивала и не плела кружев. Она не ведала, что означают слова «корсет» и «шемизетка». Никто не учил ее, как носить роскошные придворные платья и как держать голову, увенчанную вычурной прической, без которой была немыслима модница, — между тем подобные наряды требовали особой, важной и величавой, поступи, тогда как Камилла всегда летела стремглав.

Старик улыбнулся, вспомнив, с каким трудом девушка во время совместных прогулок приноравливалась к его неспешному шагу. Он легко мог представить, как будет она взбрыкивать от нетерпения и досады, опутанная этими новыми и непривычными для нее узами — ведь до сих пор она жила на воле, будучи абсолютно свободна и телом и духом.

Она понятия не имела о том, как следует себя вести девушке из знатной семьи: конечно, барон познакомил ее с самыми элементарными правилами хорошего тона, но ей пока не доводилось применять полученные знания на практике. Обстоятельства, предшествующие появлению юной принцессы в Савойе, требовали держать ее в стороне от людских глаз. Она не умела ни танцевать, ни обмахиваться веером, ни кокетничать; была неспособна лгать и открыто выражала свои чувства — подобные качества могли вызвать только осуждение при королевском дворе.

По-прежнему стоя у окна, Бассампьер следил, как она подходит к замку своей легкой танцующей походкой. По его мнению, она выглядела прелестно: шелковистые волосы свободно ниспадали на плечи, ее не портило даже слишком короткое простенькое платье, позаимствованное у Клариссы. Казалось, она совсем оправилась от пережитого испытания, и барон одобрительно кивнул самому себе — похоже, она выдержит и этот удар, хотя, конечно, будет потрясена его признаниями.

Через несколько минут Камилла постучалась в дверь.

— Здравствуйте, дядюшка, — сказала она, радостно улыбаясь. И тут же спросила слегка дрожащим голосом: — Вы хотели поговорить со мной?

— Здравствуй, дитя мое. Подойди поближе. Тибор известил меня о том, что случилось сегодня утром. Равным образом он рассказал мне о твоих успехах в фехтовании. Это хорошо, очень хорошо, мы оба чрезвычайно довольны тобой… Ты проявила большое мужество, — добавил он. — Не сомневаюсь, что нападение этих бандитов ошеломило тебя, и ты, конечно, желаешь знать причину… Как ты догадываешься, это не было простой случайностью… — Он устремил на нее пристальный взор, стараясь понять, какое впечатление произвели его слова, а затем продолжил: — Камилла, пришла пора сообщить тебе правду о твоем рождении.

Девушка вздрогнула всем телом. Правда о ее рождении! Барон уже намекал ей на некую тайну, но говорил очень уклончиво, утверждая, что толком не знал ее родителей, что не является ее родным дядей, а она отдана ему на воспитание.

Бассампьер помолчал, мучительно подыскивая слова. Он вдруг ясно осознал, что в скором времени лишится ее. Раскрыв тайну, он навсегда потеряет ту, что стала светочем его жизни. Поначалу он приютил девочку лишь из соображений преданности, отчасти даже против воли, боясь свалившейся на него ответственности и непривычных для старого холостяка хлопот. Но постепенно он ее искренне полюбил. Камилла забавляла его свои веселым нравом, он быстро оценил ее способности, поскольку сам учил всем премудростям, от него усвоила она понятия чести и благородства. Все остальное пришло к ней естественным путем, ибо она происходила из славного рода…

Он заметил, что она не сводит с него широко раскрытых голубых глаз, почтительно ожидая дальнейших объяснений. И тогда он решился.

— Твои родители — очень знатные люди, — начал он осторожно.

У Камиллы сжалось сердце в предчувствии, что сейчас ей откроют ужасную тайну.

— Мы всегда говорили тебе, что внезапная болезнь скосила их, когда они объезжали здешние края. Мы скрывали от тебя правду ради твоей же собственной безопасности. На самом деле их обоих убили семнадцать лет назад.

— Боже мой! — еле слышно прошептала она; — Их убили! Но кто это сделал? И почему?

— Это сделали те, кто решил не допустить их к власти. Возможно, эти же люди наняли и сегодняшних убийц. Отца твоего звали Виктор-Амедей Филипп Савойский, он был старшим сыном Виктора-Амедея II, принца Пьемонтского, ныне — короля Сардинии. Ты являешься его единственным ребенком и можешь претендовать на престол, если в нашей стране будет отменен салический закон[1]. Если Богу будет угодно, в один прекрасный день к тебе отойдет тройная корона и ты будешь править в королевствах Пьемонта, Сардинии, а также в герцогстве Савойском. Тебя ждет Турин, дитя мое!

Камилла пошатнулась, и ей пришлось ухватиться рукой за ближайший столик, чтобы не упасть. Однако она по-прежнему не спускала глаз с барона. Она жаждала услышать имена подлых злодеев, совершивших самое отвратительное из всех мыслимых преступлений.

Старик рассказал ей обо всем, что сам знал: о засаде, устроенной ее родителям в Павии в те времена, когда страна бедствовала, опустошенная огнем войны за испанское наследство; безжалостные убийцы, преследуя какие-то зловещие цели, без колебаний отравили молодую прекрасную чету. Преступление это так и не было раскрыто. Когда принц Амедей понял, что умирает и что спасти его невозможно, то позвал верного Тибора и доверил ему свою последнюю надежду — двухлетнюю дочь, которая также могла стать жертвой чудовищного заговора.

— Этой девочкой была ты, Камилла. Перед смертью твои родители думали только об одном как уберечь тебя. Настоящее твое имя — Диана-Аделаида-Камилла Савойская. Уверенный в моей преданности, принц велел Тибору втайне привезти тебя сюда. Никто, даже сам король, не должен был знать, где тебя скрывают. Твой отец вручил Тибору некоторое количество золотых монет на твое воспитание и медальон, подтверждающий, что ты действительно Диана Савойская. Все это хранится в шкатулке вместе с письмом, которое твой отец написал перед кончиной. — Внезапно голос старика пресекся. Видя, что Камилла не решается взять протянутую ей шкатулку, он добавил: — Ваш отец был светочем дворянства, и я горжусь его дружбой более всего на свете. Доблесть его могла соперничать только с добротой. Он, без сомнения, стал бы великим королем. Вашему высочеству предстоит вновь высоко поднять факел, который едва не угас из-за темных политических махинаций.

Камилла была потрясена волнением старого барона и его торжественным тоном. Не в силах произнести ни единого слот, она дрожащей рукой открыла ларец. Глаза ее наполнились слезами при виде письма, в котором она нашла подтверждение словам старика. Казалось, покойный отец обратился к ней из могилы.

Заставив себя отложить в сторону слегка пожелтевшее послание, она взглянула на странный медальон, лежавший на дне шкатулки, — на великолепном изумруде было вырезано изображение лошади, вставшей на задние ноги, с рогом или короной во лбу.

— Что это означает? — хрипло спросила она.

— Это коронованный единорог, герб вашей матушки. Ваш отец преподнес ей этот медальон в день свадьбы.

Камилла пылко поцеловала камень и надела медальон себе на шею.

Барон де Бассампьер тут же опустился перед ней на колени и, заметив ее смятение, произнес:

— Позвольте мне первым из ваших вассалов принести вам клятву верности.

Слезы хлынули из его глаз, и он поспешно вышел из комнаты, оставив ошеломленную девушку одну. Ей казалось, будто она видит кошмарный сон. Комок, застрявший в горле, мешал дышать, и она едва не лишилась чувств. Ей необходимо выйти на свежий воздух!

Она стремительно выбежала из замка и помчалась в поле. Слезы застилали ей глаза, и она почти ничего не видела. Ноги сами несли ее, пока она, обессиленная, не рухнула, задыхаясь, посреди пшеничного поля.

Она лежала ничком, прижимаясь лицом к земле, и до нее издалека, словно бы из другого мира, доносился голос Пьера. Карлик искал свою молочную сестру, но она была не в состоянии откликнуться. Все окружающее перестало существовать для нее: она ощущала лишь сухие стебельки под своей щекой, чей шелест был словно слабым отголоском громадного горя, надрывавшего ей сердце.

Она плакала долго, но наконец буря, клокотавшая в ее душе, слегка утихла. Поднявшись на ноги, она отвела со лба упавшие на глаза волосы и посмотрела на старый замок с единственной башней, горделиво возвышавшейся над древними стенами. Солнце уже клонилось к горизонту.

Она подумала о том, какой могла бы быть ее жизнь с родителями, если бы судьба и ненависть людская не разлучили их навеки. Она увидела себя рядом с нежной матерью и добрым сильным отцом. Ничто не могло сравниться с его доблестью, сказал барон…

Внезапно жизнь показалась ей незаслуженно жестокой. Мысль о подобной несправедливости была невыносимой. Она ощутила прилив ненависти к тем, кто задумал и совершил это отвратительное преступление, бессильная ярость против мира охватила ее. Даже к друзьям, утаившим от нее истину, она испытывала сейчас злобное чувство.

Однако постепенно она обрела хладнокровие и сумела справиться с горечью. Все заслонил облик отца, спасшего ее на смертном одре, — что сказал бы он, увидев, как она удручена несчастьем? Она не имела права жаловаться. Разве не окружают ее изумительные люди, преданные ей всей душой?

Безмерная благодарность к старому дворянину и к угрюмому оруженосцу затопила ее сердце. Оба добровольно взвалили на себя тяжкое бремя, растили ее беззаботной и веселой, оберегая от темных сторон жизни. И в то же время готовили ее к будущему назначению, сделали из нее несравненную наездницу и фехтовальщицу, внушили понятия о доблести и чести.

Она вспомнила и об улыбчивой безмятежности Клариссы, уделившей ей столько же теплоты и ласки, сколько собственному сыну. Подумала о Пьере, о его шутках, о совместных играх, о дружбе с самых ранних лет…

Да, ей повезло — она обрела настоящую семью, а вместе с ней и душевную силу, позволявшую противостоять любым невзгодам.

Но теперь перед ней открывалась другая жизнь. Она пристально всматривалась в окружающие ее поля и леса, чтобы навеки запечатлеть их в памяти. Вдали возвышались Альпы — от них веяло спокойствием и надежностью. Там, за горами, ожидала ее иная судьба.

Простившись со своим детством, она решительно направилась к замку. Ей нужно уезжать — и чем скорее, тем лучше.

4

Вечером барон и Камилла допоздна засиделись в библиотеке, беседуя у погасшего камина. Девушка жаждала узнать как можно больше о своих родителях. В детстве она частенько пыталась завести разговор на эту тему. Однако, чувствуя смущение окружающих, не решалась настаивать. Сейчас все мучившие ее вопросы всплыли на поверхность. Она неустанно расспрашивала о том, как выглядели родители, какой у них был характер, как они росли, какое общество их окружало…

Старый дворянин старался ответить на все вопросы, понимая нетерпение девушки.

— В королевском дворце в Турине вы, конечно, увидите их портреты, — говорил он. — Я знаю, что там сеть великолепная картина, изображающая свадьбу принца с Екатериной Саксонской, вашей матушкой. Я помню эти торжества так, как если бы они происходили вчера. Ваши родители были невероятно юными и трогательными! Особо пышной церемонии не было ввиду драматического положения в стране. Наш край был тогда разорен войной. Но все радовались при виде этой идеальной пары. Народ обожал вашего отца, это был прекрасный и смелый принц, величественный и одновременно очень простой — к нему тянулись все сердца. У вас его глаза — светло-голубые, а он унаследовал их от своей бабушки с материнской стороны.

— А какой была моя мать?

— Очаровательной. Вы на нее очень похожи, во всяком случае внешне, поскольку характером пошли в отца. Она отличалась каким-то хрупким изяществом, ее хотелось оберегать и защищать. Волосы у нее были белокурые, как у вас, и нрав очень робкий. Мне кажется, они с принцем полюбили друг друга с первого взгляда. Помню, как она приехала в Турин: у нее был потерянный, можно сказать, испуганный вид, но, когда ваш отец подошел к ней и, взяв за руку, приветствовал ее по-немецки, она сразу же улыбнулась. Между ними царила истинная гармония, хотя брак их был результатом политического соглашения. Они просто лучились счастьем — это чувствовали все, кто видел их. Через два года родились вы; конечно, монсеньор очень хотел мальчика, но вас он обожал. Помню, какое он проявлял нетерпение к концу королевских советов, — придворные толпились вокруг него с просьбами и льстивыми речами, а он спешил к своему «лунному камешку» — такое прозвище он вам дал из-за цвета волос. Он с восхищением следил, как вы растете, радуясь каждому новому шажку. Именно по его настоянию мы учили вас тому, что в принципе предназначено только для мальчиков. У него были грандиозные планы относительно вашего будущего, да… И смею добавить — он гордился бы вами, если бы увидел, чего вы достигли.

— Со своей стороны могу вас заверить, — мягко произнесла Камилла, — что отец мой умел ценить верность и честь, ибо не сумел бы иначе выбрать для меня столь надежных и преданных спутников, как вы и Тибор.

Барон, пытаясь скрыть волнение за притворной суровостью, ворчливо сказал:

— Так вот, мадемуазель, миссия моя завершится только с вашим отъездом, а пока извольте отправляться в постель. Мы совсем заболтались, скоро уже рассветет.

— Мне вряд ли удастся заснуть, однако я подчиняюсь… Тем более что мои вопросы, наверное, вас изрядно утомили. Спокойной ночи, дядюшка. И благодарю вас от всего сердца за ваш рассказ.

— В нем не было ни крупицы лжи! Спокойной ночи, дитя мое.

Вопреки ожиданиям, Камилла заснула как убитая и встала довольно поздно. После завтрака все обитатели замка, включая Клариссу с Пьером, собрались на военный совет.

У девушки не было гардероба, достойного ее положения. Обычно она носила крестьянскую юбку с блузкой или же мужской наряд; платья, хоть отдаленно напоминавшего придворное, она в глаза не видела. Правда, ее это не слишком беспокоило, однако барон, хорошо зная мелочный и заносчивый нрав королевского двора, понимал, что она сразу же станет объектом безжалостных насмешек из-за своего странного костюма. Однако в савойской глуши никто не смог сказать, какая сейчас мода в Турине. Старик помнил — источником новых веяний всегда выступал Версаль, которому подражала вся Европа, а французы отличались изменчивостью и непостоянством. В конечном счете было решено повременить с этим вопросом до Турина, где, конечно, не составит труда отыскать хорошего и проворного портного. Вдобавок это позволяло сократить до минимума багаж. Ведь в пути медлить никак нельзя. Поскольку враги обнаружили убежище Камиллы, ей нужно оказаться в Турине как можно скорее. Теперь защитить ее мог только сам король.

Затем стали обсуждать, какую дорогу выбрать. Здесь решающее слово сказал Тибор, который должен был сопровождать свою молодую ученицу. Он предложил ехать через перевал Мон-Сени, а затем по дороге на Сюз. Предпочтительнее передвигаться верхом — конечно, путешествие окажется весьма утомительным, но даст значительный выигрыш во времени по сравнению с куда более удобной каретой, рисковавшей застрять на горных дорогах. У лошадей было и еще одно преимущество: в случае необходимости можно свернуть с дороги в поле или в лес, чтобы укрыться от возможных преследователей.

Придя к согласию по этим важнейшим пунктам, все собрались за одним столом перед домом Клариссы для последней совместной трапезы. Кларисса сама занималась обедом и приготовила любимые блюда Камиллы — рагу из зайца и торт с орехово-черничной начинкой, рецепт которого никому не открывала.

Славная савоярка уже знала о королевском происхождении девушки, но была не слишком удивлена — она всегда чувствовала в Камилле нечто необыкновенное, выделявшее ее из всех. Однако славная женщина, испытывая некоторую робость, обращалась теперь к юной принцессе исключительно на «вы».

Почтительность окружающих и знаки внимания, к которым девушка не привыкла, слегка смущали ее. Между ней и друзьями словно бы возникла стена, и она с грустью думала, что такова, видимо, судьба королей и принцев — им суждено быть одинокими даже в кругу самых близких людей.

К счастью, в повадках Пьера ничего не изменилось, и он сохранил прежнюю непринужденность несколько фамильярного толка — для него она продолжала оставаться молочной сестрой. Достаточно уже того, что она уезжала, — если же он начнет гримасничать и делать ей реверансы, то потеряет навсегда. Допустить этого юноша никак не мог.

Про себя он решил, что сегодня же вечером поговорит с матерью по поводу одной идеи, которая не давала ему покоя…

После обеда Камилла вернулась в замок, чтобы продолжить сборы. Сумку она уложила быстро, поскольку брала с собой только самые необходимые вещи и несколько дорогих ее сердцу безделушек.

Когда она спустилась в гостиную, барон де Бассампьер дал ей последние напутствия. Накануне он отправил гонца с посланием к одному из своих старинных друзей, графу де Ферриньи. Обратиться прямо к королю старик не посмел, поскольку знал, что монарха окружают бесчисленные шпионы и соглядатаи.

В письме он завуалированным образом извещал графа о скором приезде Камиллы.

5

Король Виктор-Амедей II сидел в своем кабинете, погрузившись в глубокое раздумье, Он смотрел на листок бумаги, только что врученный ему графом де Ферриньи, дворянином безупречной верности, былым соратником короля по оружию. Само же письмо было послано бароном Андре де Бассампьером, который был всецело предан короне, однако уже много лет не появлялся при дворе.

Говорили, будто его сильнее прочих потрясла безвременная кончина наследного принца И вот теперь он сообщал поистине удивительные вещи. Король еще раз перечитал письмо, желая убедиться, что верно понял суть:

«Я исполнил поручение, возложенное на меня его высочеством принцем Виктором-Амедеем-Филиппом перед смертью. Она в пути и через несколько дней предстанет перед вашим величеством, имея при себе медальон. Сопровождает ее Тибор Хайноцси».

Король все еще боялся ошибиться. Неужели речь действительно идет о его внучке, которая таинственным образом исчезла семнадцать лет назад? Он хорошо знал Бассампьера — в свое время тот проявил себя как опытный и хитрый военачальник. Королевская резиденция кишела шпионами всех мастей — этим можно было объяснить нежелание барона высказаться прямо и прибегнуть к посредничеству графа де Ферриньи.

Конечно, в силу возраста старый дворянин мог впасть в слабоумие, однако чем больше размышлял над посланием король, тем решительнее отметал эту, казалось бы, очевидную мысль. Многие события прошлых лет предстали перед ним в совершенно ином свете. Особенно заинтриговало его упоминание о Тиборе, венгерском оруженосце принца, которого в Турине считали мертвым. Но некоторые очевидцы утверждали, будто наследник перед смертью доверительно беседовал со своим верным слугой и передал ему какой-то сверток. Неужели это была девочка? Ведь тела ее так и не нашли.

Оставалось только ждать. Если Тибор и в самом деле появится, то многое прояснится. Разумеется, нельзя исключать возможность некоей хитроумной махинации, но монарх был уверен, что при взгляде на девушку — если таковая действительно существует — сумеет определить, является ли она дочерью Амедея.

Покончив со своими раздумьями, король позвонил секретарю — государственные дела требовали неустанной заботы, а Виктор-Амедей был правителем искушенным и неутомимым. Ему исполнилось шестьдесят три года; уже более пятидесяти лет он сидел на троне, но только теперь достиг абсолютной власти в своих государствах.

Он был совсем ребенком, когда по смерти отца, Карла-Эммануэля II, стал пятнадцатым герцогом Савойским и принцем Пьемонтским. Его мать, Жанна-Батиста де Савуа-Немур, будучи регентшей, почти полностью утратила бразды правления, целиком подчинившись французскому королю Людовику XIV. Однако юный Виктор-Амедей II очень скоро восстал против такого положения дел, равно как и против бесчисленных шпионов, следивших за каждым его жестом. Он жаждал независимости — освобождения от опеки слишком уж алчного соседа и родича. В восемнадцать лет после бурных столкновений с регентшей он взял власть в свои руки и, проявив удивительную для юноши зрелость, составил план действий на сорок лет вперед.

Ему удалось оздоровить систему финансов, добиться порядка в налоговых сборах, сократить излишние расходы — тем самым была создана прочная основа для будущего процветания его государств. Предметом неусыпного его внимания стала армия: он установил строжайшую дисциплину и привлек на свою сторону самых достойных офицеров. Коренной переделке подверглась и судебная система.

В войне за испанское наследство Европа сплотилась против непомерных претензий французского короля. Ценой неслыханных жертв Савойе удалось вырваться из цепких объятий Франции — теперь это государство заставило всех считаться с собой.

Период смуты, ознаменованный заговорами знати и происками европейских монархов, завершился. Виктору-Амедею удалось укрепить свою власть и установить равновесие в стране. Трагическая смерть старшего сына, погибшего в результате каких-то темных интриг, потрясла короля, но он сумел справиться с душевной мукой, проявив редкую силу характера.

Этот умный, честолюбивый человек имел только одну цель — создать мощное, богатое государство. Из простого герцога Савойского и принца Пьемонтского он превратился в короля, когда присоединил к своим владениям Сицилию по Утрехтскому договору 1713 года, завершившему разорительную войну. В конечном счете ему пришлось обменять Сицилию на Сардинию в 1718 году, однако титул короля остался за ним.

Среди знати у него было мало друзей, ибо он стоял за отмену неоправданных привилегий и за справедливые налоги со всех сословий. Но король отличался проницательностью в выборе помощников и окружил себя способными, преданными людьми из всех классов общества.

В настоящее время его сильно тревожил вопрос о преемнике, поскольку он считал своего второго сына, Карла-Эммануэля, мало пригодным к делам правления. Такой наследник вполне может лишиться трона, которого он с великим трудом добился для древнего савойского рода — одного из старейших в Европе.

Однако воскрешение из мертвых его внучки, дочери обожаемого старшего сына, могло бы все изменить…

6

Рано утром Тибор и его ученица спустились в конюшню, чтобы приготовить лошадей. Камилла оделась в скромный мужской костюм черного цвета, надеясь, что в этом одеянии ее красота будет не так бросаться в глаза. Высокие сапоги из мягкой кожи, суконная треуголка и широкий серый плащ дополняли ее походный наряд.

