Клаудио

Внимание!

Данный перевод является любительским, не претендует на оригинальность, выполнен не в коммерческих целях, пожалуйста, не распространяйте его по сети интернет. Текст предназначен только для ознакомительного чтения, для лиц старше 18 лет. Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью. Их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность.

Любое коммерческое использование материала, кроме ознакомительного чтения запрещено. Просьба, после ознакомительного прочтения, удалить его с вашего устройства.

Перевод осуществлен каналом

MAFIA BOOKS https://t.me/mafiabooks1

Серия «Ненавистные начала»

Книга 1 «Диего»

Книга 2 «Клаудио»

Глава 1

Он снова на другой стороне улицы, сидит на скамейке и наблюдает за мной. Даже не пытаясь скрыть. Теперь это стало обычным делом. Иногда он сидит там часами. Видимо, у него есть все время в мире.

Время — самый ценный дар. То, чего у меня сейчас очень мало. Клаудио Абруцци здесь, чтобы убедиться, что я это знаю.

Опираюсь на железные перила, огораживающие внутренний дворик кафе, где работаю, попивая кофе в обеденный перерыв. По моему телу пробегает дрожь. Сейчас середина марта, и для Чикаго не по сезону тепло, но в эти дни мне все время холодно.

Холодно, как в могиле. Именно там я скоро окажусь. Мафия обрекла меня на смерть.

Человек, собирающийся меня убить, красив как грех. Впервые я увидела его прошлой осенью, когда пришла в бар, принадлежащий его боссу, Диего Косте, чтобы попросить взаймы. Клаудио был тем, кто подошел, чтобы отказать мне.

В баре собрались худшие из худших, люди, которые зверствуют и убивают ради заработка, а иногда и просто ради удовольствия. Когда он пересекал зал, эти психи, спотыкаясь, спешили убраться с его пути. Их реакция говорила об уважении и страхе в равной степени.

Клаудио был огромен, как тень, заслоняющая свет, но двигался с грацией хищника. У него был волевой подбородок воина, а сшитый на заказ костюм едва сдерживал мощь крупной фигуры. Его янтарные глаза захватили меня в плен, а рот скривился в жестокой усмешке, когда я запрокинула голову, чтобы посмотреть на него.

Стыдно признаться, но в тот момент, когда наши взгляды встретились, меня охватило жгучее возбуждение. Он зародил во мне странное пульсирующее ощущение, которого я никогда раньше не испытывала.

Клаудио подошел ко мне так неловко близко, а затем застыл на месте, глядя сверху вниз. Это заняло секунды, но для меня они растянулись в столетия. Затем он уничтожил меня четырьмя словами. «Нет. И не возвращайся». И до боли крепко схватил меня за руку и вывел на улицу.

Теперь при виде его я испытываю лишь страх. Клаудио Абруцци — коллектор и головорез у нового чикагского босса Диего Косты. Диего страшен, но слухи о Клаудио, доходящие до меня, просто отвратительны. Я слышала, что он убивает мужчин и женщин с одинаковой жестокостью — устраивает показательные казни, если кто-то переходит дорогу Семье. На прошлой неделе одна из элитных эскортниц слила копам кое-какую информацию. Сплетничают, что Клаудио пару раз ударил ее, прежде чем выяснилось, что она была стукачкой.

Поговаривают, ее нашли без кожи.

Так что, в отличие от некоторых мафиози, для которых убийство женщин — табу, он без проблем убьет меня.

Делаю глоток кофе, крепкого и темного. Горький вкус отражает чувства, сжигающие меня изнутри. Я ничего не сделала ни Клаудио, ни мафии. Это был мой брат Джеймс. У отца отказала печень, а у нас не было денег, чтобы оплатить лечение, поэтому Джеймс пошел работать в банду Диего. Первая его ошибка.

Вторая ошибка — та, что приведет к моей смерти, — заключалась в том, что он стащил деньги, которые передали за доставку наркотиков. И не малую часть, а пятьдесят штук. Половину денег он потратил на оплату медицинских счетов отца. Другую — по глупости спустил на ставки, поставил на якобы беспроигрышную лошадь. Но, конечно, это было не так.

Он проиграл все до последнего цента. А потом сбежал из города.

Брата нет уже три недели. Никто не знает, где он, даже я. Перед отъездом он прислал мне письмо на электронную почту, в котором просил прощения. С тех пор он больше не звонил, не отправил ни смс, ни письма, и это единственный его разумный поступок за последнее время.

