Хилари Дафф Эликсир

ГЛАВА 1

Во снах

и

в любви —

ничего

невозможного нет

Я не могла дышать.

Затерянная в равнодушной толпе, я отчаянно боролась за глоток воздуха, но все усилия были тщетными. Колышущееся море раскаленных тел обволакивало меня волнами вязких испарений, замешанных на запахе пота. Напрасно я пыталась вырваться: яркие вспышки света били по глазам и лишали меня чувства направления.

Силы покинули меня. Я понимала, что вот-вот отключусь.

Я заставила себя вдохнуть как можно глубже и занялась самовнушением. Все в порядке. Мне здесь ничего не угрожает и не может угрожать. Я стою на танцполе в самом престижном парижском ночном клубе. Ради единственного шанса попасть туда, где я сейчас нахожусь, люди готовы целую ночь мерзнуть в очереди.

Это не помогло. Тяжелое техно беспощадно лупило прямо по мозгам: пять нот повторялись снова и снова, пока мне не захотелось зажмуриться и закричать. Толпа становилась все плотнее, так что под конец я даже не могла поднять руку или хотя бы повернуть голову. Внезапно возникло жуткое ощущение, как будто эта пытка продолжается уже целую вечность, и я замкнута в этом тесном пространстве, как в гробу.

Точно таком же, как гроб моего отца. Но разве у него был гроб? Разве он вообще был похоронен? Разве кто-то знает наверняка, что он вообще погиб? Что с ним случилось на самом деле? Он заблудился в джунглях? Его растерзали дикие звери? Его захватили в плен и пытали? Молил ли он нас о спасении до самой последней минуты, пока не стало поздно?

Ну вот. Мне не хватает воздуха, я задыхаюсь… Я зажмурилась и начала делать руками плавательные движения, пробиваясь к свежему воздуху между извивающимися потными телами. И почти заплакала от облегчения, когда моего лица коснулись холодные пальцы зимнего воздуха из распахнутых балконных дверей. Мне каким-то чудом удалось прорваться на балкон. Я рухнула в кресло, откинулась на спинку и дышала, дышала без конца, не в состоянии насытиться свежим воздухом.

Я пришла в себя, все было в порядке. Снова набрав полные легкие воздуха — на сей раз без спешки и со вкусом — я позволила себе полюбоваться ночной панорамой Парижа, увенчанной Эйфелевой башней в золотистом сиянии прожекторов. Это было очень красиво. Машинально рука потянулась к кофру с фотокамерой, который должен был болтаться у бедра, но, конечно, я не взяла его с собой в ночной клуб. Я обреченно вздохнула и привычным жестом дотронулась до серебряного амулета в форме цветка ириса, всегда висевшего на цепочке на шее. Пальцы пробежались по знакомым выпуклостям трех полураскрытых лепестков в обрамлении трех чашелистиков. «Три лепестка обозначают верность, отвагу и мудрость, — сказал мой отец, когда застегивал ожерелье на моей шее в мой пятый день рождения. — Ты уже вооружена всеми этими достоинствами, моя малышка, — добавил он и опустился на колени, чтобы посмотреть мне прямо в глаза. — Но если тебе придется туго и ты забудешь об этом, твой амулет напомнит тебе о них».

— Клиа! Тебе плохо?

Я улыбнулась и посмотрела на свою старинную и самую близкую подругу, простучавшую по мрамору балкона своими легкими сандалиями. Эти сандалии из ремешков — а еще золотистое длинное платье, ноги, растущие от плеч и буйная грива рыжих волос — придавали Райне облик героини древнегреческого мифа.

— Pas de problem.[1] — заверил Пьер вместо своего приятеля, плюхаясь в кресло рядом с моим диваном, — Это только приятно — заботиться о таких deux belles filles[2], как вы! — он поставил на низкий столик еще два бокала и воскликнул, не спуская с Райны сияющего взгляда — Viens, ma sherie! Viens![3]

Игриво зарычав, он обхватил Райну за талию и усадил к себе на колени. Он что, действительно влюбился? Во всяком случае Райна в этом не сомневалась. Она весело взвизгнула, но все же пересела на подлокотник кресла.

— Ты очень противный мальчишка! — пожурила она ухажера.

— Mais non![4] — возразил он и протянул ей бокал как знак примирения. — Pour toi![5]

— Мерси, — отвечала Райна, не спуская глаз с Пьера и выгнув спину ровно настолько, чтобы платье как можно выгоднее облегало ее грудь. Она отпила глоток и поставила бокал на столик. — Et pour toi![6] — многозначительно промурлыкала чертовка и завершила тост долгим страстным поцелуем.