Она с необыкновенным тщанием седлала коня, действуя с непривычной для себя медлительностью и стараясь сосредоточиться только на том, чем занималась в данную минуту, — иначе ей было бы трудно справиться с горечью разлуки, ибо покидала она людей, которых глубоко любила. А силы нужно сохранить, поскольку предстоит долгий — и в прямом, и в переносном смысле — путь. Необходимо невредимой добраться до Турина, избегая ловушек и засад со стороны тех, кто отныне знал, где ее искать; по прибытии же в столицу убедить короля, что она действительно его внучка, а главное — достойна стать полноправным членом савойского дома; наконец, она должна найти убийц своих родителей и воздать им по заслугам за отвратительное преступление.

Камилла чувствовала, что может совершить все это, однако с тревогой думала о неизвестных и неминуемых испытаниях.

И вот настала минута прощания. Девушка ощущала растерянность: знакомые места уже казались ей чужими, а будущее расплывалось в тумане. Внезапно она увидела Пьера — тот решительным шагом направлялся к ней, неся на плече маленький узелок.

— Неужели ты воображаешь, что я останусь прозябать здесь, пока ты будешь странствовать по свету? — воскликнул юноша, притворившись рассерженным.

Девушка невольно рассмеялась. Пьер единственный продолжал обращаться к ней на «ты», и ей это очень нравилось. Вот и сейчас фамильярный тон друга детства помог ей справиться с волнением. Впрочем, она тут же стала серьезной и с сожалением произнесла:

— Как бы мне хотелось взять тебя с собой! Но нам предстоит очень опасное путешествие… Было бы несправедливо подвергать риску и тебя! А твоя мать? О ней ты подумал? Ты нужен ей здесь. Нет, боюсь, это невозможно.

Кларисса поспешно вмешалась в разговор:

— За меня не беспокойтесь, наоборот, я с радостью отпущу Пьера. Я знаю, что он будет за вами присматривать. Не забудьте, ведь именно он предупредил вас о тех двух бандитах. А я буду очень гордиться тем, что он увидит Турин, нашу столицу. Какое будущее ждет его в этой глуши? А там перед ним откроются многие пути. Любая мать порадовалась бы, зная, что дети ее приняты при королевском дворе.

Камилла бросилась в объятия савоярки. Она понимала, с какой мукой славная женщина согласилась отпустить единственного сына, и была ей признательна. Поцеловав свою нянюшку в последний раз, она вскочила в седло.

Барон подошел к ней попрощаться:

— Не забывайте: для всех вы — Камилла де Бассампьер, племянница верного королевского слуги, уроженка Савойи. Постарайтесь избегать любых разговоров с незнакомцами, будь то по дороге или на постоялых дворах. Главное же — не признавайтесь, куда едете. Вот золото. Разделите его на три части для пущей надежности — если одного из вас ограбят, у вас все равно останутся деньги.

— Понятно, дядюшка.

— А еще возьмите вот эти пистолеты. Это — мой подарок. Осторожнее, они заряжены. Заткните их за луку седла.

— Спасибо за оружие, — сказала она и тут же несмело добавила: — Но золото я взять не могу, оно ваше. Мое воспитание обошлось вам недешево.

— Никто из Бассампьеров не служил королю в надежде получить вознаграждение. К тому же, — сказал старик так тихо, что только Камилла могла слышать его слова, — ты не стоила мне ни гроша, дитя мое.

Она поклонилась барону, взволнованная до глубины души. Затем, вонзив шпоры в бока лошади, помчалась навстречу своей судьбе.

Путешествие открыло перед Камиллой и Пьером совершенно новый мир — ведь оба прежде никогда не заходили дальше соседней деревни. Правда, барон дважды возил свою воспитанницу в Аннеси, но это случилось очень давно.

Пьер оказался чудесным спутником: все приводило его в восторг, а своими веселыми репликами он ухитрялся забавлять даже Тибора. Камилла уже почти забыла о нависшей над ней угрозе. Вокруг столько необычного!

Положившись на Тибора, молодые люди всецело отдались радостному чувству новизны. К тому уже венгр, к их удивлению, казалось, прекрасно знал дорогу.

А молчаливый оруженосец, отнюдь не разделявший беззаботности своих подопечных, бдительно присматривался ко всем встречным. Впрочем, на троих всадников также глядели во все глаза, и Тибор вынужден был с огорчением признать, что они вызывают повышенный интерес несмотря на все усилия остаться незамеченными. На самом деле это было очень странное трио: гигант с устрашающими рыжими усами и белокурый карлик, а посредине — слишком красивый и слишком хрупкий на вид юноша.

Тщетно оруженосец бросал направо и налево свирепые взгляды в надежде припугнуть зевак — те все равно продолжали глазеть на необычную кавалькаду. Понимая, что именно его экзотическая внешность привлекает взоры, он все же не мог принудить себя расстаться с предметом своей гордости — роскошными усами, падавшими ему на грудь, равно как и распустить рыжие волосы, связанные пучком на темени по обычаю его предков. Он знал, что облегчает этим задачу убийц, погубивших некогда его незабвенного принца. Любому шпиону из этой банды не составит труда догадаться, кто он такой.

Если бы дело было только в нем самом, он не особенно бы тревожился. Но на его попечении находилась юная принцесса, и это все меняло.

Когда они приехали в Шамбери, одно малозначительное, на первый взгляд, происшествие подтвердило худшие его опасения. Это случилось у герцогского дворца. Камилла страстно желала увидеть замок предков, и они задержались здесь на несколько минут, чтобы полюбоваться величественным строением. Внезапно Тибор почувствовал, что кто-то пристально на него смотрит.

Разумеется, он уже отчасти привык к этому, однако в глазах незнакомца не было ни изумления, ни восторга, с какими зеваки разглядывали обычно верзилу дикарского обличья. Нет, судя по выражению лица, незнакомец узнал его. А еще Тибору показалось, будто при взгляде на Камиллу в глазах этого человека вспыхнуло пламя.

Он попытался подъехать поближе, но тут перед его лошадью сгрудились какие-то люди, ему пришлось придержать коня, когда же он вновь поднял голову, незнакомец исчез.

Тем временем девушка неотрывно смотрела на старый замок, еще несколько лет назад стоявший к развалинах, но теперь восстановленный архитектором Жюваррой. Это было внушительное сооружение с высокими стенами и мощными башнями — именно здесь в течение долгого времени находилась резиденция принцев Савойских. Неужели она действительно принадлежит к этой династии, одной из самых древних в Европе, давшей стольких выдающихся деятелей? Да, она была членом этого дома, и сердце ее наполнилось чувством горделивой радости.

Но внезапно она ощутила смутную тревогу. Она подумала, что совершенно не знает своего деда, а тот, вероятно, даже не подозревает о ее существовании. Осмелится ли она прийти к нему и сказать без обиняков: «Я Диана-Аделаида, ваша внучка»? Как отнесется он к незнакомке, претендующей на столь знатное родство? Признает ее или же, напротив, с презрением оттолкнет?

Единственным доказательством ее происхождения был медальон, который она с благоговением надела себе на шею. Будет ли этого достаточно, чтобы доказать свое право называться принцессой Пьемонтской и Сардинской? Камилла уже начинала сомневаться в разумности затеянного предприятия. Внезапно ей показалось, что король Виктор-Амедей, как и любой здравомыслящий человек, сочтет ее честолюбивой самозванкой. Впрочем, разве не мог ошибиться и сам барон де Бассампьер? Положительно, вся эта история больше походила на сказку.

Девушка еще не знала, что события следующего дня целиком подтвердят — хотя и весьма своеобразно — обоснованность ее притязаний.

Но сейчас она уже ничему не верила, и только Пьеру удалось оторвать ее от горьких раздумий.

— Ну что ж, — промолвил карлик снисходительно, тоном человека, привыкшего к подобной роскоши, — совсем недурной замок. Не понимаю, отчего вы хмуритесь, мэтр Тибор? Вам не по нраву эта резиденция савойских герцогов?

Венгр не удостоил Пьера ответом, однако Камилла тоже обратила внимание на мрачный вид оруженосца:

— Что случилось, Тибор?

— Надеюсь, ничего серьезного, — пробурчал тот. — Нам пора ехать.

Покинув Шамбери, они свернули на дорогу, ведущую в Турин. Тибор принял решение остановиться на ночь в одном из постоялых дворов в долине Морьен.

Когда они миновали Монмелиан, в те годы еще находившийся под властью французов, Пьер машинально взглянул на скалу, прозванную Сторожевой, и вскрикнул от изумления:

— Смотрите, там, наверху, женский профиль!

Действительно, на камне четко выделялась голова савоярки в остроконечном чепце. Тибор перекрестился. В его стране языческие верования были еще сильны, поэтому в каменном рисунке он видел не игру природы, а дух могущественной женщины, пожелавшей воплотиться в скале. Камилла с трудом сдержала улыбку, ибо вовсе не желала обидеть своего верного оруженосца.

7

Маленькая кавалькада продолжала свой путь. В этой долине не было слишком крутых склонов, поэтому им удалось проехать около пятнадцати лье за день. Они заночевали в Эгбеле, а на заре вновь отправились в дорогу. Это был второй день их путешествия. Они надеялись добраться до Турина через двое суток, не загоняя лошадей и сберегая собственные силы, дабы противостоять возможному нападению.

Какое-то время они ехали молча, поскольку красотами пейзажа уже пресытились.

Перед узким ущельем Тибор, который все больше хмурился после происшествия в Шамбери, внезапно приказал остановиться. Он никак не мог решить, обоснованны ли его подозрения или же тревожиться не о чем. Быть может, незнакомец — самый обыкновенный прохожий. Однако внутренний голос подсказывал старому солдату, привыкшему доверять своему шестому чувству, что встреча перед герцогским замком таила в себе угрозу, хотя до сих пор никаких препятствий на пути не возникало.

А в этом месте царила какая-то странная тишина. Не слышно было даже пения птиц — в такое-то время года! Тибор подумал, что и сам выбрал бы это ущелье, если бы хотел устроить засаду — дорога тут становилась узкой и извилистой, нависавшие над ней скалы словно бы сжимали ее. Идеальные условия для внезапной атаки!

Венгр пристально всматривался вперед. Камилла взглянула на него вопросительно, и он, приложив палец к губам, буркнул:

— Опасность.

Внезапно и девушка всеми порами своей кожи ощутила, что от этих скал исходит угроза. Приглядевшись, она заметила, что из-за вершины горы торчит чья-то шляпа. Сомнений не оставалось — их здесь поджидали!

Жестом она спросила Тибора: «Повернем или нападем сами?»

Вместо ответа венгр кивнул на скалу, которая возвышалась у входа в ущелье. Укрывшись за ней, трое путников стали держать военный совет. Решение было единодушным: нужно атаковать первыми и попытаться уничтожить врагов, ибо бегство только отодвинуло бы опасность.

Они навалили ветки на спины лошадей и прикрыли их плащами. Пьеру, не слишком сведущему в обращении с оружием, было поручено стеречь коней, а затем — по сигналу Тибора, великолепного охотника, мастерски подражавшего щелканью дрозда, — погнать их в ущелье галопом.

А учитель фехтования со своей воспитанницей начали подниматься в гору кружным путем, в надежде обойти бандитов сзади. Камилла молила небо, чтобы их не оказалось слишком много — ведь тогда и при внезапном нападении с ними не удастся справиться.

Бесшумно зайдя к убийцам за спину, они увидели, что в засаде сидят семеро человек. Ясно, что на сей раз заговорщики все предусмотрели и твердо намеревались расправиться со своей жертвой.

Наши герои в каждой руке держали по пистолету. Надо было заставить врагов разрядить мушкеты — именно для этого и стояли наготове лошади с лжевсадниками.

Венгр посмотрел на Камиллу — та кивнула, подтверждая, что готова действовать. Все ее тревоги испарились, и она крепко сжимала в руках оружие, полная решимости покончить с мерзавцами. Глухое безмолвие ущелья разорвал сигнал, и тут же раздался топот копыт — кони галопом мчались по дороге.

Со всех сторон послышались выстрелы.

Тибор и Камилла, вскочив на ноги, тщательно прицелились и разрядили свои пистолеты. Четверо бандитов рухнули на землю с диким воплем, а из троих оставшихся один бросился бежать, тогда как двое других ринулись на нападавших со шпагами наперевес. Но им было явно не под силу выдержать натиск учителя фехтования и его юной спутницы. Быстро справившись с ними, венгр и девушка устремились в погоню за беглецом, которого надо было схватить во что бы то ни стало. Однако тот словно растворился в воздухе — все поиски оказались напрасными!

В этот момент появился Пьер. Задыхаясь, он семенил своими маленькими ножками:

— Здорово же вы их разделали! Без единого промаха!

— Нет, один все же ускользнул, — сказала Камилла. — Это досадно, он предупредит главарей.

— Что с того? Послезавтра мы будем в Турине, и тогда они нам не страшны, — заявил юноша с апломбом. — А сейчас надо думать о другом: лошади испугались выстрелов и ускакали. Если мы их не найдем, дело плохо.

Они занялись поисками, больше всего страшась, что сбежавший бандит мог завладеть конями. К счастью, лошади у них были с норовом и незнакомых людей к себе не подпускали, поэтому через полчаса наши путники снова смогли сесть в седло.

Следующий день показался им бесконечным — путь их лежал через перевал Мон-Сени с его узкими извилистыми тропами, мучительными и для всадников и для лошадей.

Солнце уже спускалось к горизонту, когда Тибор вытянул вперед руку:

— Италия!

Эта новость слегка приободрила Камиллу и Пьера, измученных долгой дорогой. Карлик невольно вспоминал мягкую постель в материнском доме — в сравнении с ней солома, на которой им приходилось спать две последние ночи, казалась особенно жесткой и грязной. Если бы только им удалось добраться к вечеру до долины Сюз! Только в этом случае можно было надеяться обрести чистые простыни на постоялом дворе, достойном этого имени.

Камилла также начинала томиться. Она была превосходной наездницей, но ей еще не доводилось проводить в седле целый день. Натруженные ягодицы болели, и она отдала бы все на свете за возможность принять горячую ванну.

Кроме того, она была не на шутку взволнована одним обстоятельством — вчерашняя бойня, казалось, совершенно не затронула ее душу, а ведь она уложила троих человек! Никакой жалости к убитым она не испытывала, словно сердце у нее внезапно уподобилось камню.

Стала ли она до такой степени бесчувственной? Или виной тому усталость? Прежде ей страстно хотелось обрести хладнокровие и безмятежность, присущие опытным воинам, однако теперь она начала бояться, что превратится в бездушное орудие убийства, холодную и лишенную сострадания машину. Она жаждала стать испытанным бойцом, но не растерять при этом душевной мягкости и доброты, хотя и понимала, что одно явно противоречит другому.

Она сознавала, что за несколько дней в значительной мере утратила невинность. До сих пор ей не приходилось по-настоящему сталкиваться с человеческой жестокостью, ибо окружали ее люди чести, преисполненные любви к ней и готовые защищать ее от любых невзгод. А сейчас мир вдруг предстал перед ней уродливым и несправедливым, она воочию увидела злобу и коварство тех, кто жаждал ее уничтожить, исполняя чей-то преступный приказ. Она ощущала себя как бы подхваченной неведомым вихрем, который налетел с ошеломляющей внезапностью и увлекал ее за собой помимо воли.

Она украдкой взглянула на Тибора. Испытывал ли и он подобные сомнения, терзался ли такими же муками, разрывался ли между состраданием к человеку и необходимостью убивать? Внешне для него все выглядело простым: он не задавался философскими вопросами и действовал так, будто был приверженцем самой примитивной манихейской формулы — добро и зло находились на разных полюсах, никаких оттенков и полутонов между ними не существовало.

Ей пришло в голову, что надо попытаться найти людей, испытывающих к ней непонятную ненависть, — быть может, удастся как-то договориться с ними, сойтись на приемлемом для всех компромиссе…

Однако эти люди подло отравили ее родителей и сделали попытку расправиться с ней самой — разве смогла бы она простить? Их поступками руководило холодное, безжалостное честолюбие, дикая жажда власти — следовательно, на соглашение и они тоже не пойдут. Итак, выбора не оставалось: с ними предстояло вступить в смертельную схватку. Победит либо она, либо ее враги — третьего не дано!

От горьких раздумий ее оторвал отдаленный грохот.

Всадники, подняв голову, заметили, что на них стремительно надвигается страшная черная туча. Вскоре хлынул ливень, а никакого укрытия поблизости не было видно.

Гроза разразилась внезапно, с неистовой силой. В небе то и дело вспыхивали молнии, гремел гром. Через несколько минут дорогу совершенно затопило.

— А я еще мечтала о ванне! — воскликнула Камилла. — Вот мне ее и подали! Тибор, где бы нам спрятаться от этого потопа?

— Надо ехать в деревню!

— Да где она, твоя деревня? Я ничего не вижу.

— Именно! — пискнул Пьер. — Мы утонем прежде, чем доберемся туда!

— Надо ехать! — упрямо повторил венгр.

За поротом и в самом деле показались крыши нескольких домиков. Путники дали шпоры лошадям, торопясь скорее укрыться от дождя, который еще более усилился — с неба уже начал сыпаться и град.

В тот момент, когда они подъехали к первой хижине, молния ударила в старый дуб — всего десять секунд назад трое всадников миновали это место. Дерево повалилось с таким грохотом, что испуганные лошади встали на дыбы. Камилле удалось сдержать своего коня, но Пьер не усидел в седле и, вылетев, распластался на дороге.

Камилла, вскрикнув от страха, спрыгнула на землю и устремилась к своему молочному брату. Но Тибор опередил ее: подхватив карлика на руки, он побежал к амбару, а Камилла поспешила за ним, ведя в поводу трех лошадей.

Им удалось развести огонь. Тепло оказало на пострадавшего самое благотворное воздействие — Пьер открыл глаза и принялся с несколько комическим видом ощупывать огромную шишку на голове.

— К дьяволу все грозы и все молнии! — простонал он, а Камилла улыбнулась, радуясь, что все обошлось.

Девушка сама терпеть не могла грозу, потому что в детстве на ее глазах молнией убило пастуха. Однако ни за что на свете она не хотела бы показаться трусихой перед Тибором. Она почувствовала себя опозоренной, если бы не сумела совладать со страхом в присутствии своего учителя. Впрочем, оруженосец успокаивал ее одним видом своим, словно бы передавая ей свое мужество, хладнокровие и силу.

— Тебе надо поесть, — сказала она, протягивая молочному брату одну из последних медовых лепешек, которые Кларисса испекла им на дорогу. — Сразу станет лучше, вот увидишь! Уже совсем стемнело, — добавила она, поворачиваясь к венгру. — Что будем делать? Переночуем здесь или все же тронемся в путь под дождем? Долина Сюз, должно быть, недалеко…

— Пощадите! — вскричал Пьер. — Еще одной ночи на соломе я не вынесу! Пусть уж лучше мы промокнем до нитки, но зато доберемся до мягкой постели.

— Как же ты поедешь? В твоем состоянии…

— Какое еще состояние? Я силен, как турок! — живо возразил карлик. — Прошу вас, едем!

Оба повернулись к Тибору, а тот уже поднялся и начал затаптывать огонь.

Два часа спустя заветное желание Пьера исполнилось — путники остановились на ночлег в пристойном постоялом дворе, получив горячий ужин и чистые простыни. Вскоре все трое уже спали крепким сном.

8

В девять утра Тибор разбудил молодых людей. После долгого сна те воспряли духом, к тому же их окрыляла надежда уже к вечеру добраться до Турина. Последние шестнадцать лье до столицы королевства путники одолели без всяких приключений. С наступлением темноты они въехали в город через одни из ворот Сюз — всего же арок было четыре. В Турине насчитывалось тогда примерно пятьдесят тысяч жителей. Высокие стены защищали столицу от нападения, а на юго-западе возвышалась мощная крепость — цитадель, благодаря которой пьемонтцы сумели устоять против французов во время войны за испанское наследство. На востоке город огибали ленивые воды реки По, извивавшейся по равнине.

Всадники направились к дому графа де Ферриньи — именно этот вельможа должен был представить их королю. Тибор прекрасно ориентировался в лабиринте улиц пьемонтской столицы, и Камилла мысленно возблагодарила за это небо, ибо сама она ни за что не сумела бы найти дворец Ферриньи посреди ночи.

Граф принял их с распростертыми объятиями, но по лицу его было видно, как он взволнован. Тибора он хорошо знал по прежним временам и, увидев венгра, сразу вспомнил о печальной судьбе наследного принца. Посмотрев на девушку очень пристально, он опустился на колени и воскликнул:

— Ваше высочество, принимать вас в своем доме для меня великая честь и великая радость!

Камилла подняла старика. Граф был маленького роста и еще больше сгорбился от возраста, но на морщинистом лице сверкали очень живые глаза, говорившие об уме, доброте и непоколебимой верности. Всем обликом своим он внушал доверие.

Путешественники в двух словах рассказали ему о том, что случилось в ущелье. Ферриньи нахмурился и позвал слугу, чтобы тот приготовил гостям комнаты.

— Вам нужно поесть и немного отдохнуть. Но медлить нельзя — вас нужно как можно скорее представить королю. В городе небезопасно, а эти бандиты, несомненно, попытаются довести до конца свои зловещие планы. Король осведомлен о вашем приезде и ждет вас.

Камилла вздрогнула.

— Не могу же я предстать перед королем в этом наряде? — робко промолвила она.

— Вам не о чем тревожиться, ваше высочество. Мы уже завтра раздобудем для вас костюм, подобающий вашему ранту. Наш король — настоящий воин. Вы с дороги, и он отнесется к этому с пониманием.

