ЖАННА – ДУРАК

Приехал я как-то погостить в глухую сибирскую деревню. Захотелось молочка настоящего испить, да воздухом свежим подышать. Птичек послушать вместо рэпа, да у кукушки узнать, сколько мне ещё на этом белом свете жить отмерилось, перед тем, как в чёрном свете меня представят…

А началось всё с того, как вышедшая мне навстречу из своей дряхлой избушки бабулька, увидев меня, перекрестилась и запричитала…

– Батюшки, свет, неужто война началась?

– А почему вы, бабуля, решили, что я похож на «разносчика» дурных вестей? – шутливо поинтересовался я.

– А хрена тебе тут делать тоды? – округлив глаза, удивлённо спросила старушка. – Нефти у нас тута нету, куриц несущих золотые яйца – тоже. Может, ты хошь построить у нас здесь банк? Так здеся не живёт никто. А я свои деньги в банке из-под кофе храню. Из нашей глуши те, кто помоложе, свалили уж давно. А кто, не успев сбежать в город, корни тут пустил и состарился, так тех по кладбищам разнесли. Я одна тута практически и живу как Робинзон Крузо. Только вот вместо «Пятницы» внучка мне подыхать не даёт. Как я её только от себя не спроваживала. Про городские кино, театры, большие магазины сказывала. А как внучка подросла, оформилась, сиськи налились, да жопа оттопырилась, так я её даже похабными историями заманить в город пыталась. Съезди, мол, посмотри на людей, да себя покажи. Думала, ёкнет что-то в груди у неё и в лобке зачешется. А ей нипочём! Уставилась на меня, как овца на старые ворота, и ни о каком городе слухать не хочет. «Не брошу тебя», – говорит. Представляешь? Как боец – раненного командира. А что ей со мною весёлого-то? Правда, у нас тут в один из домов летом городские приезжают своей компанией, пиво попить, шашлыки пожарить, да в бане баб попарить. Так они её на свои вакханалии не зовут. На кой им внучка моя, коли у них и своих баб хватает? Да и наведываются они крайне редко. А больше здеся ни одной живой души и не быват. Даже волки от скуки выть перестали, от того, что «пужать» некого, да и ушли в другие, более людные леса. Зато моейной корове теперича раздолье. На нервы никто не действует, и молоко у неё от этого только жирнее стало, – довольно подметила бабка и хитро мне подмигнула.

– А я вот именно такое молочко испить и мечтаю. Я, можно сказать, к вашей корове с уравновешенной психикой и сбежал от этих театров и кино. В городе «тёлок» всяких полно, да только нервные они все какие-то, дёрганные, и толку от них, как от козла молока. А такая плодородная, как у вас, это сейчас большая редкость и ценность великая.

– Запутал немного бабушку. Не вкурила я, отчего тёлки у вас там недойные? Травку что ли мало кушают?

– Да потому, бабушка, что курят они травку, а не кушают. И вообще, в городе уже давно мёртвые все. Что еда, что люди.

– Свят-свят-свят, – запричитала бабка и начала опять креститься. – Как же мёртвые-то?

– А вот так. Сердце людям, город в холодный камень превратил. Очерствели они друг к другу и превратились в равнодушных и отмороженных биороботов.

– Это как снегурочки что ль? – решила вникнуть в суть разговора бабка.

– Неет. Снегурочка – добрая. И «растаять» могла. А эти – злые. И их ледяные сердца ничто не способно растопить.

– А еда, почему мёртвая? – попыталась перевести разговор с биороботов на более понятные для себя темы, бабулька.

– Потому, что неживая. ИСКУСТВЕННАЯ. Хлеб – не плесневеет, а молоко не киснет. Потому, как не из коровы оно, а из порошка нескисаемого сделано. Люди друг с другом через компьютеры разговаривают, детей в пробирках выращивают как огурцы на подоконниках. А удовольствие – от резиновых женщин получают.

После услышанного, бабка пошатнулась и, облокотившись на меня, побледнев, прошептала:

– Сынок, а церковь-то в городе есть?

– Есть.

– А люди в неё ходют?

– Ходят.

– А зачем? – растерянно спросила бабка.

– Не знаю, бабушка, я ответа на твой вопрос. Наверное, поэтому и приехал к вам, чтобы осмыслить всё и понять, в каком месте мы «перегнули палку» и, превратившись в оборотней, процесс развития обратили в процесс самоуничтожения. Но больше, наверное, не искать смысла в бессмысленном, а пожить настоящей, простой, натуральной, ЖИВОЙ жизнью приехал. Попить натурального молочка, простоквашки, съесть с грядки лучок, собрать настоящих грибов вместо нарезанной резины со вкусом шампиньонов, да подышать чистым лесным воздухом, а не кондиционерным. Если пригодятся в вашем хозяйстве пара крепких мужских рук, то я с удовольствием обрёл бы покой и пристанище в вашем «женском монастыре».