Обворожительно. Спасибо родителям, я повидала вживую немало величайших актеров нашего времени. И могу дать совершенно профессиональную оценку: в искусстве соблазнения Райна не уступала никому из этих корифеев сцены. Единственное, что меня не устраивало на этот раз — ее выбор партнера. Пьер был столь безупречно красив, что не сделать его мужской моделью было бы преступлением против человечества. И все же он был таким худым и угловатым, что, мне кажется, сидеть у него на коленях и целовать его — это то же самое, что обниматься с дикобразом. Хотя Райне это явно не приходило в голову. Она немного отодвинулась, чтобы перевести дыхание, обнадежила своего визави многозначительной улыбкой, наклонилась ко мне и произнесла театральным шепотом:

— Мы с Пьером — души-близнецы!

Я постаралась не расхохотаться. Мне не было бы так смешно, если бы это была просто строчка из пьесы, которая должна была уверить Пьера, что он не зря переводит деньги нам на выпивку. Но я знала, что в эту минуту Райна сама верила в свои слова столь же безоговорочно, как это было у нее с Алексеем, Жюльеном, Риком, Янко, Стивом и Эйви… Со всеми парнями, от которых она успела побывать без ума на протяжении последних трех недель.

Лично я вообще не верю в души-близнецы, половинки и прочее в том же духе. Райна же упивается подобными теориями. Ее восхищает захватывающая дух романтика новых отношений. Для нее это как наркотик: ничто сильнее не оживляет ее чувства. И каждый раз, когда вихрь экстаза сшибает ее с катушек, она верит всей душой, что это настоящее, что это — навсегда. И неважно, сколько раз и как часто ей приходится переживать горечь разочарования: Райна никогда не теряет оптимизма и продолжает верить в настоящую любовь. Я сама не смогу так относиться к жизни, однако обожаю эту черту в Райне.

— Рада за тебя, — сказала я. И была при этом совершенно искренна. Если фантазии об этом мужчине с углами делают ее счастливой — я всеми руками за!

Она улыбнулась в ответ и возобновила прерванный поцелуй с Пьером, виртуозно избегая опасности уколоться о его острые скулы и подбородок.

— К-хм.

Ну конечно, по другую сторону от моего дивана угнездился Джозеф. Он сосредоточенно хмурился. Бедняга, наверняка он рассчитывал, что я с него глаз не спущу, стоит только ему появиться…

— Прости, — я повернулась, старательно демонстрируя вежливое внимание.

— С тобой все в порядке? — спросил он с суховатым британским акцентом. — Ты выглядела жутко расстроенной, когда ушла с танця пола.

— Серьезно? — я с отвращением представила смачные заголовки желтых газет: «Дочь сенатора Виктории Уэстон теряет сознание в парижском ночном клубе». — Это было так заметно?

— В этом зверинце? — он усмехнулся. — Никому не было до тебя дела, кроме нас троих. Вернее, двоих. По-моему, Пьер не видит никого, кроме твоей подруги… — Он попытался в лицах изобразить, как Пьер пожирает взглядом грудь Райны, однако не очень преуспел — видимо, не решился выйти за рамки приличий.

Не скрою, такая сдержанность была мне приятна.

— Все в порядке, — заверила я. — Я понимаю, что ты имел в виду.

— Ох, слава Богу! — вырвалось у него, и мы оба невольно прыснули. Я даже подумала, что недооценила Джозефа. На первый взгляд я записала его в послушную тень Пьера, но, по всей видимости, это было не так. Его физические данные были совершенно безупречны: чуть выше моих 175 сантиметров, бледная чистая кожа и темная шевелюра, один локон которой все время грозил выбиться из прически и упасть на лоб. Он был худощав, но явно достаточно мускулист и силен, как…

— Ты играешь в футбол? — спросила я. — Ты похож на футболиста.

Классно. Теперь я веду себя так же тупо, как его дружок Пьер.

— То есть, я хотела сказать…

— Нет, все нормально. И я действительно играю в футбол. Конечно, не как профессионал, но все же…

И Джозеф умело воспользовался поводом рассказать мне о себе, а я слушала его, однако старалась при этом следить за его глазами.

«Глаза — зеркало души, Клиа!» Папа начал повторять мне это с таких юных лет, что к тому времени, как я узнала о существовании клише, эта фраза успела навсегда запечатлеться у меня в мозгу как неоспоримая истина.

