Абзалова Виктория Николаевна Хамелеон

… I'm still here, all that's left of yesterday…

Evanescence.

* * *

После делового Лондона и чопорного Стокгольма, в которых прошли мои последние восемь лет, поскольку дражайший супруг имел честь подвизаться на ниве дипломатии, Ницца производила впечатление богемной красавицы. Город изысканной роскоши и неги. Город в котором можно позволить себе все и даже чуть больше.

Самое удачное место, что бы отдохнуть от своих обязанностей супруги Мориса Рошара, мнение которого полностью совпало со мнением докторов, что отдых на взморье прекрасно излечит больные нервы и мигрени его очаровательной жены.

То есть меня.

К сожалению, светская жизнь в лице Каролин Лансени настигла меня в первые же сладкие минуты долгожданной свободы. Поскольку ее муж и Морис приходились друг другу кузенами, было совершенно невозможно отклонить ее приглашение. Не менее невозможно, чем отклонить приглашение на вечер графа Сант-Анна.

— Каро, мы не знакомы с графом.

— Дорогая, Джулио Сант-Анна восемьдесят семь лет. Это приглашение от Белль. Она обидится, если мы не придем!

— Ты можешь идти, но мне хотелось бы отдохнуть.

— Вот и отдохнешь. Приятное общество, музыка, шампанское — что может быть лучше для отдыха.

Я прекрасно знала, что не смогу не пойти, положение обязывает, и сопротивлялась только для вида. По пути мы заехали за еще одной подругой Каро, Антуанетт Годар, чей супруг в это время находился посланником в Брюсселе.

— Ах, дорогая, — наставляла ее Каро, — нет ничего восхитительнее таких вечеров. Мы свободны как ветер! Давайте же насладимся этим!

Пожалуй, я уже была склонна согласиться с Каро. На фоне бархатной синевы ночи, дом прошлого века, искусно оформленный иллюминацией, казался сказочным замком. Я подумала, что смогу это выдержать.

— Каро, — навстречу выпорхнула хозяйка.

Белль, Изабелль де Санта-Анна, оказалась блондинкой с пышными формами, едва прикрытыми вишневым атласом. Они аккуратно чмокнули воздух около серег друг друга. Далее последовало представление хозяйке Антуанетт, меня. Такие же точечные поцелучики. Представление хозяину — лысому сморщенному благодушному старичку, который был счастлив, что к нему приехало столько гостей. И я была, наконец, предоставлена себе. Я бродила по залу, останавливаясь на несколько слов вежливости у старых знакомых лиц, автоматически запоминая новых: последний отпрыск местной высокой аристократии, супруга романского посла, владелец сети игорных клубов, ювелирный дом…

Соскучившись к середине вечера хотя бы по одному лицу, которому не надо улыбаться, я отыскала Антуанетт, как раз что бы услышать ее удивленное:

— Боже, она ведь в два раза старше его!

— Бедняжка Туанетт, ты слишком долго прозябала со своим послом у этих грубых овцеводов! Благотворительные вечера и церковные сборища — фи! Это же Жермен! — Каро закатила глаза.

Я проследила взглядом и без труда поняла, о ком они говорят: полноватая дама, чью дряблую шею не могли скрыть даже многоярусные жемчуга, почти мертвой хваткой вцепилась в руку своего спутника.

— Кто он?

— Он? Он — Король сердец!

— Жиголо, дорогая Туанетт, — я не удержалась, что бы не передразнить манеру речи Каро.

— Как прозаично, Делиз, — фыркнула Каро.

Меня передернуло.

Надо отдать должное, он действительно производил впечатление. Высокий, с великолепной фигурой, без перекаченных бычих мускулов, золотисто-смуглая гладкая кожа, густая шапка иссиня-черных волос, тонкие, если не сказать изящные, соразмерные черты, выдающиеся угловатые скулы, высокий лоб, надменный излом бровей, прихотливый изгиб улыбчивых губ, огромные карие глаза, и — то едва уловимое движение, обозначившее легкий наклон гордо посаженной головы, грациозная пластика движений и ошеломляющее обаяние улыбки, которые делают образ завершенным! Каждый жест, движение черноволосой головы, взмах ресниц говорили о совершенстве. Они смотрелись рядом как принц и дешевая проститутка!

Они приближались.

— Клодетт. Жермен.

Он с нежностью сжал протянутые Каро руки. Не менее ласково, но более сдержанно поприветствовал меня и Антуанетт, которая смотрела на него с откровенным восхищением. Жермен не мог этого не заметить. Он послал ей бархатный взгляд из-под длинных пушистых ресниц.

— Жермен, — Клодетт требовательно сжала его локоть, — мне жарко.

— Принести тебе что-нибудь или прогуляемся на террасу?

Он тут же обратил свое внимание на нее. Это могло бы выглядеть трогательно, если бы не было так смешно по виду и отвратительно по сути.

— Боже, это самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела! — Антуанетт была близка к обмороку.

— Ты не видела еще самого интересного! — хихикнула Каро.

— Каро, только не говори что…

— Я же тоже человек.

— Интересно, что на это сказал Анн-Пьер? — положительно, у меня сдавали нервы.

— Дорогая, — Каро поглядела на меня свысока, — Анн-Пьер оплатил наш романтический круиз, лишь бы только я не лезла к нему, когда он так занят своим обожаемым полком.


Мы продолжали таскаться с Каро на все светские рауты. Второй раз я увидела Жермена перед прогулкой на яхте у Грегуара де Мартереля. Лакей не хотел пропускать рыжеволосого юношу, но возникший из блестящей толпы Жермен остановил его небрежным движением плеча:

— Это со мной! Тома, — он кивнул парнишке.

— Белль, рекомендую, Тома, — услышала я немного спустя его глубокий волнующий голос.

— Он так молод…

— Но подает большие надежды, — он приобнял Белль под локоток, — Я надеюсь, ты присмотришь за ним… некоторое время.

Парнишка, явно в отличие от своего старшего товарища и покровителя, чувствовавший себя не в своей тарелке, пожирал его влюбленными глазами.

— Конечно, дорогой. Ты не поехал с Клодетт?

— О, нет! Она прекрасная женщина, но немного утомляет своей ревностью.

Голоса и смех Белль затихли. Я вдыхала морской воздух и пыталась, хоть немного расслабиться. Получалось плохо. Неужели и меня впечатлили заезженные приемы опытного казановы? Я полагала себя человеком другого склада, другой закалки, если угодно.

К концу вечера, пытаясь найти Антуанетт, я совершенно неожиданно увидела, как Жермен помогает ей сесть в карету. Почему-то это окончательно испортило мне настроение.


Время шло. Антуанетт безумствовала. После прогулки на яхте они исчезли почти на месяц.

— Мы ездили в Испанию на корриду, — захлебывалась впечатлениями Антуанетт, — он говорит, что я сама страсть! Боже, как он танцует!.. Никто не может любить так, как он!..

Любовь, купленная за твои деньги недорого стоит, хотелось сказать мне, как бы ханжески это не звучало.

— Не понимаю, как можно настолько поддаваться самообману, — сказала я, разглядывая поверх кружевного веера, расположившегося за столиком кафе Жермена.

То что было на нем надето, с трудом можно было определить как одежду: от зрелища этих великолепных небрежно вытянутых ног даже у меня внизу сворачивался тяжелый жаркий клубок.

Каро улыбнулась:

— Делиз, поверь мне, он может заставить забыть обо всем!

Жермен ленивым жестом коснулся губами протянутой руки подошедшей к нему Антуанетт. Она зарделась, как школьница, — это было более интимно, чем самая откровенная ласка.

— Все равно не понимаю, — заметила я, ловя блики от тяжелого золотого браслета на смуглом запястье, подарка предыдущей любовницы.

Каро отозвалась уже суше, и я вспомнила, что ей тоже далеко за… тридцать.

— Возможно, когда тебе будет 41, у тебя будет толстый лысый вечно занятой муж-вояка и две его постоянные любовницы, сын-кадет, дочь в колледже, целлюлит, морщины, которые скоро не скроет никакая косметика, и целое море свободного времени, которое ничем не заполнить, — ты поймешь!

Я невольно привстала и обернулась к Каро, но у нее даже не изменилось выражение лица. Мне нечего было ответить. Антуанетт действительно как будто расцвела и помолодела.

— Дорогая, — обратилась к ней тем же тоном Каро, — морской воздух тебе на пользу, у тебя чудесный цвет лица.

Антуанетт ответила улыбкой, какой я еще никогда у нее не видела.

Возможно, во мне говорила зависть. Не смотря на свой реальный возраст, а я была самой младшей в этой блестящей компании, благодаря Морису я чувствовала себя старухой. Бог не обидел меня ни фигурой, ни внешностью, но ни один из тех мужчин, кто бывали у нас, не привлекал меня. Глупо тратить время на еще одну копию своего мужа. Друзей юности я всех растеряла. Спать же со своим телохранителем или конюхом, было ниже всякого достоинства. Мысль купить себе любовника — оскорбляла.

Кроме того, по иронии судьбы, супружеская верность было единственным, что позволяло мне чувствовать себя выше Мориса.

Антуанетт отбывала в Париж, отдохнувшая и посвежевшая. Они трогательно попрощались с Жерменом, буквально засыпавшим ее розами. Он до последнего мгновения не выпускал ее из объятий и продолжал что-то нашептывать на ухо. А на следующий день появился под руку с какой-то брюнеткой из вновь прибывших.

— Шустер, — констатировала я Каро.

Почему-то очень хотелось плюнуть ему вслед.

* * *

Париж… о, Париж…

Париж, о котором я когда-то подростком мечтала, о его балах, о его столичном великолепии, — остался ко мне безразличен. Как и я к нему. Мы не заметили друг друга. Я продолжала автоматически исполнять свои обязанности супруги будущего большого политика, возможно канцлера. Морису нет и пятидесяти, он занимает высокий пост и у него большое будущее. Возможно. Какое мне до этого дело?!

Мы с Морисом не любили друг друга никогда. Его измены и любовницы не трогали мое сердце, но оскорбляли от этого не меньше, как и то, что он даже не пытался их скрывать. Жизнь с практически чужим тебе человеком, на двадцать лет старше тебя, невыносимая обстановка в доме, который никогда не был твоим, а вернее полное его отсутствие, потому что нельзя назвать домом бездушные стены, мало по малу подтачивали мое терпение. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Наверное даже Нинет, моя кормилица, на чьих руках я выросла и которую я не видела со дня свадьбы, не узнала бы сухую, неприятную особу с вечно поджатыми губами, в которую превратилась ее семнадцатилетняя очаровательница.

Однако развод был равнозначен объявлению себя вне общества, даже если бы я могла позволить себе развестись. Почему я на это пошла? Даже спустя восемь лет пытки браком, мне все еще нужны были деньги для Шато-Виллен. Ему — нужны были связи и мой титул. Круг замкнулся обручальными кольцами, и мне все больше казалось, что они тяжелее каторжных кандалов.

Среди бесконечной вереницы пустых лиц меня немного интересовала лишь Антуанетт. Странным образом Ницца нас немного сближала. Морис одобрял наше знакомство, ведь ее муж мог быть полезен ему.

Я не могла понять, неужели на нее настолько повлияла случайная недолгая связь. В ней что-то неуловимо изменилось, легкий аромат — страсти? — подобный едва ощутимому запаху духов, но меняющий весь облик женщины…

Повод убедиться представился неожиданно. На одном из приемов по очередному не имеющему значения случаю мне показалось, что среди гостей мелькнула знакомая стройная фигура, и тут же услышала не менее знакомый легкий смех в ответ на чье-то:

— Как хорошо, что ты вернулся! Жермен, без тебя Париж — не Париж!

Я поспешила найти Антуанетт. Она казалась обрадованной, но не более. Их приветствие было дружеским, лишенным интимности и недолгим. Жермен отошел к Франсуаз Мерсье, недавно выгодно овдовевшей.

Неужели то, что я почувствовала можно назвать облегчением?

— Ты не разочарована? — поинтересовалась я на правах подруги.

— Чем? — Антуанетт выглядела удивленной.

Я кивнула вслед Жермену.

— Делиз, — развеселилась Антуанетт, — Он сама любовь! Он должен принадлежать всем!

Своеобразная мораль.


Однажды утром заехав за Антуанетт, я узнала секрет ее второй молодости. Она была еще в постели, меня попросили подняться к ней. Войдя в ее спальню, я увидела, что если она и ложилась, то не снимая одежды. В разоренной кровати сидела заплаканная разбитая женщина, и было сразу видно, что она уже не молода, что у нее длинный нос, тонкие волосы и морщины вокруг глаз.

— Побудь со мной, пожалуйста, — прохлюпала носом Антуанетт, — О, Боже, я так несчастна…

В течение нескольких часов я была вынуждена выслушивать бессвязные реплики о людской подлости, бездушности и бессмысленности этой жизни в целом. Бабские откровения… все они одинаковы, и все сводятся, в сущности, к одному — что нас не любят!

Никогда не приходилось быть жилеткой, и эта роль не приводила меня в восторг. Мне вполне достаточно своих проблем, что бы переживать еще и чужие.

Как раз к тому моменту, когда я уже подумывала, как бы уйти, я с облегчением услышала звук подъезжающего экипажа.

Я поднялась, сказав, что посмотрю, кто приехал.

— Я никого не хочу видеть, только не сейчас… О, сволочь, гнусное животное…

Все было так прозаично, — несчастная Антуанетт застала своего молодого любовника с еще более молодой девчонкой. Этого следовало ожидать.

Я вышла и остолбенела от удивления.

Быстрым шагом, как всегда более чем великолепный, по лестнице поднимался Жермен. Горничная уже упорхнула куда-то по его поручению. Не вызывало сомнения, что ему прекрасно известно расположение комнат, поскольку он безошибочно проследовал в спальню.

При виде него Антуанетт снова залилась слезами.

— Туанетт, сердце мое, что ты с собой сделала! — Жермен сел рядом и немедленно заключил ее в объятья.

С этой минуты они перестали замечать что-либо.

— Ну-ну, хватит, — приговаривал он, утирая слезы Антуанетт своим платком, — ни один мужчина не стоит таких слез! Даже я!

Тон, каким это было произнесено, не оставлял сомнений в том, что он шутит.

— Я хотел пригласить тебя на прогулку.

— Ты мой единственный друг! — Антуанетт размазывала остатки вчерашнего макияжа по его безупречному кремовому костюму.

— А ты испортила мне рубашку, — он говорил со взрослой женщиной так, как говорят с ребенком или больным.

Мне стало противно. Антуанетт взглянула на разноцветные разводы и снова собралась расплакаться.

— Нет! Так не годится, — Жермен решительно поднялся и направился к ее гардеробу.

Третий был лишний. Я спустилась вниз, собираясь уходить, но не успела еще выйти за дверь, как они меня опередили. Жермен почти тащил ее вниз по лестнице.

— Жермен, нет! Я никуда не пойду в таком виде…

— Именно поэтому, — он набросил ей капюшон плаща.

— Делиз, я совсем забыла… прости пожалуйста, — крикнула мне Антуанетт уже из-за двери.


И все же вечером я снова заехала к Антуанетт. Мне просто было, как всегда, не с кем скоротать еще один день. Это было на столько не выносимо, что я готова была еще раз изобразить из себя исповедника.

Но ее еще не было, а дом утопал в цветах и свечах. Я замешкалась в растерянности. Что бы я не думала о Жермене и ему подобных, нельзя было не признать, что мне бы тоже хотелось, хотя бы раз в жизни испытать такое же безумство… Дом, украшенный, как дворец из волшебной сказки, прекрасный юноша, клянущийся тебе в вечной любви… и что самое, самое главное — его карие глаза не могут лгать…

Возможно, я просто не из тех женщин, ради которых делают глупости, потому что единственная глупость, на которую я сама оказалась способна — выйти замуж.