Я схожу с ума от беспокойства за него. Он может быть в любой точке страны или за границей; у него есть загранпаспорт. Надеюсь, он хорошо скрывается, но брат, несмотря на убогий район, в котором мы выросли, не из тех, кто обладает уличной смекалкой.

Наверное, в какой-то степени это моя вина. Я должна была воспитать его так, чтобы он не совершал подобных глупостей. После ухода матери забота о Джеймсе легла на меня, пока отец работал на двух работах, а в свободное время напивался.

Я снова и снова говорила ему держаться подальше от мафии. Не высовываться, относиться к ним с уважением и никогда, никогда не работать на них. Ведь добром это не заканчивается. Будучи подростком, он перестал меня слушать. Я все время прокручиваю это в голове, мучая себя. Что я могла сказать или сделать по-другому?

После побега Джеймса я боялась, что Семья начнет преследовать отца, но, отправив Клаудио ежедневно присматривать за мной, они ясно дали понять, что именно я возьму вину на себя.

Думаю, они не видят смысла убивать человека с отказавшей печенью, которому осталось жить в лучшем случае несколько месяцев.

Кофейная чашка уже опустела. Холод от железных перил просачивается сквозь джинсы и леденит кожу. По другую сторону ограждения — живая изгородь, и я частично прячусь за ней, но уверена, Клаудио знает, что я его вижу.

В животе урчит, я вздрагиваю и оглядываюсь по сторонам. Во внутреннем дворике сегодня шумно, но дискомфорт в моем желудке, по-видимому, громче гула разговоров. Женщина в платье от Prada бросает на меня полный презрения взгляд и громко фыркает, а затем снова обращает внимание на маленькую чихуахуа, сидящую перед ней на столе. Она кормит собаку крошечными кусочками круассана и пренебрежительно смотрит на меня.

Как я смею быть голодной?

Ну, извините за то, что я жива. Я не могу позволить себе сэндвичи за двадцать долларов, которые подаю клиентам. Чтобы оплатить аренду квартиры отца, в которой сейчас живу, мне требуются практически вся трехнедельная зарплата и чаевые. Коммунальные услуги отключили в прошлом месяце, и надежды на то, что их снова включат, практически нет. Мой бюджет на еду составляет несколько долларов в день.

Мой начальник — настоящий скряга. Сотрудникам даже скидки не предоставляются. Если в конце рабочего дня остается еда, он скорее выбросит ее, чем отдаст нам.

У меня начинает кружиться голова. Я не ела со вчерашнего дня. Придется сбегать в магазин на углу и купить дешевый, черствый сэндвич. Это поможет протянуть до завтра.

Выбрасываю картонный стаканчик в мусорное ведро и спешу обратно в кафе. И чуть не сталкиваюсь с Мэри, еще одной официанткой и по совместительству моей давней подругой.

— Хизер, — говорит она, с беспокойством глядя на меня, — ты сегодня какая-то грустная, — Мэри, у которой синдром Дауна, слегка шепелявит, что всегда мне казалось очаровательным. Ее каштановые волосы собраны в хвост и закреплены заколками, на которых улыбающиеся кошачьи мордочки. Она обожает животных. И людей, как бы плохо они к ней ни относились.

Мне удается выдавить из себя улыбку, только для нее.

— Мне не грустно, — вру я, — просто немного проголодалась. Сбегаю в магазин на углу, куплю перекусить.

— Тебе нужны деньги? — она тянется к фартуку, чтобы достать чаевые. Кладу ладонь на ее пухлую руку.

— Мэри, нет. Что я говорила о твоих деньгах?

— Я усердно зарабатывала их, и они мои. Храни их, — повторяет она, гордясь тем, что запомнила. — Если человек — мой друг, он не возьмет мои деньги, — Мэри слишком щедра, и если бы меня не было рядом, чтобы присматривать за ней, она бы раздала все до последнего заработанного цента.

Волна печали захлестывает меня, и мне приходится усиленно моргать, чтобы сдержать слезы. Скоро меня здесь не будет. Что же тогда произойдет?

— Точно! Эй, тебе машут с одиннадцатого столика. Я скоро вернусь, — спешу уйти, пока она не успела сунуть деньги мне в фартук.