У Джозефа были серо-голубые глаза, широко распахнутые и искренние. Честно говоря, чересчур искренние. Я затаилась и ждала, когда же в них зажжется огонек, но этого так и не случилось. А когда он сообщил, что сейчас находится в двухгодичном мировом турне, предпринятом с целью «повидать свет и найти свое призвание», я поняла, что этот парень не для меня. Мой парень должен жить ради своего призвания, а не гоняться за ним по всему свету, как охотник за привидениями. Райна бы наверняка заявила, что это ерунда: Джозеф не должен быть парнем моей мечты, чтобы приятно провести с ним вечер. Наверное, она права, но мне делалось тошно при одной мысли о том, что придется вежливо изображать внимание и интерес, которых не было и в помине. Тем временем Джозеф подался ко мне, так что его локон все-таки упал на лоб, и сказал:

— Ну а теперь, когда я рассказал о себе все, что только можно… Расскажи и ты мне о себе, Клиа Раймонд!

— Ну, на самом деле… я бы не прочь подняться наверх и потанцевать, — честно сообщила я.

— Отлично, пойдем, — ответил он, но я затрясла головой, как только он начал подниматься с кресла.

— Все нормально, правда! — я постаралась изобразить как можно более дружелюбную улыбку. — Просто мне действительно хочется немного побыть одной.

— Ты уверена?

— Да, да… И тебе вовсе ни к чему меня ждать и вообще… Не хочу испортить тебе вечер! В этом клубе полно симпатичных девчонок.

— Ага, — ответил он.

Я поморщилась — наверное, он все-таки обиделся? Но Джозеф улыбнулся. Он явно не пришел в восторг, но принял мой отказ вполне достойно.

— Ну что ж, тогда… было приятно познакомиться, — он протянул мне руку, и я пожала ее. Он действительно был милым парнем, и я от всей души пожелала ему кого-нибудь найти. Когда он растворился внутри толпы, я похлопала по плечу Райну, поймала ее взгляд и вышла на лестницу, ведущую в верхний зал. Налетел сквозняк, и я вздрогнула от озноба. Мое маленькое вечернее шелковое платье не было предназначено для зимы — даже для зимы в душном ночном клубе, где вас поджаривают самые мощные лампы — зато оно отлично подходило для танцев. Для настоящих танцев, а не кошмарной толкучки в переполненном телами шумном зале.

Я распахнула двери на балкон и тут же почувствовала облегчение. Небольшой верхний зал в «Хищнике» совершенно не походил на тот дурдом, который воцарился внизу, и гораздо больше мне подходил. Здесь царила интимная атмосфера. Из канделябров лился приглушенный свет, ноги утопали в пушистом ковре, барная стойка сверкала полированным красным деревом, а на небольшой уютной сцене над танцполом незнакомый мне артист исполнял чудесные блюзы Этты Джеймс. Я почувствовала, как меня окутывает тепло, и, миновав немногочисленных танцоров, подобралась к самой сцене и отдалась во власть музыки.

Я люблю танцевать. Если музыка мне нравится, я полностью погружаюсь в нее и даже на время забываю обо всем на свете. Наверное, танцы дают мне то, что Райна получает от медитаций и йоги. Что-то похожее я ощущала во время подъема в горах, когда приходится концентрироваться только на очередном упоре для рук или для ног, и с каждым преодоленным метром в мышцах нарастает приятная усталость.

Пока я танцевала, мысли свободно бродили у меня в голове, и на миг я даже попыталась представить, как могла продолжиться наша беседа с Джозефом. Он выдал себя, назвав меня полным именем. Судя по горькому опыту прошлых лет, следующим вопросом, скорее всего, стало бы: «Ну и что это значит — быть дочерью Виктории Уэстон?»

Это был совершенно идиотский вопрос, и особенно когда его задавал какой-нибудь тип вроде Джозефа, успевшего с нарочитой небрежностью намекнуть на свою связь с британской королевской фамилией и обязанность регулярно появляться с родными на официальных приемах. Значит, он сам отлично знает, каково это — все время жить под прожектором. Но с другой стороны, он ведь и не собирался узнавать что-то новое, спрашивая об этом, — просто вел светскую беседу.