Моя измена никого не тронула бы. Возможно, Морис тоже предпочел бы оплатить счета и подарки моему любовнику, лишь бы дальше все шло, как идет.

То, что я задумала, могло придти в голову только женщине.

Я сидела коляске около дома Антуанетт Годар и пыталась унять дрожь в руках. Справившись с собой, я все-таки распорядилась кучеру трогать, но тут же схватилась за трость, не давая ему этого сделать.

Дорогой экипаж мягко остановился у парадного крыльца. Неподражаемым жестом Жермен подал руку Антуанетт. Зеленое платье удивительно ей шло, кроме того, она, кажется, сменила прическу. Еще одно изысканное движение, — и он вносит Антуанетт в дом на руках…

Я подождала некоторое время и постаралась отъехать как можно тише.

Лежа в кровати, я думала о том, что ничего, в сущности, не мешает мне хоть завтра заполучить Жермена в эту же постель. Или очаровательного блондина Нико, Люсьена или кого-нибудь еще из таких же мотыльков полусвета. Проблема была в том, что даже самая красивая ложь не перестает быть ложью, а я не могу с ней смириться. Возможно, наша с Морисом проблема именно в том, что мы не приучили себя врать друг другу…

Парадокс — я мечтаю о том, чего не бывает в действительности, иллюзию чего дарят нам такие, как Жермен, но такой уж создал меня Господь, что я хочу, но не могу это принять…

Глупости, но в последнее время я не могу спать. Мои мечты оживают, но они слишком неявны, что бы стать снами, а действительность я не хочу видеть даже во сне.

В этот раз я уснула как обычно под утро, обдумывая, как и насколько мне удастся уязвить своего дорогого супруга.


Что бы приступить к осуществлению своих мыслей, мне не пришлось долго ждать. Рано или поздно на каком-нибудь приеме мы столкнулись бы с ним. Но это случилось даже быстрее, чем мне бы хотелось.

Я услышала за спиной:

— Жермен, любовь моя!

Я дрогнула…

— Алекс!

Жермен стоял рядом со слащавым кривлякой, якобы поэтом, чья склонность к юношам была известна более чем широко. Они едва не обнимались.

Я почувствовала неприятный привкус во рту, но подошла к ним.

— Баронесса Рошар.

— Я думаю, господин Алекс извинит нас, но у меня небольшое дело к его другу Жермену.

— Прости, Алекс, — Жермен подал мне руку изысканно-небрежным жестом.

— Изменщик!

Я слышала, как Алекс продолжает жаловаться кому-то, и едва не вздохнула от облегчения:

— Он — моя любовь, мое вдохновение! Ну почему, почему его глупые предрассудки не дают нам быть вместе…

Мы направились в парк. На какое-то мгновение мне захотелось просто пройтись вместе и ничего ему не говорить. Один миг — ты просто женщина, без имени и судьбы. Рука об руку — рядом мужчина твоей мечты… вы идете сквозь трепет листвы и свет огней, туда где…


— Что же вы хотели мне сказать? — спросил он, когда мы достаточно удалились от остальных гостей.

Не могу сказать, что присутствие настолько привлекательного мужчины меня совсем не волновало, но я набралась решимости и начала.

— У меня к вам не совсем обычное предложение. Не совсем того рода, которые вам делают.

Жермен вопросительно вздернул бровь. Я остановилась.

— Я хочу, что бы вы стали отцом моего ребенка.

Мои слова его удивили. Жермен смотрел на меня внимательно и серьезно, но не стал ничего спрашивать, только сказал:

— Боюсь, что это невозможно.

Только сейчас я поняла, что у него абсолютно непроницаемые глаза. Что бы ни выражало его лицо, как бы очаровательна не была его улыбка, выражение глаз понять было невозможно.

— Почему же? Я прошу этого не просто так. Вы получите хорошее… вознаграждение.

Он слегка улыбнулся.

— Вы будете удивлены, но это немного противоречит моим принципам.

Я была действительно удивлена. Принципы и Жермен?

— Мадам Рошар, я не знаком лично с бароном, но очевидно, что он плохой муж… Могу ли я предполагать, что он станет хорошим отцом? А вы — хорошей матерью… В чем бы не была причина вашего решения, но это ваше дело и ваши проблемы, а вы собираетесь впутать в это ни в чем не повинное существо…

Эти слова, сказанные спокойным мягким тоном меня отрезвили. Я ощутила стыд, потому что он был прав, и злость, потому что прав был он.

— Странно слышать такие слова от проститутки, пусть даже очень дорогой!

Он даже не перестал улыбаться в ответ на мое оскорбление. Тогда я подумала, что он абсолютно лишен собственного достоинства.

* * *

Время — наш самый жестокий враг. Потому что оно беспристрастно. Я чувствовала, как полностью и безвозвратно теряю себя.

Как ни мало мы общались с Морисом, я не могла и слова сказать ему без резкостей. Каждая мелочь выводила меня из себя, я все чаще срывалась на тех, кто не мог мне ответить, так что прислуга иначе, чем стервой уже не называла. За глаза, конечно.

Не менее язвительный и вызывающий тон я невольно принимала со светскими знакомыми. Когда я спохватывалась и брала себя в руки, было уже поздно. Мориса бесили мои выходки. Мне — было все равно. Неужели это подобие существования, — то, что было мне предназначено?!

Я стала бояться себя, после того, как осознала, что долго и подробно выискиваю в книге описание ядов. Никогда не думала, что мысль о собственной смерти меня не испугает, а мысли о смерти другого человека принесут настолько глубокое удовлетворение. Вполне понятно, что на фоне всего этого я просто не заметила исчезновения Жермена. Его нет? Какое облегчение! Значит, мне не придется видеть того, кто сумел меня прочесть!

Мне без труда удалось убедить Мориса в необходимости своего внезапного посещения Шато-Виллен. Он был только рад избавиться от моего присутствия, так тяготившего его в последнее время. Его карьера шла в гору, я становилась не нужной.

Вначале я наслаждалась непривычной тишиной и свободой. Мне казалось, что я наконец нашла покой, которого хотела. Но разве можно убежать от себя…

На самом деле отъезд ничего не решал, но мысль о возвращении во Париж повергала меня в ужас.

Дом мой, где ты?! Даже здесь, в мире моего детства, делать мне было уже нечего. Виноградники были в порядке, управляющий прекрасно вел дела, фамильное достояние уже вполне могло самостоятельно выбраться из закладных. Я спасла свой дом. Вот только дом ли?

И какой ценой! Мне начало казаться, что родные стены смотрят на меня с осуждением зато, что я продала себя… А я их — возненавидела! Я возненавидела их за годы, проведенные с Морисом, за 'мадам Рошар', за наш брак, оказавшийся не такой уж хорошей сделкой. За пристальный понимающий взгляд отца.

Он никогда не ждал от нашего брака ничего хорошего, но и ничем не мешал мне, потому что для его обожаемых виноградников нужны были деньги, — и какие деньги! Его имя еще пользовалось некоторым влиянием, но это не могло спасти Шато-Виллен… А я вот смогла. Правда, способом, отличающимся от заработка Жермена лишь наличием брачного свидетельства.

Мой отец молча принял мой брак. Глупо было бы винить его за мои ошибки, но невозможно было не признать, что с этого дня между нами легла пропасть молчания, которая с каждым днем делалась все более непреодолимой и невыносимой.

— Быть может тебе стоит поехать на воды? — однажды осторожно предложил мне отец.

Я равнодушно согласилась с этой идеей. Никакие 'воды' были мне не нужны, но я отчаянно искала место, где меня не будет преследовать необходимость что-то делать, о чем-то думать, и удастся хоть не много привести в порядок свои мысли.


Баллис, когда он не наводнен светской праздношатающейся толпой, оказался небольшим, тихим и уютным местечком. Сезон заканчивался, почти все отдыхающие уже разъехались, так что снять приличный номер в семейном пансионе на неопределенный срок не составило бы проблемы. Однако я решила по-другому, облюбовав для себя один из небольших коттеджей на склоне, благодаря чему сразу же заработала репутацию загадочной и эксцентричной особы.

Я не взяла с собой даже горничной. Кроме экономки, кухарки и уборщицы в одном лице, в домике больше никого не было, и день полного одиночества, отсутствия примелькавшихся человеческих лиц — оказался таким счастьем, что мне даже не хотелось садиться за обязательное письмо Морису дабы сообщить как я добралась и устроилась. Пустая формальность, а у меня опять разыгралась бы мигрень от потуг придумать что-нибудь полагающееся. Вместо этого, я отправилась на прогулку, выбрав самое простое из своего мало пригодного для обычной жизни гардероба.

Я наслаждалась прекрасным днем. Синее высокое небо, горный воздух, зеленые склоны и минимум ненавистных людей вокруг — действительно оказались хорошим лекарством. Впервые за очень долгое время я ощущала что-то, кроме тоски, злобы и отвращения. Вообще что-то чувствовала. Я вернулась к себе в лучезарном настроении, самом лучшем настроении за последние несколько лет. Со дня свадьбы, если быть точной.

К вечеру меня все-таки заела совесть, и я села за письмо, что бы завтра его отослать прямо с утра. Несколько коротких строчек о красотах природы были искренними, а Морису этого хватит.

Спать не хотелось, но эта ночь того стоила. Я сидела на балконе и искренне верила, что готова провести так всю жизнь, и никто мне не нужен.


Утром лично занеся письмо в почтовое отделение, я снова отправилась бродить по городу. Я заходила в магазинчики, слушала местные сплетни, зачем-то купила цветы… как всегда, но сегодня мне казалось, что весь мир сияет улыбкой.

Вернувшись в дом, оказалось, что делать мне решительно нечего и ничего не хочется, и решила сделать небольшую прогулку, выбрав самый дальний источник, а чуть раньше я заметила место, откуда должен был открываться замечательный вид.

Я шла не торопясь, не думая, позволяя тропинке вести меня, куда ей пожелается. И она вела, правда, не совсем туда, куда я собиралась, но в этом тоже была своя прелесть.

Внезапно к своему неудовольствию я заметила, что место уже занято, и я даже не смогу пройти дальше, не обратив на себя внимания. Я медлила, затрудняясь что-либо решить, и в это мгновение он обернулся…

Меня словно окатили холодной водой. Могло быть и хуже, но не настолько!

Жермен.

Он узнал меня не менее быстро, и легкое неудовольствие на лице, сменилось раздражением и разочарованием. Недовольство тут же исчезло за привычной ослепительной улыбкой, и он поднялся навстречу.

— Мадам Рошар? Здесь? В мертвый сезон?

Он выглядел так непривычно просто в свитере, как большинство местных мужчин, без своих изысканных костюмов и украшений от бывших любовниц.

— Не менее удивительно, чем увидеть здесь вас, — я подошла ближе.

Наверное, я тоже выглядела не совсем так, как обычно.

— Да, — Жермен как-то странно улыбнулся, — обстоятельства меняются.

Он сделал приглашающий жест, и я неожиданно для себя села рядом на скамейку.

— Да. Прекрасный вид, — сказала я, что бы что-то сказать.

Жермен кивнул.

— Если подняться чуть выше, слева будет еще одно тихое место. Там есть тоже скамейки для туристов, но никого не бывает обычно.

Я подумала, что он должно быть уже давно здесь живет, и попыталась вспомнить, когда же я видела его в последний раз. Получалось никак не меньше полугода.

— Вы тут часто гуляете?

Жермен беззлобно усмехнулся.

— Не волнуйтесь, я постараюсь, как можно меньше попадаться вам на глаза.

Я почувствовала себя наглой захватчицей. Не к стати вспомнилось, как я оскорбила его в прошлый раз, вспомнилась моя сумасшедшая просьба.

— Я вам тоже.

Он слегка удивился. Мы сидели в молчании, и он поднялся первым.

— Хотите пройтись? Покажу вам окрестности.

— Нет. Спасибо, я еще посижу.

— До свиданья, мадам Рошар.

— До свиданья.

Я смотрела ему в спину, и мне почему-то было стыдно как никогда.


Случайная встреча разбудила мое любопытство. Что он делал здесь один? Неужели отдыхал от своих утомительных знакомых? Набирался сил для новых любовниц?..

Только один раз я издалека увидела Жермена в городе. Судя по всему, он, как и я, не собирался никуда уезжать. Я больше не ходила в ту сторону. Подозреваю, что и он тоже. Какое-то неприятное чувство царапнуло за душу: получается, что это я нарушила его уединение, но уезжать отсюда из-за прихоти случая было просто глупо.

Возможно, мы бы больше и не встретились, если бы не очередная досадная случайность. На мою зеленую страну обрушилась непогода. Она застала меня еще в городе, но как всегда, если уж не везет, то до конца, и ливень нагнал меня прямо на дороге, как я не торопилась добраться до дома. Ноги утопали в моментально раскисшей грязи: проза жизни, ты ведь этого хотела?

Ничего лучше мне в голову не пришло, как свернуть и пойти пешком до ближайшего человеческого жилья, к которому вероятно и вела видневшаяся до поворота тропинка. Во всяком случае, идти было ближе, чем до дома, а ливень и не думал прекращаться.

Дорога не обманула моих ожиданий. Коттедж утопал в зелени, намокшие ветки клонились и стучали в окно: у меня было гораздо более просторно. Я позвонила в дверь, молясь, что бы кто-нибудь был дома. Послышались шаги.

— Простите, пожалуйста. Я снимаю дом тут недалеко, была в городе и не успела…

Я подняла голову, стряхивая с себя воду, и утонула в карих бездонных глазах.

Дьявол!

Жермен медлил. Я готова была поклясться, что он думает, впускать меня или нет. Он явно был раздосадован моим вторжением.

— Конечно, входите.

Он посторонился, и я скользнула внутрь, замерев на пороге, как мокрая полудохлая мышь. С меня текло.

— Проходите, — заметил он мою нерешительность.

Я скинула туфли и чутки и прошлепала босиком, оставляя на светлом полу мокрые грязные следы.

— Возьмите, — обернувшись, я увидела, что он протягивает мне полотенце.

Критически оглядев меня, Жермен неожиданно улыбнулся, — как будто пламя вспыхнуло и осветило его лицо, хотя глаз эта волна все же не коснулась.

— Да, это вряд ли поможет! На вас сухой нитки нет, мадам Рошар.

— Нет, — я почему-то тоже развеселилась.

Он посмотрел вниз на мои ноги, я вдруг сообразила, что стою одна в доме полузнакомого мужчины, размахивая у него перед носом мокрыми чулками… Любой из наших общих знакомых, и все вместе поголовно — упали бы в обморок, а от моей репутации не осталось бы и воспоминаний!

— Может быть в ванную? Придется греть воду и переодеть вас, конечно, не во что, но хоть согреетесь и обсохнете. Ливень и не думает кончаться.

Я посмотрела в окно, и смогла только кивнуть, представляя, что сказал бы Морис, узнав об этом. Наверное, даже не понадобилось бы его травить!

Максимально возможные в такой обстановке удобства были предоставлены мне так быстро, как это только было возможно, демонстрируя насколько он освоился со здешним бытом. К тому времени, как я, завернутая в большой махровый халат, вышла из душа, мокрые следы были уже уничтожены, а Жермен колдовал на кухне.

— Мадам Рошар…

— Аделиз, Делиз, — поправила я, разглядывая обстановку в доме.

Если уж я мылась у него в ванной и сижу в его халате, глупо и дальше соблюдать условности, разыгрывая из себя ревнительницу этикета.

— Хотите кофе?

— Хочу.