Девушка была признательна старому дворянину за то, что ему и в голову не пришло усомниться в обоснованности ее притязаний. Однако она решила все же поставить точки над «i»:

— Господин граф, меня радует ваше доверие, но я немного удивлена тем, что вы признали меня своей принцессой без всяких колебаний. Быть может, вам следовало проявить большую осмотрительность?

— Ваше высочество, — ответил граф с улыбкой, — какие могут быть колебания? Вы — живой портрет своих родителей. Подобное сходство не объяснишь случайностью! А глаза у вас того редкого светло-голубого оттенка, который я видел только у вашего отца. Нет, никаких сомнений здесь не возникает…

Вокруг королевского дворца горели фонари, и Камилле удалось кое-что увидеть, хотя занавески кареты были задернуты. Даже при беглом взгляде это величественное здание поражало своими огромными размерами и суровостью облика. Шамбери теперь казался ей очень скромным замком.

Карета остановилась перед слабо освещенным крыльцом, расположенным почти у самой городской стены.

— Король примет нас в своем потайном кабинете, — предупредил их Ферриньи.

В полном молчании четыре тени проскользнули к небольшой двери, которая со скрипом открылись перед ними. В полутьме виднелось несколько ступенек, уводивших в узкий коридор; здесь пахло плесенью, а на стенах проступила влага. Все четверо осторожно двинулись вперед, а Камилла, держа за руку Пьера, вцепилась в плечо Тибора — ведь в полной темноте так легко потеряться!

Факел зажечь было нельзя, ибо время от времени слышались чьи-то голоса, доказывавшие, что коридор сообщается с другими помещениями дворца. Огонек могли бы заметить, обнаружив тем самым присутствие таинственных гостей короля.

Они шли медленно и осторожно, и Камилле казалось, что подземелье никогда не кончится — похоже, этот потайной ход вел через весь город. Правда, в какой-то момент она поняла, что поблизости находится дворцовая кухня, так как в воздухе распространились не слишком приятные запахи подгоревшей пищи. Порой девушка поскальзывалась на влажной земле. Она с трудом удерживалась от желания чихнуть, но даже не могла ущипнуть себя за нос, поскольку боялась оторваться от своих друзей.

Наконец они поднялись по нескольким ступенькам и вошли в комнату, освещенную только одной свечой. Это был небольшой зал, очень узкий, но при этом длинный — нечто вроде прихожей, стены которой были украшены лепниной и завешены тяжелыми портьерами из красного бархата.

Граф, вступив на маленькую потайную лестницу, шепнул своим спутникам:

— Мы почти у цели.

Камилла пропустила троих мужчин вперед. У нее внезапно пресеклось дыхание и гулко забилось сердце при мысли, что сейчас она увидит своего деда-короля. Волнение оказалось таким сильным, что она на секунду замешкалась, пристально глядя на потолок, словно в надежде найти там поддержку.

Наконец ей удалось справиться с собой, и она шагнула было на лестницу, но тут чьи-то сильные руки обхватили ее сзади. Она не успела даже вскрикнуть: ледяная ладонь закрыла ей рот, а безжалостные пальцы вцепились в горло.

Лишенная способности сопротивляться, Камилла поняла, что ее тащат назад, за одну из бархатных портьер. Неведомый враг прижал ее к стене с очевидным намерением задушить. Она извивалась в его руках, но не могла даже пискнуть в лих железных объятиях.

Нападавший был сзади, лица его она не видела. Руки ее бессильно царапали стену, а убийца сжимал горло все сильнее. Она чувствовала, что через мгновение потеряет сознание — у нее гудело в ушах, а перед глазами закружились огненные звездочки.

Она сознавала, что друзья не успеют вернуться вовремя, — когда заметят ее отсутствие, нее будет копчено. Почти лишившись чувств, она вдруг заметила вазу, стоявшую в нише такой близкой и такой далекой… Последним усилием воли она подняла ноту и сбросила вазу на пол.

Звон осколков показался ей сладкой музыкой. Тибор отдернул портьеру, и убийца тут же выпустил свою жертву. Камилла упала замертво, а негодяй обратился в бегство, однако венгр успел разглядеть его, обратив внимание и на весьма своеобразный наряд.

Постепенно к Камилле возвращалось сознание. Она слышала далекий, но очень звучный голос, который звал ее:

— Диана! Диана-Аделаида, вы меня слышите?

Она очнулась, и тут ей стало ясно, что голос этот раздается совсем рядом; потом увидела лицо мужчины, склонившегося над ней. У него был очень длинный нос, кустистые брови и тонкие губы, придававшие ему жесткое выражение. Матовую бледность кожи подчеркивал напудренный парик. В глазах этого величественного старика светилась нескрываемая тревога.

— Вам лучше, Диана? — спросил он.

Камилла уже собиралась задать вопрос, отчего он называет ее Дианой и кто он такой, однако не смогла вымолвить ни слова из-за ужасной боли в горле. Впрочем, взгляд ее был настолько красноречивым, что незнакомец поспешил добавить:

— Здесь вы в полной безопасности. По крайней мере, в данную минуту. Предатели! Я считал, что покончил со всеми шпионами, но все начинается вновь. Когда же этому придет конец? Я и помыслить не мог, что эти дьяволы могут проникнуть даже в мои тайные покои! — воскликнул он с внезапной яростью. — Мы примем все необходимые меры, чтобы защитить вас, дитя мое. Ферриньи!

— Ваше величество?

Услышав этот титул и увидев почтительный поклон графа, Камилла вздрогнула и окончательно пришла в себя. Значит, этот незнакомый старик — король! Ее дед!

Она поняла, что лежит на софе в роскошно обставленной комнате, судя по всему, рабочем кабинете. Тибор с Пьером стояли чуть в стороне вместе с графом, к которому король подошел совсем близко, чтобы отдать какие-то распоряжения, — расслышать его слов она не смогла. Собрав все силы, она пролепетала:

— Дедушка!

Король тут же вернулся к ней и помог сесть:

— Вам нельзя напрягаться, дитя мое.

Камилла с жадностью вглядывалась в него — ей столько нужно ему сказать! Жестом маленькой девочки, наизусть выучившей урок, она нащупала на шее медальон и протянула деду, с тревогой ожидая, что тот скажет. Король печально улыбнулся:

— Этот кулон… Вашей матушке его подарил мой сын Амедей. Она никогда с ним не расставалась, считая залогом любви. Понятно, почему вы потянулись за ним, — ведь вы плод этого брачного союза.

С этими словами Виктор-Амедей вернул ей драгоценного единорога.

Помимо воли из глаз у нее хлынули слезы. Она чувствовала себя измученной и опустошенной; ей казалось, что она навсегда уронила себя в глазах этих людей — наверное, они сочтут ее недостойной носить титул принцессы Савойского дома!

— Дитя мое, — ласково промолвил король, — я понимаю, что все эти переживания утомили вас, но прошу сделать еще одно, последнее усилие. При данных обстоятельствах я вынужден принять самые решительные меры ради вашей безопасности. Нам следует поместить вас в надежное место, сокрытое от всех, — тогда никто не сможет покуситься на вашу жизнь.

Овладев собой, Камилла привстала, желая показать, что готова исполнить распоряжения деда. Дар речи уже вернулся к ней, хотя горло по-прежнему мучительно болело.

— Слушаюсь и повинуюсь, сир.

— Прекрасно. Садитесь же, прошу вас, я должен объяснить вам свой план. Возможно, вы будете удивлены, но, надеюсь, согласитесь со мной, что это единственный выход для всех нас.

Девушка не сводила глаз с монарха, слушая его с неослабным вниманием, жадно следя за каждым жестом и мысленно спрашивая себя, не снится ли ей все это. Помолчав, король продолжил:

— Я не желаю потерять свою внучку, едва лишь обретя ее. Случившееся доказывает, что во дворце моем вам угрожает опасность, поэтому нам придется немного повременить с вашим официальным представлением ко двору в качестве принцессы Дианы-Аделаиды. Пока вы останетесь для всех Камиллой де Бассампьер. Что же касается надежного укрытия для вас, то я не могу предложить ничего иного, кроме… кроме тюрьмы. В крепости вас будут охранять лучше, чем где бы то ни было. Вы пробудете там до тех пор, пока мы не отыщем негодяя, пытавшегося убить вас.

В лице Камиллы ничто не дрогнуло. План показался ей разумным, хотя приятного в нем, разумеется, было мало. Но кто заподозрит, что король отправил собственную внучку в каземат?

Виктор-Амедей изложил ей все детали:

— Вы станете секретной узницей. Я приставлю к вам офицера по имени шевалье д’Амбремон. Естественно, ему не нужно знать, что вы — принцесса Савойская. Для него вы — самая обычная заключенная. Это верный солдат, блестящий дворянин, полностью преданный короне, смелый и деятельный человек, заслуживающий доверие. Однако в нашу тайну не следует посвящать других — так надежнее. Вы понимаете?

— Да. И сколько времени я там пробуду?

— Вас освободят, когда мы найдем убийцу.

— Как же это сделать в таком большом городе? Ведь я ничем не смогу вам помочь, мне не удалось разглядеть этого человека.

— Зато ваш оруженосец его видел. Полагаю, наш венгр вполне способен уладить эту проблему быстро и в полной тайне.

— А я должна бездействовать? О сир, я хочу принять участие в поисках и отомстить за родителей!

— Что ж, вы можете убежать из тюрьмы! — иронично отозвался монарх, которого, впрочем, явно радовал кипучий темперамент внучки, ибо все принцы Савойского дома отличались властным и неукротимым характером. — И вот еще что: вам придется расстаться со своими друзьями. Уж слишком они приметны, вас легко выследить, если они останутся при вас.

— А что с ними будет? — спросила она, внезапно встревожившись за судьбу спутников.

— Не беспокойтесь за них. Прежде всего, на свободе они принесут вам больше пользы, а устроим мы их со всеми удобствами в доме графа де Ферриньи. Вы позволите? — осведомился король, повернувшись к старому дворянину.

— Очень рад, ваше величество, — ответил тот с поклоном.

— Вот и хорошо, — промолвил Виктор-Амедей, вставая. — Итак, не станем мешкать. Карета отвезет вас в ваше временное убежище, Диана. Верю, что мы скоро увидимся вновь… И не при таких драматических обстоятельствах. Нам нужно очень многое сказать друг другу… Мужайтесь, дитя мое.

Прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он любовно потрепал ее по щеке, глядя на нее с нежностью, удивительной для столь сурового человека.

Тибору и Пьеру было разрешено сопровождать Камиллу и Ферриньи в карете, увозившей девушку в крепость. Пока граф подписывал все бумаги, необходимые для заключения принцессы в тюрьму, та сменила мужской наряд на крестьянское платье, которое предпочитала всем другим. Поскольку она не знала, сколько времени придется ей пробыть в четырех стенах, то желала по крайней мере чувствовать себя непринужденно.

Венгр вручил ей крохотную пилку, булавки и несколько ножичков — все эти вещи, необходимые узнику, она спрятала в складках одежды. Рыжий великан помнил, что король, судя по его словам, разрешил своей внучке бежать из тюрьмы. Камилла также восприняла совет деда всерьез — она и помыслить не могла, что это было сказано в шутку.

И трое друзей единогласно постановили: как только преступник будет обнаружен, девушка ускользнет из крепости и поможет друзьям.

Чтобы держать ее в курсе дела, решено было прибегнуть к хитрости: Камилла должна привязать шарф к решетке — таким образом Тибор легко определит расположение ее камеры. И тогда они смогут переговариваться при помощи жестов — этому языку молчаливый оруженосец давно обучил свою воспитанницу.

Условившись обо всем, они стали спокойно ждать возвращения Ферриньи, который с большой неохотой повел принцессу в крепость. Оказавшись за высокими мрачными стенами, молодая женщина невольно вздрогнула и мысленно спросила себя, как долго придется ей пробыть в заточении.

С глубоким вздохом граф отдал привратнику свиток с королевской печатью. Тяжелые двери с глухим стуком захлопнулись, и Камилла пошатнулась — это зловещее место заставило его содрогнуться.

Привратник безмолвно проводил узницу в полутемную комнату, впрочем, довольно просторную и не слишком сырую. Здесь стояли кровать, небольшой столик и табурет. Один из охранников, также не говоря ни слова, принес кувшин воды, буханку ржаного хлеба и немного сыра; затем зажег свечу и вышел. В замочной скважине с лязгом повернулся ключ.

Камилла предпочла не слишком задумываться о своем положении. Она измучилась, а постель показалась ей довольно чистой. Не раздеваясь, она легла и почти сразу же заснула.

9

Луч света, упавший из зарешеченного окна, разбудил узницу. Издалека до нее донесся звон колоколов, пробивших десять часов. Очнувшись после тяжелого сна, она вдруг осознала, в каком незавидном положении очутилась. Сегодня она ощутила заключение гораздо острее, чем накануне, когда буквально валилась с ног от усталости. Дверь была заперта на ключ. Да, она действительно стала пленницей!

Хотя ее заточили в крепость временно и в целях безопасности, она вдруг испугалась, почувствовав себя в ловушке, — никогда еще она не испытывала такого бессилия! Ведь она всю свою жизнь провела на вольном воздухе, а потому невыносимо страдала в четырех стенах, лишенная свободы передвигаться и без надежды в скором времени вырваться отсюда.

Забравшись на табурет, она выглянула в окно и определила, что находится на втором этаже башни. Внизу расстилался пустынный двор, обнесенный высокими стенами. У нее защемило сердце при мысли, что за ними шумит большой город, в который она так стремилась. До нее доносились какие-то неясные звуки, отдаленный ропот, говоривший о том, что жизнь продолжается, — разумеется, хватало в ней и трудностей, и забот, но зато это была воля…

Запах сыра, принесенного накануне стражником, напомнил ей, что она уже давно ничего не ела. Тибор всегда утверждал, что на пустой желудок в голову лезут только дурные мысли. И действительно, едва подкрепившись, она почувствовала себя значительно лучше.

Она умылась и вытерлась куском простыни, который с трудом сумела оторвать — и сразу же подумала, что столь прочная ткань может пригодиться в случае бегства. Она изучила свою камеру, засунула булавки и ножички в отверстия между плитами, чтобы обезопасить себя — вдруг стражникам взбредет в голову обыскать ее?

Покончив с этими делами, она уселась на кровать. Теперь ей оставалось лишь ждать: надо воспользоваться этой вынужденной передышкой и восстановить силы, тогда она будет готова встретиться с врагами вновь, но уже (как она горячо надеялась) в последний раз. Она с радостью обнаружила, что горло болит гораздо меньше, чем накануне.

Утро, казалось, никогда не кончится. Пробило двенадцать, и опять потянулись бесконечные минуты. Одиночество нарушалось только стражником, приносившим еду, и Камилла вдруг осознала, что ей хотелось бы делить камеру с другим узником, пусть даже самым омерзительным бандитом или мошенником.

Она поупражнялась, совершая выпады воображаемой шпаной, ибо не желала терять гибкость и ловкость искусной фехтовальщицы, потом вновь улеглась на постель. Бездействие начинало томить ее. Она села, обхватила колени руками и стала качаться взад-вперед, распевая песни родной Савойи — какое еще развлечение могла бы она найти?

Скрежет ключа в замочной скважине заставил ее умолкнуть. Она тоскливо уставилась на дверь и внезапно замерла — настолько ошеломил ее вид нежданного посетителя.

В камеру вошел, шелестя дорогими кружевами, нарядный кавалер — таких ей не приходилось видеть никогда в жизни. Его парадный камзол из расшитого золотом зеленого шелка на фоне убогой обстановки казался просто ослепительным.

Это был молодой, лет двадцати пяти или тридцати, мужчина поразительно красивой наружности. Он был высокого роста, держался очень прямо, и от всего его облика веяло победоносным высокомерием. У него были тонкие, но при этом мужественные черты, на слегка удлиненном овальном лице сверкали черные глаза, излучавшие несокрушимую волю. Он не припудривал свои смоляные волосы, а просто подвязывал их сзади бархатным бантом. Наконец, на правой щеке у него появлялась ямочка при каждом движении губ, что делало этого красавца просто неотразимым.

Камилла, осознав, что смотрит на гостя с разинутым ртом, немедленно уставилась в пол — за этим красавцем, несомненно, увивалось множество женщин, поэтому не стоило показывать ему свое восхищение. Его надменность и без того бросалась в глаза, ясно, что к победам он привык.

В свою очередь он с большим удивлением разглядывал ее; потом обвел глазами камеру, словно бы кого-то искал и наконец с некоторым раздражением осведомился:

— Где же заключенный по имени Камилл?

У него был красивый бархатный голос, хотя слова прозвучали отрывисто и резко.

— Это я, — ответила девушка.

— Но… ведь это же мужское имя, — сказал он недоверчиво.

— Представьте себе, и женское тоже, — бросила она, решившись все же поднять голову и взглянуть ему в глаза.

— Король говорил мне о важной особе… О некоем Камилле, за которым следует бдительно присматривать. Никак не думал, что найду здесь… Гм…

— Женщину? Вы это хотели сказать?

Молодой офицер пренебрежительно оглядел узницу. Красивая девица, пожалуй, даже слишком, но одета в крестьянское платье. Хотя она глядела на него с вызовом, он решил, что такое хрупкое существо не может быть опасным, к тому же у нее такие невинные светло-голубые глаза.

— Вы не похожи на государственную преступницу, — произнес он, как бы разговаривая с самим собой.

— Вы тоже не похожи на коменданта крепости!

Он вскинул голову еще выше, ибо ироническая реплика девушки ожгла его как удар хлыстом.

— Я вовсе не комендант крепости. Знайте, меня зовут шевалье Филипп д’Амбремон, и я принадлежу к свите его величества Виктора-Амедея. Король всегда поручает мне самые важные и самые трудные дела! Правда, на сей раз, — добавил он с сожалением, — государь явно преувеличивал, говоря об опасности моей миссии!

Камилла в изумлении вытаращила глаза — значит, это и есть тот самый офицер, которого так расхваливал король! Она представляла его ровесником Бассампьера и Ферриньи, а не молодым щеголем!

А тот вновь оглядел камеру, будто пытался понять, отчего предписано установить строжайшее наблюдение за этой безобидной девчонкой. Ведь она только что так беззаботно напевала, словно совесть у нее была совершенно чиста. Что же она натворила, чтобы заслужить подобную суровость?

— Почему вы оказались в тюрьме? — спросил он подозрительно.

— Раз вам не сказал об этом сам монарх, то и я ничего объяснять не буду, — сухо промолвила она и отвернулась, поскольку высокомерие этого офицера стало ее раздражать.

— Прекрасно, — сказал он, с трудом сдерживая гнев при этом неожиданном отпоре. — Меня ждут на королевском балу, и я не желаю терять время на всякие пустяки. — И повернувшись к тюремщику, стоявшему у двери произнес: — Пусть она останется здесь. Устроили ее неплохо, а убежать она вряд ли сможет.

Камилла взорвалась:

— Как? И это все? Разве король не просил вас… Не приказал вам бдительно охранять меня?

Не обратив никакого внимания на ее слова, д’Амбремон неторопливо двинулся к выходу. Когда дверь закрылась за ним, Камилла ощутила непреодолимое желание преподать ему хороший урок. Она не могла вынести такого пренебрежения к себе. Никогда еще ее так не унижали. Кроме того, она сочла, что этот офицер, который явно отнесся к поручению короля самым легкомысленным образом, ставит ее жизнь под угрозу. И этого щелкопера король назвал блестящим солдатом! Да он просто самовлюбленный петух! Его надо проучить, чтобы он научился уважать других людей.

Она забарабанила в дверь с криком: «Пожар!»

Тюремщик открыл камеру. Камилла поджидала его, занеся табурет над головой. От мощного удара страж повалился не пикнув. Она не знала, где искать выход, но решила положиться на удачу.

За ее спиной вдруг раздался крик:

— Тревога! Узница сбежала!

Она поняла, что тюремщик уже очнулся и сейчас переполошит всю тюрьму. Крепкая же у него оказалась голова! Она пожалела, что не нанесла второй удар из опасения убить его.

Проклиная свою смехотворную чувствительность, она бросилась вперед, но тут ей преградили дорогу двое солдат. Резко повернув, она устремилась к узкой винтовой лестнице, которая вела в просторный зал, где находилось еще несколько стражников. Едва увидев ее, они с воплями помчались за девушкой.

Камилла распахнула первую попавшуюся дверь справа и, не раздумывая, побежала по узкому темному коридору, где не было ни единого человека. Сзади слышались крики и брань. Положительно она подняла на ноги всю охрану!

Перед ней оказался вестибюль — именно здесь она побывала накануне, когда ее вели в каземат. Шевалье д’Амбремон замер у выхода, во все глаза глядя на Камиллу. Стало быть, именно из-за нее возник такой переполох?

Он попытался схватить ее, но она поднырнула под его руку, желая любой ценой выбраться во двор.

— Черт возьми! — выругался он. — Вот дуреха!

Молодой офицер бросился в погоню, но с размаху ударился головой о дверь, которую захлопнули прямо у него перед носом. Взревев от ярости, он ринулся во двор и, в три прыжка догнав беглянку, бесцеремонно повалил на землю. Камилла отчаянно забилась, но все было тщетно — он сжал ей запястья словно клещами, а коленями придавил ноги.

— Я держу ее! — крикнул он солдатам, бежавшим к нему со всех сторон.

У Камиллы все плыло перед глазами, она была на грани обморока, задыхаясь после недавней гонки и под тяжестью навалившегося на нее мужчины — впервые она видела так близко над собой чужое лицо.

— Вы делаете мне больно, — пролепетала она еле слышно.

Не разжимая пальцев, молодой офицер поднялся и грубо потянул за собой девушку, заставив ее встать на ноги. Трое солдат крепко ухватили ее за руки, и лишь тогда он отступил от нее на шаг.

— Напрасно вы затеяли со мной эти игры, — произнес он угрожающим тоном, сбивая пыль со своего нарядного камзола. — В скором времени вам придется пожалеть об этом.

В черных глазах его сверкали молнии. Ясно, что эта шутка пришлась ему не по нраву.