Зато Райна балдела от этого вопроса. Ей ведь тоже его постоянно задавали, только в другой версии: каково это — быть связанной с семьей Уэстон? Для нее это было превосходным началом. Оно давало повод многозначительно стрельнуть глазами в парня, задавшего свой вопрос, и проворковать: «Для меня это люди. Я смогла познакомиться с такими людьми…»

Я никогда так не отвечаю. Я человек не публичный. Может быть, именно поэтому я так спокойно перешла на домашнее обучение в выпускном классе. Райна сказала, что не вынесла бы и дня такой жизни. Она бы погибла, лишенная возможности участвовать в ежедневных маленьких спектаклях, подкидываемых ей жизнью в школе. А меня они никогда не интересовали. Не то чтобы я вообще не любила людей: на свете есть люди, без которых я бы точно не выжила. Или мне кажется, что я бы не выжила без них. Потому что за последний год я сделала мрачное открытие: без некоторых людей я не живу хорошо, но тем не менее живу.

Райна — одна из этих людей. Я знаю ее всю свою жизнь: Ванда, ее мама, «лошадиный профи» у моей мамы. Проще говоря, Ванда всю жизнь нянчится с лошадьми моей мамы. Это работа с полной загрузкой, и Ванде попросту не хватило бы ни времени, ни сил заниматься чем-то еще. Вот так и получилось, что она живет в нашем домике для гостей вместе с папой Райны, Джорджем.

Мама с Вандой забеременели в одно и то же время, и папа жаловался мне, что едва не рехнулся, потому что ни одна из них не желала его слушать и обе делали что хотели. На девятом месяце, с трудом таская необъятный живот, Ванда продолжала мотаться по нашему ранчо, чистила стойла, задавала корм и лично ухаживала за каждой лошадью. Мама тогда только начинала свою политическую карьеру на уровне штата, и хотя дело ограничивалось главным образом небольшими поездками по округе — они происходили постоянно. И папа всегда считал настоящим чудом, что каким-то образом она оказалась дома к началу схваток… опередив Ванду всего на пять минут. А поскольку Джордж был на работе, в конце концов папе пришлось везти в больницу обеих. Всю дорогу они нежно обнимались на заднем сиденье — парочка пузатых, стонущих и пыхтящих женщин, без конца причитающих из-за нарушенного графика работы. Бедный папа обливался холодным потом от страха, что его остановят и арестуют по подозрению в многоженстве с извращенным пристрастием к беременным женщинам на поздних сроках.

Мы с Райной родились с разницей ровно в пять часов — причем я оказалась первой — и с тех пор не расставались. Мы всегда говорили, что мы — двойняшки, только родители разные.

Таблоиды очень любили смаковать разницу в нашем общественном статусе, но для меня она была кровная родня. И мои родители относились к ней точно так же. Они всегда заботились о том, чтобы Райна могла учиться в той же частной школе, что и я, и она всегда проводила у нас свои каникулы.

Тем не менее в глазах остального мира она не являлась членом семьи Уэстон. И я не уверена, что это так уж плохо. Для меня быть Уэстон означало прежде всего толпу назойливых репортеров, не дававших покоя с первой минуты после рождения и на все лады гадавших, не испорчу ли я мамину карьеру и захочу ли пойти по стопам родителей, пытающихся изменить этот мир. Быть Уэстон означало для меня, что в самом начале седьмого класса в журнале People появилась подборка моих фотографий на развороте с подписью: «Клиа Раймонд — гадкий утенок, вступающий в переходный возраст». И изображения все были как на подбор. Их сделали в летнем лагере, и я понятия не имела, что меня снимают, когда сонная вылезала из палатки с копной растрепанных волос или поправляла трусы от купальника. Вот уж действительно отличный способ помочь самоутвердиться двенадцатилетней девчонке — расклеить эти фотки по всей школе! При одном воспоминании о них мне до сих пор становится тошно.

За годы нашей дружбы Райна стала экспертом по сглаживанию таких ситуаций. Она всегда знает, когда мое имя может появиться в журналах. И она радуется за меня совершенно искренне, стоит ей узнать об очередном турне или светском рауте, на который мне предстоит идти вместе с родителями. И что самое удивительное: в ее радости нет и капли зависти. Хотя и на ее долю тоже достается немало светских раутов, ее эта мишура никогда не утомляет. Она с неизменным энтузиазмом сопровождает меня и на званые приемы, и на вечеринки в закрытые клубы, и на каникулы в какое-нибудь экзотическое место… и в этой зимней поездке по Европе.

Я даже не заметила, что танцую с закрытыми глазами, пока не распахнула их от неожиданности, почувствовав на плече чью-то руку.

— Клиа! — Райна старалась перекричать музыку, и ее глаза сверкали от выпитого вина и от восторга перед очередной любовью всей ее жизни. — Je vais aller chez Pierre.[7] У него пентхаус с видом на Эйфелеву башню! C'est tres bon, поп?[8]

Судя по всему, Райна и без меня успела решить что это tres, tres bon[9], и мне оставалось лишь согласиться:

— Oui[10], — сказала я. — Только будь осторожна. У тебя есть его адрес?