Домик был совсем небольшим. Собственно на первом этаже только и было что одна общая комната, совмещавшая в себе гостиную и кухню, и уборная с ванной. На верху в мезонине, должно быть располагалась спальня. Да, не похоже на гнездышко для романтичных встреч! Первое, что меня поразило в доме, так это почти идеальный порядок, который трудно вообразить в логове одинокого мужчины. Второе — отсутствие пепельницы. Значит, он не курит, и сигарет у него можно было не просить — мои промокли вместе со всем остальным.

На диване лежала раскрытая книга и — очки? Очки в простой металлической оправе. Я повертела их в руках. Мысль о том, что король жиголо носит очки, показалась неправильной и забавной.

Я обернулась. Жермен еще возился на кухне. Такой обыденный и простой. Естественный, подобрала я определение. Каким-то образом для меня он, лишенный налета светской любезности и уловок своей 'профессии', перестал ассоциироваться с блестящей безликой толпой.

На несколько минут он замер, касаясь виска тонкими пальцами. Я не видела его лица из-за волос, они сильно отросли и почти ложились на плечи.

— Может быть мне помочь?

— Нет, нет, — Жермен ответил поспешнее, чем собирался.

Я села и взяла одну из книг. И чуть не упала.

— Я сейчас уберу, — опустив на столик поднос с кофе, он забрал у меня из рук и книгу и очки.

— Не знала, что вы интересуетесь восточной культурой, — я без боя отдала ему эпическую поэму шестисотлетней давности с витиеватым названием и томик четверостиший 'Рубаи'.

— Так… просто любопытство, — Жермен был явно смущен, как будто я застала его на чем-то исключительно интимном.

— Вы бывали на востоке?

— К сожалению, нет.

— Думаю, это легко исправить при желании.

— Да, возможно, — он подумал о чем-то своем и помрачнел.

— Мне очень жаль, что я нарушила ваш покой, — горячий кофе с корицей и кориандром был восхитителен.

— Ну, врядли вы могли спланировать заранее такой ливень, так что не стоит извиняться, — Жермен откинулся в кресле, вытягивая длинные ноги.

Мы погрузились в молчание. Смотреть на меня он избегал, и дело было совсем не в соблюдении приличий. Пока я мелкими глотками смаковала кофе, он отсутствующим взглядом следил за дождевыми каплями и как будто вообще забыл о моем существовании.

Дождь заканчиваться не собирался, но задерживаться дальше было бы уже бестактностью. Одежда почти высохла. Я засобиралась, — Жермен вежливо протестовал. В конце концов, мы сошлись на том, что он меня проводит коротким путем. Довольно глупая идея, если учитывать, что на двоих имелся всего один зонт.

Опираясь на его твердую руку, прижимаясь теснее к своему спутнику якобы всего лишь чтобы получше спрятаться под зонтом, я любовалась капельками дождя, блестевшими на высоком лбу, стекавшим по волосам. Это было слишком… волнующе!

— Теперь из-за меня намокли вы, — получилось это как-то тихо.

Жермен бросил на меня быстрый взгляд.

— Пустяки, — в его тоне промелькнула странная нотка, скорее напряжение, чем удовлетворение от своей неотразимости.

Вот черт, да он же воспринимает меня как угрозу, и боится, что я начну его домогаться! Я метнулась в вовремя возникший перед нами дом, как в спасительную твердыню, пискнув на прощание.

— Спасибо еще раз.

— Не за что.


На следующий день я с изумлением увидела Жермена из своего окна.

— Был здесь поблизости, решил узнать, не заболели вы после вчерашнего приключения, — пояснил он.

Это было мило, учитывая насколько мы старались избегать друг друга.

— Не зайдете? — зачем-то предложила я.

Жермен колебался.

— На ответный кофе…

— Я вам не помешаю?

— Совсем нет.

Он так очевидно не пытался меня увлечь, что это становилось даже интересно.

Сегодня Жермен выглядел бледнее, чем обычно. Давно не нежился на солнышке, или какая-нибудь милашка утомила до такой степени, подумала я, но придержала язык. В конце концов, здесь мы оба были в равном положении.

Жермен грел тонкие пальцы о кружку. Мы поболтали о пустяках, старательно обходя все, что могло напомнить о внешнем мире. Я забылась настолько, буквально растворившись в излучаемой им ауре тепла, что только когда он ушел, вспомнила об одолженном зонте. Да к чертям и к дьяволам приличия! Я давно уже не девочка, нуждающаяся в дуэнье, и краснеющая от неловких взглядов. И кто может узнать о моем сумасбродстве? Почему бы и не позволить себе немного легкомыслия? Завтра я снова возникла на пороге его дома. Разумеется, намеренно.

— Доброе утро.

Жермен выглядел так, как будто не спал всю ночь: какой-то растрепанный, небритый, усталый до бледной синевы. Может быть, так оно и было, мелькнуло у меня, хотя нельзя не признать, что и в таком вызывающе небрежном виде, он был великолепен. А легкая тень утомленности и грусти придала образу очаровательного красавца, еще утонченный привкус одухотворенности.

— Ваш зонт… вот… я вчера забыла… — еще немного и я начну писать стихи. Переоденусь в мужское платье, как моя любимая писательница и стану посылать ему букеты роз по утрам.

— А… — только и сказал он, принимая у меня зонт, на этот раз не торопясь впускать в дом. И плевал он на вежливость!

— Извините… я вас побеспокоила…

— Ничего… я просто никого не ждал… — спохватился Жермен и посторонился.

— Простите, что я все время порчу вам жизнь, — мне стало смешно и грустно, — Видимо, это все, что я умею…

Он посмотрел на меня со странной заинтересованностью.

— Зачем же так корить себя, — Жермен пожал плечами, и четко очерченный рот тронула легкая улыбка.

С этого момента мы заключили что-то вроде молчаливого пакта о ненападении. Мы встречались довольно часто, гуляли по окрестностям, совершали добрососедские визиты, несколько раз вместе обедали в городе.

У меня сложилось впечатление, что Жермен с немалым облегчением воспринимает то обстоятельство, что я не провоцирую его на эротические подвиги. Свою внешность он держал скорее за помеху, чем как повод для самолюбования.

К моему удивлению, Жермен оказался интересным собеседником с не лишенным самоиронии тонким чувством юмора. Сам он говорил о себе мало и неохотно, постепенно переводя разговор в абстрактную плоскость. Главное же его достоинство заключалось в умении слушать, почти невероятном для мужчины. Слушать, — давая собеседнику сказать ровно столько, сколько он собирался, не перебивая и не расспрашивая, не осуждая и не оправдывая. Поразительно, но для человека его образа жизни, Жермен обладал вполне четкими понятиями по многим позициям. Для меня оставалось загадкой, каким образом все в нем сочеталось настолько органично.

Странно ли, что я рассказала ему все: о Шато-Виллен, о своем браке и о многом другом. Ведь есть что-то необъяснимо притягательное в том, что бы поверять свои сокровенные мысли человеку, с которым вскоре расстанешься навсегда, оценить себя беспристрастным взглядом со стороны.

Почему-то верилось, что он выслушивает мои откровения не в надежде на дорогой подарок. В общем, я уже была близка к тому, что бы подобно Антуанетт воскликнуть: ты — мой единственный друг.

Быть может, именно этот темный внимательный глубокий взгляд придал мне недостающей решимости связаться с юристом по поводу развода.


Надо было поговорить с Морисом, график у него плотный, но по четвергам он всегда работал дома, и я собиралась в столицу. Жермена я просила присмотреть за моим коттеджем, который сдавать не собиралась в виду скорого возвращения.

Мы обсуждали возможные последствия развода и как раз подходили к его домику, когда я заметила, что он задыхается. Жермен оперся на стену.

— Вам плохо?

— Нет, нет… сейчас пройдет. Просто голова кружится…

Мне показалось, что он вот-вот упадет в обморок.

— Давайте ключ, я сама открою.

Я приняла из вздрагивающей руки ключ и отперла дверь. Жермен, он был очень бледен, вытянулся на диванчике. Я видела, как на лбу бешено пульсирует жилка.

— Что с вами? Я могу чем-нибудь помочь?

— Не стоит беспокоиться. Это пройдет, — он опустил голову на диванную подушку.

— Может быть, принести вам что-нибудь?

Жермен помотал головой, не открывая глаз:

— Просто нехорошо.

Я вышла на веранду и закусила мундштук. Я была испугана таким окончанием прогулки и не знала, что делать. Было заметно, что ему неприятно, что кто-то стал свидетелем его слабости, но я не представляла, как можно оставить его сейчас одного.

Курила я долго, но когда вернулась, то увидела, что Жермен все еще лежит в той же позе. Подойдя ближе, я с облегчением поняла, что он просто забылся сном. Его руки были холодны как лед. Я накинула на него плед и вернулась на веранду, — не решаясь остаться, я не могла уйти просто так.

Впервые со времени нашего близкого знакомства я всерьез задумалась о Жермене. Образ мотылька полусвета значительно поблек в моем сознании, но я, по сути, ничего о нем не знала. Кроме одного, — что однажды он один приехал сюда… почему-то… почему?

И еще — ему сейчас плохо.

Что ж, это была его жизнь, его секреты, его право. Я сказала себе, что и все остальное тоже не моя проблема, и вернулась за своими ключами, которые оставила на столике.

Жермен завозился под пледом.

— Делиз? Я думал, вы ушли…

Я подошла ближе.

— Вам стоило бы обратиться к врачу.

— Не забивайте себе голову, — он выпрямился, натягивая на плечи плед.

Во мне что-то перевернулось.

— Жермен, вы совсем больны… температура, наверное… вам нужно лечь в постель.

— А вам — ехать, и поезд не будет ждать. Я прекрасно справлюсь сам!

— Вижу, — я разозлилась, — Дьявол! Я прекрасно понимаю, что вам не терпится от меня избавиться, но я уйду только тогда, когда ты ляжешь в постель! И вызову доктора.

— А ты, оказывается, умеешь быть назойливой, — он еще шутил.

— Еще как! Вставай.

Жермен поднялся, но пошатнулся и вынужден был опереться на меня. Его знобило.

— Голова кружится?

Он криво усмехнулся:

— Есть немного.

— Давай же, — говорила я, провожая его по лестнице, — после того, как ты так терпеливо слушал мои откровения, меня замучает совесть, если я оставлю тебя без присмотра.

— Отлично, значит, ты будешь испытывать мое терпение и дальше…

— Это еще не предел!

На кровать он почти рухнул. Я испугалась, что он отключился, едва коснулся постели, но услышала:

— Никогда не думал, что настанет день, когда женщина будет укладывать меня в постель таким способом!

— Я как раз думаю, а не раздеть ли тебя, — немедленно отозвалась я, — но, пожалуй, пощажу твою стыдливость, а то ты обвинишь меня в грязном домогательстве.

Жермен хихикнул и с облегчением зарылся в одеяло.

Я отвернулась и тут увидела то, чего раньше не могла заметить, — упаковки лекарств на тумбочке рядом с кроватью. Вот тебе и объяснение его отъезда! А если это что-нибудь вроде чахотки?! Я бросилась в отступление.

— Я ухожу. Доктора вызову по дороге на станцию.

— Хоть господа бога…

Я скатилась с лестницы и выскочила за дверь. Отлично, дорогая Делиз, — ты свела знакомство с жиголо, да еще чем-то серьезно больным!


Разговор с Морисом вышел тяжелый. Мне не удалось собраться с мыслями за дорогу: я не могла сосредоточиться ни на чем, кроме Жермена.

Он один. Он болен.

Я пыталась себя образумить. Он — совершенно чужой человек. Внезапный приступ не слишком его удивил или испугал, — он знал, что такое может произойти, или такое уже случалось с ним раньше. Он наверняка знает, что следует делать и вполне справится самостоятельно. Он взрослый человек. Если он забрался в такую глушь, то хотел именно то, что получил — уединение… или одиночество, — смысл не меняется, как не назови.

Возможно, ему просто не к кому обратиться. Я снова принялась себя накручивать. Не припомню, что бы замечала у него какую-нибудь мелочь, или какую-нибудь фразу, которые намекали бы на наличие семьи или близких друзей. Сомневаюсь, что бы Каро, Туанетт, Анели, Белль, Франсуаз, Марго и прочие его подруги были бы полезны в такой ситуации…

О, нет, они вовсе не были бездушны! Разумеется, они бы послали цветы, подарки, оплатили счета — каждая в меру широты своего сердца и кошелька, но ни одна не озаботилась бы его судьбой всерьез и надолго. Не говоря уже о том, что сам Жермен определенно не горел желанием видеть кого-нибудь из них рядом с собой.

Я вернулась к тому, с чего начала. Он болен. Он один.

Бывает, что ты абсолютно точно знаешь, что надо что-то сделать, именно потому, что так надо. По дороге на станцию, я зашла к доктору Фарбье, предупредив, что мой сосед болен и попросила его навестить, теряясь в раздумьях, что же такое с Жерменом. В общем, сосредоточиться на Морисе получалось плохо.

Я ждала своего так называемого супруга в его кабинете. У меня был еще целый час, что бы собраться с мыслями. Чем больше я думала, тем больше приходила в растерянность, и моя решимость таяла с каждой минутой, хотя я уже побывала у поверенного. Страх, такой простой и понятный, перед резкой и бесповоротной переменой в своей жизни, какой бы она не была, усиливался еще и тем, что у меня не было даже смутных представлений о другой! Мои планы не шли дальше развода.

Морис появился как всегда, деловой и подтянутый, — как всегда, — пунктуальный.

— Добрый день, Аделиз.

— Добрый день.

— Со мной связался Антуан Нуаре. Признаться, повод меня удивил.

— Зря, — при первых же словах, сказанных тоном, лишенным всяких эмоций, ко мне вернулась уверенность.

— Это из-за твоего любовника? — тон не изменился ни на йоту.

— Прости, кого? — меньше всего я ожидала такого вопроса.

— Того, к которому ты уехала.

— Жермен?! — это на столько не соответствовало истине, что я едва не рассмеялась.

Хотя, как еще со стороны могло выглядеть наше знакомство!

— Ты глубоко заблуждаешься, — мне все же не удалось скрыть улыбку.

— Хотелось бы верить. Я ведь забочусь только о тебе. Я понимаю, вы с ним одного возраста, а он красив как архангел Гавриил, но общество человека с подобной сомнительной репутацией и родом занятий, — не подходящая компания для Аделиз Рошар и даже для Аделиз Левеллен.

Не знаю, что меня задело — пренебрежение к фамилии Левеллен, грубость ли, цинизм, но я ответила раньше, чем успела прикусить язык.

— Какая трогательная забота! Но я могу вполне самостоятельно разобраться в людях! И если уж выбирать между вами, я — безусловно предпочту общество 'сомнительной личности'!

— Ты его уже предпочла, — спокойно поправил Морис.

Я глубоко вздохнула и попыталась вернуть разговор в нужное русло.

— Я приехала сюда не обсуждать Жермена Совиньи. Я не стану убеждать тебя, что ты ошибаешься. Как я вижу, ты не считаешь эту причину достаточной для развода.

— Ты абсолютно права, Аделиз. Я прекрасно понимаю, что у молодой привлекательной женщины гораздо больше потребностей, чем у меня свободного времени. Жермен, Жером — какая разница? Ты абсолютно свободна в своем выборе. Я же не указываю тебе, что одеть к обеду.

— Удовлетворение потребностей… ха! — у меня было впечатление, что я хватила неразбавленную водку.

Не то, что бы я была сильно потрясена, но услышать настолько недвусмысленное подтверждение своих самых нелестных выводов, да еще таким безучастным тоном…

— Давай поговорим, как взрослые люди. Ты понимаешь, что развод поставит тебя вне общества, как такового, — продолжал Морис, — И несомненно отразится на моей карьере…

Я улыбалась уже так широко, что сводило скулы.