– Ну, что ж, на нашем «острове одиночества» нам с «Пятницей» такой забавный «попугай» пригодится. Внучку будешь развлекать своими городскими байками, да и мне будет с кем самогонки вечерком испить. А то в одну-то голову он не льётся, а внучка пьянеет быстро и отрубается. И не поговорить с ней толком, и на следующий день она не помощница. Так что оставайся, коли хандры не боишься и печень здоровая, – подмигнув, согласилась бабка и, ткнув мне в правый бок, усмехнулась.

Так и «причалил» я к этому необитаемому мужчинами острову, окружённому со всех сторон бесконечной тайгой, став «первым парнем на деревне». И пусть в той деревне кроме меня парней не было, но мне было чертовски приятно осознавать свой статус. Проведя краткую экскурсию по дому, бабулька вывела меня во внутренний двор. Представив меня гуляющей по двору скотине, она взяла курс к дальним стайкам.

Лежащая в луже свинья, приветливо хрюкнув, перевернулась на другой бок, а жующая траву коза равнодушно сопроводила меня молчаливым взглядом.

– Вот, «попугай», первое время поживёшь пока здеся, среди птиц. Курятник просторный и тёплый, а ежели будешь вести себя хорошо, то потом в дом переедешь. Только смотри тут у меня, на кур не заглядывайся, а то петухи тебя вмиг заклюют. Они тут главные, поэтому на рожон не лезь и власть свергнуть не пытайся. А то курицам дурной пример подашь, они взбунтуются, эмансипируются и петухов слушаться перестанут, а потом ещё и нестись. А тебе эти голодные революции не выгодны. Так как твоейная первоначальная обязанность будет заключаться в том, чтобы яйца к завтраку носить. Я имею в виду не самому их высиживать, а из-под куриц собирать и в дом к утреннему столу доставлять. В общем, прикинься послушной наседкой-соседкой, чтобы петухов не нервировать, и тогда всё будет хорошо. Главное – не поворачивайся к ним спиной. В сраку клюнуть могут, – предупредила бабка и скрипучим голосом захохотала. После чего вывела меня из курятника и повела за руку по двору, как козла на поводке.

– А вот и мой маленький «молокозаводик»! – с гордостью похвасталась бабка, подведя меня к сараю побольше. – Здеся и производится большая часть продуктов с нашего стола. Молочко, сливочки, сметанка, творожок, сыр, маслице. Ну, айда, познакомлю тебя с его «коллективом», – деловито произнесла бабуля, распахивая большие ворота.

Уличный свет, резко ворвавшись в полумрак сарая, осветил корову и стоявшую рядом с ней темноволосую девушку, лет восемнадцати, старательно намывающую её мочалкой. Длинные, чёрные, как грива у коня, волосы свисали с плеч девушки крупными локонами, слегка задевая своими кончиками беленькие трусики, «выглядывающие» из-под ярко-голубых коротеньких шортиков. Сквозь намокшую, обтягивающую майку просвечивала упругая девичья грудь. А стройные и красивые, загорелые ноги, стоявшие на-раскорячку для устойчивости, дополняли образ, напомнивший мне сексапильных «мойщиц» автомобилей из эротических журналов для мужчин.

– А вот и мои девочки, мои красавицы. Тёлочка моя и внученька, Жанночка. Ну, как, о такой ты мечтал? – спросила бабка, кивая в сторону коровы. – Смотри, какое у неё вымя!

– Дааа, о такой я даже и мечтать не мог, – не в силах отвести глаз от упругой груди Жанны, согласился я. – Даже слюнки потекли от желания поскорее снять сливочки и отведать этот деревенский «десерт», – продолжал восхищаться я, исподтишка рассматривая внучку с ног до головы.

– Баб, кто это? Ты корову решила продать али меня… замуж выдать? – не понимая, что происходит, растерянно спросила у бабки внучка, косясь в мою сторону взглядом волчицы.

– Это городской «выкидыш». Пожить у нас хочет, чтобы молочко неразбавленное попить, да воздухом незасранным подышать. Говорит, в городе испорченное всё, вот и приехал горемыка в наш девственный лес, душу свою истерзанную подлечить.

– А я уж подумала, что ты в тайге жениха мне на капкан изловила, – усмехнувшись, сказала внучка и, кокетливо взглянув на меня своими голубыми, как шорты, глазами, продолжила мыть корову.

Наверное, то, что пронзило всё моё тело, бросив меня в горячий пот и оттопырив мои штаны в области паха, и называется «пробежавшей» между нами искрой. Испугавшись, что из моего «огнемёта» мощным напором может вырваться пламя страсти и безжалостно сжечь всё вокруг, я решил немедленно ретироваться, чтобы остудить свой пыл и прийти немного в себя. С видом провинившегося школьника, отпрашивающегося с урока, пробубнив бабке что-то невнятное про то, что мне необходимо отдохнуть с дороги и что слишком чистый воздух немного вскружил мне голову, я выскочил из сарая и устремился в выделенное для меня жилое помещение.