— Стража, отвести ее в карцер! И никому ни слова о том, что произошло. Об этой узнице никто не должен знать — таков приказ короля. А у меня есть дела поважнее, и я не собираюсь ради нее отказываться от развлечений.

Смахнув последнюю пылинку с одежды, он покачал головой:

— Проклятая шлюха! Едва не испортила мне бал!

— Вы меня этим не остановите, — решительно заявила Камилла. — Я вовсе не хочу поставить вас в затруднительное положение, сударь, — добавила она, скромно потупившись, но не вполне искренне, — просто мне необходимо отлучиться. Но я обязательно вернусь, даю вас слово.

И она с большим достоинством удалилась, хотя ей нелегко было держаться прямо в ситуации, когда трое крепких солдат держали ее за руки. А шевалье застыл с раскрытым ртом, ошеломленный подобной наглостью; затем опомнился и быстро направился к выходу. Но в душе он сознавал, что поручение короля может оказаться совсем не таким простым и безопасным, как ему показалось сначала. Впрочем, он с честью выходил из куда более сложных положений! И он мысленно пообещал себе как следует приструнить эту строптивую барышню.

Трое стражников отвели Камиллу в подземелье. Вся гордость ее мгновенно испарилась при виде темной конуры без окон. Здесь было очень сыро, в воздухе стоял невыносимый запах мочи, широкая скамья была единственным предметом из мебели. Тюремщик швырнул ей одеяло и запер дверь, даже и не подумав оставить зажженную свечу.

Она оказалась в полном мраке и долго стояла неподвижно, стараясь привыкнуть к темноте. Ни единый лучик не пробивался из-под двери — девушку окружала кромешная мгла.

Вспомнив о скамье, она на ощупь двинулась к ней, споткнулась обо что-то — судя по звуку, это был кувшин — и наконец добралась до места, где смогла сесть.

Было не очень холодно, но она озябла и с дрожью потянулась за драгоценным одеялом, только сейчас оценив великодушие тюремщика. Затаив дыхание, она стала прислушиваться — быть может, здесь водятся крысы или еще какие-нибудь отвратительные твари?

Филиппа д’Амбремона она мысленно поносила последними словами. Разве не по его вине угодила она в эту мерзкую яму? Если бы он не вывел ее из себя своими надменными манерами, она благонравно сидела бы в серой комнате, которая по сравнению с карцером казалась ей просто раем земным. Так нет же; явился этот фат в роскошном наряде, этот писаный красавчик — одновременно отталкивающий и неотразимый!

Камилла злилась на себя: даже сейчас, вспоминая лицо шевалье, она испытывала непонятный трепет. Хотя опыта у нее никакого не было, она догадывалась, что перед подобным кавалером трудно устоять. Она выросла в мужском окружении, однако очень мало знала мужчин и почти ничего не понимала в любви. Ее это никогда не интересовало, а рядом не нашлось никого, кто смог бы пробудить в ней чувство.

Отчего же в эти минуты, когда она оказалась в столь унизительном положении, сердце у нее начинало колотиться сильнее при одной мысли о прекрасном офицере? Она обозвала себя дурой и на некоторое время даже забыла о своих злоключениях, стараясь подобрать самые уничижительные эпитеты для собственной тупости. Список был настолько длинным, что она не заметила, как открылась дверь — тюремщик принес ей питье и еду.

— Который час? — спросила она.

Тот, не отвечая, направился к выходу. Она вскочила на ноги:

— Подождите! Неужели вы снова оставите меня в темноте? Я же не смогу есть, ничего не видя! Или вам приказали уморить меня голодом?

Страж заколебался, не зная, как поступить. Затем поставил свечу на пол и пробурчал:

— Только побыстрее!

Он вышел, а Камилла, не обращая никакого внимания на пищу, стала обследовать черные стены карцера. Она простукала все камни в надежде обнаружить какой-нибудь потайной ход, но все оказалось тщетно. В полном разочаровании она вновь уселась на скамью. Запах мочи отбивал аппетит, однако она заставила себя поесть — ей нужно беречь силы, чтобы достойно встретить ожидавшие ее испытания.

Когда тюремщик вернулся за свечой, она попыталась расспросить его, сколько же времени они собираются продержать ее в этом каменном мешке. Однако страж безмолвно вышел, оставив ее вновь без света.

Она вздохнула, покорившись судьбе, и улеглась на жесткую, неудобную скамью, чтобы хоть немного поспать.

10

Когда на следующее утро дверь распахнулась, сердце подсказало Камилле, что это он.

Он оделся куда скромнее, чем накануне: простой черный жилет без рукавов облегал его мускулистый торс, подчеркивая белизну рубашки с кружевным жабо. Кавалерийские сапоги поднимались выше колен. Девушка невольно подумала, что в обычном костюме шевалье выглядит еще более красивым — и тут же выругала себя за неподобающие мысли!

Он смотрел на нее с удовлетворением.

— Хорошо ли вам спалось? — небрежно спросил он.

— Разве могло быть иначе в этом дворце? — ответила она тем же тоном.

— В таком случае было бы непростительно лишить вас резиденции, где вы, судя по всему, прекрасно себя чувствуете. — И он повернулся к выходу.

Не в силах больше сдерживаться, она бросилась к нему и ухватила за широкий рукав рубашки:

— Вы не смеете так вести себя, сударь! Я знаю, что вам приказано обращаться со мной хорошо и доведу до сведения короля…

— Короля! — перебил он ее. — Положительно ваше самомнение не знает границ, равно как и ваше нахальство! Знайте, дурочка, что король о вас и слышать не желает. Он сам велел мне никогда не упоминать вашего имени!

Камилла была ошеломлена. Она понимала, что монарх, желая обеспечить ее безопасность, запретил всякие разговоры, ибо во дворце развелось слишком много шпионов; конечно, он и предположить не мог, в какой конфликт вступят шевалье д’Амбремон и юная принцесса. Итак, Камилле оставалось рассчитывать только на себя — надо выпутываться из сложного положения, в которое она сама себя поставила.

Раздумывать некогда: если она останется в этом ужасном карцере, то лишится всякой возможности общаться с внешним миром, и тогда бегство станет невозможным. Значит, надо как-то помириться с этим вспыльчивым офицером. В конце концов, приходилось признать, что она тоже не без греха.

Решение созрело мгновенно — уступить молодому дворянину. Разумеется, только сейчас… А дальше видно будет! Посмотрев ему в глаза, она кротко произнесла:

— Сударь, смиренно прошу вас простить меня, ибо я вела себя дурно. Умоляю, не оставляйте меня в этой камере, я здесь задыхаюсь.

Шевалье крайне изумился, видя, что Камилла пошла на попятный. Он явно готовился к ожесточенной перепалке, а не к извинениям. Пристально вглядываясь в девушку, он пытался определить, не таится ли за этими примирительными словами какое-нибудь лукавство, но в ее голубых глазах прочел лишь искреннюю мольбу. И тогда он ответил внезапно охрипшим голосом:

— Сегодня я склонен проявить снисходительность к вам, но знайте, что при малейшем поползновении к бегству вы вернетесь сюда… И уже окончательно!

Камилла ринулась к двери, но он, схватив ее железными пальцами за запястье, сурово спросил:

— Вы все поняли?

— Да, — пролепетала она, страшась, что он передумает.

— В таком случае идемте.

Он повел ее по лабиринту тюремных коридоров. Напустив на себя рассеянный вид, Камилла старалась запомнить все повороты, чтобы использовать это позднее. Для нее было очень важно познакомиться с тюрьмой.

Поглощенная своими наблюдениями, она не замечала, что шевалье рассматривает ее с жадным интересом. Он отметил упругую походку и царственную манеру держать голову, восхитился идеальным профилем и длинными белокурыми волосами, свободно ниспадавшими на плечи. Ему пришлось признать, что она поразительно красива.

К тому же он был чрезвычайно заинтригован, отчего эта столь хрупкая на вид девушка ангельского обличья оказалась в тюрьме? Ему не терпелось расспросить ее, и он не сомневался, что добьется ответа. Барышня явно образумилась и смирилась — она расскажет ему все!

Он вошел в камеру вместе с Камиллой и запер дверь на ключ изнутри. Увидев, что она смотрит на него с удивлением, он с решительным видом скрестил руки на груди и слегка расставил ноги.

— Я должен кое-что выяснить, — объявил он.

Она с раздражением отвернулась. Ей хотелось заняться своим туалетом, чтобы избавиться от запаха мочи, который буквально преследовал ее. Лучше всего переодеться, но она не желала расставаться с платьем, превращенным стараниями Тибора в настоящий тайник начинающего беглеца.

Филипп сделал вид, что не замечает ее очевидной враждебности.

— Кто вы такая? — медленно произнес он, подчеркивая каждое слово и устремив на девушку взгляд горящих как угли глаз.

Она устало промолвила:

— Меня зовут Камилла де Бассампьер, разве вам это неизвестно?

— Вы француженка?

— Савоярка.

— Почему вы оказались здесь?

Помолчав, она с вызовом ответила:

— Сударь, я очень устала. Не будете ли вы столь любезны попросить, чтобы мне приготовили ванну? Я хотела бы помыться…

Эта просьба несколько смутила офицера, но он упрямо продолжал:

— Сначала ответьте на мои вопросы. Почему вас заключили в крепость?

— Я не могу ответить. Вам достаточно знать, что я стала жертвой зловещей интриги.

В очередной раз простодушная искренность девушки привела его в смятение, но тут он вспомнил, что накануне она пыталась бежать, хотя с первого взгляда показалась ему совершенно безобидным созданием. Ей нельзя доверять — он уже в этом убедился. Сегодня от нее вряд ли удастся добиться ответа, но попробовать все же надо!

— Придется вам потерпеть, — сказал он сквозь зубы. — Я не потерплю недомолвок. Вы получите ванну, когда удовлетворите мое любопытство.

Внезапно она вышла из себя. Этот человек невыносим!

— Идите к черту! — бросила она со злобой.

— Мы скоро увидимся, — отозвался он, очень довольный произведенным впечатлением.

И тут же направился к выходу. Все-таки она слишком хрупкая, да еще походит на загнанного в ловушку зверька. Он предпочел бы иметь дело с уродливой мегерой — уж тогда бы он ей показал!

В последующие дни Камилле удалось установить связь со своими друзьями. Оторвав клок от подола платья, она вывесила тряпку между прутьями решетки, чтобы показать Тибору с Пьером, где находится ее камера.

Сначала никакого ответа не было — никто не появлялся. Пока было светло, она просиживала все время у окна, пытаясь разглядеть, что происходит за высокими стенами тюрьмы. Наконец она увидела, что с верхушки одного из громадных деревьев в соседнем саду свисает красный шарф.

Это они! Верные друзья не забыли о ней! Ее охватила такая радость, что она едва не пустилась в пляс по камере — но сумела сдержаться. Не хватало еще, чтобы тюремщик что-нибудь заподозрил!

Ей пришлось ждать еще несколько часов, прежде чем на ветвях дерева не появился маленький человечек, который стал весело размахивать руками, — это был Пьер! Почти сразу же к карлику присоединился и гигант Тибор. Камилла на мгновение испугалась, что ветка обломится под тяжестью оруженосца, но успокоилась, вспомнив, как осторожен венгр — конечно же, он вес заранее рассчитал!

Забравшись на дерево, учитель фехтования принялся жестикулировать — он знал, что его воспитанница прекрасно понимает язык знаков, которому была обучена с детства. А молодая женщина подтащила к окну стол, чтобы просунуть руки сквозь решетку — таким образом она могла отвечать Тибору.

Тот сообщил ей чрезвычайно важную новость: удалось найти негодяя, который напал на Камиллу в королевском дворце! Решено пока его не трогать, чтобы выследить сообщников, а через них и вожака бандитов.

Тибор с Пьером, передав это послание, немедленно слезли с дерева — оба не желали привлекать к себе внимания.

Полученные известия, с одной стороны, утешили девушку, но с другой — крайне взволновали. Она и без того томилась в заключении, мечтая лишь о том, как помчится галопом по бескрайним просторам. Теперь же она пришла в лихорадочное возбуждение: ей страстно хотелось принять участие в слежке, затеянной ее друзьями. Она изнывала от желания отомстить за родителей и не могла допустить, чтобы другие рисковали жизнью вместо нее в этом святом деле.

А еще она опасалась, что утеряет свою ловкость и гибкость — все то, чего добилась годами упорных тренировок. Бездействие для нее губительно! Разумеется, она упражнялась и в заточении, часами отражая выпады воображаемого противника, — но это было лишь жалкой заменой настоящего поединка.

Внезапно она решилась попробовать один из железных стержней, данных ей Тибором и спрятанных в углублении на полу. Быть может, замок поддастся? Но тут она вспомнила, что близится время ежедневного визита Филиппа д’Амбремона, — не хватало еще, чтобы он увидел, как она копается в замочной скважине! О бегстве тогда придется забыть.

Действительно, вскоре явился шевалье. Их свидания состояли из перепалок и взаимных уступок, сомнительных побед и неявных поражений — каждому удавалось в чем-то поддеть другого, получая в свою очередь болезненный удар.

Камилла начинала уставать от этой игры. Она твердо знала, что не следует переступать определенных границ, иначе можно снова оказаться в подвале, однако догадывалась, что Филипп никогда не прибегнет к этому средству с целью отомстить за уязвленное самолюбие. Он не был мелочным — следовало отдать ему должное. В его глазах карцер являлся наказанием за серьезный проступок — например, попытку к бегству.

Но девушка чувствовала, что от этого человека исходит опасность; когда он находился рядом, ее охватывала тревога, хотя она не могла объяснить, чем это вызвано. Просто в молодом офицере было нечто такое, что выделяло его среди прочих мужчин, а потому она должна оставаться настороже.

Со своей стороны, д’Амбремон проявлял все больший интерес к прекрасной узнице. От нее веяло тайной. Он попытался выяснить, из какой она семьи, но узнал только, что барон де Бассампьер принадлежит к числу верных служителей короны и что в былые времена старый дворянин входил в свиту наследного принца.

Значит, она солгала ему? Ловкая авантюристка не могла носить столь благородное имя. Или же она действительно происходила из аристократического рода? В каждом ее движении ощущалось врожденное изящество, присущее знати, но вела она себя совершенно неподобающим образом. У воспитанной барышни не должно быть таких свободных манер.

Кроме того, у нее очень странные руки: тонкие, с длинными пальцами, непохожие на руки простолюдинки, однако немыслимые для знатной дамы. Филипп заметил, что ладони у девушки очень жесткие, чуть ли не мозолистые — особенно правая. Создавалось впечатление, что она привыкла заниматься… чем же, черт побери? Он не мог ответить на этот вопрос, но сознавал, что никогда не видел ничего подобного у женщины, а уж он-то был знатоком и ценителем слабого пола!

Его бесило, что он не может ничего вытянуть из Камиллы; к королю же бесполезно обращаться, поскольку монарх категорически запретил д’Амбремону даже упоминать имя узницы.

Какое же злодейство, какое ужасное преступление она совершила, чтобы заслужить подобную кару? Вместе с тем почему ей оказано такое внимание — ведь охранять ее поручили не кому-нибудь, а офицеру королевской гвардии?

На протяжении всего дня он терзался этими вопросами и не мог избавиться от навязчивых мыслей о Камилле даже в минуты любовного свидания, даже в фехтовальном зале или в веселой компании друзей. Он стал таким вспыльчивым и раздражительным, что многие офицеры уже побаивались вступать с ним в схватку на рапирах с наконечником — слишком яростно он атаковал, словно пытаясь разрешить мучившую его загадку при помощи бешеных выпадов.

Вот и сегодня он явился к девушке в самом отвратительном настроении, а ее ледяная холодность только ухудшила дело. Камилла стояла у окна, уставившись в пол; на приветствие молодого офицера ответила сквозь зубы.

— Я пришел навестить вас, и вы могли бы быть повежливее! — прорычал он.

— Сожалею, что огорчила вас, ваше превосходительство! — ответила она угрюмо. — Это место не слишком располагает к светским любезностям.

— Вы оказались здесь по собственной вине, так что жаловаться вам нечего! Я мог бы помочь вам, сели бы вы соблаговолили рассказать мне о себе, но вы упорно отказываетесь говорить правду.

Она взглянула на него с вызовом:

— Правду? Вы же мне все равно не поверите? Чем могу я доказать свою искренность? Вы упрямы, как осел!

— Возвращаю вам этот комплимент.

Помолчав, он достал из кармана книжку и швырнул ее на постель. Ему хотелось узнать, умеет ли девица читать.

— Вот, держите! Это вас развлечет, а заодно научит должному послушанию.

Камилла машинально взяла книгу и прочла название — «Сто наставлений на предмет обязанностей женщины и пределов, положенных ее свободе».

— Это что, шутка? — спросила узница в изумлении.

Однако шевалье с самым серьезным видом пояснил:

— Вам давно пора понять, что такое покорность и дисциплина. Эта книга для вас очень полезна: узнаете наконец, что главными достоинствами женщины являются терпение, кротость и учтивость во всех жизненных обстоятельствах.

Камилла с трудом удержалась, чтобы не швырнуть книгу ему в лицо. Никогда окружавшие ее мужчины не смели говорить с ней таким образом! Но она взяла себя в руки сейчас совершенно ни к чему ссориться с этим офицером.

«Пусть думает, что хочет!» — сказала она себе и улеглась на кровать, отвернувшись к стене, чтобы показать д’Амбремону, насколько он ей надоел.

Но шевалье явно не собирался уходить, и тогда она небрежно бросила:

— Прошу вас оставить меня. Я устала.

— Устали? Вы же целыми днями ничего не делаете.

Она не стала возражать, и это привело Филиппа в ярость. Он не позволит упрямой девчонке так обращаться с собой! Камилла не успела и глазом моргнуть, как он уселся на постель, схватил ее за запястья и прижал к подушке, чтобы не дать своей жертве вырваться — сейчас он все выскажет!

Когда он склонился над ней, дыхание у нее пресеклось. Его лицо было совсем близко, она видела его тонкие губы, очень белые зубы, сверкающие глаза, Он был похож на хищного зверя, вцепившегося в добычу, но при этом неотразимо красивого.

Смятение Камиллы не ускользнуло от шевалье. Выражение его лица изменилось — ярость исчезла, уступив место ликованию. Как же он не подумал об этом раньше? Ведь ему еще не встречалась женщина, которая устояла бы перед ним! Эту девку обольстить столь же легко, как и всех прочих, — и тогда она станет послушной.

Очень спокойно, с видом знатока он осмотрел Камиллу с ног до головы, оценивая ее прелестные формы. Взгляд его задержался на груди, прерывисто вздымавшейся… Филипп усмехнулся — он понимал, чем вызвано волнение девушки.

— Отпустите меня, вы делаете мне больно! — воскликнула она, с ужасом чувствуя, как горячая волна разливается в животе и в паху.

— Какая вы неженка! Я почти не сжимаю рук!

Так оно и было — он удерживал ее теперь без всякой грубости, однако Камилла не могла вырваться. Какая-то странная слабость охватила ее от прикосновения горячих властных рук этого мужчины. Он склонился к ней еще ниже и, глядя прямо в глаза, вкрадчиво произнес:

— Теперь вы скажете мне, кто вы и почему оказались в крепости.

В голосе его прозвучали опасные нотки, и девушка почувствовала, что окончательно теряет контроль над собой. Этот бархатный взгляд словно бы обволакивал ее, влажные трепещущие губы неудержимо влекли к себе. Она была заворожена его красотой, неотразимым обаянием, непреклонной решимостью. Совершенно неопытная в делах такого рода, она оказалась беззащитной перед натиском изощренного в любовных схватках Филиппа д’Амбремона. Ее воля словно бы растворялась во внезапно нахлынувшем желании.

Собрав все силы, она сомкнула веки. Нужно обрести хладнокровие — иначе она погибла! Целиком сосредоточившись на мысли о своем долге, она вспомнила, что неизвестные враги, ожидавшие за стенами тюрьмы, стремятся к одной цели — уничтожить наследницу королевства Пьемонт и Сардиния.

Тогда она открыла глаза и, пристально взглянув в лицо шевалье, промолвила с обезоруживающей искренностью:

— Сударь, мне сказали, что вы блестящий офицер, всецело преданный своему суверену. Вы умеете подчиняться приказу и должны понять, что у меня тоже есть обязательства. Я дала клятву молчать и не нарушу своего слова. Поверьте, мне было бы гораздо легче, если бы я смогла поделиться с вами — ведь вы человек чести!

Ошеломленный этим признанием, он встал и отпустил Камиллу. Девушка нанесла точный удар, воззвав к чувству чести. Филипп уже не помышлял о том, чтобы соблазнить узницу. Он с задумчивым видом разглядывал Камиллу, а потом произнес очень медленно, как если бы желал подчеркнуть значимость открывшейся ему истины:

— Значит, вы шпионка!

Камилла нетерпеливо отмахнулась — нет, этого человека ничем не проймешь! Впрочем, ей пришлось признать, что он не слишком ошибается, — она действительно собиралась стать шпионкой в компании Тибора и Пьера. И это произойдет не позднее чем завтра: решение принято — она совершит побег!

Молодой дворянин, не подозревая об истинных намерениях девушки, принял ее легкую улыбку за утвердительный ответ. Вдали пробило одиннадцать часов. Направившись к двери, он на пороге обернулся и бросил:

— Мне надо идти, меня ждут на королевском совете. А завтра мы продолжим этот интересный разговор. Пока же рекомендую заняться чтением полезной для вас книги.

И он вышел, очень довольный произведенным впечатлением. Ему удалось кое-что выяснить, но завтра он добьется гораздо большего!

Камилла испытала огромное облегчение, когда за ним, наконец, захлопнулась дверь.

— Завтра? — пробормотала она. — Завтра я приготовлю вам небольшой сюрприз, господин шевалье!