— Даже жиголо не сравнится с твоей моралью. Жермен по сравнению с тобой, со всеми вами, просто ребенок!

— Разумеется! Его мораль закалялась в самых злачных местах, — впервые в его голосе промелькнуло нечто, похожее на тень чувства.

— Ты собирал о нем сведения, — меня уже нельзя было удивить.

— Разумеется. Это было нетрудно. Твой… друг, — Морис особенно выделил последнее слово, — прекрасно известен полиции!

— Жене начальника департамента тоже.

Морис Рошар поднялся и открыл сейф.

— Я все таки посоветовал бы тебе ознакомиться, прежде, чем ты опять уедешь. Повторяю, мне нет дела, до того как ты проводишь время, пока это не переходит определенные рамки, конечно. Но гордится подобной связью…

На стол лег пакет. Я взвесила его на руке.

— Мне нет дела до Жермена, морали и всего прочего! Но я ненавижу каждую минуту, проведенную в качестве мадам Рошар! Даже если ты не подпишешь соглашение, я сделаю так, что тебе придется со мной развестись, Морис, и мне плевать на твою карьеру!

— Если ты продолжишь глупить, — холодно сообщил он, — то твой 'друг', о котором ты так заботишься, отправится в тюрьму по обвинению в подлоге, мошенничестве и так далее!

Я смотрела на него в изумлении и растерянности.

— Прочти, — Морис указал на пакет, — Имя, которым он использует, настоящее, но даже отдаленно не связано с родом Совиньи. И с их побочными ветвями. Доказать, что документы, которыми он пользуется, получены за взятки — не составит труда. Даже если ему удастся сохранить свободу, его больше не пустят на порог ни в один дом. Согласись, что ублюдку уличной девки не место в приличном обществе.

Я знаком остановила его пылкую речь. Наверное, если в дебатах он выступает так же, то он все-таки хороший политик. И… ох, что же мне делать…

— Я не задерживаю тебя, Аделиз. Однако попросил бы тебя вернуться к началу сезона. Не стоит давать слишком явный повод к сплетням, — завершил разговор Морис.

Похоже, он был абсолютно уверен в себе и в моем решении.


Угрозу Мориса я восприняла более чем серьезно: одного у него не отнимешь, — слов на ветер он не бросает. Прежде чем мучиться угрызениями совести, — а я не настолько альтруистична, что бы жертвовать своим спокойствием ради другого, — я рассудила, что в скандал окажусь вовлечена не только я, но и многие другие подруги Жермена. Можно ли предположить, что Рошару не дадут вывесить грязное белье на широкое обозрение?

И тем не менее, Жермен Совиньи перестанет существовать вернее, чем если бы он умер. Перед ним закроются все двери…

Я посмотрела на переданное Морисом досье. Меня не трогало его шокирующее происхождение: родителей не выбирают, и детей не покупают в магазинах. Я на полном серьезе все еще считала его выше и лучше большинства моих светских знакомых. Не думаю, что эта папка скрывает какие-нибудь жуткие и омерзительные тайны…

Однако, пакет манил и тревожил. Открыть его, прочитать чужую жизнь, было так подло и так притягательно, что я не сумела его уничтожить, лишь засунула перед отъездом так далеко в секретер, как могла.

Во Париже я задержалась больше, чем на неделю, но разговора с Морисом никак не получалось. Проснувшись однажды утром, я поняла, что просто хочу обратно в свой коттедж, и собрала вещи. Кроме того, Жермен имел право знать, что его ждет.

Но… предполагать — это одно, а сказать человеку в лицо совсем другое! Я поняла, что боюсь, но на второй день не выдержала: мне просто необходимо было с кем-нибудь поговорить, и я знала только одного человека. И сразу же убедилась, что Жермена нет. И нет давно. Мой рай опустел. Один день, полный тишины и уединения к которым я так стремилась, показался вдруг просто невыносимым. А мысль о том, что рядом может поселиться кто-то другой — просто бесила.

Когда он уехал? Куда? А вдруг, что-то случилось…

Когда через пару дней мы столкнулись с Жерменом на площади, я почувствовала почти облегчение.

— Жермен? Какого черта ты не зашел ко мне, когда вернулся?! Я беспокоилась! — я даже не понимала, что именно сейчас говорю, однако как ни странно, но это была правда. Не сказала бы, что это мне самой нравилось.

— В самом деле? — на его лице отразилось что-то похожее на радость и смущение.

— Конечно! А как я еще должна себя чувствовать, когда на моих глазах человек ни с того ни с сего валится с ног?!

— А, — кажется, он меня неправильно понял, — не волнуйтесь, это не заразно.

— Я не это имела в виду!

Лед растаял быстрее, чем появился. Жермен рассмеялся.

— Делиз, у тебя манеры…

— Это ты на меня так действуешь.

— Ну, спасибо!

Мы наняли коляску и поехали ко мне.

— Так у тебя все в порядке?

— Вполне, — быстро отозвался он.

Нет, не все, поняла я, но больше он мне ничего не скажет.

— Как твой развод?

— Могло быть и хуже. Морис считает, что мы любовники, — зачем-то рассказала я.

— Ты говорила ему обо мне? — Жермен невероятно удивился.

— Он сам узнал, — я обернулась.

Он явно ждал продолжения.

— И дал добро на мелкие шалости.

Жермен внимательно смотрел на меня, слегка склонив голову на бок:

— Тебя это оскорбляет.

— Может быть, я слишком хорошо о тебе думаю, но тебя это тоже должно оскорблять, — я ответила ему не менее пристальным взглядом.

Жермен отвернулся и делано пожал плечами.

— Делиз, я уже давно привык к тому, что меня рассматривают в качестве мелкой шалости. И вполне понимаю, почему твой муж считает нас любовниками.

Повисла неловкая пауза.

— Делиз, эта сплетня может стоить тебе доброго имени, — Жермен был очень серьезен.

— Мне все равно, если суд примет решение о разводе! Я лишь хочу избавиться от присутствия этого человека в своей жизни. И от своей жизни, какой она стала!

Момент настал, а я все еще не могла сказать, что его ждет. Не глупо ли?

— Подумать только, я умудрился испортить репутацию женщине, с которой даже не целовался!

Это была шутка, но это была грустная шутка.

— Зато я, возможно… Испорчу тебе не только репутацию! Морис предоставил мне на тебя полное досье…

Господи! Глаза и улыбка остались прежними, руки не дрогнули, но он так побледнел, что мне стало страшно!

— Он угрожает обвинить тебя в подлоге за использование фамилии Совиньи…

— Вот как, — Жермен поднялся и отошел к окну.

Спустя не более, чем минуту он продолжил:

— Делиз, то, что ты со мной еще разговариваешь, я могу вознаградить, только избавив от лишних угрызений. Ты можешь продолжать процедуру развода, потому что я… не собирался возвращаться. Мне безразлично, что сочтут обо мне в свете!

Не собирался возвращаться?! И почему я так глупо улыбаюсь, и не могу остановиться размешивая в чашке сахар… Я не утерпела и все таки подошла к нему. Интересно, смогу ли я когда-нибудь увидеть, что скрывается в непроглядной глубине его глаз? Я поймала себя на том, что смотрю на него слишком долго и слишком пристально. В голове царила пустота, если не считать мысли, что будет, если действительно прикоснуться к его губам… один раз, только один, попробовать их на вкус…

Наверное, это было написано у меня на лице. Уголки его губ дрогнули почти презрительно, выражение лица застыло, а глаза превратились в два зеркала. Жермен отстранился и отвернулся.

— Извини, — сказала я ему в спину.

Хуже могло быть только, если бы я, раздевшись, запрыгнула к нему в постель.

— Ничего. Забыли. Я тебя понимаю.

Было бы проще, если бы этой нотки в его голосе не было.

— Может быть, сделаешь мне свой кофе… — бросила я спасательный круг.

Жермен с облегчением направился в кухню и взялся за джезву.

Ты все испортила, дура! Он снова замкнется в своем домике, что бы взяться за очередную сказку Ориента… а ты снова останешься совсем одна… и никому не будет до тебя дела.

— Ты не обижайся, — я сама доставала чашки, — Наверное, любая женщина хочет убедиться, что она желанна. Ты мой друг, но ты — мужчина, самый привлекательный в моей жизни мужчина… Морис умудрился поднять всю муть со дна!!

При слове 'друг' Жермен метнул в мою сторону молниеносный пронзительный взгляд. Он заговорил, не отрываясь от процесса приготовления.

— Ты тоже не обижайся, Делиз. Ты потрясающе красивая женщина. Ты очень хороший и искренний человек. Если мы с тобой действительно друзья, мне бы не хотелось этого лишиться, приобретая всего лишь новую… любовницу.

Пока он говорил, на губах играла легкая улыбка, но мне бы очень и очень не хотелось, что бы когда-нибудь он еще раз улыбнулся мне так. Что угодно, только не видеть ее! В этот момент, я боялась, что он поднимет на меня взгляд.

— Я больше не буду.

В ответ Жермен рассмеялся и вдруг обнял меня за плечи.

Ощущение сильных мужских рук, обнимающих тебя без похоти, но и без равнодушия — самый драгоценный подарок, который он мне сделал.


Я смотрела, как он уходит: медлительная походка, руки в карманах светлых брюк, небрежный разворот плеч, волосы разметались от ветра. Мне безумно хотелось узнать о чем, он думает в такие минуты. И я безумно радовалась, что так и не открыла досье. Ты права, Каро, нам всем хочется обмануться…

Мы оба понимали, что этот день прошел необычно, что мы не сможем забыть всего, что наговорили и сделали, и не думать о том, чего не сделали. Я была готова к тому, что на завтра он не появился. Я сидела в кресле, понимала, что жду, и понимала, что жду напрасно. Я не стала навязываться. Ощущение утраты, навсегда упущенной возможности чего-то очень важного, — вот что я чувствовала.

День второй. Я нехотя выползла из дома на прогулку. Подсознательное желание хотя бы случайной встречи отозвалось неожиданно болезненным разочарованием. Чем я так обидела тебя, что ты вообще больше не хочешь обо мне знать? Накипью в душе поднялось необъяснимое раздражение. Да что он о себе вообразил? И какого черта ты к нему цепляешься? Я была так зла на не свойственное себе поведение!

А ночью опять не могла уснуть.

Утро выдалось такое солнечное и яркое, что сидеть в четырех стенах было просто не возможно. Я пошаталась по окрестностям, побывала в городе и опомнилась только тогда, когда уже стояла у него на пороге.

Тихие шаги раздались не сразу. Жермен выглядел растрепанным и откровенно измученным, до болезненной зелени, как будто все это время вообще не смыкал запавших глаз.

— Делиз? — мое появление его определенно не порадовало.

— Да. ты пропал… Зашла узнать, не случилось ли что-нибудь.

— Нет. Не случилось, — казалось, он говорит через силу.

— Тогда извини. До свидания.

— До свидания. Спасибо, Делиз…

Это он, значит, что бы я не чувствовала себя такой навязчивой. Спасибо, Жермен! Ты так внимателен! Я уже было сошла с высокого крыльца, но развернулась, прежде чем он успел прикрыть дверь. Надо сказать, что он и не торопился.

— Вообще-то, я пришла мириться!

Жермен растерянно заморгал.

— Мы, кажется, не ссорились.

— Тем лучше! Тогда считай, что я соскучилась и решила зайти. На правах друга, — я уже решительно отодвигала его от порога, шагая внутрь.

Оказавшись в доме, я вдруг замолчала и уставилась на нечто непривычное — смятый плед, пыль, и грязную посуду на кухне.

— Ты болел! Ради бога… — я укоризненно посмотрела на него.

Жермен молчал, уткнувшись взглядом в пол.

— Хорошо. Сейчас я все устрою! И не буду мешать!

— Делиз, ты… — он не закончил.

— Иди, иди, — я решительно отмахнулась, от его протестов, — Ты и сейчас выглядишь не лучшим образом!

Я видела, что пока присланная Барбой девушка под моим руководством хлопочет по хозяйству, он пытался читать, но то и дело ловила на себе темный взгляд поверх очков. Встретившись со мной глазами, Жермен встал. Он обнял меня и долго стоял так. Я чувствовала его дыхание и эхо биения сердца.

— Делиз…

Теплые губы нежно коснулись виска.


Я проснулась резко и сразу. Оказалось, что я уснула прямо так, как мы и сидели на веранде, положив голову ему на плечо. Когда ушла Николетта, я не могла сказать.

— Уже светает… — признала я очевидное, — Ты так и не спал?

— Да… нет… — Жермен смотрел на светлеющую кромку неба.

— Что с нами происходит, Жермен?

— Не знаю… — одними губами.

— Ты знаешь, я никого никогда не любила. Я, наверное, вообще не способна любить. Но… я не хочу тебя терять…

Он едва заметно вздрогнул. В глазах — до предела перетянутой струной звенела грусть.

— Рано или поздно, — это случится.

— Тогда я хочу, что бы это случилось как можно позднее.

Его поцелуй был целомудреннее мелодии церковного хора…

* * *

Счастливые часы убегают незаметно, и всегда слишком быстро. Мы были вместе, и я забыла обо всем окружающем мире, кроме мужчины, который был со мной рядом. Иногда просыпаясь в ожидании новой встречи или засыпая в кольце его рук, я думала, что так не бывает, что это слишком хорошо, что бы длиться долго. Жермен был совершенством, идеал, воплощение мечты: слишком хорош, что бы быть правдой. Ни один мужчина не мог быть более внимательным, ни один любовник не мог быть более чутким. В тот момент, когда впервые он лаская коснулся меня, я до дрожи боялась разочарования. Он был великолепен, он обязан был быть великолепным, — не зная всех тайн и секретов женского тела, он не смог бы достичь такой репутации одними неподражаемыми манерами… Но ведь мне нужно было не это!

В нашу первую ночь он любил меня так же безыскусно, как и дышал, и, вытягиваясь в истоме, я едва удержалась от слез. Что бы не следовало дальше, я уже не могла сомневаться в той искренности, с которой он так щедро отдавал себя на мою милость либо подчиняя меня своей власти.

Я готова была часами наслаждаться близостью восхитительного тела, которое природа творила с несомненной любовью, но все же это не было главным в наших отношениях. Плотская страсть была лишь самым простым выражением той связи между нами, существование которой нельзя было не признать. Мне было достаточно его молчаливого присутствия.

Мне стало казаться, что я физически ощущаю его, и могу слышать отзвуки его чувств. Я убеждалась в этом, явившись к нему прямо с утра, на несколько часов раньше обычного, что бы услышать: 'Я думал о тебе', или неожиданно нагрянув вечером, что бы убедиться, что он пытается скрыть очередной приступ дурноты.

Больше всего это было похоже на сумасшествие.

— Я пугаю тебя?

— Немного. Ты изменилась, — Жермен коснулся пальцами моей щеки.

— Я больна тобой. Наверное, это смешно?

— Не знаю, — он покачал головой, — такого со мной еще не было.

— Жермен… — я была потрясена, — неужели у тебя никогда не было девушки? Ты никогда не встречался с женщиной просто так?

— Как-то не до того было.

Он улыбался, но говорить об этом ему было явно неприятно. Что бы знать об этом, мне было не обязательно видеть его лицо. Мы были связаны с ним.

Иногда меня это пугало. Неизвестность всегда пугает. Я представить себе не могла, чем кончится наш роман. И к самому Жермену было много вопросов. Возможно, это не беспокоило бы меня настолько сильно, если бы он так старательно не уклонялся от личных тем.

Несколько раз Жермен уезжал.

— По делам? — спрашивала я, пытаясь унять любопытство.

— Вроде того, — он не считал нужным объяснять, куда он едет и когда вернется.

