Мэг Кэбот Королева сплетен

Посвящается Бенджамину

Огромная благодарность всем, кто искренне помогал мне в написании этой книги, в том числе Бет Адер, Дженнифер Браун, Меган Фарр, Кэрри Ферон, Мишель Джаффе, Лоре Ленгли, Лоре МакКей, Софии Тревис и особенно Бенджамину Эгнатцу.

Часть 1

Одежда. Зачем мы носим ее? Многие полагают, из скромности. Но в древности одежду придумали не столько для того, чтобы скрывать что-то от посторонних взглядов, сколько для того, чтобы согревать тело. Одежду носили также для защиты от магии или как украшение, а еще чтобы выделиться из общей массы и привлечь к себе внимание.

В данной работе я собираюсь исследовать историю одежды и моды – от древних людей, носивших шкуры животных для защиты от холода, до современников, точнее – женщин, некоторые из которых, кстати, носят небольшие лоскуты материи между ягодиц (читай – шнурок) по причинам, которые пока никому не удавалось вразумительно объяснить.

История моды. Дипломная работа Элизабет Николс

1

Сомнения – предатели: они

Проигрывать нас часто заставляют

Там, где могли б мы выиграть, мешая нам пытаться.

Уильям Шекспир (1564–1616), английский поэт и драматург

Не могу поверить. Просто поверить не могу, что не помню, как он выглядит! Ведь мы же целовались с ним взасос. Как можно забыть человека, с которым целовалась? Не так уж много парней удостоилось этой привилегии. Всего трое.

Первый был еще в школе. Второй оказался геем. Боже, мне было тогда так тяжело! Ну ладно, сейчас не об этом.

Нельзя сказать, что мы давно не виделись. Прошло всего три месяца! Ведь можно же запомнить, как выглядит парень, с которым встречаешься ТРИ МЕСЯЦА.

Даже если большую часть из этих трех месяцев мы провели в разных странах.

Ладно. У меня есть его фото. Ну да, на нем не очень-то видно лицо. Вообще-то, если честно, лица там совсем не видно, поскольку это фото его – о боже! – голой задницы.

Зачем посылать такое! Я лично об этом не просила. Может, он считает это эротичным? Если так, он сильно ошибается.

Хотя, может, все дело во мне. Шери права, мне пора перестать зажиматься.

Просто я остолбенела, обнаружив в своей почте фото голой задницы моего парня.

Да знаю я, что они с друзьями просто дурачились. Шери говорит, это вопрос различия культур. Британцы не так щепетильны насчет наготы, как большинство американцев, поэтому нам нужно стремиться к большей открытости и раскрепощаться, как они.

А еще он, наверное, как большинство мужчин, считает, что задница – самая привлекательная часть тела.

Но все равно.

Ладно, хватит. Не буду больше думать об этом, а лучше пойду разыскивать его самого. Он должен быть где-то здесь. Клялся и божился, что встретит меня…

Господи, это же не он, правда? Конечно, нет. С какой стати ему напяливать такой пиджак? Как ВООБЩЕ можно надеть такой пиджак? Разве что в шутку или в знак протеста. В крайнем случае, если ты Майкл Джексон. По-моему, только эта известная личность может вырядиться в красный кожаный пиджак с эполетами, не будучи при этом профессиональным танцором брейка.

Это НЕ МОЖЕТ быть он. Господи, пожалуйста, пусть это будет не он…

О, нет! Он смотрит в мою сторону!.. Опусти глаза, не встречайся взглядом с парнем в красном пиджаке с эполетами. Уверена, он очень милый молодой человек. Только жаль, что ему приходится одеваться в Армии спасения.

Не хочу, чтобы он заметил мой взгляд. Вдруг он подумает, что понравился мне.

Не то чтобы у меня были предубеждения против бездомных, нет. Я знаю, что многих из нас всего пара чеков отделяет от банкротства. Некоторых даже меньше. А кое-кто вообще настолько несостоятелен, что до сих пор живет со своими родителями.

Но об этом я сейчас думать не буду.

Просто я не хочу, чтобы Эндрю увидел меня с каким-то бездомным в красном кожаном пиджаке. Это совсем не то первое впечатление, которое мне хотелось бы произвести на него. Правда, это не совсем уж ПЕРВОЕ впечатление, ведь мы встречались три месяца. Но я очень изменилась, поэтому можно считать, это будет первое впечатление. Такой он меня еще не знал…

Ну все, все – опасность миновала, больше не смотрит.

Господи, это ужасно! Как они встречают людей, прибывающих в их страну?! Гонят нас, как стадо, по проходу, а все ГЛАЗЕЮТ на нас… Прямо-таки ощущаю, как разочаровываю всех и каждого тем, что я не та, кого они встречают. Это так негуманно по отношению к людям, находившимся шесть часов в самолете. А в моем случае – восемь, если считать перелет из Анн-Арбора в Нью-Йорк. Десять – с учетом задержки рейса в аэропорту…

Погоди-ка. Уж не меня ли высматривает сейчас «красный пиджак»?

О господи! ТОЧНО! «Красный пиджак» с эполетами совершенно определенно выискивает взглядом меня!

Боже, какой ужас! Это все из-за моего белья, Я ЗНАЮ. Но как он смог определить? Ну, что его на мне нет? Да, конечно, явной линии от трусиков не просматривается, но ведь на мне могли быть стринги. Надо было надеть стринги. Шери права.

Но это так неудобно, когда они врезаются в…

Знала ведь, что не следует выбирать такое облегающее платье для выхода из самолета – даже если я сама лично укоротила его по колено, чтобы не путаться в нем.