Она чувствовала себя измученной и опустошенной — второго такого дня она не выдержит. Этот человек умел вывести ее из себя! Он пробуждал в ней ярость, злобу, желание противоречить — но в то же время слабость и бессилие, каких она никогда прежде не испытывала. В детстве у нее изредка случались приступы беспричинного гнева, мучительные для окружающих, — теперь же она находилась в этом состоянии постоянно…

Разумеется, шевалье мог быть ни при чем; возможно, Камилла раздражалась и приходила в бешенство от бездействия, от заточения в четырех стенах? Как бы то ни было, следовало как можно скорее вырваться из Тюрьмы — хотя бы на короткое время!

11

Ночью она спала плохо, будучи чрезмерно возбуждена предстоящим бегством. Встав на рассвете, она приникла к окну, с нетерпением ожидая, когда появятся Тибор с Пьером — те же как на грех запаздывали.

Наконец они показались, и она знаками известила их о том, что собирается предпринять. Затем бросилась к двери и, вооружившись железным стержнем, стала копаться в замке.

Необходимо спешить, ибо близился час визита шевалье, а Камилла желала избежать новой встречи с ним любой ценой. Она знала — действовать надо безошибочно, поскольку малейшая оплошность приведет к возвращению в карцер, — и тогда придется проститься с надеждами на бегство.

Но проклятый замок не поддавался! Камилла очень старалась, но дело продвигалось туго — ведь у нее не было никакого опыта работы с отмычками! К тому же нужно соблюдать осторожность — малейший шум мог привлечь внимание тюремщика, ходившего по коридору. Девушка нервничала: сидеть на корточках было очень неудобно, пот заливал глаза, руки дрожали. Она провозилась не меньше получаса, прежде чем ей удалось справиться с дверью.

Отворив ее с бесконечными предосторожностями, Камилла выскользнула в коридор с неизбежным табуретом в руках — на сей раз она не намеревалась щадить своего стража! Но тот, на свое счастье, куда-то отлучился.

Тщательно закрыв дверь, чтобы никто раньше времени не заподозрил побега, Камилла на цыпочках двинулась по темному коридору. Табурет она по-прежнему держала в руках. Первая попытка побега сослужила ей хорошую службу — теперь она знала, куда идти.

Заметив двух стражей, спокойно едущих ей навстречу, она едва успела спрятаться в нише. Сердце у нее неистово заколотилось, и она занесла табурет над головой, готовясь дорого продать свою свободу… К счастью, охранники свернули на винтовую лестницу, которая вела на первый этаж. Безмолвная как тень, Камилла последовала за ними на приличном расстоянии и увидела, как оба вошли в кордегардию. Чтобы достичь выхода, она неминуемо должна пройти перед широко распахнутой дверью.

Девушка отчетливо слышала голоса солдат. Быстро заглянув вовнутрь, она заметила, что стражники поглощены картами и выпивкой. Затаив дыхание, она миновала роковую дверь и собиралась уже устремиться вперед, как вдруг в глаза ей бросилась валявшаяся на пороге шпага.

Этим оружием необходимо овладеть! Она на цыпочках вернулась назад и схватила драгоценную рапиру. От собственной дерзости у нее пресеклось дыхание, но она сумела овладеть собой — бесшумно подобралась к будке привратника и завладела ключом от ворот.

Оказавшись за стенами крепости, она возликовала — все завершилось так просто и так чудесно! Наконец-то она обрела свободу! Теперь оставалось лишь найти в саду Тибора и Пьера. Внимательно осмотревшись и убедившись, что на стенах нет часовых, она со всех ног устремилась к заветной цели. Еще несколько секунд — и она будет в полной безопасности…

За спиной ее послышалось крепкое ругательство. Она вздрогнула при звуках хорошо знакомого голоса и закусила до крови губу — на пустынной улице появился Филипп д’Амбремон. Наступило время его визита, но она совершенно забыла об этом. Конечно, ей пришлось слишком долго провозиться с замком, но она должна была помнить о своем заклятом враге — и вот теперь он стоял перед ней с очевидным намерением схватить ее и водворить обратно в тюрьму.

В его черных глазах она прочла изумление и неприкрытую угрозу. Однако на сей раз у нее была шпага. И Камилла решительно произнесла:

— Извольте пропустить меня!

— Полегче, полегче, — сказал он, медленно надвигаясь на нее и не сводя глаз с рапиры, — это вам не игрушка, вы можете пораниться.

— Я не расположена шутить. Прочь с дороги! Иначе этот клинок может поранить вас.

— Ах так! — воскликнул он, обнажая шпагу. — Придется мне преподать вам небольшой урок.

Он едва успел выговорить эти слова, поскольку Камилла уже устремилась в атаку; молодой дворянин с трудом отразил неожиданный и опасный выпад. В удивлении он отступил на шаг и стал обороняться, выжидая какой-нибудь оплошности с ее стороны, чтобы обезоружить. Но вскоре ему пришлось признать очевидный факт — он имел дело с необыкновенно искусной фехтовальщицей! Все его усилия оказались тщетными — она парировала каждый его удар, а ведь он считался непревзойденным мастером!

— Дьявольщина, шевалье! — вскричала она, наступая на него. — Уступите мне, иначе будет поздно!

Но она знала, что он никогда не признает себя побежденным. Силы их были примерно равны, и бой грозил затянуться. В тюрьме же в любой момент могла подняться тревога, а на улице уже появились первые любопытные, привлеченные звоном клинков. Нельзя терять ни минуты — она должна сломить сопротивление противника!

Желая завершить схватку, Камилла решила использовать секретный удар Тибора. Она понимала, что в фехтовании любую уловку следует применять редко, в противном случае это становится достоянием всех — но сейчас и в самом деле необходимо пустить в ход тайное оружие, ибо на кону стояла ее свобода! И Камилла, сделав ложный выпад, вонзила шпагу в правое плечо д’Амбремона.

Молодой дворянин, выронив рапиру, зажал рану рукой, чтобы остановить кровь. Увидев, как он покачнулся, девушка на мгновение заколебалась и едва не бросилась к нему на помощь, однако тут же выругала себя. Это — недостойная слабость, нельзя сострадать своему врагу!

И бросила небрежно:

— Я вас предупреждала! Но мы скоро увидимся, обещаю!

Он застыл в изумлении, а она упорхнула с быстротой и проворством лани.

Офицер глядел ей вслед в бессильном бешенстве, мысленно понося последними словами себя самого и эту нахальную девицу, нанесшую ему столь унизительное поражение. Но за яростью скрывалось и другое чувство — с непонятным удовлетворением он говорил себе, что раскрыл одну из тайн Камиллы. Теперь он знал, почему у нее такие необычные руки…

12

Почему-то Камилле было ужасно неприятно, что ее шпага вошла в тело Филиппа д’Амбремона, тем не менее она чувствовала себя счастливой. Ей удалось обрести свободу и дорогих ее сердцу друзей, и она сумела проучить этого самоуверенного шевалье!

Камилла испытывала наслаждение, чувствуя, как ветер треплет ей волосы, как бьет по ногам юбка, как нагревает голову солнце, — так долго она была лишена всего этого! Болтовня Пьера сладостной музыкой звучала в ее ушах после оглушительного безмолвия и одиночества тюрьмы.

А еще перед ней открылся наконец Турин, Она приехала ночью и не видела этих прямых улиц, этих элегантных, хотя и несколько суровых на вид зданий, этого блеска и оживления. Уже несколько лет в городе велись грандиозные строительные работы — столица обновлялась и перестраивалась, хорошея на глазах. В прошлом веке здесь расцвел талант знаменитого архитектора Гварини, теперь же его дело продолжил столь же прославленный Жюварра. Этот зодчий был, казалось, повсюду: его гением воздвигались храмы и дворцы, но он не гнушался и более мелких задач, украшая алтари и расписывая плафоны. Энергии его можно было позавидовать — усталости он словно бы и не ведал.

Впрочем, Камилле не удалось во всех подробностях изучить город. Необходимо было прятаться, и спутники повлекли ее к мансарде, которую сняли в квартале ткачей. У них были на это свои резоны; комнатка выходила окнами как раз туда, где жил человек, напавший на Камиллу. Теперь за негодяем можно было следить не выходя из дома.

— Как вы его нашли? — спросила девушка.

Словоохотливый Пьер тут же дал все необходимые разъяснения:

— Как ты помнишь, Тибор успел разглядеть лицо этого бандита и заметил, что тот носит какую-то особую одежду. Мы провели необходимые разыскания и выяснили, что такую одежду носят ремесленники, принадлежащие к одному из цехов и живущие в этом квартале.

— Квартале ткачей?

— Именно. Вот мы и обосновались здесь, хотя могли бы жить со всеми удобствами во дворце графа де Ферриньи. А потом Тибор выследил нашего парня. Его зовут Гвидо.

Оруженосец и карлик сумели многое разузнать. Пьер завел дружеские — и более чем дружеские! — отношения с местными дамами. Нарядившись в черный скромный, но при этом весьма изящный костюм школяра, он блистал познаниями и красноречием, ослепляя ученостью простодушных девиц. Тибор следовал за ним как тень, однако предпочитал помалкивать и поглядывать по сторонам — от зоркого взгляда венгра ничто не ускользало. Вскоре друзьям удалось установить личность бандита и разузнать кое-что о его привычках.

У пресловутого Гвидо не было друзей — даже с товарищами по работе он не поддерживал никаких отношений. Из дома выходил редко, белье отдавал стирать прачке, а другая женщина прибиралась у него и готовила еду.

На этом дело застопорилось. Тибор с Пьером не могли затеряться в толпе — все обращали внимание на великана и карлика. Напротив, Камилла могла легко оставаться незаметной, а при помощи легкого грима — неузнанной. К тому же девушка прекрасно владела итальянским языком.

Друзья стали прикидывать, как подобраться к Гвидо. Расспрашивать соседей опасно — те могли предупредить негодяя, что им интересуются незнакомые люди. Нельзя было и ворваться в его комнатушку — здесь такие тонкие стены, что о вторжении мгновенно догадались бы все обитатели дома.

Трое друзей единодушно постановили, что проникнуть к Гвидо может только прислуга. Роль прачки предстояло сыграть Камилле, и она сразу занялась приготовлениями: убрала свои белокурые волосы под чепец, надела костюм девушки из предместья и навела на лице веснушки, чтобы слегка изменить внешность.

Первым делом нужно заручиться поддержкой хозяйки прачечной. Увидев переодетую принцессу, почтенная матрона довольно сухо сказала, что свободных мест у нее нет, однако золотая монета все изменила. Да и как было не принять на работу странную девицу, готовую платить за подобное удовольствие?

Итак, Камилла устроилась в прачечную, и теперь ей нужно было получить доступ к белью Гвидо. Угадав за суровой наружностью хозяйки сентиментальную душу, девушка с томным вздохом призналась, что страдает от неразделенной любви.

— Если бы вы знали, как меня преследует мысль об этом человеке! — сказала она с великолепно разыгранным простодушием. — Я просто ночами не сплю и совершенно потеряла покой.

В сущности, она даже и не солгала, поскольку славная женщина сама придала ее словам другой смысл и с готовностью предоставила ей возможность заниматься бельем Гвидо.

Теперь девушка могла приступить к слежке. Трижды в неделю ей полагалось заходить в пустую квартиру ткача, чтобы забрать грязное белье и принести чистое. Времени даром она не теряла, обшаривая жилище бандита вплоть до самых укромных уголков в надежде напасть хоть на какой-нибудь след, который вывел бы на главаря банды. Однако все усилия оказались тщетными, и Камилла уже начинала приходить в отчаяние, когда случай помог ей значительно продвинуться в своем расследовании.

Принеся корзину с бельем, она вдруг увидела, что Гвидо находится не на работе, а дома в обществе очень толстого мужчины, смахивающего на должностное лицо довольно высокого ранга. Камилла так изумилась, что едва не выронила корзину. Первым ее побуждением было бежать со всех ног, но она сумела взять себя в руки и скрыть волнение. Она поняла, что ей выпала неслыханная удача — под обличьем прачки ее невозможно узнать, а прислуги обычно никто не стесняется. Толстяк же почти наверняка принадлежал к числу заговорщиков.

Судорожно прижав корзину к груди, она проскользнула в комнату и стала выкладывать белье, стараясь не поднимать глаз, поскольку их необычный цвет мог бы ее выдать. Мужчины сразу же умолкли, дожидаясь, пока она закончит, но оба явно ничего не заподозрили. Камилла вышла, неплотно притворив за собой дверь и побежала к выходу, чтобы хлопнуть входной дверью; затем на цыпочках вернулась к жилищу Гвидо и приложила ухо к щели.

То, что она услышала, не оставляло никаких сомнений — это был разговор сообщников, обсуждающих преступные планы.

— Когда же мне заплатят? — плаксиво произнес Гвидо. — Я не желаю работать даром.

— Ты бы лучше помолчал. Поручения ты не выполнил, и девка по-прежнему жива. Монсеньор очень недоволен тобой…

Камилла вздрогнула: она поняла, что речь идет о ней и что толстяк был посредником между убийцей и знатным заказчиком. Следовательно, теперь надо выслеживать именно этого заговорщика, а от Гвидо можно избавиться — интереса он уже не представлял…

Задумавшись, она на секунду забыла о том, где находится, и не услышала даже, как скрипнула половица. Дверь резко распахнулась, и ткач схватил девушку за руку.

— Ты что здесь делаешь? — прорычал он и встряхнул ее так сильно, что чепец упал с головы.

Белокурые волосы Камиллы рассыпались по плечам, а в ее огромных голубых глазах мелькнуло выражение ужаса.

— Но… но это же она! — вскричал толстяк.

Она не дала ему времени опомниться от изумления: изогнувшись, укусила державшую ее руку, и Гвидо с проклятием выпустил свою жертву. Воспользовавшись этим, Камилла стремглав бросилась к выходу. Заговорщики ринулись за ней, но девушка оказалась куда проворнее их и выскочила на улицу прежде, чем ее успели схватить.

Тут же появился верный Тибор, повсюду сопровождавший Камиллу. Вдвоем они устремились назад, но негодяи, видимо, догадались, что дело принимает дурной оборот — оба словно бы испарились. У Камиллы осталось только имя, подслушанное в разговоре — мэтр Гандреади.

Теперь венгр с Пьером могли выйти на новый след, положение же Камиллы вновь стало очень опасным — она выдала себя, и ей нужно возвращаться в тюрьму, под надежную защиту толстых каменных стен.

Это было разумным решением, и Камилле пришлось с ним согласиться, однако в глубине души она испытывала смутную тревогу. Нетрудно догадаться, какая встреча ожидала ее в крепости.

— Ты прав, Тибор, — со вздохом сказала она. — Но во второй раз мне уже не убежать. За мной теперь будут смотреть очень бдительно.

Чтобы не пугать друзей, она умолчала, что по возвращении, скорее всего, угодит к карцер.

— Мы найдем средство, — произнес оруженосец таким уверенным тоном, что Камилла почти успокоилась и приготовилась войти в свою темницу с гордо поднятой головой.

13

Гонец с посланием от привратника тюрьмы разыскивал шевалье д’Амбремона, и один из гвардейцев проводил его к молодому офицеру, который тренировался в фехтовальном зале, принадлежавшем самому прославленному в армии «Королевскому батальону».

Служить в нем могли только дворяне, главным образом младшие сыновья знатных родов. Эти юноши приезжали в Пьемонт из всех уголков Европы, привлеченные блеском уникального в своем роде полка. Казарма находилась рядом с королевским дворцом, поскольку офицеры батальона принадлежали к цвету пьемонтской армии и служили тем самым украшением двора. Монарх желал постоянно иметь их под рукой.

Хотя в этом подразделении не существовало строгой иерархии, все молодые люди добровольно соблюдали строжайшие законы верности и чести.

В награду за абсолютную преданность они пользовались чрезвычайным расположением Виктора-Амедея II — их почитали при дворе наравне с герцогами и принцами. Если бы они остались на родине, то вряд ли смогли бы даже приблизиться к особе королевской крови, а в Пьемонте всем им была дарована привилегия свободного доступа в покои монарха.

Офицеры батальона в отношениях между собой исповедовали равенство сын герцога не имел никаких преимуществ перед наследником простого барона. Превыше всего здесь почитали доблесть и искусство в военном деле. Король назначил командиром батальона молодого Филиппа д’Амбремона, носившего всего лишь титул шевалье, но проявившего поистине удивительные качества военачальника и рыцарственное благородство. Он был умен и беззаветно смел, но при этом расчетлив и осторожен. Гордый до высокомерия и вспыльчивый от природы, он умел обуздывать свои порывы, если того требовала служба короля. Совсем недавно его сделали офицером генерального штаба, и это не вызвало никаких возражений со стороны убеленных сединами опытных воинов, поскольку все они восхищались мужеством молодого дворянина.

Фехтовальный зал, в котором каждый день тренировались офицеры батальона, поражал своим роскошным убранством. Очень просторный и светлый, он был задрапирован красным шелком и украшен лепниной. Сам король не гнушался заглядывать сюда, чтобы слегка размяться.

В это утро шевалье д’Амбремон не принимал участие в схватках, поскольку не вполне оправился от раны в плечо. Он смотрел, как фехтуют его друзья, аплодируя каждому удачному удару и комментируя со знанием дела каждый промах. Посланец передал ему записку, где было всего два слова: «Узница вернулась».

Кровь бросилась Филиппу в лицо: значит, она посмела! Она сделала то, что обещала!

Но зачем? Разумеется, чтобы посмеяться над ним. Эта девица — воплощение дьявола! Она унизила шевалье в глазах короля, ибо никогда еще он не терпел столь сокрушительного поражения, хотя ему поручались труднейшие дела. Впервые в жизни ему пришлось явиться к монарху с повинной головой — по ее вине!

Узнав о бегстве Камиллы, король нахмурился и увлек офицера в сторону, подальше от любопытных ушей. Виктор-Амедей потребовал рассказать ему о случившемся в деталях, и Филиппу пришлось скрепя сердце, подчиниться. Он объяснил, как пленница выскользнула из тюрьмы под носом у охраны и как налетела на него самого… Как между ними произошло столкновение с оружием в руках, в котором победа осталась за хрупкой девушкой, одолевшей одного из лучших фехтовальщиков в армии.

В конце концов, когда король убедился, что Камилла жива и невредима, он прошептал:

— Стало быть, ей это удалось! Она сбежала!

Филипп готов был поклясться, что в тоне Виктора-Амедея прозвучало восхищение. А монарх добавил вслух, обращаясь к пристыженному шевалье:

— Что ж, д’Амбремон, займитесь своей раной! Коменданту крепости придется сделать внушение Моя тюрьма не должна превращаться в проходной двор…

Филипп последовал совету монарха. Ему понадобилось три дня, чтобы подлечить рану и уязвленное самолюбие, но если плечо заживало быстро, то самолюбие страдало все сильнее!

И вот эта чертовка, от которой он, казалось, избавился навсегда, вновь появилась на горизонте!

Первым побуждением шевалье было немедленно броситься в тюрьму — ему хотелось удушить мерзавку собственными руками. Но он сдержался: слишком много чести для нее — пусть подождет! Чего она добивается? Филипп не верил, будто она пришла в крепость по собственной воле — ее что-то к этому подтолкнуло. А может быть, она просто испорченная девка, и ей доставляет удовольствие дразнить несчастного офицера, приставленного сторожить ее?

Если она действительно намеревалась вывести его из себя, то вступать в эту опасную игру не следовало. Филипп мысленно дал себе клятву сохранять хладнокровие и не поддаваться на провокации юной негодяйки.

Погруженный в мрачные размышления, шевалье не заметил, как двое сослуживцев, завершив схватку, подошли к нему. Один из них был виконт де Ландрупсен — молодой датский аристократ с внешностью херувима. Увидев, что Филипп не отрывает глаз от записки, он весело воскликнул:

— Очередное любовное послание, Филипп? Клянусь Богом, оставьте что-нибудь и для нас! Ведь вы соблазнили уже всех придворных красавиц!

Однако второй офицер лукаво промолвил:

— Боюсь, вы ошибаетесь, дорогой Микаэль. Посмотрите, какой кислый вид у нашего шевалье… Кажется, он получил не самые приятные известия!

— Неужели? Вам отказали в свидании?

Оба ждали от Филиппа остроумного ответа, но тот, вопреки обыкновению, молчал, не собираясь вступать в дружескую перепалку. В сущности, он их почти не слушал, ибо вдруг осознал, что не будет у него ни минуты покоя, пока он не разберется с Камиллой.

Внезапно решившись, он поспешно направился в тюрьму, не удостоив своих товарищей ни единым словом, а те изумленно глядели ему вслед.

— Какая муха его укусила? — спросил один.

— Влюбился, должно быть, — ответил другой, с философским спокойствием пожав плечами.

Итак, Камилла вновь оказалась в своей камере.

Ей не сразу удалось убедить привратника, что она возвращается по доброй воле. Бедняга только мотал головой, отказываясь впустить ее, — на его памяти не было случая, чтобы беглец рвался обратно в крепость! Наконец он уступил, однако сразу послал записку шевалье д’Амбремону — раз этому молодому дворянину поручено следить за узницей, пусть он и выкручивается!

Когда Филипп явился в тюрьму, он уже почти справился с волнением и в какой-то мере взял себя в руки — во всяком случае, в камеру он вошел с совершенно бесстрастным выражением лица. Камилла затаила дыхание. Она стояла спиной к окну в лучах света: белокурые волосы золотым ореолом окружали ее голову, и она походила на небесное видение.

Девушка ждала этого свидания с нескрываемой тревогой. Когда шевалье возник на пороге, у нее екнуло сердце. Как он красив! Она забыла, насколько он неотразим с этими тонкими мужественными чертами, высокой стройной фигурой, мрачным и победительным обаянием! В этот день на нем был великолепный красный мундир с золотыми галунами — форма Королевского батальона, которая делала офицера еще более блистательным, чем обычно.

Не говоря ни единого слова, он пристально смотрел на узницу. И она решилась первой приступить к боевым действиям, чтобы нарушить тягостное молчание.