А возвращался он обычно еще более… нет, не грустным, не мрачным, не подавленным — отстраненным. Словно каждый раз ему приходилось идти ко мне не просто из конкретного населенного пункта, но из неведомой и, как видно, абсолютно безрадостной дали.

Несколько раз, когда мне приходилось выбираться в столицу по поводу развода, так как Морис упорно стоял на своем, Жермен меня сопровождал, но это была скорее тяжелая обязанность для него. Я долго не могла поверить в это, но ему и правда было неуютно и не приятно во всей должной быть привычной обстановке.

Жермен не протестовал, когда мы останавливались в гостинице, и мы редко выходили куда-то еще, тем более, что даже тогда он выбирал тихие, мало известные, хотя, безусловно, уютные и романтичные места.

— Такое впечатление, что ты меня стыдишься, — как-то в шутку заметила я.

— Я просто стараюсь избежать нежелательных встреч, — мои слова его задели, — но если ты хочешь встретиться с кем-нибудь из знакомых, я не могу тебе мешать.

— Мне никто не нужен, — я прижалась щекой к его плечу: восхитительное ощущение.

Правда, мелькнула у меня как-то одна мыслишка, что подобная простота в пристрастиях, объясняется еще и ограниченностью средств. 'Моих' денег он не принимал, я, собственно, не настаивала, понимая, что в противном случае опять поставлю его на положение содержанца. Но любопытство подавить не удалось.

— Ты получил наследство от какого-нибудь дядюшки?

— Ты о чем?

— Ты живешь в Тьерри уже больше полугода, ни разу не связавшись со 'старыми знакомыми', но особой нужды не испытываешь.

Жермен ответил на мой щекотливый вопрос весьма непринужденно.

— Видишь ли, Делиз, я и правда не собирался возвращаться.

— Ты… Ты продал дом?!

Так вот почему он жил вместе со мной в номерах: не из-за щепетильности, не из каких-либо других соображений. Он просто распродал все, что у него было, перед отъездом отрезая себе пути к возвращению.

— Делиз, так устраняется основная статья расходов, — несмотря на тон, бухгалтера Жермен не напоминал даже тенью, — Кроме того, в Тьерри нет необходимости в дорогом экипаже, модных штучках, шмотках, цацках… У меня были небольшие личные сбережения, которые поверенный вовремя удачно вложил. Не поверишь, Альберт честный малый… Так что, проценты позволяют мне сейчас жить скромно, но независимо.

— И… тебе нравится, как ты сейчас живешь?

— Почему нет? Можно сказать, я добился того, к чему стремился.

Мне показалось, что он имеет ввиду не совсем то, с чего мы начали. Какая-то недоговоренность была в его словах, но к этому мне было не привыкать. В конце концов, это была его жизнь.

— Ты не боишься одиночества?

— Почему же, боюсь. Но иногда оно бывает просто необходимо.

Я не могла не согласиться, несмотря на то, что мы имели ввиду разные вещи.

Пешие прогулки по Парижу помогли мне узнать, что он, оказывается, довольно неплохо разбирается в искусстве и знает историю, во всяком случае, отнюдь не невежда. Эстет, умеющий во всем видеть красоту и мимолетность времени, — он очаровывал навсегда!

После нескольких его замечаний о Дю Тампль, я удивленно спросила:

— Откуда ты это все знаешь?

Жермен лукаво улыбнулся.

— Ну, не все, конечно. Образования у меня нет, но память хорошая.


Свобода опьяняла. Была для меня неизъяснимая прелесть в том, что бы обходится без уверений в любви до гроба и фальшивых обещаний, которые все равно никто никогда не выполняет. Мне было хорошо здесь и сейчас, и я не хотела задумываться о будущем.

Святая уверенность, что все решится само собой.

Жермен, его спокойная нежность, стали моим лекарством. Впервые в жизни, я поняла, что значит быть женщиной, быть желанной.

Я почувствовала, что значит быть необходимой. Я была нужна ему не меньше.

Единственным, что тревожило меня, была болезнь Жермена. Не трудно догадаться, что именно она стала главной причиной резкой перемены в жизни. Частое недомогание, приступы головокружения и беспричинной слабости не проходили, не смотря на лекарства. Я не смела расспрашивать его, ограничиваясь обычными вежливыми вопросами.


Неизбежно, когда двое людей на столько близки, проводят вместе так много времени, — все труднее становиться представить себя по отдельности, допустить мысль о расставании. Я не совсем себя понимала, но незыблемая уверенность Жермена в том, что наша связь не может быть постоянной, меня уже раздражала и дразнила. Мне хотелось считать, что я не просто очередная любовница, и он подтверждал это каждым движением ресниц. Я видела, Жермен желает разрыва не более моего, но почему-то ждет его. К тому же, он продолжал отгораживать от меня некоторые стороны своей жизни.

— Почему ты никогда не берешь меня с собой? — поинтересовалась я, когда он вернулся после одной из своих отлучек.

— Зачем? — Жермен пожал плечами, — ты никогда не спрашивала. Тебе будет не интересно.

— Откуда ты знаешь? Ты тоже никогда не спрашивал.

Жермен рассмеялся.

— Делиз, ты говоришь, как ревнивая жена!

— Что плохого в том, что я хочу всегда быть с тобой? — обиделась я.

— Всегда — всегда? Так долго? — он по обыкновению шутил.

Правда веселость выглядела несколько наигранной.

— Всегда, — это была провокация, — И в горе и в радости…

Жермен прервал меня легким касанием руки. Мы стояли вплотную, и я ощущала его дыхание.

— Ты говоришь серьезно? — Жермен смотрел на меня со странной усмешкой, — Представь, не день, не месяц и даже не год — всю жизнь… Ты бы этого хотела?

— Пока не знаю, — я не могла понять, что именно он хочет услышать в ответ, — но не понимаю, почему ты воспринимаешь это как трагедию! Это так страшно — провести со мной всю жизнь?

— Дело не в тебе. Мы просто слишком разные люди.

— Слишком разные, но раньше мы прекрасно понимали друг друга!

Жермен молчал и отводил взгляд. Он как будто отстранился от меня. Я не могла понять почему, но знала его достаточно хорошо, что бы не заметить то, что он пытался скрыть.

— Тебе как будто нравится делать себе больно. Ты не веришь мне? Что ты для меня не просто прихоть?

— Делиз, нет, — я загнала его в угол, — Скорее себе.

— Отлично. Значит ли это, что я для тебя просто очередная любовница? Мне почему-то казалось иначе. Или это не так?!

— Делиз, разумеется, ты значишь для меня гораздо больше, несравненно больше, но тебе лучше не спрашивать объяснений дальше, я просто тебе не отвечу!

Спорить было бессмысленно. Жермен решительно поднялся, собираясь уйти.

— Ненавижу, когда ты так делаешь.

— Как? — он все-таки обернулся.

— Поворачиваешься ко мне спиной.

— Делиз, не обижайся, но я не хочу это обсуждать, — Жермен, конечно извинился, но тон по-прежнему был не преклонен.

Кажется, я поняла, в чем дело, и решила проверить.

— Хорошо. Знаешь, — между делом продолжила я, — твое досье…

— Да?

Его голос вдруг стал ка?ким-то выцветшим…

— Не бойся! Я не стала его открывать, — я не собиралась его мучить, — не думаю, что я была бы сильно потрясена. Мне кажется, ты не способен на низость.

Жермен улыбался, черт побери, — закусив губу, и не мог остановить взгляд на чем-нибудь одном. Справился он с собой довольно быстро.

— Ты слишком хорошо обо мне думаешь! Я не идеал, не совершенство, просто человек. Далеко не самый безупречный…

— Я тоже! Но я вывернулась перед тобой наизнанку. Нет ничего, чего бы ты не знал обо мне! А ты по-прежнему темная лошадка!

— И что же ты хочешь узнать обо мне?

— Все.

— Это не интересно!

— Жермен, для жиголо у тебя слишком много комплексов!

— Если бы у меня их не было, мы бы вряд ли были бы вместе!

Я была вынуждена согласиться с этим. Меня действительно привлекала в нем именно непоколебимая ясность мысли, необъяснимая чистота сердца. Ирония судьбы — последний рыцарь Грааля обслуживает богатеньких баб!

— Я не буду больше на тебя нападать. Но… ты мне дорог… и мне невыносимо думать, что ты не доверяешь мне… и… что однажды мы разойдемся в разные стороны.

Жермен уже обнимал меня, шепча:

— Делиз, у меня нет никого дороже тебя… что я говорю… у меня вообще нет никого кроме тебя! Что бы не случилось, это останется так!

Он не шутил больше. Не обещал. Но одна эта фраза стоила больше, чем самые пылкие признания.

И я смирилась со всеми его странностями и недомолвками, как раньше смирилась с его репутацией.

Разве не высшая ценность в том, что бы принимать человека таким, каким он есть?

* * *

Утро. Раннее-раннее, только птички поют. Этакая благодать. Я сидела в ванной комнате и остервенело комкала платочек.

Плюс — минус. Минус — плюс. Ну и что теперь делать? Как глупо, как безнадежно и безответственно глупо! Попасться, как пансионерка католической школы!

В принципе, ничего необычного не случилось, ведь мой организм никогда не напоминал часы, а в последнее-то время, благодаря расшатанным нервам, и вовсе выкидывал коленца. В общем, мой врач, говорил, что так бывает. Поэтому забеспокоилась я только тогда, когда пошла четвертая неделя задержки.

И вот результат. Что теперь делать?!

Мало по малу мне удалось выровнять пульс, в звенящую пустотой голову проникла мыслишка, что я сижу здесь уже довольно долго. Я вернулась в постель.

— Делиз? Что-то случилось? — Жермен поднял голову от подушки, сегодня он был у меня.

Его манера просыпаться внезапно и сразу сейчас заставила меня вздрогнуть.

— Нет, ничего. Спи, еще рано.

Дальнейшие несколько дней стали серьезным испытанием. Как скрыть очевидное от всегда чуткого к малейшим переменам Жермена?

— Делиз, с тобой все в порядке? — он смотрел на меня чересчур пристально.

— Да. А что?

— Ничего, — ответ получился не менее натянутым, — Ты ничего не хочешь рассказать?

— Нет.

В горле застрял кусок льда, но я умудрилась сказать это совершенно небрежно. Прежде, чем вываливать на него эту новость, надо было разобраться самой.

Жермен не стал настаивать, у него кружилась голова, и ломило виски.

Через неделю он уехал. Я сидела одна и обгрызала ногти, как в ранней тревожной юности. Я не знала, хочу ли я сама этого. Но главное, я прекрасно помнила, насколько серьезно Жермен относится к детям, и могла представить себе его реакцию на подобное известие. Точнее совсем не могла, только знала, что он вряд ли будет в восторге.

Визит к врачу в Тьерри не просто подтвердил то, что я уже и так знала, а припечатал мраморной плитой. Доктор был старенький, и очень чувствительный: он подробно описал пациентке сам процесс и возможных последствий аборта…

Я понемногу впадала в панику.

Возможно, решилась я, Жермен с присущим ему тактом найдет выход из ситуации.


— Мне действительно надо поговорить с тобой.

Жермен молчал, но я видела, что он слушает внимательно и слегка встревожено.

— Моя новость может многое изменить, — я инстинктивно оттягивала неизбежное.

— В чем дело? — он уже не скрывал беспокойства.

— Я беременна.

Повисла долгая тяжелая пауза.

— Ты уверена?

— Да.

Когда я решилась взглянуть ему в лицо, то поняла — просто мне не будет, мне будет очень не просто. Жермен был так мрачен, как будто я сообщила о смерти любимого родственника.

— Ты делаешь аборт, — он не спрашивал и не просил.

После его слов все для меня вдруг стало на свои места. Я поняла, что просто никогда этого не сделаю! Этот ребенок наш. Он живой! У него есть ручки, ножки, маленькое сердечко, что бы любить… Не справедливо, что его отец хочет его убить! Я разозлилась. Возможно, его рождение будет единственным поступком в моей жизни, не лишенным смысла.

— Нет!

Жермен глубоко вздохнул, как будто ему было больно это делать.

— Делиз, послушай. Ты многого не знаешь и не понимаешь…

— Если я чего-то не понимаю, не знаю — расскажи, объясни… Я хочу знать, почему ты хочешь его убить!

Жермен вздрогнул.

— Потому, что так будет лучше.

— Лучше? Для кого? Тебя? Или него?

— Всем нам, — он все еще сохранял спокойствие.

— Кому 'нам'? Кто-то так глубоко рассуждал о морали… к черту! Пустая болтовня… мне говорили, что ты можешь быть любым… с любой. Мне казалось, что я вижу тебя настоящего… пустое! Хамелеон, вот ты кто! Не волнуйся! Я справлюсь! Да я тебя и на километр не подпущу к ребенку! Да и что я скажу… что его папочка всего лишь жиголо…

Я пропустила тот момент, когда оказалась прямо перед ним, и верила в то, что бросала ему в лицо. Разочарование, такое неожиданное, оказалось слишком сильным.

Я была несправедлива. Я была отвратительна. Я была в бешенстве. Я не хотела видеть странного мучительного выражения его глаз.

— Боюсь, что к тому времени, как он захочет увидеть папочку, тебе придется отвести его на кладбище, — произнес Жермен ровным тоном.

Я отшатнулась, словно он меня ударил, и непонимающе смотрела на него. Жермен усмехался.

— Делиз, ты когда-нибудь задумывалась, чем именно я болен?

— Мне казалось, мои расспросы тебе неприятны, — это звучало весьма жалко, об этом я вообще не спрашивала. Предпочитала делать вид, что ничего нет, оправдывая себя тем, что щажу его гордость.

Жермен улыбался еще шире.

— Дорогая, помимо сердца, — а оказывается оно у меня все-таки есть, — мне поставили изящный диагноз… Как какой-нибудь балерине! Белокровие. Это наследственная предрасположенность. Черт его знает, что еще не так с моей проклятой кровью! И ты хочешь, чтобы твой ребенок жил с такой бомбой?

Приговор прозвучал, и я пыталась собраться с мыслями. Он что, на полном серьезе говорит, что приехал сюда — умирать?!

— Это неправильно… Нигде не написано, что ребенок родится больным… Ты не единственный! Если только это тебя останавливает…

— Делиз! Ты в своем уме? — Жермен все больше терял остатки самообладания, — Ты понимаешь, что я врядли доживу до своего тридцатилетия, — он нервно рассмеялся, запуская руку в волосы, — что там! Это я, пожалуй, лишку хватил! Каждый раз как я приезжаю на обследование, эти горе-эскулапы удивляются, что их клиент еще передвигается на своих ногах! Видно, как и всякая помоечная крыса, я очень живуч и еще протяну немного. Но одно дело прожить год, ну два… позволить себе любить, а другое дело оставлять после себя ребенка…

Я почти успокоилась. А вот он — нет. Жермен наклонился ко мне.

— Я знаю, что ты хотела бы услышать, даже если ты сама не хочешь этого знать! Но как ты себе это представляешь? Ради небольшого эпизода, — а я как видишь по определению не могу быть чем-то большим, — ты готова сказать своим родным и знакомым 'Познакомьтесь с Жерменом Совиньи, правда, он жиголо, но мы же не снобы'! Делиз, что ты ответишь на вопрос о моей семье, если я не могу на него ответить?! 'Видите ли, моя мать была шлюхой, а отец, вероятно, одним из ее гребаных клиентов'… Стать лишним поводом для косых взглядов? 'Чем он занимается? Какое у него образование?' — Самое разностороннее! Трахаться, дорогая Делиз, это все, что я умею! Вероятно, это тоже наследственное!