Райна кивнула, и я протянула ей свой телефон, чтобы она его записала.

— Газовый баллончик с собой? — спросила я.

Райна состроила сердитую гримаску, но все же продемонстрировала мне его, вынув из сумочки. Я одобрительно кивнула.

— Звони немедленно, если хоть что-то пойдет не так. Не важно что. И если ты не свяжешься со мной через двенадцать часов, я вызываю команду спецназа!

— Мы во Франции! Здесь нет спецназа! — напомнила мне Райна. А потом наклонилась, прижавшись ко мне лбом, и сказала, глядя прямо в глаза: — Со мной ничего не случится. Ты меня никогда не потеряешь!

В последний год она повторяла эту фразу чуть ли не при каждом расставании. И хотя мне было приятно это дружеское участие, я всегда раздраженно морщилась, слыша «никогда». По мне, это было все равно что искушать судьбу. Конечно, я говорила об этом Райне, но та лишь смеялась над моими «ненормальными предрассудками». Стало быть, каждый божий вечер верить в то, что ты встретила душу-близнеца — это нормально, а верить в то, что судьбу можно раздразнить своими неосторожными словами — это ненормально! Оставалось лишь надеяться, что судьба Райны обладает достаточным терпением.

В клубе я оставалась ровно столько, чтобы не уезжать на глазах у Райны. Она бы чувствовала себя неловко, если бы поняла, что я потащилась сегодня в клуб только ради нее. Едва переступив порог своего номера, я жадно ринулась к сейфу и вытащила свою драгоценную камеру.

Сколько я себя помню, фотография была моим спасением от любых неприятностей. Папа подарил мне мой первый фотоаппарат, когда мне было всего четыре года.

— Запомни, Клиа, — напутствовал он меня, — ты берешь на себя большую ответственность, когда фиксируешь что-то на снимке. Во многих культурах существует поверье, что фотография крадет у человека часть его души.

Как всегда, я внимала каждому его слову, принимая их за истину в последней инстанции, даже когда мама открыто смеялась и закатывала глаза:

— Ох, Грант, ты только посмотри на нее! — и ее голос звенел от любви к нам обоим. — У нее глаза, как чайные блюдца! Скажи ей, что это выдумки!

— Это выдумки, — покладисто отвечал папа, но он стоял спиной к маме, и она не могла видеть, как он скрестил два пальца. Я просияла: еще бы, мы с папой стали заговорщиками!

С той самой минуты, как папа вручил мне фотоаппарат, он стал моей самой любимой игрушкой. Мне никогда не надоедало делать снимки. И папе это нравилось. Он тоже увлекался фотографией и очень гордился, что я вместе с ним часами просиживаю в его домашней лаборатории в подвале. Меня всегда считали скорее маминой, чем папиной дочкой — до того дня, как я получила фотоаппарат, хотя я вообще ничего такого не помню. У меня в памяти сохранились только мы двое — папа и я — смеемся, беседуем, делимся своими секретами и надеждами превратить каждый свой снимок в произведение искусства.

Райна надо мной смеется. Принимая во внимание мою ненависть к папарацци, она находит комичным мое увлечение фотографией. Но я считаю себя самым настоящим антипапарацци. Ведь их жадные объективы ловят лишь то, что лежит на поверхности. Лишь бы физиономия их жертвы была в фокусе — и все о'кей. А моей целью стало запечатлеть то, что скрыто под поверхностью. Есть неповторимая история, что таится в каждом лице, в каждом пейзаже, в каждом мгновении нашей жизни. Каждый предмет в мире наделен собственной душой, и, когда мне удается найти общий язык с камерой и мы работаем в унисон, нам удается запечатлеть эту душу. У себя в комнате я аккуратно уложила камеру на кровать, чтобы одеться потеплее и противостоять зимнему холоду. В поездку я взяла с собой свою любимую камеру — Sony DSLR (цифровой одно— объективный зеркальный фотоаппарат — перев.), которую папа подарил мне как раз перед своей последней поездкой в «Глобо-Рич». С тех пор успели появиться новые, более совершенные модели, но эта, казалось, была сделана специально для меня. Я мигом скинула с себя вечернее платье и каблуки, натянула длинные шелковые нижние штаны, мои любимые джинсы, толстый свитер с высоким воротом и вязаную плотную шапочку. Никаких перчаток. Перчатки — это барьер, они разделяют меня с камерой, нарушая нашу связь.