— Надеюсь, вы оправились от раны, — произнесла она и тут же прикусила язык, но было уже поздно.

Напомнив дворянину об унизительном поражении, она проявила ужасающую бестактность.

Он не ответил. С медлительно грацией хищного зверя надвигаясь на нее, он пристально следил за ней горящими черными глазами. Камилла задрожала, но устояла на месте, не желая показывать свой испуг. Наклонившись, он слегка приподнял подол савоярской юбки, которую девушка надела перед возвращением в тюрьму, и властно бросил:

— Снимите это!

Она вздрогнула всем телом, не веря своим ушам:

— Что?

Отступив на три шага назад, он скрестил руки на груди с решительным видом и отчеканил:

— Раздевайтесь.

— Да вы… Об этом не может быть и речи!

— Полагаете, будто я не знаю, что в вашей одежде спрятан целый арсенал?

Она покраснела — значит, он догадался! Тут же овладев собой, она гордо вскинула голову и с вызовом посмотрела на него:

— Вам это приснилось, мой бедный друг.

Этого он уже не смог вынести. Бросившись к ней, он грубо схватил ее за волосы.

— Не вынуждайте меня применять силу, — прошипел он угрожающе. — Вы разденетесь, нравится вам это или нет.

— Лучше умереть!

— Не доводите меня до крайности, — выдохнул он, борясь с неистовым желанием дать ей оплеуху и силой сорвать платье.

Сделав над собой сверхчеловеческое усилие, он отпустил свою жертву и направился к двери.

— Что ж, вы сами этого захотели, пеняйте на себя… Стража!

Вошли охранники.

— Разденьте заключенную догола! — распорядился Филипп.

— Нет! — в ужасе вскрикнула Камилла. — Не смейте… Я сама!

Она подняла руку к корсажу, лихорадочно пытаясь придумать какую-нибудь уловку. Если она не найдет выхода, то этот солдафон, смеющий называть себя дворянином, выставит ее обнаженной напоказ перед целым полком!

— Я жду, — бросил он с раздражением, видя, как она с отчаянием закусила губу.

— Шевалье, — пролепетала Камилла с мольбой, судорожно закрыв ладонями шнуровку корсажа, — вы человек чести. Как же вы можете требовать, чтобы женщина раздевалась перед солдатней? Лучше бросьте меня в карцер!

Филипп невольно усмехнулся. Положительно эта девка неистощима на выдумки! И она прекрасно знала, что от него всего можно добиться, взывая к чувству чести. Но на сей раз он не позволит обвести себя вокруг пальца!

— Стража! Привести сюда жену привратника, — сказал он с коварной улыбкой.

Камилла с недоумением смотрела на него. Когда появилась жена привратника, шевалье твердо произнес:

— Выбор за вами. Либо вы добровольно соглашаетесь, чтобы эта женщина раздела вас, либо я это сделаю сам.

Камилле пришлось смириться, ибо выхода действительно не было. Двое стражников, повернувшись к ней спиной, натянули простыню, а жена привратника стала раздевать девушку.

Филипп, небрежно развалившись на постели узницы, наблюдал за этой операцией — из-за простыни ему были видна голова и шея узницы. Камилла должна была признать, что ее враг не делал попыток воспользоваться ситуацией, тем не менее она трепетала от страха, что простыня вдруг обвиснет, открыв ее наготу. Сняв все свои вещи, она облачилась в широкую рубаху из грубого полотна, доходившую ей до пят.

— Ну вот сейчас я и в самом деле похожа на преступницу, — вскричала она, состроив комичную гримасу.

Даже не улыбнувшись в ответ на эту шутку, шевалье отослал обоих тюремщиков и жену привратника, которая унесла с собой одежду Камиллы.

— Зачем она взяла мою одежду?

— Эти вещи вам больше не понадобятся.

— Как? Неужели я должна буду все время носить эту рубаху?

— Именно так.

Задохнувшись от негодования, девушка собиралась высказать ему все, что о нем думает, но он опередил ее:

— Прошу вас воздержаться от очередных тирад на тему вашего дамского достоинства. Здесь вас никто не увидит. И еще, буду с вами совершенно откровенен, вам вряд ли придет в голову бежать в подобном наряде… Хотя от вас всего можно ожидать.

— Хорошо, — раздраженно сказала она, — вы позабавились и насладились своим торжеством, а теперь закончим. Будьте любезны оставить меня одну.

— Но я еще не закончил с вами.

— Чего же вам надо еще?

— Ложитесь!

— Что это еще за выдумки?

— Исполняйте мои распоряжения без всяких разговоров, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Или я должен опять позвать стражу?

Она покорно растянулась на постели, с беспокойством смотря на д’Амбремона и мысленно спрашивая себя, не сошел ли тот с ума.

— Вы удобно легли? — осведомился он с опасной кротостью.

Она кивнула.

— Прекрасно. Не шевелитесь, — сказал он, направляясь в коридор, и через минуту возвратился оттуда с цепями.

Камилла изумилась настолько, что обрела дар речи лишь тогда, когда запястья ее оказались прикованными к стойкам кровати.

— Что вы делаете? Вы в своем уме? Неужели вы собираетесь держать меня в цепях, как дикого зверя?

— Именно так, драгоценная моя, — удовлетворенно промолвил он, разглядывая беспомощную Камиллу. — Затем он приковал к стойке правую ногу и добродушно отметил: — Видите, как я великодушен? Одну ногу я оставил свободной!

— Если это шутка, шевалье, то она дурного тона!

Не обратив никакого внимания на ее слова, он дерзко уселся на край постели. Ему хотелось до конца насладиться своим триумфом — пусть эта девка знает, что находится в полной его власти! Притворившись, будто хочет еще раз убедиться в прочности цепей, он склонился над девушкой и впился взглядом в ее светлые глаза. Она затрепетала от волнения, чувствуя на себе тяжесть мужского тела, а он, вполне довольный произведенным впечатлением, поднялся, сардонически усмехаясь.

— Желаю вам приятно провести время, красавица моя, — насмешливо бросил он и вышел, оставив свою пленницу одну.

Камилла глядела ему вслед в негодовании и одновременно с некоторой растерянностью.

14

Девушка надеялась, что такое положение продлится недолго, однако быстро убедилась, что Филипп не собирается отпускать ее.

Он приходил к ней три раза в день, чтобы предоставить ей свободу на несколько минут — время завтрака, обеда и ужина. По утрам он присутствовал при том, как она совершала туалет, — и держал ее под прицелом заряженного пистолета. Она с большим трудом добилась одной-единственной уступки в углу повесили занавеску, чтобы девушка могла отправлять свои естественные надобности. Но в остальном шевалье оставался непреклонен.

В полдень и вечером он иногда обедал и ужинал в камере узницы, однако почти не заговаривал с ней, сохраняя тот рассеянно-высокомерный вид, с которым появился в первый раз. Было видно, что поручение короля гнетет его и роль тюремщика в тягость, — он исполнял приказ, как подобает солдату, но подчеркнуто торопился уйти.

И перед уходом он неизменно приковывал Камиллу к кровати. Поначалу она пыталась как-то смягчить его и заверяла, что уже не помышляет о бегстве… Она даже попросила у него прощения, говоря, что достаточно наказана за свой безрассудный поступок… Она молила, плакала, впадала в ярость и снова униженно просила — все было тщетно. Молодой дворянин отвечал на ее слова ледяным молчанием.

Он перестал расспрашивать ее, как если бы его интерес к таинственной узнице внезапно иссяк. Оскорбленная этой холодностью, она также ушла в молчание, с покорным достоинством снося свое положение и не протестуя, когда на нее надевали в очередной раз цепи.

К узам она постепенно привыкла. Ей даже удавалось заснуть в чрезвычайно неудобной позе — по милости шевалье она лежала словно на плахе для четвертования. Только вот дни казались ей нескончаемо долгими, поэтому она научилась радоваться любому проявлению жизни — жадно следила за мышами, которые сновали по полу, подбирая хлебные крошки, и за птицами, подлетавшими иногда к ее окну. Она изучала рисунок камней на потолке и тоскливо вслушивалась в далекий звон колоколов…

Больше, чем для кого либо другого, это существование было невыносимым для Камиллы, выросшей на вольном воздухе и в постоянном движении. Незаметно для себя самой она погружалась в состояние полной прострации, увядала как цветок, лишенный света, — потеряла аппетит, стала бледной и вялой, превращаясь в тень прежней цветущей девушки. Она не реагировала даже на приход неотразимого шевалье, при виде которого у нее прежде начинало неистово биться сердце.

Через несколько дней Филипп заметил, что узница очень плохо выглядит, и решил, что надо выводить ее утром и вечером на небольшую прогулку. Для пущей предосторожности он выбрал местом гуляния вершину сторожевой башни высотой в двадцать пять метров — она возвышалась в угловой части тюрьмы, а внизу чернели темные воды глубокого крепостного рва.

Узнав, что ее будут выпускать на воздух, Камилла едва не расплакалась от радости.

Она шла за д’Амбремоном, который безмолвно поднимался по винтовой лестнице. Ноги у девушки подкашивались, она задыхалась от усилий и в какой-то момент вынуждена была, чтобы не упасть, ухватиться за руку шевалье. Тот отпрянул и выхватил из-за пояса заряженный пистолет, с которым никогда не расставался.

Камилла слабо улыбнулась:

— Чего вы боитесь? Неужели вы думаете, что я способна напасть на вас? Я и на ногах-то стою с трудом.

Дворянин не ответил, продолжая держать узницу под прицелом.

— Наверное, я должна гордиться тем, что нагнала на вас такого страху, — со вздохом произнесла Камилла, отворачиваясь от молодого офицера.

Наконец они поднялись наверх, и девушка смогла осмотреться. Вершина башни представляла собой небольшую площадку, окаймленную довольно высокими зубцами. Отсюда открывался изумительный вид на город.

Камилла с восхищением смотрела на огромную столицу королевства, которая сверху напоминала своеобразную шахматную доску. Архитекторы, стремясь к симметрии, возводили новые здания вдоль старых римских дорог, сходившихся в центре под прямым углом. Да, новый Турин, устремляясь в будущее, не порывал связей с прошлым — это был уникальный город, суровый и величественный одновременно.

Девушка с гордостью подумала, что блеском своим Турин обязан ее предкам, и в частности деду — Виктору-Амедею II. Но эта мысль сразу заставила Камиллу вернуться на землю, ведь собственное ее положение было весьма незавидным — наследница герцогов Савойских прозябала в тюрьме!

Узница покосилась на своего стража. Филипп, сжав зубы, держал ее под прицелом своего пистолета и не спускал с нее глаз ни на секунду. Она мысленно спросила себя, чего он так боится — не думает же он, что она способна наброситься на него или прыгнуть с башни вниз? Машинально наклонившись между зубцами, она увидела глубокий ров с черной водой и невольно вздрогнула — на высоте у нее всегда кружилась голова.

— Какая темная вода! Там глубоко? — поинтересовалась она с невинным видом.

— Да, — лаконично ответил молодой дворянин.

Она вздохнула, понимая, что большего от него не добиться. Внезапно на нее навалилась страшная усталость, и она мрачно сказала:

— Давайте вернемся.

Но постепенно солнце и воздух сделали свое дело — здоровье Камиллы значительно улучшилось. Она словно бы возрождалась к жизни благодаря этим ежедневным прогулкам. К ней возвращались силы, а вместе с ними и желание бороться.

Прежде всего необходимо наладить связь с друзьями — лишь от них могла она узнать, как продвигаются дела! Задача эта оказалась гораздо труднее, чем в первый раз. Подать сигнал из окна камеры невозможно, ибо она прикована к кровати; когда же шевалье на короткое время освобождал свою пленницу, то следил за каждым ее движением. Оставалось только одно — воспользоваться прогулками на вершине башни. Однако д’Амбремон и здесь не упускал девушку из виду, и ничто не могло поколебать его бдительности.

Тогда Камилла решила, что сигналом должны стать ее длинные белокурые волосы. Во время одной из прогулок она прислонилась спиной к стене и откинула голову назад, чтобы ветер свободно трепал кудри.

Она боялась, что это вызовет недовольство шевалье, но Филипп не повел и бровью — создавалось впечатление, будто он исполняет порученное ему дело с холодным бездушием машины. Пристально следя за узницей, он делал вид, что не замечает ее красоты, и сохранял бесстрастное выражение лица, даже когда прелестные формы молодой женщины просвечивали на солнце сквозь рубаху.

Камилла стояла, закинув голову, до тех пор пока у нее не заныло в затылке. Затем повернулась и стала с надеждой вглядываться вдаль, но не обнаружила никаких следов Тибора или Пьера. Все ее усилия напрасны!

Разочарование оказалось слишком сильным, и она подошла к д’Амбремону — ей нужно получить хоть какие-то сведения, и только шевалье мог помочь в этом. Эта неизвестность сведет ее с ума!

— Сударь, — робко произнесла она, — отчего вы не желаете со мной разговаривать?

Филипп не выносил, когда она обращалась к нему таким кротким тоном, ибо у него сразу же возникало непреодолимое желание защитить ее от грозивших ей опасностей, а подобная слабость могла иметь самые неприятные последствия. Он заставлял себя думать о ране, которую она ему нанесла, и это обычно помогало — к нему возвращалось чувство спасительной ненависти, делая его безжалостным и непреклонным.

Однако Камилла не сдавалась, желая во что бы то ни стало прервать затянувшееся молчание.

— Умоляю вас, — жалобно сказала она, — ответьте мне. Я должна знать, что происходит за этими стенами, иначе мне не выдержать. Я могу потерять рассудок от одиночества.

Она приблизилась к офицеру почти вплотную, устремив на него горящий взгляд. В ее светло-голубых глазах читалась такая мука, что Филипп был потрясен до глубины души. Он потупился, не желая поддаваться колдовским чарам, и грубо бросил:

— На что вы жалуетесь? Вы пришли сюда по собственной воле.

— У меня не было выхода, — пролепетала она еле слышно. — Вы не можете понять.

— Я уже давно и не пытаюсь.

— Поверьте, я ни в чем вас не упрекаю. Я сознаю, что вы исполняете свой долг. Но мне хотелось бы узнать, как здоровье короля, что происходит при дворе…

— Если монарх приказал заключить вас в крепость под строжайшее наблюдение, значит, он не желает, чтобы вам было известно о событиях в королевстве. Так что незачем меня расспрашивать.

С этими словами он повел Камиллу назад в камеру.

В последующие дни ей также не удалось увидеть своих друзей. Она начала серьезно беспокоиться, и в голову ей лезли самые черные мысли — наверное, с Тибором и Пьером что-то случилось…

Но однажды вечером, когда она уже потеряла всякую надежду, ей вдруг бросился в глаза маленький человечек, важно разгуливавший вдоль рва. Сомнений не оставалось — это ее молочный брат!

Она едва не вскрикнула от радости, но вовремя прикусила язык и тревожно взглянула на шевалье, который стоял, прислонившись к стене, и по-прежнему не спускал с нее глаз. Какое счастье, что ей удалось смолчать — неуместный возглас, конечно же, пробудил бы в нем подозрения! Впрочем, сияющую улыбку тоже надо как-то объяснить, и девушка, воспользовавшись первым предлогом, протянула руку, показывая на заходящее солнце:

— Смотрите, какая красота! Небо в пурпурных лучах…

— Можете немного полюбоваться, — ответил он сухо, — но скоро мы пойдем вниз.

Она поняла, что уловка удалась, — он приписал внезапное возбуждение девушки роскошному зрелищу заката. Разумеется, ему и в голову не могло прийти, что ее сообщники осмелятся появиться у крепости при свете дня.

Теперь у Камиллы появилась возможность получать все необходимые сведения. С помощью привычного для обоих языка жестов Тибор сообщил, что расследование значительно продвинулось вперед, — им удалось выследить толстого горожанина и обнаружить некоторых из его приспешников.

Ежедневные переговоры с друзьями оказали на девушку самое благотворное воздействие. У нее вновь появились надежды на скорое освобождение. Но она очень боялась, что дело застопорится из-за слишком приметной внешности великана и карлика — стоит заговорщикам обратить на них внимание, как все пойдет прахом. А ведь к бандитам необходимо подобраться поближе, чтобы проникнуть в их планы и раскрыть наконец вожака. Пьер с Тибором этого сделать не могли, зато Камилла в состоянии добиться успеха.

И молодая женщина стала вновь раздумывать о побеге. Постепенно эта мысль завладела ее душой: она убедила себя, что никто, кроме нее, не сумеет проторить путь к заговорщикам. Но как совершить побег? Предприятие выглядело слишком уж рискованным, а препятствия — почти непреодолимыми. Она выжидала, надеясь, что случай поможет ей принять решение.

15

Через несколько дней произошло событие, подтолкнувшее Камиллу к принятию решения. Во время утренней прогулки друзья сообщили ей крайне неприятную новость — вездесущий Гвидо устроился на работу в крепость помощником главного повара! Бандит должен приступить к своим обязанностям уже сегодня.

Видимо, Тибор и Пьер все же попались кому-то на глаза в окрестностях тюрьмы, их выследили, и заговорщикам теперь было известно, где скрывается наследница Савойского дома. Итак, тюремная камера перестала быть для нее безопасным убежищем.

Друзья передали, чтобы она не прикасалась к пище до тех пор, пока они не найдут выход из этой опаснейшей ситуации. Девушка пришла в смятение. Все утро она обдумывала полученные известия и решила, что ей необходимо завоевать доверие шевалье д’Амбремона. Молодой офицер — ее единственная надежда; нужно внушить ему, что ее жизнь находится под угрозой.

Когда в полдень Филипп вошел в камеру, чтобы снять цепи на время обеда, Камилла обратилась к нему дрожащим голосом:

— Сударь, молю вас выслушать меня. Убийцы сумели подобраться ко мне. Поговорите с королем! Передайте ему, что я оказалась в ловушке. От вас зависит моя жизнь!

На какое-то мгновение дворянину показалось, что она лишилась рассудка. Сказав себе, что надо хоть немного скрасить ей заключение, он стал уговаривать ее, как ребенка:

— Успокойтесь! Не болтайте чепухи и поешьте — вам сразу станет лучше!

— Нет! — вскричала она, вцепившись в его руку. — Я не прикоснусь к еде. Я не желаю умирать из-за вашего тупого упрямства, и вам придется меня выслушать! Если вы не сделаете того, о чем я прошу, то королю вы передадите труп!

Удивленный этой яростной вспышкой, он пристально взглянул на узницу и прочел в ее глазах такой ужас, что на секунду поверил ей, но тут же вспомнил, как обманчива хрупкая внешность этой девицы и сколько коварства таится в искренних, казалось бы, словах. Конечно, это очередная адская выдумка, чтобы обмануть его и вновь совершить побег.

Грубо схватив Камиллу за плечи, он силой усадил ее за стол решительно произнес:

— У меня нет времени выслушивать все эти глупости. Хватит ломаться! Ешьте!

Однако на сей раз она не собиралась подчиняться и, прежде чем Филипп успел остановить ее, смахнула на пол всю принесенную ей еду. Тарелки с грохотом разлетелись на мелкие кусочки.

— Хорошо, — сказал он сквозь зубы, силясь сохранить хладнокровие. — Если у вас нет аппетита, подождем ужина. А пока извольте лечь на постель. Я не намерен долго возиться с плаксивой жеманницей!

Схватив девушку за запястья, он бесцеремонно швырнул ее на кровать и взялся за цепи. Но она, столь покорная и молчаливая, словно бы взбесилась — кусалась, царапалась и вопила рыдающим голосом:

— Нет! Нет! Умоляю вас… Не трогайте меня… Выслушайте! Шевалье!

Филипп, придя в крайнее раздражение, потерял всякий контроль над собой. Она билась в его руках, будто фурия, оглушив его своими криками, и ему хотелось просто придушить ее. Внезапно девушка обмякла, и ее огромные глаза уставились на какую-то точку в середине комнаты.

— Посмотрите, — выдохнула она, — мыши… Они подохли!

Шевалье инстинктивно обернулся, думая, что на сей раз Камилла окончательно сошла с ума. И застыл в изумлении: в нескольких метрах от него возле разбитых тарелок и кусков пищи неподвижно лежали две мыши. Привыкнув хватать с пола любую крошку, зверьки устремились на пиршество, и яд поразил их почти мгновенно.

Опомнившись, Филипп выругался и бросился в коридор. Позвав стражников, он быстро выяснил, что обед принес новый помощник повара, лишь сегодня поступивший на службу. Приказав схватить негодяя, он заявил, что сам займется расследованием.

Вернувшись затем в камеру, он долго смотрел на Камиллу прищуренными глазами, словно желая проникнуть ей в душу. Столь долго сдерживаемое любопытство едва не прорвалось наружу потоком вопросов, но он заставил себя молчать, ибо не хотел поддаваться слабости. Ему нет никакого дела до этой девушки, и не имеет значения даже то, каким образом удалось ей узнать о готовящемся покушении. Он должен руководствоваться одним — приказом, полученным от короля.

— Вы оказались правы, — сказал он наконец. — Вас действительно пытались отравить… По не известной мне причине. Однако это не отразится на вашем положении и на строгих мерах надзора. Отныне я сам буду следить, чтобы подобных происшествий более не случалось. Что до преступника, то обещаю вам: мы развяжем ему язык прежде, чем его вздернут на виселицу. — Он приковал Камиллу к кровати цепями — та не оказала сопротивления. На пороге он обернулся и добавил: — Возможно, именно вы и довели до преступления этого беднягу! Наверное, он хотел расквитаться с вами за какую-нибудь пакость… Меня бы это не удивило!

Этими словами Филипп хотел преуменьшить важность случившегося и успокоить молодую женщину. Но Камилла пребывала в таком ужасе, что почти не слушала. Ее преследовала ужасная картина — дохлые мыши среди тарелок и разбросанной еды! Если бы не верные друзья, она вполне могла бы оказаться на их месте!