То, что он кричал мне, было на столько шокирующим, что я, по видимому, не сумела скрыть свои мысли. Жермен расхохотался. Я подождала, пока он успокоится и подумала о единственном, что имело значение.

— Я не буду делать аборт, что бы ты не говорил! Мне не надо, что бы ты женился на мне. Но ты сам виноват в том, что останешься один…

Я поднялась и направилась к двери. Жермен молча пожал плечами и отвернулся, не пытаясь меня остановить. Его голос, лишенный каких либо интонаций, догнал меня у самого выхода.

— Зачем тебе это, Делиз? Я не могу заставить тебя, но подумай сама. Ты молода и красива. Ты не будешь одна. У тебя будут другие мужчины, возможно муж, возможно не один. Другие дети. Где во всем этом есть место ему или ей? Если нет, — быть игрушкой, лекарством от одиночества… не слишком ли жестоко? А что скажет твоя семья? Принесла в подоле…

— Мы с этим справимся.

— Почему не решить все сейчас? Или… может это твой способ развестись?

Это было уже слишком. Морис действительно не давал мне развод, не смотря на то, что вот уже столько времени мы в открытую сожительствовали с Жерменом.

— Если ты так думаешь, нам больше не о чем говорить.

Так получилось, что дверь за моей спиной хлопнула очень громко.


Я знала, что я жду его. Услышать его голос, ощутить его присутствие было почти необходимостью. Я задыхалась без него.

В тоже время, я панически этого боялась. Я не знала, что мы можем сказать друг другу, и боялась того, что еще мы могли бы наговорить.

Боль от разрыва не становилась меньше из-за очевидной невозможности продолжения отношений. С самого начала мы находились в тупике, и это мог быть не более чем короткий роман. Я не могла даже винить Жермена в обмане. Он никогда не говорил, что имеет в виду нечто большее, и я сама убеждала себя в том же. Мы, женщины, сами виноваты в своих бедах.

Ноющая тянущая боль, тягомотная тоска вынимали душу. Мне хотелось выть на луну. Я справлюсь с этим, убеждала я себя, я справлюсь с этим, потому что не могу не справиться. Но сила нахлынувших ощущений меня пугала. Чертов жиголо умудрился влезть в самое сердце. Я хотела и не хотела свободы от этого чувства.

Я ждала его пять дней. И шарахалась от каждого звука. Но Жермен упорно не давал о себе знать, видимо, действительно вычеркнув меня из своей жизни. В который раз поймав себя у окна, я поняла, что если останусь здесь, то сойду с ума. Надо было что-то делать. Не было и речи, что бы идти самой, у меня тоже есть гордость.

Вещи я собрала за час, отдала ключи. Из Тьерри я уезжала навсегда, но тихий голосок внутри успокаивал — он знает, где тебя можно найти. Это совсем не трудно.

Я возвращалась в Шато — Вилен.

* * *

Родной дом встретил меня без энтузиазма.

— Я развожусь. Я беременна, — сообщила я за обедом через несколько дней после приезда, когда почувствовала, что могу говорить вполне спокойно.

Поль Левеллен не высказал ни удивления, ни разочарования, ни гнева.

— Надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Разумеется.

— Ты долго пробудешь на этот раз?

— Думаю, я приехала на совсем.

Я действительно в это верила. Хватит оставлять после себя руины. Отец посмотрел на меня более внимательно и заинтересованно, но ничего больше не добавил.

Меня никто не навещал, я почти нигде не бывала, но скука меня не тяготила. Напротив, мне было необходимо время, что бы подумать. Я перебирала в памяти последние несколько месяцев, как будто раз за разом раскладывала несошедшийся пасьянс.

Я знала, что напрасно, но ждала. Жермен меня не искал. Боль была слишком острой.

Почувствовав на себе взгляд отца, я повернулась.

— Ты что-то хотел?

— Нет, — Поль Левеллен покачал головой, — просто сейчас ты была так похожа на мать.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду не только внешнее сходство. Наши черты, фигура, конечно, были похожи, но моя мать была ослепительной рыжеволосой красавицей, а у меня волосы светлые, совершенно прямые, хотя тяжелые и густые, и глаза — отцовские, серо-зеленые. Моя мать до конца жизни напоминала изысканную камею, хрупкую, с каким-то надломом. Мне не понравилось это сравнение. Я ждала продолжения.

— Аделиз, ты всегда была сильной, уверенной, самодостаточной девочкой.

Я удержалась от усмешки.

— Но… мне хотелось бы видеть тебя счастливой.

Мы улыбнулись друг другу. Что ж, маленькая оттепель после долгой зимы.


Я взяла себя в руки. В конце концов, у меня много дел. Я торопила Антуана Нуаре с разводом. Было назначено судебное слушание.

— Ты уверена, что Рошар даст тебе развод?

— Даст, папа.

— Я правильно понял, что это ребенок не твоего мужа?

— Да.

— Я могу поинтересоваться, кто его отец?

Я содрогнулась от внезапного озноба. Я боялась убедиться, что Жермен был прав.

— Ты его не знаешь… И не узнаешь.

— Случайный любовник? — Поль Левеллен позволил себе удивиться.

— Да.

Случайный любовник…

В этот момент я так живо представила Жермена, что почти увидела его на яву: вдумчивый взгляд бархатных глаз цвета кофе, гордый наклон головы, мягкая улыбка слегка вьющиеся пряди упали на лоб…

Мне так остро захотелось снова прикоснуться к нему, услышать его голос, только услышать… как будто не было четырех месяцев разлуки… не было резких слов…

Я решилась на небывалое и написала письмо с просьбой о встрече, но ответ был слишком жесток: начальник почтамта с официальной холодностью уведомлял, что господин Совиньи не проживает больше здесь. Съехав два месяца назад, он не оставил нового адреса для пересылки корреспонденции.

Несколько часов я просто бродила по дому. Потом сидела в своей комнате сжимая письмо. Все…

Мы никогда не увидимся, подумала я. Он может быть где угодно. Если он не появился до этого времени, то дальше надеяться бессмысленно. И новая мысль едва не свела с ума — а что если что-то случилось?! Жермен серьезно болен. Что если ему плохо, а я даже не знаю где он?… что угодно могло случиться пока я лелеяла свою обиду.

Я простила его за то, кем он был, и за то, что он скрывал от меня. Я понимала его стыд, и его гордость. Я простила ему все. Я расплакалась. Впервые со дня смерти матери. И никак не могла успокоиться, потому что оказывается, на самом деле, важно было только то, что нам было хорошо друг с другом. Я любила его.

Любила, слышите!…

Я больше не боялась это признать. Но какое это имело значение, если никто не услышит?

Как же поздно мы понимаем, что на самом деле ценно! Если бы меня действительно волновало мнение общества и лицемеров, которые его составляют — неужели бы я уступила и позволила бы окрепнуть слабому взаимному влечению. Неужели я не стыдясь и не скрывая, проводила бы с Жерменом дни и ночи, понимая, что об этом известно всем…

В этот вечер, прижимая к груди бездушную бумагу с грубым шершавым подчерком, я снова разложила карты, и проклятый пасьянс сошелся. Так просто! Жермен. Такой внимательный, чуткий, нежный, — не смотря на шлейф порочности и болезнь, внушающий ощущение несгибаемой воли и силы, смотрящий на мир так широко и понимающий его так тонко…

Любил ли он меня? Да. Он кричал мне в лицо свою боль, а я хлопнула дверью.

Доверял ли он мне? Нет, не думаю. С самых первых дней меня интересовала только я сама. Жалкие проблески человечности смотрелись сиротливо и одиноко. Жермен никогда не верил, что я смогу с ним остаться, а я никогда всерьез не пыталась его в этом убедить, до конца не понимая собственных желаний. Так почему же понимание, пришло ко мне так поздно, а не тогда, когда было достаточно ответить: 'я хочу быть с тобой и я буду с тобой всегда. Никакой мужчина никогда тебя не заменит'?! Пусть это и отдавало бы пошлой мелодрамой, зато было бы куда ближе к истине.

Поздно!


В кабинет судьи я входила уверенно.

Юристы утрясали процессуальные формальности, и мне стоило большого труда, что бы сосредоточиться на этом.

— Мадам Рошар, вы настаиваете на разводе? — судья Крийон был исключительно вежлив.

— Да.

— Вы не хотите изменить свои требования в связи с вашим положением?

— Нет, ваша честь. Мой ребенок не имеет никакого отношения к месье Рошару.

Судья Крийон был обескуражен. Видимо, не так уж часто жены богатых и влиятельных мужей, настаивая на разводе, признаются в супружеской измене, да еще подкрепляя заявление настолько вескими доказательствами.

— Месье Рошар, вы признаете требования мадам Рошар о расторжении брака?

— Да, — выдохнул Морис сквозь зубы, — я не собираюсь нянчить ублюдков моей жены.

— Я понимаю ваши чувства, месье Рошар, но попросил бы сохранять приличия. Что ж, если вы достигли согласия в главном, то перейдем к следующей части разбирательства. Вы достигли соглашения о разделе имущества?…

Я не слышала этого вопроса. Он не имел для меня значения. Я получила то, что хотела. Морис, до последнего настаивавший на своем, согласился, едва увидел мой живот: его трясло от отвращения.

Жермен оказался прав — беспроигрышный способ развестись.

Мне было тошно, как никогда.

* * *

Акушерка говорит, что это были одни из самых легких родов за время ее работы. Поверю ей на слово. Так же, как всю беременность я чувствовала великолепно, так не менее быстро я встала после.

— Мадам, с вашим прекрасным здоровьем, вы просто созданы для материнства, — улыбался доктор Венсан.

Каким-то чудом я произвела на свет упитанного довольно крупного, а главное — совершенно здорового крепкого мальчика. По этому случаю, мой отец пребывал в состоянии постоянной эйфории. Я поплевала через левое плечо, повесила над дверью подкову и пообещала завести дома черную кошку. У меня складывалось впечатление, что провидение, отняв что-то одно, но значившее так много, решило сполна воздать во всем остальном.

Говорят, у всех младенцев глаза голубые. Чушь. Глазенки, которыми Грегори серьезно таращился на мир, напоминали мне две спелые вишни. Темный пушок на головке пытался изобразить локоны. Я была уверена в том, что, подрастая, он станет копией своего отца. Характером он тоже, видимо пойдет в Жермена, уже сейчас доставляя хлопот, гораздо меньше, чем могло бы быть.

Второй, после развода победой стала метрика Грегори. Поскольку Грегори родился как раз через три недели после окончательного решения суда, чиновники норовили указать его отцом Мориса Рошара. Победы мне удалось добиться от части благодаря самому Рошару, любезно предоставившему исчерпывающее опровержение.

Место в метрике осталось пустым, как и в моей жизни.

Я пыталась навести справки через агентства, но Жермен Совиньи исчез.


Папка, которую вручил мне Морис при первом разговоре о разводе, была цела. Нашел ли он ее в моих вещах или собрал новую — меня не интересовало. Главное, что он счел нужным прислать ее. Наверное, думал, что сможет меня унизить или уязвить.

На самом деле я даже обрадовалась: среди досье обнаружилось сокровище — его фотография. Плоское двуцветное изображение казалось насмешкой, но больше у меня ничего не было. Я вставила его в рамку — поступок совершенно напрасный и иррациональный. Фотография слишком бросалась в глаза.

— Он хорош собой, — заметил отец.

— Он всем хорош, — подтвердила я.

— Дорогая, фотографию случайного любовника не ставят на каминную полку.

— Возможно.

— Аделиз, — сказал отец уже другим тоном, — я спрошу только одно — почему вы не вместе?

— Потому что я дура.

Поль Левеллен усмехнулся.

— Никогда не слышал, что бы ты была так самокритична.

— Папа, — окликнула я его после паузы, — что бы ты сказал, если бы мой избранник не был связан ни с политикой, ни с крупным бизнесом, наукой — ни с чем, не имел ничего, кроме небольших сбережений, полученных не совсем приличным путем?

— Авантюрист? — Левеллен выразительно вскинул бровь.

— Жиголо, — с вызовом ответила я, но тут же добавила, — Раньше. Был.

Впервые я увидела моего отца потрясенным.

— Аделиз, ты уверена, что ты правильно разобралась в ситуации? — только и позволил себе спросить он.

— Вполне, — усмехнулась я, было горько, что Жермен снова оказался прав.

Поль Левеллен долго молчал.

— Аделиз, — он подошел и коснулся моего плеча, — я не в праве тебе указывать. Я приму любое твое решение. Но я бы советовал тебе тщательнее взвешивать свои решения.

— О каком решении ты говоришь? Я даже не представляю где Жермен сейчас.

Отец только пожал плечами.

— Я слишком хорошо тебя знаю.


Поразмыслив немного, я пришла к выводу, что мой отец прав. У меня есть цель, и я ее достигну. Я не собиралась выяснять отношения, и даже не представляла, о чем буду говорить, но мне казалось несправедливым, скрывать от Жермена такое чудо, как Грегори.

Уже целенаправленно взявшись за досье, так 'любезно' присланное Морисом, здесь, где, казалось бы, я не могла увидеть ничего неожиданного, меня ждало новое испытание. Перебирая документы, с которыми счел необходимым ознакомить меня мой муж, я чувствовала себя так, как будто меня по уши засунули в выгребную яму. Пожалуй, если бы я прочла это все тогда, я действительно никогда уже не вернулась бы в Тьерри.

У меня потемнело в глазах. И тошнило. Отвращение… омерзение, вот что я испытывала. Стоило ли искать его…

И вдруг я опомнилась. О чем я? Какое отношение вся эта мерзость может иметь к человеку, которого я знала и которого любила? Это не он. Человек, которого я люблю совсем другой, иначе я его не любила бы. Возможно, обстоятельства его жизни и не были безупречны, но человек и отличается от животного тем, что тоже может упасть в грязь, однако не будет этим наслаждаться. Наоборот, есть повод гордиться, что он прошел через все испытания своей юности, сохранив достоинство и не надуманную честь. Не озлобившись, не поддавшись пороку, не утратив способности любить.

Моя потеря снова остро дала о себе знать.


Ответа на самый главный вопрос в папке так и не нашлось, и я по-прежнему не знала, где искать моего Жермена. Удача улыбнулась не просто не сразу, — обходя одно агентство за другим, я успела потерять всякую надежду. Пока, наконец, не появилась тоненькая ниточка в лице доктора Пелье.

Тот согласился встретиться с 'сестрой' месье Совиньи крайне неохотно и смотрел на посетительницу с подозрением.

— Простите, вы сказали вы…

Разумеется, я слишком мало для сестры была похожа на Жермена, поэтому сказала:

— Я понимаю, что вы думаете, месье, но… видите ли, положение очень щекотливое… я соврала… на самом деле я… — лицо врача начало меняться еще в начале этой фразы, поэтому я закончила уже вполне уверенно, — жена. У нас случила ссора и мы долгое время жили отдельно, но теперь, как я узнала о его болезни, мне хотелось бы помочь…

Разве я хоть в чем-то солгала? Так… Лукавство.

— Я понимаю, мадам Совиньи…

— Левеллен. Я ношу девичью фамилию.

— Мадам Левеллен, я понимаю. Однако месье Совиньи определенно не горит желанием видеть вас.

О! Он знал, куда бить. Но и у меня было оружие.

— Я тоже понимаю вас: врачебная тайна, интересы пациента… Сомнительная дама… Но вы готовы отказать ему в возможности увидеть сына?

Пожилой врач нахмурился, и все же признал:

— Мадам, ваша семейная жизнь, ваше дело, но я не мог бы помочь вам при всем желании. Месье Совиньи уже не наблюдается у меня. Его заболевание…

Он медлил достаточно, что бы я ощутила холодок в затылке.