Закутавшись как можно теплее, я отворила дверь и вышла на балкон. На улице подморозило, и корка льда сверкала на кованых перилах и фигурном литье. Я быстро окинула взглядом горизонт, отдавая себе отчет, что не увижу его по-настоящему, пока перед глазами не окажутся линзы окуляра. Я глубоко вздохнула, наслаждаясь моментом предвкушения чуда, и поднесла камеру к глазам. В ту же секунду я начала делать один снимок за другим. Отсюда весь город был как на ладони: маленькие кафе, рынки и библиотеки, притихшие до утра. И надо всем этим — захватывающая громада Нотр-Дама, казавшегося живым в свете прожекторов.

Я провела на балконе не один час, снимая все подряд: тончайшие нюансы архитектуры, улицы, прохожих. Я успела запечатлеть их всех и продолжала бродить взглядом по Латинскому Кварталу до самого рассвета, пока солнце не согрело город настолько, что я почувствовала, как застыли мои пальцы.

Превосходная ночь: и мне не пришлось ложиться спать.

Стоило мне вернуться в комнату, как меня обдало жаром, и я молча похвалила себя за предусмотрительность: перед тем как отправиться на балкон, я включила обогреватель на полную мощность.

Замерзшие пальцы не хотели слушаться, и лишь со второй попытки мне удалось набрать номер обслуживания комнат. Я заказала горячий шоколад, самый большой чайник горячего чая и круассаны и попросила оставить их под дверью, если я не смогу открыть. Потому что сама я собиралась провести ближайшее время в душе, пока моя кожа не станет розовой, как у лобстера, и горячая вода не прогонит из тела весь холод без остатка.

Через три четверти часа я сидела на кровати, закутавшись в махровый халат, и смаковала круассаны с шоколадом. Мое тело все еще излучало тепло, которым я наслаждалась в душе, и это приносило не меньшее удовольствие, чем еда. Совершенно довольная, я лениво переключала каналы новостей, гадая, не покажут ли там маму. Куда она собиралась на этой неделе? Я не могла вспомнить. Кажется, в Израиль? Или в Москву? А может, она тут, в Европе? Я откинулась на горку подушек и собралась смотреть…

… и в следующий момент я поняла, что меня окружают языки пламени.

Пламя было повсюду. Я зажмурилась что было сил, чтобы избавиться от ослепительного рыжего сияния, но это не помогало. Я знала, что пламя жадно поглощает все вокруг, и даже с зажмуренными глазами я видела это.

А еще запах. Тошнотворная вонь ядовитых испарений, сдобренная горящими пластиком, шерстью, электропроводкой. И тяжелый запах горящих волос. Человеческих волос. Моих волос?

Нет. Теперь я видела его. Мужчина пробирался через преисподнюю, в которую превратился номер отеля: огонь охватил его руки, его ноги, его волосы. Он пытался сбить пламя, но только раздул его еще сильнее. Огонь поднялся к его лицу, и, когда мужчина повернулся ко мне, я увидела последний отчаянный крик моего отца…

— Нет! — задыхаясь, я подскочила на кровати. Сердце выпрыгивало из груди, слезы лились ручьем. Где я? Привычным жестом я потянулась за амулетом, но рука наткнулась на ворот махрового халата. Испуганная, дрожащая от ужаса, я оглянулась, совершенно ничего не соображая, и все еще чувствуя запах дыма.

Мой взгляд натолкнулся на сервировочный столик возле кровати. Крошки от круассанов. Настоящих шоколадных круассанов. Реальных. Которые я запивала какао. Мое дыхание выровнялось, и я нашла в себе силы посмотреть в окно, где успокаивающе сиял огнями незыблемый, как скала, Нотр-Дам. Я заставила себя сфокусировать все внимание на соборе и начала дышать глубже. Мой психотерапевт обещал, что со временем сны перестанут мучить меня, однако отец исчез уже год назад, а кошмары продолжались. Теперь терапевт утверждал, что это от неуверенности. Если бы я точно знала, что случилось с отцом, если бы у меня были хоть какие-то ответы…

Но их не было. И мой мозг услужливо заполнял эти пробелы самыми жуткими вещами, которые мне приходилось видеть, о которых я читала или слышала. А если учесть мои уникальные возможности по работе в качестве фотожурналистки, то список этих жутких вещей был чрезвычайно длинным.

Иными словами, мой мозг превратился в огромную свалку ночных кошмаров.