Спешно выхожу через боковую дверь, оглядываясь по сторонам. Если повезет, Клаудио не увидит и не последует за мной.

Добравшись до гастронома, быстро расплачиваюсь и, пока иду к задней двери, с жадностью поглощаю сэндвич. Хлеб черствый, а майонез немного не тот на вкус, но я запихиваю его в горло, идя по узкому переулку. В последнее время я постоянно виляю и петляю в тщетной попытке избавиться от Семьи, урвать как можно больше времени для себя, не ощущая их жестоких взглядов. Если не вижу Клаудио, иногда мне почти удается убедить себя, что этот кошмар не реален.

Останавливаюсь на минуту, чтобы проглотить остатки сэндвича, а потом вытираю руки о черный рабочий фартук. В переулке пахнет мусором недельной давности, и мне приходится дышать через рот, потому что не хочу, чтобы меня стошнило.

Когда прохожу мимо ржавого зеленого мусорного контейнера, из-за него высовывается рука и хватает меня.

Подавляю крик ужаса, когда меня прижимают к кирпичной стене. Клаудио нависает надо мной, сжимая мое предплечье. Сердце колотится о грудную клетку, и я пытаюсь отдернуть руку. Но он продолжает болезненно сжимать, пока я не перестаю сопротивляться, и лишь тогда немного ослабляет хватку.

Стою совершенно неподвижно, мышцы окаменели от ужаса. Чувствую каждый удар сердца и мысленно подсчитываю их. Неужели это конец? Неужели я умру здесь, в этом темном, вонючем переулке, в двух шагах от улицы, озаряемой ярким солнечным светом?

Губы Клаудио кривятся в жестокой усмешке.

— Тебе следует быть осторожнее, — говорит он.

Собираю последние остатки мужества и выпаливаю: — Для чего? Потому что меня может схватить бугимен? — горжусь, что мой голос нисколечко не дрожит.

Он ухмыляется в ответ на мой выпад.

— Есть вещи и похуже бугимена.

Затем наклоняется, и я замираю от страха. Что он собирается со мной сделать?

К моему удивлению, он зарывается лицом в мои волосы и вдыхает. Утром я помыла голову шампунем с запахом жимолости, разведя остатки водой. Похоже, ему нравится, потому что он издает тихое и одобрительное «м-м-м», и его горячее дыхание обжигает мое ухо.

Затем он снова выпрямляется, скользит по мне взглядом, по-прежнему крепко держа меня за предплечье, пригвождая к месту. Не произносит ни слова, просто следит за моей реакцией.

— Зачем ты это сделал? — спрашиваю я.

— Потому что могу, — отвечает он, его глаза сверкают, — потому что пока ты не расплатишься с нами, ты принадлежишь мне.

— Это абсурд, что ты ждешь, что я верну тебе долг брата! — вырываю руку, но его пальцы снова сжимают, словно тиски. — Это несправедливо и незаконно.

Он кивает, соглашаясь: — Несправедливо, незаконно. Да, это идеальное описание нашей Семьи. И он знал это, когда крал у нас, — он проводит пальцем по моей щеке, прикосновение легкое, как перышко, и все мои нервные окончания охватывает странный жар. Тело, очевидно, не получило сигнал мозга о том, что Клаудио собирается покончить со мной.

— Ты знаешь, чем я зарабатываю на жизнь. Знаешь, что произойдет. Почему не убежала? — задумывается он.

— Ты знаешь почему, — с горечью отвечаю я.

— Ах, да. Твой отец и маленькая подружка. Ты не хочешь оставлять их на произвол судьбы. Такая преданная. Жаль, что ты единственная в семье, у кого есть яйца.

Значит, он знает о Мэри. Долбаный ублюдок.

Он убирает руку с моего предплечья, наклоняется и прижимается губами к моему уху: — Найди способ расплатиться с нами. Время на исходе.

У меня пересохло во рту.

— Сколько времени у меня осталось?

— Конфиденциальная информация, милая, — опять же, несправедливо, но для этих людей не существует понятия справедливости. Они решают проблемы кровью, болью и страхом.

Пытаюсь протиснуться мимо него, но он преграждает путь и прижимает меня к шероховатой стене.

— Ты не сможешь пройти, не заплатив. Сегодня это поцелуй.