Она не ведала страха, встречаясь с врагом лицом к лицу, с оружием в руках. Но сейчас ее окружали коварные, безжалостные враги, против которых она была беспомощна, — именно это обстоятельство приводило ее в ужас. И вдобавок ко всему она была прикована к кровати, лишенная способности защищаться.

Нужно бежать — бежать во что бы то ни стало, пусть даже с риском для жизни! В конце концов, лучше погибнуть самой, чем в страхе поджидать убийцу.

Она ждала вечера в лихорадочном нетерпении, спрашивая себя, хватит ли у нее сил решиться и осуществить смелый до безрассудства план. Но выбора не было — она должна это сделать!

Когда д’Амбремон, как обычно, зашел за ней, чтобы отвести на вершину башни, она посмотрела на него невидящим взором и двинулась вперед, будто автомат. Он поразился призрачной бледности ее лица, но приписал это пережитому волнению — все-таки она побывала на краю могилы, что не могло не повлиять даже на такую бесстрашную амазонку, как Камилла.

Поднявшись на башню, девушка прежде всего отыскала взглядом своих друзей — их нужно предупредить о том, что она задумала. Жестом подан им сигнал и не дожидаясь ответа, она повернулась к шевалье и устремила на него долгий взор. Сердце у нее мучительно сжалось. Быть может, через несколько секунд она погибнет — так пусть же воспоминание об этом красивом лице будет последним в ее жизни!

Ей хотелось поговорить с ним, проститься… Сказать то, что невозможно произнести! Она подошла к нему совсем близко, почти коснувшись его, и прошептала дрожащим от волнения голосом:

— Сударь, я знаю, что виновата перед вами…

Ее огромные голубые глаза, казалось, молили о снисхождении. Сохраняя бесстрастное выражение лица, он ждал, заинтригованный этим тоном и пристальным взглядом. А она продолжала:

— Я причинила вам много неприятностей, ранила вас в плечо. Из-за меня вы провели много часов в этой крепости, хотя у вас, конечно, масса развлечений в других местах. Но вы должны знать, что я не держу на вас зла и ничего дурного сделать не хотела. Обстоятельства вынудили меня поступать именно так, а не иначе. Возможно, сложись все не столь драматически, мы могли бы стать друзьями… Пока же я прошу вас простить меня!

Донельзя изумленный этой торжественной декларацией, Филипп даже и не подумал прервать монолог Камиллы какой-нибудь иронической репликой. Она была невыразимо прекрасна в эти минуты, и у Филиппа защемило сердце при мысли, что этому хрупкому грациозному созданию угрожает опасность. Он хотел спросить ее, зачем она завела такие странные речи, но не смог вымолвить ни слова, ибо был слишком взволнован и предпринимал отчаянные усилия, чтобы это скрыть. С невыразимой тревогой он следил за ней, а она медленно подошла к зубцам стены и, склонившись вниз, испуганно вскрикнула:

— Господи, как же здесь высоко!

— Черт возьми, не надо глазеть вниз, если у вас кружится голова! — бросил он, силясь утаить смятение за грубостью тона.

Он не успел еще закончить фразу, как увидел, что Камилла вскочила на парапет и бросилась вниз, в пустоту!

Словно безумный, он устремился за ней и, похолодев от ужаса, понял, что она упала в черные воды рва. Задыхаясь, он всматривался вниз в тщетной надежде, что девушка вынырнет. Но она не показывалась — конечно, утонула, оглушенная падением с такой высоты!

В отчаянии молодой дворянин отпрянул от стены. Во рту у него пересохло, в глазах помутилось. Он не мог поверить в то, что случилось на его глазах, и одновременно проклинал себя. Его переполняло чувство вины, как если он сам собственными руками столкнул Камиллу в пропасть. Своей жестокостью и упрямством он довел молодую женщину до крайности. Она взывала к нему о помощи, говорила, что в нем ее последняя надежда, а он отверг ее мольбы и радовался ее унижению!

Он вспомнил ее последние слова — какой она выглядела бледной и испуганной, когда говорила их! А он ничего не заподозрил, не догадался, что она готова избавиться от мучений даже ценой жизни… Он был просто слеп, а теперь уже ничего нельзя поправить!

Дело даже не в том, что он не справился с поручением. Он чувствовал, что со смертью этой девушки теряет не только свой престиж в глазах короля — вместе с ней умерла какая-то часть его души. У него появилось ощущение, что он упустил единственный в жизни шанс, хотя не смог бы объяснить себе, в чем заключается этот шанс. Ему словно бы отсекли руки, и тело его терзала такая же страшная боль, как опустошавшая душу мука.

Филипп воочию увидел страшную картину: это изумительное девичье тело, залитое черной жижей, прелестный рот, забитый тиной, изумительные глаза, вылезшие из орбит. Ноги у него подкосились, и он рухнул на колени — он был убит, уничтожен. Даже долг солдата потерял для него всякое значение — он не мог покинуть проклятую башню, чтобы подать сигнал тревоги. Он перестал быть офицером короля — теперь что был просто обезумевший от горя человек, который плакал не стыдясь своих слез.

Он сам не знал, сколько времени провел стоя на коленях и закрыв лицо руками. Но внезапно ему пришла в голову мысль, что еще не все потеряно. Надо прыгнуть в ров, попытаться найти ее, вытащить и привести в чувство…

Силы вернулись к нему, едва забрезжил лучик надежды. Он вскочил и, бросившись к стене, ухватился за зубцы, готовясь ринуться вниз, но вдруг замер, как если бы перед ним возник призрак.

Во рву виднелась белая фигурка. Камилла! Она жива!

Нет, ему это не почудилось — это была она в своей длинной полотняной рубахе! Ее, наполовину оглушенную, поднимали из воды двое — рыжий великан и белокурый карлик.

Не в силах произнести ни слова, Филипп смотрел, как мощный гигант взвалил девушку на плечо и почти мгновенно исчез со своей ношей. Затем молодой офицер опустился на каменный пол, сотрясаясь от истерического смеха. Он хохотал так, что на глазах у него выступили слезы, но не мог остановиться. Плача и смеясь одновременно, он чувствовал и невыразимое облегчение, и бешеную ярость.

Да, Камилла вне всякого сомнения жива. Но она в очередной раз обвела его вокруг пальца как последнего глупца. Эта чертовка снова посмеялась над ним!

16

Падение с башни действительно оглушило Камиллу, однако друзья подоспели вовремя. Тибор вытащил ее и тут же понес в надежное укрытие — пустую мансарду, присмотренную недалеко от тюрьмы специально для такого случая.

Пьер изумленно смотрел на свою молочную сестру.

— Только сумасшедшая могла прыгнуть с такой высоты! — с упреком произнес он. — Как ты нас напугала! Если бы у тебя хватило терпения подождать минутку, мы бы успели сообщить, что я устроился в крепость на работу. Иными словами, мы сделали все, чтобы помочь тебе бежать!

Камилла с трудом приходила в себя. После удара об воду у нее мучительно болела спина.

— Нет! — со стоном выдохнула она. — Не говори мне, что я рисковала напрасно. Хотя бы сейчас не говори!

Тибор, который подтвердил слова карлика энергичным кивком, глухо пробормотал:

— Нетерпеливость — дурной советчик!

— Это правда, я потеряла голову, — жалобно промолвила девушка. — Но в мой обед подсыпали отраву, меня привязывали к кровати и… И…

Она внезапно осознала, какую оплошность совершила, — ведь все могло уладиться! Филипп схватил негодяя, покушавшегося на ее жизнь, а Пьеру удалось проникнуть в тюрьму. А она, поддавшись глупой панике, не нашла ничего лучшего, как ринуться вниз с башни, рискуя сломать себе шею!

Теперь, когда рядом были верные друзья, она находила свое поведение ребяческим. Все драматические переживания уже забылись, и она горько упрекала себя за малодушие. Как можно было поддаться страху? Она покраснела от стыда, поймав осуждающий взгляд венгра.

— Ладно, все хорошо, что хорошо кончается, — весело сказал Пьер, которому стало жаль подругу детства. — Обсудили, и хватит. Поговорим лучше о твоих врагах, Камилла. Король торопит нас; ему хочется, чтобы мы скорее покончили с этим делом и чтобы ты поселилась во дворце. Но пока тебе нужно скрываться.

— Значит, король знает обо всем?

— Конечно. Нам удалось связаться с ним сегодня через посредство Ферриньи. По приказу его величества я устроился на работу в крепость. Предполагалось, что твой побег совершится втайне, а шевалье д’Амбремон продолжал бы бдительно сторожить пустую камеру — заговорщики, ничего не подозревая об этом, продолжали бы подбираться к тебе, а мы бы их выследили. Тогда ты получила бы полную свободу рук и занялась поисками тех, кто убил твоих родителей.

Камилла была уничтожена — какой великолепный план провалился из-за ее безрассудного поступка! Теперь гарнизону крепости известно о ее бегстве — иными словами, скоро об этом узнает и весь город!

— Скрываться я не желаю! — бросила она, решительно тряхнув светлыми кудрями. — Вы должны показать мне, где живет этот толстяк, мэтр Гандреади. Я сама стану следить за ним.

Тибор нахмурился. Ему не нравилось, что принцесса опять хочет ввязаться в рискованное предприятие. Однако венгр подумал, что ему проще присматривать за Камиллой, если та станет заниматься слежкой. Если же спрятать ее в каком-нибудь надежном месте, она от скуки и одиночества может пуститься в авантюру. Поэтому учитель фехтования согласился с предложением девушки.

Чаще всего заговорщики встречались в одной многолюдной таверне недалеко от казарм королевской гвардии. Сюда захаживали самые разные люди — туринцы и приезжие, знатные вельможи и простонародье. Не было в городе более удобного места, чтобы обсудить торговую сделку или зловещие планы, связанные с заговором. Дворянин мог встретиться тут с ремесленником, не вызывая никаких подозрений у окружающих. К тому же в большом зале всегда было многолюдно и шумно, собеседники почти не понижали голос — здесь нечего было бояться нескромных ушей.

К несчастью, Тибор и Пьер должны были прекратить расследование, хотя им удалось раскрыть почти всю сеть заговорщиков. Оба отличались слишком заметной внешностью, а потому не могли свободно бродить между столами, чтобы ухватить хоть обрывки разговоров.

Они обосновались на чердаке со слуховым окном и оттуда вели постоянное наблюдение за улицей, беря на заметку всех посетителей кабачка. Сюда они привели и Камиллу после того, как девушка переоделась в более пристойную, нежели грязная полотняная рубаха, одежду.

Слушая подробный рассказ Пьера, девушка неотрывно глядела в окно.

— Мне необходимо найти способ подобраться поближе к этим мерзавцам… Я должна слышать, о чем они говорят, — сказала она решительно.

— Мы повторяем это друг другу уже целую неделю. Но что можно сделать? При малейшем подозрении банда растворится в воздухе, и все придется начинать сначала.

— Используем тот же метод, что и с Гвидо. Я вполне могу сойти за служанку — буду разносить блюда и напитки, как те девчонки, что снуют между столами. Нужно, чтобы одна из них заболела, тогда хозяевам понадобится замена.

— Гм, какую-нибудь из девиц можно было бы соблазнить, на золото любая из них клюнет. Но ты забыла о Гандреади, он видел тебя у Гвидо и хорошо запомнил.

— Его следует убрать, — холодно ответила Камилла. — Он нам уже не нужен, поскольку мы выявили сообщников. А все прочие меня никогда не видели, и вряд ли им придет в голову, сто наследница Савойского дома скрывается в обличье официантки из таверны. Что скажешь, Тибор?

Венгр одобрительно кивнул. План хорош, хотя и небезопасен. Но в таком деле без риска не обойтись.

— В таком случае давайте подкрепимся, — весело сказала недавняя узница, обретя прежнюю живость. — Я умираю от голода… Целый день у меня маковой росинки во рту не было!

Они воздали должное прекрасным овощам и фруктам, которыми всегда славился Турин. Камилла чувствовала, как по всему телу ее разливается блаженное тепло. Она была счастлива. Жалкий чердак казался ей настоящим дворцом в сравнении с казематом крепости. Никто больше не привязывал ее к кровати, и она могла двигаться совершенно свободно.

Девушка, не в силах усидеть на месте, порхала по комнате, ероша светлые кудри карлика или же с лукавой улыбкой дергая за громадный ус великана, который благодушно потягивал свое любимое анжуйское вино… Слова друзей звучали в ее ушах сладкой музыкой — ведь она так долго была лишена общения с людьми! Молочный брат и оруженосец с большим трудом убедили ее хоть немного поспать — завтра предстоял очень тяжелый день!

Когда была потушена единственная свеча, Камилла еще долго лежала без сна, широко раскрыв глаза. Деревянный потолок вызывал у нее умиление и восторг — ведь последние недели она видела только серые камни. Ее пьянила вновь обретенная свобода и радостное ощущение жизни. Дважды в течение этого ужасного дня она чудом избежала смерти, а это означало, что само Провидение стоит за нее, оберегая от опасностей. Молодая женщина чувствовала, что способна своротить горы. Небеса поддерживают ее, она сумеет одолеть заговорщиков и отомстит убийцам родителей, в этом нельзя было сомневаться.

С чувством безмерного счастья, удивительного для юной девушки, оказавшейся в столь трудном положении, она провалилась в глубокий сон, убаюканная надежным храпом оруженосца-венгра.

17

Убедить одну из девушек-подавальщиц уступить свою тяжелую и неблагодарную работу другой в обмен на золотую монету не составило никакого труда. Пьер выбрал ту, которая немного походила на Камиллу, — белокурую и стройную. Карлик надеялся, что большинство посетителей даже не заметят появления новенькой.

Принцесса же приложила все усилия, чтобы добиться сходства со своей предшественницей. Девица из таверны, на которую свалилась манна небесная, с охотой исполняла любые просьбы — отдала Камилле платье, рассказала о привычках постоянных клиентов, показала, как следует держать поднос, объяснила, что придется делать.

Наряд официантки состоял из широкой цветастой юбки и тонкой блузки с кокетливыми кружевными оборочками. Облачившись в свое новое одеяние, Камилла вскрикнула от изумления, вырез был очень низким, и ткань почти прозрачной!

— Я не могу показаться на людях в таком виде, — воскликнула она. — Сквозь эту кофточку все просвечивает! Нет ли у вас корсажа со шнуровкой?

— Хозяин об этом и слышать не желает. Он говорит, что мы должны привлекать посетителей. Кроме того, в зале очень жарко и душно, и вам будет удобнее работать в легкой блузке.

Камилла натянуто улыбнулась — в конце концов, нельзя отступать из-за подобных мелочей! Она водрузила на голову чепец с воланами и решительно направилась к выходу. Но, оказавшись на улице, невольно поежилась — ей казалось, что она раздета, желание немедленно забиться в какую-нибудь нору, она направилась в таверну. Было очень жарко, и Камилла с облегчением заметила, что многие одеты совсем легко.

Впрочем, в таверне ее ожидало новое испытание, ибо хозяин предложил ей весьма странную сделку:

— Стало быть, ты хочешь заменить мою подавальщицу, красотка? Я, пожалуй, не против, но ты наверняка ничего не смыслишь в этом ремесле…

— По правде говоря, опыта у меня нет, но я сметлива и расторопна. Обещаю вам, что справлюсь, вы не пожалеете, что взяли меня.

— Обещать-то все можно, но здесь нужно крутиться вовсю.

— Прошу вас, не отказывайте мне. Если вас не устроит моя работа, можете не платить мне.

— Что ж, согласен, но при одном условии… Сделай вырез пониже. Если клиенты будут видеть твою грудь, они не станут жаловаться, что их плохо обслужили.

Выбирать не приходилось — от нее зависел успех предприятия! С трудом сдержав слезы унижения, Камилла обнажила плечи, сглотнула слюну, набрала в грудь побольше воздуха и шагнула в душный, дымный зал.

От запаха вина и пережаренного мяса к горлу у нее подступила тошнота; она была оглушена гулом голосов, пьяными выкриками и заливистым смехом. Какой разительный контраст с безмолвным одиночеством тюремной камеры!

Ошеломленная девушка застыла на пороге, но тут толчок в спину привел ее в чувство.

— Эй, новенькая! Чего встала? А ну, принимайся за работу! — крикнула ей огромная женщина, чье лицо цвета свинцовых белил было усыпано мушками.

— А что я должна делать?

— Иди к столам, дуреха, принимай заказы!

Камилла двинулась к группе уже изрядно пьяных посетителей и запинающимся голосом пролепетала:

— Что вы желаете пить, господа?

Никто ей не ответил. Мужчины о чем-то спорили, а перед ними уже стоял кувшин. Лишь один, обратив внимание на девушку, ухватил ее за юбку и с трудом выговорил:

— На… налить стаканчик?

Камилла отпрянула, но тут вошедший в зал молодой человек обнял ее за талию и проворковал на ухо:

— Принеси нам лучшего вина, красотка!

Девушка хотела спросить, куда нести заказанное вино, однако толстуха с мушками без всяких церемоний сунула ей в руки поднос, уставленный кувшинами и графинами.

— Обслужи-ка вон тот столик! — презрительно приказала она.

Раздался ужасный грохот — Камилла, бросившись исполнять распоряжение, столкнулась с одним из посетителей и выронила поднос из рук. Все его содержимое оказалось на полу, а в довершение несчастья один из кувшинов опрокинулся на благодушного старичка, спокойно потягивавшего свой ликер.

Вслед за этим наступила внезапная тишина — разговоры прекратились, и все сидевшие за столами привстали, чтобы получше разглядеть неловкую официантку. Затем голоса загудели вновь, а Камилла бросилась вытирать пострадавшего старичка.

— Простите, сударь, — еле слышно пролепетала она.

— Быстро убери все это, — отрывисто бросила громадная женщина.

— Слушаюсь, мадам, — выдохнула Камилла, не помня себя от страха и унижения.

Она совершенно потеряла голову. Со всех сторон ее толкали, и одна неудача следовала за другой. К вечеру оплошности выросли до размеров катастрофы, и хозяин сказал, что утром она может не приходить.

Камилла бросилась к Тибору и Пьеру — измученная, опустошенная и ошеломленная этим сокрушительным поражением:

— Все ужасно! Я наделала столько глупостей, что кабатчик больше не желает и слышать обо мне! Он говорит, что я ни на что не гожусь. Как вы понимаете, о заговоре мне также ничего не удалось выяснить.

— Ну, ну, — ободряюще произнес карлик, — не будем отчаиваться. Еще не все потеряно.

— Боюсь, ты ошибаешься.

— Попробуем все же найти выход. Завтра я пойду с тобой в таверну и будут тебе помогать. Тибор станет следить за улицей — он вполне справится без меня.

— Но ведь тебя же могут узнать…

— У меня есть свой план, — ответил Пьер загадочно.

На следующий день, зачернив волосы ваксой и приклеив фальшивые усики, он представился кабатчику в качестве брата Камиллы и попросил устроить его на работу при кухне.

— Если ты похож на сестру, можешь убираться отсюда. Двоих бездельников мне здесь не нужно.

— Я парень ловкий, не сомневайтесь. Разрешите мне показать себя в деле.

— Я не намерен тебе платить.

— И не нужно. Я буду работать даром, только не выгоняйте мою сестру. Ей также можно не платить, пока не выучится ремеслу. Понимаете, она должна хоть что-то делать, иначе пропадет. Наш отец поручил мне заботиться о ней и оберегать. А лучшей таверны, чем у вас, в этом городе нет.

Польщенный в душе кабатчик заставил все же долго упрашивать себя, прежде чем дал согласие. Он был примерный семьянин, и ему понравился этот заботливый брат, а еще больше — мысль, что двоим работникам не придется платить ни гроша.

Пьер отправился на кухню. Кларисса многому его научила, и он быстро освоился с новыми обязанностями, причем выполнял все распоряжения расторопно и с улыбкой, в отличие от скованной и напуганной Камиллы. Впрочем, она тоже воспряла духом, ибо молочный брат подбадривал ее и помогал, чем мог.

Поэтому девушка вскоре стала управляться ловчее — она была полна решимости не упустить этот последний шанс. Работу подавальщицы следовало рассматривать как сражение — ее противником был этот шумный зал, и его необходимо одолеть. Она должна сосредоточиться, словно во время фехтовальной схватки; иными словами, выполняя заказ одного из клиентов, не обращать внимания на всех остальных.

В расследовании заговора Пьер также оказывал Камилле неоценимую помощь. Он суетился на кухне, но при этом незаметно наблюдал за всеми посетителями таверны — увидев подозрительных людей, показывал их своей молочной сестре, которая еще никого не знала. А девушка старалась подобраться к ним поближе, собирая заказы именно в том углу, где сидели негодяи.

К несчастью, всегда находился какой-нибудь пьяница, окликавший ее в самый неподходящий момент, и пока ей удавалось подслушать только обрывки разговоров.

Взяв себя в руки и проявив недюжинную волю, юная ученица-официантка приобрела необходимую сноровку: научилась запоминать и не путать заказы, равно как безошибочно разносить их по столам; приспособилась обходить все препятствия и уклоняться от нетерпеливых клиентов, которые попадались ей на пути в тот самый момент, когда она несла тяжеленный поднос. Она даже перестала пугаться огромной толстухи, хотя та по-прежнему на нее покрикивала.

Через несколько дней она уже уверенно сновала по залу, весело улыбаясь посетителям и вступая с ними в оживленную беседу, одновременно слушая все, что говорилось вокруг. Она вела себя теперь так непринужденно, словно бы всю жизнь проработала в таверне: умело отшучивалась от слишком назойливых приставаний, ставила на место тех, кто давал волю рукам и снисходительно сносила фамильярное отношение завсегдатаев. Одним словом, она стала царицей, а не рабыней этого зала.

И теперь она могла свободно заниматься тем делом, ради которого пришла сюда, — разоблачением заговора.

Когда заговорщики собирались в каком-нибудь углу, она старалась найти себе занятие поближе — убирала соседние столы и вступала в оживленную беседу с другими посетителями. Никто не мог бы заподозрить, что на самом деле эта веселая девушка очень внимательно слушает, что говорится у нее за спиной.