— … прогрессировало, — он конец нашел слово, — прогрессировало стремительно. К сожалению, такое бывает. В терминальной стадии течение приобретает черты злокачественности…

Мне хотелось зажать уши. Я сделала несколько глубоких вздохов, выравнивая дыхание.

— Я задала вам конкретный вопрос.

— Конечно, мадам, — он барабанил пальцами по столу.

Бедняга, как видно он так и не научился приносить дурные вести.

— Я порекомендовал ему хорошую клинику в Тулузе. Вам стоит обратиться туда, но вы не должны волноваться…

— Да, конечно.

Я выехала в сопровождении Грегори и его няньки, даже не собрав как следует вещи. Это было безумие, но это было восхитительное безумие…

Если бы я знала, что ждет меня впереди…

* * *

Я не помню дороги до Тулузы, как не помню и самой больницы, хотя пробыла в ней довольно долго. Я не помню ничего вплоть до момента, как вошла. Если до того меня трясло в истерике, то сейчас — я примерзла к полу, одновременно ощутив как подгибаются колени…

Куда делась его яркая вызывающая красота? Исхудавшее до восковой синей бледности лицо, вокруг запавших глаз — черные круги, истаявшая рука кажется прозрачной… почувствовав, что падаю, я прислонилась к стене.

Жермен повернулся на мой судорожный вздох, но не встал навстречу. В темных глазах медленно разгорался огонек узнавания и удивления.

— Делиз?

Внезапно, я ощутила, что ногти почти уже пропороли ладонь, и заставила себя разжать руки.

— Как?

Я не могла найти слов и выдавила севшим голосом.

— Я говорила с Пелье. Мне сказали, что ты здесь… и…

— Ты меня искала? — Жермен улыбнулся.

Тень его прежней улыбки, тень радости, — сплошные тени… и в глазах — тень.

— Зачем?

Я подошла вплотную и коснулась его холодной, как лед руки.

— Я хотела тебе сказать… так много… я хотела попросить прощенья…

Я осеклась, но ощутила легкое пожатие.

— Прощения? За что? — его голос был тихим, но уверенным.

— За все. За то, что я уехала.

Какой-то промежуток времени была тишина.

— Мы никогда ничего не обещали друг другу.

Я отошла.

— Очень благородно с твоей стороны. Но… неужели это все, что ты можешь сказать?! Жермен, мне… так не хватало тебя…

— Делиз… — как мучительно прозвучало мое имя.

Я уже держала его руку в своих, и прижималась щекой.

— Я так надеялась, что ты придешь… появишься…

— Правда? — шепнул он.

Я только кивнула, борясь с подступившими слезами: не хватало только устроить здесь фонтан.

— Прости. Я… не мог.

Я заледенела до самой последней клеточки, спросив себя сколько времени он был наедине со своим недугом, ожидая возвращения самовлюбленной дряни, которая все-таки заимела от него ребенка, или быть может уже ни на что не надеясь… Да как у тебя хватает сил сейчас еще улыбаться мне?!

— Теперь я здесь. И больше не уеду!

Жермен резко выпрямился, свет в кофейных глазах угас, отступив за знакомый занавес. Он снова стал похож на себя прежнего, — до болезни.

— Делиз, не обижайся, но я не хочу жалости.

— Жалости? — я бы хотела вспылить, разозлиться, но не могла, получилась только кривая усмешка, — Ты думаешь, что я поехала бы за сотни километров из-за жалости?

— Из-за чего же?

Вместо ответа я вышла и подозвала ожидавшую меня Элен. Грегори мирно посапывал в корзинке после сытного завтрака.

При виде сына глаза Жермена болезненно расширились. Он с нежной осторожностью коснулся пальцами тугой щечки, потом отвернулся… У меня в горле стоял ком.

— Он — чудо.

В этот момент Грегори распахнул сонные глазенки, сморщил носик, но раздумал плакать. Он серьезно посмотрел на незнакомого человека и зевнул. Жермен тихо рассмеялся и поднял на меня счастливые глаза, в которых я с радостью увидела прежний блеск.

— Ты права, он действительно чудо. Он просто прелесть! Самый замечательный ребенок.

— Он очень похож на тебя.

Пальцы, касающиеся ребенка, дрогнули.

— Я был не прав, Делиз! Ты сумеешь о нем позаботиться.

— Не надо, Жермен. Мы оба были не правы. Я понимаю, чего ты боялся, и сделаю все, что бы этого не случилось!

Я сама испугалась того, как это прозвучало — как клятва над гробом.

— Ты еще увидишь, — поспешно, может быть слишком, добавила я.

Жермен ответил благодарной понимающей улыбкой. Не надо врать, как бы говорила она.

— Я могу придти к тебе еще?

Темная бровь лукаво выгнулась, тени немного отступили, и я почувствовала себя так, словно мне подарили солнце.

— Я буду ждать.


Жермен выглядел кошмарно: я просто боялась уходить.

— Месье Верлен, — прилипла я к доктору, колотясь в ознобе от ужаса, — пожалуйста… я хочу знать! Жермен Совиньи…

Я физически не могла выговорить это слово.

— Он… умирает?

Себастьян Верлен смотрел на меня с сочувствием, и от этого мне стало еще хуже.

— Все не так плохо, хотя состояние месье Совиньи действительно тяжелое, — он говорил медленно, и мне уже начало казаться, что он специально издевается надо мной и тянет время, — К сожалению, обнадежить вас тоже не чем. Продолжительность жизни больных в данной стадии очень мала — редко достигает года… быстро прогрессирует истощение организма…

Я ощутила горечь во рту.

— И ничего… ничего нельзя сделать?

— Мадам Левеллен, медицина все же не всесильна.

Однако своего страха выдать было никак нельзя, Жермен держался просто исключительно. Он был очень слаб и измучен постоянной болью. Его лихорадило. Ему было плохо от лекарств. Но он ни чем не выдавал своего состояния. В моем присутствии он бывал неизменно спокоен, уверен и весел.

Пока однажды я не узнала, что Жермен вызывал нотариуса. Я очень долго думала, прежде, чем говорить с ним об этом, прежде, чем спросить зачем.

— Делиз, — мягко ответил Жермен, — если после всех счетов останется хоть одно су, я хочу, что бы оно досталось Грегори.

Его ответ был достаточно обтекаем, но мы оба понимали, что имеется в виду.

* * *

Был пасмурный дождливый вечер. Я приглушила свет, что бы не уставали глаза и села рядом с Жерменом на свое обычное место. Он нашел мою руку.

— Делиз… не надо сидеть со мной. Ты устала. Иди.

— Я не хочу. Я хочу побыть с тобой, — сейчас, в темноте, я могла все сказать, — Я искала тебя потому, что мне не нужен никто другой. Я надеялась на то, что значу для тебя не меньше…

— Не меньше? — я знала, что он усмехается, — Делиз, я люблю тебя. Как ни странно это звучит, но ты единственная женщина, которую я любил. И самое лучшее, что было в моей жизни.

Я не могла вынести этот тон и перебила его:

— Твоя жизнь еще не закончилась, и не следует говорить о ней в прошедшем времени!

Жермен улыбнулся.

— Надо смотреть правде в глаза, — спокойно сказал он, — Я давно готов к этому. Жалею только о том, что так мало был с тобой и Грегори.

— Я — не готова! И не желаю ничего слышать!!

— Ты права. Я больше не буду так говорить, — это все равно прозвучало как одолжение.

Через некоторое время Жермен тихо сказал:

— Спасибо, Делиз. За то, что ты со мной. Я люблю тебя… я все время думал о нас. Ничего бы не вышло.

— Ты это уже говорил, — я поморщилась отстраняясь.

— Дело не только в условностях. При желании их можно обойти или просто забыть. Но ты слишком многого не знаешь обо мне, хотя и того, что знаешь должно быть вполне достаточно.

— Мне это неважно! — теперь это было действительно так, — я ничего не хочу знать.

Он горько усмехнулся и продолжил:

— Это важно мне.

Я слушала. Молча и не перебивая. Так же, как в свое время он слушал меня. Но разве могли сравниться две наши исповеди?

— Я хочу, что бы ты знала, кто я до конца.

Я, как пригвожденная, сидела в полумраке и слушала слабый усталый голос. Я не видела его лица. Я пребывала в оцепенении, и мне казалось, что не осталось ничего, кроме этого тихого голоса… я даже не сразу поняла, о чем именно Жермен говорит, а когда поняла, — то перестала дышать. В эти минуты я думала о том, сколько боли выпало ему в жизни.

О, нет. Он не оправдывался! Сегодня Жермен говорил без стыда и недомолвок, о том, чего хотел достичь — уехать куда-нибудь, где его никто не знает, и где никогда не окажется прежних знакомых, где можно просто жить. И о том, каким способом он этого добивался… Я узнала больше, чем хотела бы. Думаю, эта ночь стоила седых волос нам обоим.

— Делиз, прости… я не хотел тащить к тебе эту грязь!

Я знала, что должна что-то сказать, только бы не было тишины. Но как же это было трудно!

— Тебе не за чем просить у меня прощения, — я наконец овладела своими связками, — я никогда не думала, что твоя жизнь была безупречной. Конечно… я не могла даже представить всего… о чем… То, что ты рассказал не может меня оттолкнуть! Ты был искренним со мной. Я люблю тебя. Я никогда не оставлю тебя, и тебе не удастся меня испугать.

Если бы мне позволили, я поселилась бы в его палате, но часы наших встреч были ограничены. А этого мне было слишком мало!

Видеть его таким было больно, а не видеть — невозможно. Физически. Мне было трудно дышать, и тупо ныло сердце, которое, оказывается, у меня тоже есть, от мысли, что Жермен сейчас опять один, а быть может, совсем скоро одна останусь я, — и уже навсегда. Не будет даже этого мучительного ожидания рассвета, безнадежных попыток заполнить время до новой встречи. Почему мы должны терять даже такие крохи? Я и так уже забыла о каких-либо приличиях, зато могу попытаться дать ему то, чего у него не было, и о чем он мечтал.

К моему удивлению, предложение о том, что бы уйти из клиники, поселиться в каком-нибудь пансионе на близком от Тулузы побережье, не встретило даже подобия сопротивления. Мне было холодно от осознания, что врачи отпускают Жермена из-за в абсолютной уверенности в безнадежности его положения, просто уступая желанию… будем честными: давая ему возможность быть со своей семьей и умереть не в больничном одиночестве.


В старости слабость, беспомощность принимаешь как неизбежное, но беда, обрушившаяся на ничего не подозревающего полного сил человека, всегда вызывает подсердечное чувство смутного протеста, как нечто неправильное, нарушающее законы существования. Чем ближе тебе человек, тем труднее выдерживать невозможность исправить что-либо, вернуть судьбу в прежнее русло, стереть следы пережитой боли. Безнадежно задаваться вопросом, почему это случилось именно с ним. На такие вопросы не бывает ответа. Но разве можно смириться с тем, что жизнь закончилась в 27 лет? И как после этого не сойти с ума.

И все же, пусть горькое, отравленное — это было счастье. Жермену даже стало лучше вначале. По крайней мере, он воспрял духом, немного окреп и поправился. С лица сошла жуткая землистая бледность, а в глаза окончательно вернулся прежний блеск. И надежда с невероятным упорством вновь подняла голову.

Снова, как и раньше, мы избегали говорить о будущем. О каком будущем может идти речь, если его жизнь висела на волоске, готовом вот-вот оборваться! Лишь однажды мы позволили себе нечто подобное, — когда Жермен попросил моей руки. Он не вставал на колени, и все случилось неожиданно, почти случайно.

— Знаешь, — заметил он на прогулке с улыбкой, — мне сегодня сказали, что мне повезло с женой.

— Кто же?

— Софи.

Софи была из персонала пансиона, довольно милая простая девушка.

— Мне бы очень хотелось, что бы это было правдой.

Я не успела сказать, что никаких препятствий к этому не вижу. Его глаза, когда-то непроницаемые, а теперь открытые миру до беззащитности, — вспыхнули.

— Делиз, я хочу, что бы ты стала моей женой на самом деле!

Я замерла, потом мягко сказала:

— Нет.

Жермен придержал шаг.

— Конечно, черный цвет тебе не пойдет, но подумай хотя бы о Грегори! Любой ребенок заслуживает того, что бы вместо прозвища ублюдка, носить фамилию своего отца, даже если она не слишком-то достойна!

Ого! Меня даже обрадовало, что у него уже появились силы на гнев и резкость. Они гораздо лучше покорности обстоятельствам. Против воли, я улыбнулась и быстро поправилась.

— Я люблю тебя, но не хочу, что бы наша свадьба происходила на 'смертном одре'. Мы поговорим об этом, когда ты будешь в состоянии вести меня к венцу, а не наоборот.

— Ты же знаешь, что этого никогда не случится.

Опять!

— Я не хочу об этом знать! — я тоже разозлилась, — Жермен, так нельзя! Тысячи людей встают после жутких травм, живут, не смотря на самые тяжелые болезни, поражая воображение врачей. Все болезни у нас в голове. Если ты не веришь, то конечно не поправишься!

Не знаю, верила ли я сама хотя бы на половину в то, что говорила, но прозвучало это достаточно убежденно. Жермен рассмеялся.

— Прости, Делиз, я больше не буду раскисать!


Первый гром грянул в лице моего отца. Поль Левеллен явился собственной персоной, дабы призвать свою блудную дочь к… 'ответственности'!

О! он был даже слишком мягок, вежлив и тактичен, что бы высказывать все прямо, — настоящий аристократ!

Но… как бы вежливо они с Жерменом не вели себя, у меня складывалось кошмарное впечатление, что… Что мой отец просто ждет его смерти! Ждет, когда неизлечимый недуг возьмет свое, и сомнительный субъект избавит его единственную дочь от себя.

Я не могла сердиться: все же отец любил меня, а Грегори любил еще больше, и был полон решимости сделать все возможное для нашего блага. Вот только дело было в том, что мое единственное благо заключалось, как бы кощунственно это не звучало — не в ребенке даже, а в его отце!

И словно кара небесная за наше греховное в людских и божеских глазах счастье, возмездие за несколько нечаянных месяцев, подаренных расщедрившейся против обыкновения судьбой — реальность взяла свое. Жермену резко стало хуже: все-таки начало сдавать слабое сердце…

Это было страшно! За несколько недель он почти перестал вставать, вернувшиеся боли мог снять только морфин. Однажды войдя, я застала его на ногах у стены, аккуратно готовящим себе лекарство. На моих глазах, не заметив непрошенного наблюдателя, Жермен приготовил себе десятеричную дозу…

Я накрыла его руку своей, и мы долго смотрели в глаза друг другу…

После чего я помогла ему лечь. И, видя, как он мечется, думала: а что бы ты сделала, если бы он попросил тебя помочь в этом? Сколько можно мучиться… Смогла бы ты позволить ему выполнить задуманное? А смогла бы отказать, если бы он снова посмотрел на тебя так?


В то утро мы гуляли с отцом — для серьезного разговора. Последний бастион рухнул, и я больше не могла сомневаться в своем положении: несомненно, Поль Левеллен приложит все старания, что бы его внук занял достойное его место в обществе, но его дочь отныне была вычеркнута из мира живых даже в большей степени, чем Жермен Совиньи.

Однако, и я не могла поступиться тем, что приобрела. Мы долго не хотели уступать друг другу, — и это пожалуй, была наша первая настоящая ссора…

Пока, поднимая юбки в пыли, не примчалась Софи:

— Мадам… Ваш муж… о, мадам!

Всхлипы простодушной девочки прозвучали, как гвозди в крышку гроба. Я бежала к корпусу пансиона, не помня себя вовсе…

Слова доктора в госпитале Св. Урсулы сыпались, как комья земли.

— Внезапный криз. Это могло случиться в любой момент… к сожалению, мы до сих пор не…

Я остановила их движением руки.