Однако я постаралась отругать себя за тот, что привиделся мне на этот раз. Потому что это было уж слишком нелепо. Если я в чем-то и могла быть уверена — это в том, что мой отец не погиб при пожаре в гостинице. Он вообще не останавливался в гостинице: он был в лагере «Глобо-Рич». Так с какой стати мне приснился еще и пожар?

Мой взгляд упал на экран телевизора, и все встало на свои места. На экране был именно пожар. Не иначе как я услышала во сне голос за кадром и включила его в свои видения. Я сделала мысленное замечание: не смотреть новости, когда засыпаю. Не хватало еще, чтобы я сама провоцировала свои кошмары.

Недовольно морщась, я смотрела на пожар. Это был большой пожар, уничтожавший красивый многоквартирный дом, построенный, скорее всего, в 1800-х годах. Грустно было думать о том, как легко такая красота, простоявшая две с лишним сотни лет, может быть разрушена почти за мгновения.

Я прибавила звук, чтобы узнать побольше о здании и его обитателях. Несмотря на свое более чем приблизительное знание французского, я все же поняла, что пожар начался где-то на верхних этажах этого здания, получившего свою известность благодаря превосходному виду на Эйфелеву башню из окон его квартир.

Кровь застыла у меня в жилах.

Сегодня вечером я уже слышала кое-что по поводу Эйфелевой башни.

Нет… Я слишком поспешно делаю выводы… не может быть…

А в голове уже звенел возбужденный голос Райны: «Je vais alies chez Pierre! У него пентхаус с видом на Эйфелеву башню! С'est tres bon, non?»

Но ведь в Париже есть не один пентхаус с окнами на Эйфелеву башню, не так ли? И шансы на то, что загорелось именно это здание….

Я схватила телефон и стала искать, куда Райна забила адрес Пьера, а потом перевела взгляд на бегущую строку новостей.

— Ну же, давай! — подгоняла я ее. — Говори, где это? Какой там адрес?

— Le feu est a vingt-quatre rue des Soeurs, — наконец произнес женский голос за кадром.

Земля остановилась.

Это был тот самый адрес!

— Нет! — выкрикнула я. — Пожалуйста, нет, нет, нет…

Я набрала номер Райны и целую вечность слушала гудки в трубке.

— Ответь, Райна, ну же, ответь!

Ничего. Никакого ответа.

— Черт! — я дала отбой, кое-как оделась и вылетела из комнаты, задержавшись лишь на секунду, чтобы подхватить камеру. Это было совершенно инстинктивное действие. Какой бы страх ни терзал меня из-за Райны, пожар был новостью, а я делала снимки новостей.

— J'ai besoin d'un taxi maintenant![11] — крикнула я швейцару, врываясь в холл и запоздало добавила: — S'il vous plait[12], — однако отчаяние в моем голосе подействовало лучше всяких просьб: швейцар выскочил на улицу и замахал проезжавшим машинам.

Казалось, это займет целую вечность. Тут всего-то километра четыре — не проще ли пробежать самой? Нет уж, лучше доехать, однако вынужденное бездействие за спиной у швейцара сводило меня с ума. Мне требовалось что-то делать. Я посмотрела на часы. В Нью-Лондоне, штат Коннектикут, три часа ночи. Неважно. Я набрала его номер.

Он ответил с третьего звонка, и голос его звучал бодро и четко, хотя я не сомневалась, что он спит уже не один час.

— Клиа, привет! Как у тебя дела?

Спасибо тебе, изобретатель определителя номера! Бен знал, что я не буду будить его среди ночи по пустякам.

— Бен! Бен, это из-за Райны. Здесь случился пожар — просто огромный пожар!

Голос у меня предательски сел, и я начала всхлипывать. Я не смогу вынести, если что-то случится с Райной! Просто не смогу.

— Сделай глубокий вдох и рассказывай. Рассказывай все, — теперь голос Бена был полон спокойствия и уверенности. Мне так нравилась эта его черта: чем большее безумие творилось вокруг, тем более логично и методично вел себя Бен. И именно его голос был моим прибежищем, моим спасительным маяком в течение последнего года.

— Я ничего не знаю, — наконец вымолвила я. Швейцар как раз подогнал машину к крыльцу, и я кинулась внутрь, выкрикивая адрес Пьера. — Vitе, s'il vous plait— vite![13]— взмолилась я. А потом скорчилась на заднем сиденье и кое-как пересказала Бену все, что успела увидеть в новостях.

— Так, понятно, — голос Бена приносил мне уверенность через десятки тысяч километров. — Не паникуй. Ты пока сама ничего не знаешь. Ты ведь едешь сейчас туда, верно?