Не все ей удавалось разобрать, поскольку в зале было всегда шумно, а негодяи часто переходили на еле слышный шепот, однако многое для нее прояснилось. Она знала теперь не только в лицо и по именам основных участников преступного сговора, но и места их сборищ, методы вербовки подручных и прочие детали.

Каждый вечер, вернувшись в свою мансарду, Камилла тщательно записывала полученные сведения, даже если они казались безобидными. У нее постепенно сложилось настоящее досье, в которое вошли и данные, добытые Тибором.

Не хватало в этом досье только одного имени главаря и вдохновителя заговора. Этого человека все остальные почтительно именовали «монсеньор», в таверне он пока ни разу не появился.

Тем не менее сомнений не оставалось — приближалось время решительных действий!

18

По улицам города шла веселая группа молодых людей в роскошных камзолах с золотыми отворотами и невероятным количеством кружев. Некоторые из юных вельмож щеголяли в красных с золотом мундирах Королевского батальона.

Девушки любовались красавцами-офицерами, а те во все горло распевали песни, будучи, видимо, слегка навеселе. Они всегда шумно праздновали какое-нибудь важное для них событие — повышение в чине, свадьбу одного из товарищей или же победу королевского оружия.

Зеваки останавливались, чтобы полюбоваться этим зрелищем и обменяться впечатлениями. Появление молодых аристократов на улицах города вызывало обычно доброжелательный интерес — несмотря на свое высокомерие, они вели себя достойно и не опускались до тех дурных шуток, которыми славились студенты соседнего с казармой университета.

Даже развлекаясь, они не забывали о дисциплине и дворянском достоинстве, ибо король превыше всего ставил чувство чести и требовал от своих приближенных безупречного поведения. Каждый из офицеров знал, что низкий поступок неизбежно повлечет за собой опалу и немилость. Король считал, что знать должна служить обществу, а не наводить страх, хотя в других странах дело обстояло иначе.

Молодое поколение дворян, в отличие от вельмож пожилого возраста, одобрительно относилось к новым веяниям — юноши в большинстве своем стремились поступить на службу к столь просвещенному монарху.

В настоящий момент офицеры веселились от души, нисколько не смущаясь тем, что все на них глазеют. Они привыкли к этому во время парадов, а потому чувствовали себя вполне непринужденно. Речи их были довольно вольными, что в те времена никого не шокировало — во всех слоях общества пользовались весьма крепкими выражениями.

Внезапно один из молодых людей отделился от группы. Кто-то из товарищей потянул его за рукав, но он лишь отрицательно качнул головой и застыл на месте, разглядывая гиганта с длинными рыжими усами, который возвышался над толпой на целую голову. Этого человека явно не интересовали разодетые аристократы, напротив, он всеми силами старался выбраться из скопления зевак, загородивших ему путь.

Великан свернул в переулок, а молодой офицер крадучись пошел за ним. Шевалье д’Амбремон не хотел попадаться на глаза венгру-оруженосцу — тот не должен знать, что его выследили…

Филипп преследовал Тибора в надежде добраться до Камиллы. Венгр, обернувшись несколько раз, вошел в какой-то дом, и молодой дворянин заколебался. Идти следом, рискуя получить удар по голове? Но торчать на виду у всех на улице тоже глупо, поэтому шевалье решил укрыться в соседней таверне. Если устроиться у окна, то можно наблюдать за подозрительным домом, оставаясь незамеченным.

Не обращая никакого внимания на посетителей, он направился к подходящему столику и даже не взглянул на громадную толстуху с напудренным лицом, которая немедленно устремилась к красивому офицеру, беспрерывно кланяясь и называя его «монсеньор».

Шевалье думал о Тиборе. Впервые он увидел этого странного колосса при самых драматических обстоятельствах — во время бегства Камиллы, когда девушка бросилась с башни в ров и ее вытащили из воды гигант с карликом.

После этого ужасного события молодой офицер потерял покой и сон — ему постоянно мерещилась юная узница, а душу терзали вопросы, на которые он так и не получил ответа.

Сбивало с толку и поведение короля: монарх, узнав о неудаче д’Амбремона, не выказал ни удивления, ни гнева. Виктор-Амедей с трудом сносил поражения, однако на сей раз не счел нужным сделать выговор оплошавшему офицеру и даже поблагодарил за преданность. Молодой дворянин воспринял это как пощечину, ибо знал, что потерпел полный крах.

Его мучило неведомое доселе чувство бессилия — проклятая девка сумела прокрасться ему в сердце. Он хорошо помнил, какое отчаяние охватило его при мысли, что Камилла утонула… И ругал себя за это последними словами. Нельзя допускать, чтобы женщина заняла такое важное место в его жизни, — он создан их повелителем, а не рабом!

Внезапно молодой офицер напрягся. До ушей его донесся мелодичный смех и голос, который он узнал бы их тысячи других. Сначала он подумал, что грезит наяву… Слишком много выпил с друзьями, перегрелся на солнце, вот и чудится всякая чепуха!

Он провел ладонью по глазам, чтобы отогнать наваждение, но колдовской голое продолжал звенеть в его голове… И тогда он увидел ее!

Да, это была она — та, что именовала себя Камиллой де Бассампьер и утверждала, что принадлежит к знатному роду… На ней было платье с непристойным вырезом, а в руках она держала поднос со стаканами и кувшином вина.

Так вот кем она была на самом деле — девицей из таверны!

Он с содроганием смотрел, как непринужденно движется она по шумному залу, с какой ловкостью и быстротой обслуживает посетителей — конечно, это ремесло знакомо ей с пеленок! А как уверенно парирует она сальные шутки, не смущаясь и не краснея, когда кто-либо из пьянчуг обнимает ее за талию… Видимо, привыкла к такому обществу и умела обращаться с мужчинами!

Филипп вспомнил, как она притворялась напуганной козочкой, как всячески подчеркивала свою чистоту и невинность… Да она просто смеялась над ним! Уверяла, что ей неловко оставаться в одной рубахе, а здесь разгуливает с голыми плечами и полуобнаженной грудью.

Шевалье чувствовал, как его охватывает безудержная, безрассудная ярость. Он не мог оторвать глаз от изящной фигурки, которая, словно нарочно, сновала туда-сюда. Его слепила ее потрясающая красота, и одновременно душило желание сорвать с обманщицы маску. Он должен расплатиться с ней за все, что ему пришлось вынести! Он не сможет уважать себя, если не отомстит этой девке за все муки.

Гнев лишил его способности здраво оценивать ситуацию, но вместе с тем — странная вещь! — в нем проснулся инстинкт хищника, безошибочно улавливающего все движения будущей жертвы.

Камилла, занятая своим делом, не заметила офицера. Когда она исчезла за дверью, ведущей в подсобное помещение, он ринулся за ней, рывком открыл створку и едва не зарычал от радости — Камилла была одна!

Он бесшумно вошел и закрыл дверь. Девушка в это время ставила на поднос заказанные блюда. Машинально подняв голову, она вскрикнула от изумления и выронила тарелку. Сомнений не было — перед ней стоял шевалье д’Амбремон!

Впрочем, узнать его было трудно, ибо сейчас он мало походил на безупречного офицера, которого она привыкла видеть в крепости. Лицо молодого дворянина было искажено яростью, и больше всего он напоминал хищного зверя, готового прыгнуть на добычу.

Она внезапно поняла, что творится в его душе, — заподозрив обман, он пылал негодованием и дышал жаждой мести. Все объяснения были бесполезны — его безжалостный взгляд и свирепый оскал не оставляли в том никаких сомнений. Спастись можно только бегством.

Филипп преграждал путь к единственному выходу, и деваться Камилле было некуда. Она ринулась к двери с решимостью, продиктованной отчаянием, однако шевалье грубо схватил ее за шею и повалил на стол, даже не потрудившись смахнуть на пол приготовленные для посетителей блюда. Камилла, придавленная к салатам и куриным крылышкам, не совсем кстати подумала, что было бы жаль испортить такую вкусную еду, — но неуместная мысль быстро исчезла, уступив место совсем другим опасениям. Пальцы Филиппа сдавливали ей горло, и она, задыхаясь, услышала, как он с ненавистью прохрипел:

— Значит, ты девка из кабака? Наверное, и по ночам работаешь? Что ж, давай позабавимся!

От него пахло вином, и она с ужасом поняла, что сейчас все доводы рассудка бессильны, — в этом состоянии словами его не пронять. Сейчас может случиться самое страшное!

Она попыталась оттолкнуть его, стала царапаться и отбиваться. Но он развел ей руки в стороны и навалился на нее всем телом. Стол зашатался под ними, и они очутились на полу. К счастью для Камиллы, салат и куры смягчили удар при падении, однако насильник и не помышлял о том, чтобы отпустить ее, — напротив, еще крепче обхватил свою жертву.

Лицо офицера было искажено ненавистью. Заведя ей руки назад, он впился губами в ее рот — но это был не поцелуй, а лишь грубое подобие. Затем резко рванул тонкий корсаж, и Камилла застонала от боли — один из шнурков впился ей в шею.

— Заткнись! — прорычал Филипп, прикусывая ее губы зубами.

Охваченная безумным страхом, она ощутила сильную руку на своей груди, потом грубая ладонь скользнула вниз, к бедрам… Он рывком задрал ей юбку, и она вскрикнула, думая, что погибла.

В ту же секунду раздался грохот разбитого кувшина, и глиняные осколки посыпались ей на лицо. Шевалье обмяк и застыл неподвижно, по-прежнему придавливая своим телом Камиллу, а та из-за его плеча увидела Пьера, в руках у которого осталась только ручка от кувшина.

— Скорее, Камилла, бежим отсюда! — поспешно проговорил карлик, помогая своей молочной сестре выбраться из-под Филиппа. — Экая тяжелая скотина! Живо лезь в это слуховое окно…

В закрытую дверь уже барабанили снаружи, но девушка все не могла решиться — ухватившись за плечо Пьера, она с отчаянием смотрела на шевалье, неподвижно лежавшего на полу.

— Надеюсь, ты не убил его? — спросила она.

— Убьешь такого! Я заметил, что у всех негодяев очень крепкие головы. Поторапливайся, если не хочешь других неприятностей!

Она с трудом пролезла в оконце — именно этим путем воспользовался Пьер, чтобы спасти ее в самую критическую минуту. Оказавшись на улице, они со всех ног бросились бежать, отталкивая зазевавшихся прохожих. Камилла на бегу пыталась прикрыть грудь обрывками корсажа, и всю дорогу ее преследовал запах жареных кур.

Наконец показался дворец графа де Ферриньи, и Камилла с Пьером, задыхаясь, юркнули в дом.

19

Камилла никак не могла оправиться после нападения. Временами она начинала дрожать и судорожно сглатывала слюну. Один из слуг, узнав Пьера, проводил их в гостиную, где им пришлось ждать графа, за которым послали в королевский дворец.

Девушка забилась в кресло, поджав под себя ноги. Перед ее взором по-прежнему стояло искаженное лицо Филиппа. Он посмел назвать ее гулящей девкой! Вот до чего дошло дело! Но можно ли упрекать его в этом? Обстоятельства сложились против нее — она это прекрасно видела. Понятно, отчего молодой дворянин впал в ярость и решился прибегнуть к насилию.

Однако, к своему удивлению, она не испытывала никакой злобы к шевалье д’Амбремону. Сальные взгляды и липкие руки посетителей таверны вызывали у нее отвращение, а вот Филиппу она готова была простить этот грубый напор, нисколько не чувствуя себя оскорбленной или обесчещенной. Угнетал ее лишь всплеск ненависти — она содрогалась, вспоминая мстительный блеск его глаз.

Внезапно ее охватили гнев и отчаяние. Почему так неудачно складываются их отношения? Он ничего не знал о ней, подозревал во лжи и судил обо всем со своей колокольни. Сегодня он опять появился совсем не вовремя. Камилле нужно было еще два-три дня, чтобы закончить расследование и обнаружить вожака заговора. А Филипп влез не в свое дело и все испортил — за это она злилась на него. Какой же он настырный и докучный! Заговорщикам стоило бы вознаградить его, поскольку он оказал им бесценную услугу!

Нехотя ей пришлось признать, что своим поведением Филипп изрядно подмочил репутацию безупречного дворянина. Он казался ей идеальным рыцарем. Конечно, он и в крепости бывал грубоват, но к этому обязывало его поручение короля, а ремесло тюремщика не нравилось шевалье — этого нельзя было не заметить. Ведь она тоже вела себя вызывающе и сама во многих случаях была виновата — ей нравилось поддразнивать юношу.

Однако в таверне ситуация была иной. Ничто не заставляло молодого офицера прибегнуть к грубой силе — он поддался чувству личной мести и проявил при этом непростительную разнузданность. В определенном смысле девушка была согласна проявить снисходительность, но дворянину не подобает опускаться до такой мерзости, как изнасилование. Она была разочарована тем, что шевалье д’Амбремон оказался способным совершить низкий поступок.

Внезапно она вспомнила большое безжизненное тело, лежащее на полу кухни, и сердце ее сжалось.

«Надеюсь, Пьер ударил не слишком сильно», — с тревогой подумала она.

Естественно, нечего и помышлять о том, чтобы вернуться в таверну. Когда офицера королевской гвардии найдут, поднимется страшный шум… Наверняка всех посетителей таверны будут допрашивать. А ведь Камилла и ее друзья так старались не привлекать к себе внимания, чтобы не спугнуть заговорщиков. Теперь негодяям станет ясно, в чем дело, если только…

Если только молодой офицер, очнувшись, не пожелает сохранить происшедшее в тайне и договориться с хозяином таверны — это было бы в интересах обоих. К чему Филиппу признаваться, что его оглушила женщина, которую он пытался изнасиловать? Положение кабатчика также было незавидным — хороша таверна, где официантки бьют по голове блестящего дворянина!

Как бы то ни было, теперь оставалось только ждать в надежде захватить заговорщиков врасплох.

— Их надо немедленно арестовать! — бросила она так резко, что Пьер вздрогнул.

— Подождем, пока вернется Тибор, тогда и решим, — осторожно проговорил он.

— Я хочу переодеться. От меня разит жареной курицей. Неужели в этом доме нет слуг?

Карлик понимал, что она нервничает, но все-таки был огорчен до слез — никогда еще молочная сестра не говорила с ним таким тоном! Однако обстоятельства изменились — тихая Савойя далеко, Камиллу со всех сторон окружали враги, поэтому она потеряла безмятежность и хладнокровие! И этот шевалье д’Амбремон… Пьер догадывался, что молодой офицер стал причиной необычной взвинченности подруги, но ему хотелось окончательно убедиться в этом.

— Камилла, почему на тебя напал тот, кому следовало быть твоим защитником? Он не входит в число заговорщиков.

Она долго смотрела в окно, прежде чем заставила себя ответить, и в голосе ее прозвучала усталая грусть:

— Он ненавидит меня. Сама того не желая, я несколько раз задела его гордость, и он это мне никогда не простит. А сегодняшнее событие не оставляет никакого шанса на примирение.

— Вижу, ты сердишься на меня за то, что я его ударил. Но у меня не оставалось другого выхода. Я ведь не так силен, как Тибор! В честном поединке он справился бы со мной играючи.

Девушка взглянула на карлика, и ей сразу бросилось в глаза его расстроенное лицо. Она подумала, что ради нее он оставил мать и родные края, сносил опасности и лишения, чтобы помочь ей, — и пожалела о своей резкости. Подойдя, она обняла его за плечи и ласково сказала:

— Прости меня и не сердись, дорогой Пьер. Я совсем потеряла голову. Что бы я делала без тебя? Даже представить такое страшно!

Они надолго застыли в нежном объятии, и только стук хлопнувшей сзади двери вернул их к реальности. Они обернулись, полагая, что это пришел Тибор, но перед ними предстал запыхавшийся граф де Ферриньи. Старик пришел в ужас при виде растерзанного платья Камиллы.

— Боже мой, ваше высочество! — вскричал он, воздевая руки к небу. — В какое печальное время мы живем! Довести принцессу до подобного состояния — это неслыханно! Король очень беспокоится о вас, поскольку давно не получал никаких известий.

— Успокойтесь, граф. Я чувствую себя прекрасно. Но мне хотелось бы переодеться в чистый костюм… Лучше всего мужской. Мне надо идти.

— Я сейчас распоряжусь, ваше высочество. Но прошу вас никуда не уходить, хотя бы до возвращения метра Хайноцеи. Я не имею права отпустить вас без надежной охраны! Вы не потеряете время, если примете горячую ванну, — добавил он, слегка потянув носом. — Это придаст вам сил и освежит.

Славный Ферриньи! Камилла едва не бросилась ему на шею — горячая ванна ей действительно необходима. В сущности, только этим средством и можно снять крайнее нервное напряжение.

Горничная отвела девушку на второй этаж в красивую комнату, украшенную мозаикой в арабском стиле. Посредине возвышалась ванна с теплой душистой водой, в которую Камилла с наслаждением погрузилась. Внезапно она почувствовала, как оживает. Полюбовавшись узорами на стенах, она сомкнула веки, и ее охватил блаженный покой.

Она лежала в ванне до тех пор, пока вошедший слуга не доложил о возвращении Тибора. Она тут же вышла из воды, вытерлась пушистым полотенцем и натянула на себя мужской костюм, уже приготовленный для нее. В гостиную она вошла твердым, решительным шагом. В голове прояснилось, и девушка теперь четко знала, как нужно действовать.

Войдя в комнату, Камилла увидела, что венгр пришел не один. Его сопровождал начальник королевской секретной полиции. Пьер объяснил, что Тибор побывал у короля, которого нужно было предупредить, — ведь затея с таверной окончательно провалилась. Венгр передал собранное Камиллой досье, и монарх тут же принял все необходимые меры, распорядившись схватить заговорщиков силами особой полиции.

— Раскрывать дело весьма рискованно, — сказала юная принцесса. — О наших намерениях теперь известно многим людям, и даже в полиции может оказаться лазутчик…

Глава службы безопасности, которого звали Виллипранди, поспешил вмешаться в разговор:

— Вам не стоит тревожиться, мадемуазель де Бассампьер. Мои люди полностью готовы, но суть дела им неведома. Они привыкли не задавать лишних вопросов.

— Вижу, король все предусмотрел.

— Именно так. Наш повелитель никогда не ошибается. Поручив вам слежку, он также не обманулся, если судить по результатам вашей работы.

Камилла почувствовала себя неловко в присутствии этого человека с медовым голосом и вкрадчивыми манерами. Судя по всему, он не знал, кто она такая и принимал ее за королевскую шпионку. Но можно ли ему верить? На лице его застыло любезное выражение, однако ничто не ускользало от пронизывающего взора холодных глаз.

Она с вызовом бросила:

— Я счастлива, что заслужила вашу похвалу, господин Виллипранди. Сегодня вечером мы будем действовать сообща.

— Вовсе нет, мадемуазель. Король отдал на сей счет четкие распоряжения: ваша миссия окончена, и вам следует оставаться в надежном месте. Его величество не желает подвергать вас бесполезному риску.

Камилла с трудом удержалась от желания влепить пощечину этому улыбающемуся полицейскому. Как смеет он приказывать ей? Заговор направлен против нее, и она намеревалась завершить начатое ею дело. Виллипранди, догадавшись, о чем она думает, мягко добавил:

— Мне поручено передать вам распоряжение короля, но я не получал приказа мешать вам. Решение зависит только от вас. Однако должен предупредить — наш государь не любит, когда ему перечат…

— Мне все равно, — раздраженно ответила она.

— Мадемуазель, — воскликнул Ферриньи, — воля его величества должна быть священной для вас.

— Только не в этом случае. Я обязана сама покончить с заговорщиками, и королю это известно. Не для того я две недели прозябала в таверне, чтобы теперь отойти в сторону. К тому же лишь я одна могу опознать негодяев, не забывайте об этом…

— Мадемуазель, — умоляюще произнес старый граф, явно удрученный упрямством Камиллы, — вы навлечете на себя гнев монарха, если пойдете ему наперекор! Он безжалостно карает тех, кто ставит под сомнение его могущество. — И зашептал Камилле на ухо: — Он так надеется на вас, не разочаровывайте его!

— Я разочарую его скорее тем, что спрячусь от опасности, как трусливая мышь. Решение принято — я приму участие в облаве. Мне необходимо увериться, что никто из этих мерзавцев не ускользнул, поймите!

Старик вздохнул. Упрямство принцев Савойского дома было ему слишком хорошо известно. В глубине души он сознавал, что доводы девушки справедливы и отговорить ее не удастся.

Тибор с Пьером участия в споре не принимали — оба в любом случае встали бы на сторону Камиллы.

Условились, что участники полицейского рейда встретятся с наступлением темноты у дворца графа де Ферриньи.

Когда солнце зашло, подул легкий ветерок, но жара не спадала. Камилла, задыхаясь в своем мужском костюме, стала почти жалеть о легком наряде официантки. В этом пекле легкая блузка и юбка пришлись бы кстати.

Вскоре появился Виллипранди со своими людьми, и Камилла осмотрела их взглядом знатока. Она боялась, что полицейские напялят на себя мундиры, но их начальник знал свое дело — его подчиненные могли незаметно раствориться в толпе и подобраться к заговорщикам, не вызывая никаких подозрений.

Виллипранди, смирившись с участием девушки в облаве, разделил свой отряд на две группы — по десять человек в каждой. Это давало значительное преимущество — так они могли атаковать в нескольких местах одновременно. Как известно, в предприятиях такого рода все решает быстрота.

Итак, полицейский офицер встал во главе одною отряда, взяв себе в помощь Пьера — для опознания заговорщиков; Камилла же с Тибором повели вторую группу. На всех лицах читалась решимость покончить с негодяями и не дать им ускользнуть.

Сама же юная принцесса просто изнывала от нетерпения: разгром заговора означал для нее возврат к нормальной жизни — через несколько часов она обретет наконец желанную свободу!

Загрузка...