— Я могу его видеть?

— Конечно, мадам.


Жермен был без сознания. Я до рези в глазах вглядывалась в белое заострившееся лицо. В какой-то момент мне показалось, что он уже умер, но ладонь в моих руках была еще теплой, и сердце его еще бьется.

Я не знаю, сколько времени я провела сидя около неподвижного тела, пытаясь увидеть хотя бы слабый проблеск жизни. Почувствовав, что сама проваливаюсь в нечто, похожее на беспамятство, я заговорила. Я говорила о том, что он значит для меня, о том, что не позволю ему уйти от меня так, я говорила о нашем сыне… Высшей несправедливостью мне казалось то, что это случилось именно сейчас!

Еще, я жалела, что не приняла его предложения.

Я подняла голову и увидела за окном короткие сумерки. Меня никто не гнал, и мне стало страшно: если они не просят меня уйти, то это могло означать только то, что Жермен действительно умирает, и мне просто дают возможность с ним попрощаться…

Я просидела рядом всю ночь, не сомкнув глаз. Я слишком боялась, что когда проснусь — увижу, что Жермен мертв. Я плакала. Я опухла от слез. Я ослепла и оглохла, во мне не осталось никаких ощущений. Я почти не заметила того, что у меня пропало молоко, предоставив Элен самой справляться с раздосадованным малышом.

К полудню они попытались меня увести.

— Нет, — я даже не знаю, сказала ли я это вслух, или же просто дала понять, что меня отсюда только вынесут.

Больше меня не трогали. В какой-то момент рядом появился отец, но я не могу точно сказать в какой: я тут же забыла об этом.

Я охрипла, но не помню почти ничего из того, что я говорила. Несколько раз я все же проваливалась в сон, но просыпалась от ужаса. Если бы я могла, я бы молилась, но слова молитвы не шли в голову. Я могла только шептать бессвязные обещания.

— Вернись! Вернись, и я охраню тебя ото всех бед! Вернись, я не позволю волосу упасть с твоей головы! Вернись…

Любовь — что она такое? Любая страсть может угаснуть, любое чувство может иссякнуть, но даже сейчас, при мысли о том, как может сложится наша жизнь — я не испытывала ничего кроме надежды — пусть ОН живет!! Где бы мы ни были, кем бы мы ни были…

Любимый мой!!! Никогда я тебя не отпущу!!!


Сломивший меня сон был больше похож на обморок, что совершенно не удивительно. Но я продолжала цепляться за безвольную руку с такой силой, что на коже остались синяки и ссадины от ногтей. Очнулась я оттого, что кто-то пытался меня поднять. И воспротивилась помимо сознания.

— Делиз, успокойся, — раздался пусть слабый, но самый желанный голос на свете, — Господи! Ты выглядишь еще хуже, чем я!

Судьба решила подольше растянуть пытку, и я была благодарна ей: Жермен очнулся. При виде меня он пришел в ужас, он орал на врачей и сестер, хотя вспышка едва снова не отправила его на грань между жизнью и смертью.

Случайно, после того, как меня отпоили успокоительными, идя, что бы еще раз убедиться, что Жермен жив, я услышала его разговор с моим отцом.

— Вы-то как могли позволить ей довести себя до такого состояния!

— Вы правы, я уже начал бояться, что мне придется хоронить двоих, — одна эта усталая фраза сказала, насколько нелегко дались эти дни и всегда выдержанному Полю Левеллену.

— Увезите ее! Хоть насильно! Вы же понимаете, что дальше будет только хуже…

Сначала я возмутилась. Мне казалось это слишком несправедливым, после того, что я пережила. Но вдруг устыдилась: Жермен продолжал думать обо мне и сейчас, а я как всегда думала о только о себе. Я не подумала о тех, кто от меня зависел, и кому я могла причинить не меньшее горе.

— Знаю, — тяжело согласился отец, и я с удивлением услышала в его голосе тепло и сочувствие, — И я знаю, что увезти ее будет абсолютно не возможно, даже если связать по рукам и ногам. Не говоря уж о том, что Аделиз никогда не простит нам этого… Видит Бог, мне действительно жаль, что вы…

Он не договорил, а я не дослушала. Еще один камень свалился с души — кажется, мой отец все же принял Жермена.

* * *

Только проснувшись на следующее утро, я осознала на сколько оказывается была измучена. Сидя за столиком над одинокой чашкой кофе я не находила у себя ни моральных, ни физических сил, и даже не сразу поняла, что ко мне кто-то обращается.

Оторвав взгляд от напитка, так напоминающего цветом родные глаза, я недоуменно и раздосадовано воззрилась на мужчину за соседним столиком.

— Больно видеть слабость сильного, но хуже всего, когда человек уже не надеется, — повторил тот, и без всякого разрешения пересел ко мне, — А вот вы, похоже, все еще надеетесь… Или нет?

Помимо того, что вызывало неприязнь в его облике: в прилизанных темных волосах непонятного цвета, выпуклых глазах, в которых застыло выражение естествоиспытателя при виде морской свинки, навязчивых манер, я его узнала. Маг, хиромант, гипнотизер — никогда не интересовалась такого сорта публикой, но этот был довольно известен.

— Господин Мессер, я не настолько богата, и не настолько легковерна, что бы попасться в ваши клиентки.

— А я вас и не зазываю, — сообщил он, обмеривая меня взглядом, — Мне просто стало жаль вас и вашего мужа.

— И вы готовы его излечить, — с сарказмом продолжила я, нервы вновь натянулись до предела.

— Нет. Излечения не мой профиль. Но я могу дать вам совет, подсказку… А уж сможете ли вы ею воспользоваться — зависит только от вас.

— Господин Мессер, я еще не дошла до такой степени отчаяния и не потеряла рассудок, что бы обращаться за помощью к… — я решительно поднялась.

— к шарлатанам, — по-прежнему спокойно закончил он, и под его взглядом я почему-то села обратно, — Да, я вижу, что вы во многое не верите. Но вы верите в себя, а это именно то, что нужно. Я не задержу вас надолго, не более пяти минут… Но возможно то, что вы услышите поможет вам спасти жизнь дорогого человека. Если конечно, он вам действительно дорог.

Мессер улыбнулся, и мне стало холодно. Приходилось признать, что в нем и правда было что-то… потустороннее.

— Значит, вы готовы выслушать совет от шарлатана.

— Хоть от самого дьявола!

Я не закончила фразу: 'если этот совет будет чего-то стоить'.

— Осторожней, мадам, он может вас услышать! — это что, шутка? — Хотя сейчас вы наверняка заявите, что не религиозны.

— Совершенно, — я не обманула его ожиданий.

— Не стану изображать из себя Лукавого и искушать, а так же утомлять вас долгими рассуждениями на тему, что первично материя либо энергия. Вам достаточно знать, что одно неразрывно связано с другим и непрерывно взаимодействуют, так, что через первое можно влиять на второе и наоборот. А теперь я постараюсь перейти на язык более понятный вам, как женщине, — он окинул меня взглядом работника мертвецкой, и поправил себя, — Влюбленной женщине. Болезнь вашего мужа, как я это рассматриваю, состоит не в том, что у него нарушены кровяные клетки или слабое сердце. Проявления эти вторичны. Его беда как раз и заключается в том, что его сердце даже чересчур сильное. Попробую объяснить. Все люди приходят в этот мир открытыми ему, чистыми… для восприятия подобного моему — светоносными, с точки зрения лирики — с живой душой. Однако по мере отравления тем ядом, который называется человеческим обществом, обычно происходят необратимые изменения. И здесь выигрывает именно тот, кто слаб, и чья душа медленно и тихо отмирает без всякого ущерба для телесной оболочки из-за истончившихся связей. В большинстве же случаев индивид приобретает способность защищаться, приобретает нечто вроде рефлексов…

Он выжидающе посмотрел на меня, но я не доставила ему удовольствия вопросами, лишь напряженно ждала продолжения, взбалтывая в чашке осадок.

— И дух человеческий, вместо того, что бы развить себя и перейти на новый более высокий уровень, постепенно замирает за возведенными барьерами, впадая в летаргический сон, из которого порой вырывается лишь благодаря сильным потрясениям… Как выражаются юристы и психиатры: в состоянии сильного душевного волнения, то бишь аффекте или сопряженном с ним, — Мессер снова выдержал паузу.

Он даже не смотрел на меня, не делал вообще никаких жестов, но сами интонации, голос, просто вибрирующий магнетической мощью — уже неотвратимо поглощали собой волю. И никакие остатки доводов рассудка не могли этому противостоять.

— Одномоментном либо же при длительном травмирующем воздействии… К сожалению, тогда имеет место нечто вроде эффекта разбуженного грозой безумца, не владеющего собой. Вы ведь знаете, как это бывает…

Внезапно, что-то заставило меня оторваться от многострадальной чашки, и встретиться с ним взглядом.

— Да… — он был прав, я еще помнила нечто подобное перед своим побегом из столицы.

Мессер удовлетворенно кивнул.

— Именно поэтому я и говорю с вами: сейчас вы еще способны это понять и что-то сделать. Перехожу к сути: ваш муж относится к тому редкому случаю, когда душа человеческая не только жива, но и не спит, — а значит, слишком уязвима. Человек может более чем великолепно владеть собой, но это не избавляет его от ран. От боли, которую он под час сам может не осознавать… А теперь пример: вы можете порезать палец и он заживет через пару дней. Вы можете рассадить ногу, или поскользнувшись даже сломать ее — через несколько месяцев не останется и следа… Внешне. Кроме шва на коже или кости, который обычно не чувствуется. Но вот один перелом, другой… и каждый день, новые царапины и ссадины, и у организма уже не остается сил их залечивать и рано или поздно наступает предел: полное истощение…

Мессер умолк, размешивая в своей чашке сахар.

— Ему ведь стало лучше рядом с вами?

Последний вопрос расставил все на свои места. Я поднялась, одергивая перчатки.

— Это возможно? Действительно возможно?

Этот пасынок Сатаны верно угадал и место, и время, и жертву: я была готова ухватиться даже за такие жалкие лохмотья призрака моей надежды.

— Вы не узнаете, пока не попробуете, так? И разве вам есть что терять, кроме…

Я не хотела отступать перед серьезным и неожиданно сочувствующим выражением его необыкновенных глаз.

— Да.

Кроме смысла моей жизни…


Я шла быстрым шагом, обдумывая странный разговор. Надежда не обрела даже подобия твердой почвы под ногами, но держалась: мужество обреченных… И без псевдо философских откровений я уже давно понимала, что разочарование и неверие разъедали душу Жермена отравой усопших мечтаний, лишая сил и воли, едва ли не в большей степени, чем лейкемия, медленно убивающая тело. Та незапятнанная часть его сердца, которая так привлекла меня, еще жила. Она уже прошла свой путь к очищению от всего наносного и лишнего: тот, кто сделал своей профессией самую красивую на свете ложь, позволил себе поверить, что это может быть правдой…

Однако Мессер подметил точно: душа уже изнемогала в неравной борьбе. Можно долго рассуждать об испытаниях и искуплении, но слова так и останутся словами, а истина в том, что никто не выстоит один на один против всех бурь.

Любимый, когда-то именно ты разбудил меня. Твое сочувствующее понимание и вера в меня позволили ощутить себя сильной, понять, что важнее и переступить остальное… Теперь я знаю, что не сразу, но смогу пережить твой уход, найти новую цель и смысл, — но не хочу!! Я не позволю тебе еще раз сдаться, как ты сделал, когда я ушла. Я поддержу тебя, что бы ты не упал… я отдам тебе все, лишь бы свет в твоих глазах никогда не угас… Я буду опорой для нас обоих, пока ты снова не станешь сильным. Я верю и — поделюсь с тобой своей верой. Я заставлю тебя научиться надеяться, а любовь у нас уже есть!

Я знала, что нам предстоит не просто битва, — мне предстоит война длинною в жизнь… Тогда почему мне так спокойно и хорошо?

— Чему ты улыбаешься? — тихо спросил Жермен, проснувшись.

— Не чему, а кому… Тебе…

Я мечтала привезти его в Шато — Виллен, потому что не знала лучшего места, где он смог бы без помех и волнений восстанавливать и приводить в норму свое здоровье.

— Прости, — я положила голову Жермену на грудь, — я так боюсь тебя потерять… А теперь почему-то уверена, что все лучшее для нас еще впереди! Что пока мы вместе нас не одолеет ни одна напасть или хворь… Так что я тебя теперь никуда не отпущу! И только попробуй мне еще выкинуть нечто подобное! Спящая красавица!

Мой угрожающе качнувшийся палец заставил его рассмеяться. В глазах цвета кофе сверкнула искра лукавства, и Жермен обнял меня одной рукой, сдаваясь без боя.

— Все и будет хорошо… Не ты ли убеждала меня в этом? И мы не расстанемся! Тебя точно нельзя оставлять… без присмотра.

Пока он лишь уступил, но вскоре… О! Правильно: я тоже больше не позволю себе дать слабину. Я улыбнулась и снова улеглась, вслушиваясь в его ровное дыхание, и впервые за очень долгое время ощущая покой.


Собственно сам рассказ заканчивается именно здесь и выглядит логически завершенным. Но по многочисленнным просьбам отпетых оптимистов и сомневающихся, добавляю малюсенький эпилог. кто не хочет может не читать))


ЭПИЛОГ

Тома ощущал все признаки глубокой депрессии. Клодетт сводила его с ума. Он проклинал себя отборной бранью за глупость, которая позволила ему с ней связаться. Она становилась уже 'хорошей' традицией для таких, как он, не пропуская ни одного. Клодетт хотелось романтики, и вот, они застряли в провинции.

Сидя в кафе, Тома курил сигарету за сигаретой и пытался отдохнуть за несколько минут отсутствия своей спутницы. Равнодушный взгляд вяло скользил по улице, вывескам, прохожим. Он мог бы казаться красивым, если бы не утомленный, немного помятый вид.

Неожиданно, что-то привлекло его внимание, и взгляд сам по себе вернулся назад: уперевшись в мужчину у входа в магазин игрушек, вроде бы ни чем не отличающегося от остальных прохожих. Именно он, — что-то в фигуре, жесте, каким он откинул волосы, и голос, который собственно и заставил Тома посмотреть на него, — показалось смутно знакомым. Он повернулся, и Тома едва не выронил сигарету.

Этого человека он не видел около десяти лет. Когда-то Жермен подобрал его на улице и ввел в высшее общество, помог освоиться в Париже… если бы не Жермен, он сейчас был бы либо в тюрьме либо в могиле.

Король. Недосягаемая величина. Совершенство, осознающее самое себя. Жермен был всем, чем сам Тома безуспешно пытался стать.

Он сильно изменился, но судя по всему, время было к нему снисходительным, только что могло привести его сюда?

— Поторопись, Леони, — Жермен снова заглянул в магазинчик.

Тома понимающе усмехнулся, — конечно, женщина, что же еще! Но в эту минуту Жермен появился с очаровательным созданием лет пяти на руках, крепко сжимающим огромную куклу в облаке кружевных оборок.

Остолбеневший Тома, утративший всякое представление о реальности, смотрел, как к ним присоединились женщина, красивая той неброской, глубокой красотой, которую придает уверенность в любви, своем спутнике и себе, и темноволосый большеглазый мальчишка лет десяти.

Тома проводил их совершенно потерянным взглядом. Даже если бы он не слышал требовательного 'папа', сходство мальчика и Жермена говорило само за себя.

— Что с тобой? Ты как будто увидел привидение? — раздался ненавистный голос Клодетт.

Тома пришел в себя.

— Вроде того, — буркнул он, встал и, не оборачиваясь, пошел по бурлящей жизнью улочке.

Загрузка...