— Со всей возможной скоростью, — подтвердила я, выгребла из сумочки пачку евро и сунула шоферу со словами: — Plus vite, s'il vous plait![14] — Отлично, — продолжал Бен. — Тогда поговори со мной, пока едешь.

Просто не знаю, что бы я делала без Бена. Мой круг самых близких друзей состоял всего из двух человек: Бена и Райны. Даже, пожалуй, и для круга-то маловато: так, ломаная линия близких друзей.

И я говорила с Беном на всем продолжении десятиминутной поездки. Я не могла иначе. Звук моего голоса, доносящийся до него через океан, был единственным якорем, удерживавшим меня от взрыва, который разнес бы на молекулы паники все мое существо.

— Arretez! Arretez![15] — закричала я наконец шоферу. Но в этом не было необходимости: полицейские кордоны перекрывали здесь дорогу. — Все, я на месте! — сообщила я Бену. — Я выхожу. Я позвоню тебе, как только что-то узнаю.

— Жду, — ответил Бен, и можно было не сомневаться: так он и сделает.

Я сунула таксисту еще пачку евро, распахнула дверцу и едва не ослепла от едкого дыма, резавшего глаза. Натянув ворот свитера на лицо, чтобы хоть немного защититься от дыма и копоти, я помчалась к горящему зданию, грубо расталкивая зевак. Дом окружали пожарные машины, однако вода из их шлангов мало что могла изменить: слишком тонкие струйки против такого огня, все равно что детский водяной пистолетик против адского пламени.

— Райна! — завизжала я, ослепшая и растерянная от ужаса. — Райна!

— Клиа!

Я крутанулась на месте: мне сию же секунду требовалось увидеть ее лицо — больше, чем глоток воздуха. Я должна была удостовериться, что с Райной ничего не случилось, что она не окликает меня с каталки, испуская свой последний…

— Клиа, Клиа, все хорошо! Все в порядке! Я здесь!

Она и правда была здесь, закутанная в свитер и кашемировое пальто на пять размеров больше, чем нужно. Рыжие кудри были спрятаны под меховой шапкой-ушанкой — пожалуй, такие были в моде где-нибудь в Сибири в 1930-х годах… или на голове тощего юноши модельной красоты.

— Господи, Райна! — вскричала я, прижимая ее к себе что было сил. Я ничего не могла с собой поделать. Я должна была убедиться, что это действительно она.

— Я в порядке! Мы с Пьером вышли попить кофе. Нас даже не было в здании, когда начался пожар! — она слегка отодвинулась — ровно настолько, чтобы упереться лбом в мой лоб и посмотреть мне в глаза: — Я же сказала, что ты никогда меня не потеряешь, помнишь?

— Не смей! — начала я, но паника уже стихла настолько, что я смогла позволить себе робкую улыбку. Я снова обняла свою подругу, и даже когда мы разомкнули объятья, все еще держали друг друга за руки.

— Ты когда-нибудь видела такой ужас? — серьезно спросила она, и я следом за нею подняла глаза на огромное здание, уже до половины охваченное пламенем.

На самом деле я уже видела такой ужас, однако это не уменьшало впечатления, производимого пожаром. Огонь всегда завораживает — невероятная комбинация бездушной разрушительной стихии и потрясающей красоты. С трудом я оторвала взгляд от пожара и посмотрела на то, что творится на улице. Я увидела пожарных, упорно выполнявших свою работу: их суровые лица были лишены всех эмоций. Я увидела зевак, смешавшихся в одной толпе с бывшими жильцами этого дома: первые стояли и глазели на огонь, разинув рты от благоговения; вторые либо жались кучками, либо метались взад-вперед по улице, закуривая одну сигарету за другой, как Пьер. Я увидела сразу десяток радуг, сверкавших в брызгах воды из пожарных шлангов.

— Ручки чешутся? — улыбаясь, поддразнила меня Райна. Я проследила за ее взглядом: оказывается, моя правая рука уже достала камеру из кофра. — Давай, — сказала моя подруга, — а я пойду проверю, как там Пьер. И если дашь мне свой телефон, то перезвоню Бену и сама скажу, что со мной ничего не случилось. Ты ведь наверняка уже поставила его на уши! — с ухмылкой добавила она.

Райна слишком хорошо меня знала. Я еще раз прижала ее к груди, отдала телефон и скрылась за объективом своей камеры, полностью растворившись в происходящем. Я была на своем месте. И это было правильно.

Тогда я понятия не имела о том, что делаю снимки, которые навсегда изменят мою жизнь.

Загрузка...