Поцеловать мужчину, который собирается вырезать мое сердце? Такого масштаба подчинения я даже представить себе не могу. Это все равно что дать чаевые палачу, чтобы тот наточил лезвие и даровал быструю смерть.

Возмущенно смотрю на него, но его холодное, насмешливое выражение лица не меняется. Он говорит серьезно. Меня не отпустят, пока я не сделаю то, что он хочет, а мне пора возвращаться к работе. Запрокидываю голову и встаю на цыпочки, чтобы поцеловать его. Мои губы приоткрываются, чтобы впустить его язык, теплый и властный, переплетающийся с моим в интимном дуэте. На вкус он как сладкий кофе и мятная жвачка. Закрываю глаза, и меня накрывает волна чувственного жара. Он целует как любовник, как защитник, и я с радостью бы нырнула под эту волну и утонула. А потом он отстраняется, и я в потрясении распахиваю глаза.

Он ухмыляется: — Ого, ты действительно заплатила мне. С процентами.

В ярости убегаю и возвращаюсь на работу, ощущая вкус его губ, согревающий мои. Бегу в уборную и набираю в рот воды, отчаянно пытаясь смыть воспоминания.

Кто-то похлопывает меня по спине, и я, подавив крик, оборачиваюсь, вода стекает по подбородку. Это всего лишь Мэри, и она протягивает мне конверт.

— Это тебе, — говорит она с очаровательной улыбкой.

Заглядываю в конверт. В нем около двухсот долларов.

— Что это? — спрашиваю я.

— Я же сказала, глупышка. Это тебе. Знаю, тебе нужны деньги, вот они, — однажды Мэри подслушала, как я разговаривала с отцом по телефону. Лучше бы она этого не делала, потому что я не хочу, чтобы она беспокоилась обо мне. — Теперь у тебя нет повода для грусти.

— Тебе они необходимы для оплаты аренды! — протестую я.

— Нет, это подарок на день рождения. Получила на прошлой неделе. Тетя прислала, — я подарила Мэри на день рождения одну из своих старых сумочек и завернула ее в шарф, потому что не могла позволить себе купить ей что-нибудь.

— О, Мэри, я не могу.

Она выглядит озадаченной.

— Почему?

Натягиваю широкую и лучезарную улыбку и лгу: — Ох, потому что я раздобыла необходимую сумму, и деньги мне больше не нужны. Убери их, пока никто не увидел. Это так мило с твоей стороны, Мэри, спасибо большое.

— О, хорошо! — радостно восклицает она, и ее милое личико озаряется. — Теперь ты не будешь выглядеть грустной.

Мне удается сохранить улыбку, но как только она уходит, слезы наворачиваются глаза.

С самого детства я давала понять всем в округе, что если они будут издеваться над Мэри, я надеру им задницу.

А когда меня не станет, ее некому будет защитить.

Конечно, я могла бы сбежать. Бросить отца, Мэри. Тогда Клаудио забрал бы одного из них. Но даже если бы я смогла с этим жить — а я не смогу, — это не вариант. Последние несколько долларов на моем банковском счете сейчас умирают от одиночества. Я даже не могу позволить себе билет на автобус из города.

Что касается обращения в полицию, то половина полицейских находится в кармане у Семьи. А даже если бы наткнулась на неподкупного копа, у меня нет никаких доказательств.

Так что просто возвращаюсь к работе, ощущая, как мне на плечи давит тупое чувство страха, смешанного с неверием. Этого не может быть. Просто не может быть. Мне двадцать два, это не могут быть последние дни моей жизни.

Когда выхожу во внутренний дворик, чтобы принять заказ, бросаю взгляд на другую сторону улицы. Клаудио снова сидит на той же скамейке в парке и холодно и расчетливо смотрит на меня.

Во мне закипает гнев. Поднимаю руку и показываю Клаудио средний палец. К моему удивлению, он запрокидывает голову и смеется. Даже не подозревала, что он на такое способен. Я видела множество жестоких улыбок, но смех — впервые.

Я только что послала самого Дьявола.

Какого черта, это не имеет значения. Единственный способ раздобыть нужную сумму, чтобы расплатиться с этими ублюдками, — это ограбить банк. А для этого мне нужно купить пистолет. На который у меня нет денег.

Так что я — ходячий мертвец и ничего не могу с этим поделать.

Глаза наполняются слезами, и я смаргиваю их, прежде чем броситься обратно в помещение и выплакаться в уборной.