Во-первых, я замерзла – неужели в августе бывает так холодно?

Во-вторых, этот шелк особенно липнет к телу, отсюда проблемы с контуром трусов.

А вот в магазине меня уверяли, что выгляжу в нем потрясающе… Никогда бы не подумала, что платье оранжевого цвета – пусть даже и строгое – пойдет мне, ведь я довольно смуглая.

Он давно не видел меня, и я хочу поразить его. Я похудела на двенадцать килограммов, а если бы на мне был свитер, то это достижение могло бы остаться незамеченным. Да, кое-кто из знаменитостей выходит из самолета в обвисшем свитере, старых джинсах и с растрепанными волосами. По-моему, если уж ты собрался стать знаменитым, то надо и ВЫГЛЯДЕТЬ достойно, даже когда выходишь из самолета.

Я, конечно, не знаменитость, но все равно хочу выглядеть хорошо. Столько перенести, три месяца не есть хлеба и…

Погодите. А что если он меня не узнает? Нет, серьезно. Я похудела на двенадцать килограммов, и у меня новая стрижка…

Неужели он здесь и просто не узнаёт меня? Неужели я уже прошла мимо? Может, развернуться и пройти еще разок? Но тогда я буду выглядеть полной идиоткой. Что же делать? Господи, ну за что такая несправедливость? Я всего лишь хотела понравиться ему, а не потеряться в чужой стране из-за того, что мой молодой человек меня не узнает! Он может подумать, что я не прилетела, и уедет домой. У меня и денег-то нет – ну, есть полторы тысячи долларов, но это нужно растянуть до возвращения домой в конце месяца…

«КРАСНЫЙ ПИДЖАК» ВСЕ ЕЩЕ СМОТРИТ В МОЮ СТОРОНУ!!! Господи, что ему от меня нужно?

А что если он как-то связан с аэропортовской мафией, торгующей белыми рабами? Что если он все время болтается здесь, выискивая наивных молодых туристок из Анн-Арбора, штат Мичиган, чтобы похитить их и отправить в Саудовскую Аравию в качестве семнадцатой жены какого-нибудь шейха? Я как-то читала книжку об этом… правда, надо признать, там главная героиня осталась довольна. Но только потому, что в конце концов шейх развелся со всеми своими женами ради нее.

А вдруг он не продает девушек, а держит их ради выкупа? Но я-то не настолько богата! Да, мое платье выглядит дорого, но я купила его на распродаже за двенадцать долларов (у меня есть скидка сотрудника)!

И у моего отца нет денег. Ведь он работает на циклотроне, откуда им взяться!

Не надо похищать меня, не надо похищать меня, не надо похищать меня!

Погодите, а это что за будка? Если вы не встретились… Отлично! Служба объявлений – то, что нужно! Так и сделаю – дам объявление для Эндрю. Если он здесь, то подойдет и заберет меня. И я спасусь от «красного пиджака». Думаю, он не посмеет похитить меня на глазах у служащего…

– Привет, красотка. Потерялась? Чем могу помочь? Какой милый парень с приятным акцентом. Вот только галстук выбран неудачно.

– Привет, я Лиззи Николс. Меня должен был встретить мой молодой человек, Эндрю Маршалл. Его здесь нет и…

– Дать для него объявление?

– О, да, пожалуйста! А то меня преследует какой-то тип. Думаю, или похититель, или сотрудник мафии по белой работорговле…

– Где?

Не хотелось бы показывать на него рукой, но мой долг – сообщить о «красном пиджаке» властям или хотя бы сотруднику службы объявлений. Этот подозрительный тип нагло смотрит в мою сторону, как будто собирается похитить именно меня.

– Вон там, – говорю я. – Вон тот в чудовищном пиджаке с эполетами. Видите? Смотрит в нашу сторону!

– Да, верно. – Служащий кивает. – И правда опасный тип. Минутку, сейчас разыщем вашего парня, а этот мерзавец получит по заслугам. ЭНДРЮ МАРШАЛЛ. ЭНДРЮ МАРШАЛЛ, МИСС НИКОЛС ОЖИДАЕТ ВАС У ОКНА ОБЪЯВЛЕНИЙ. ЭНДРЮ МАРШАЛЛ, ВЫ МОЖЕТЕ ВСТРЕТИТЬ МИСС НИКОЛС У ОКНА ОБЪЯВЛЕНИЙ. Ну вот, все в порядке.

– Спасибо, – сказала я, чтобы немного подбодрить молодого человека. Трудно, наверное, целый день сидеть в будке и орать в микрофон.

– Лиз?

Эндрю! Наконец-то!

Когда я обернулась, передо мной стоял «красный пиджак».

Вот только это действительно был Эндрю.

А я не узнала его, потому что меня сбивал с толку пиджак – самый чудовищный из тех, какие мне доводилось видеть. К тому же Эндрю подстригся. Не очень удачно. Точнее, совсем неудачно.

– О, – сказала я. Трудно было скрыть растерянность и испуг. – Эндрю. Привет.

За стеклом будки объявлений служащий согнулся пополам, но даже это не заглушило его громкий хохот. И до меня дошло, что я снова опростоволосилась.

Первые ткани изготавливали из растительных волокон, таких как кора, хлопок, пенька. Животные волокна стали использовать только в эру неолита теми культурами, которые – в отличие от своих кочевых предков – перешли к оседлому образу жизни и строили постоянные поселения, возле которых паслись овцы и где сооружались ткацкие станки.

Тем не менее древние египтяне отказывались носить шерсть вплоть до падения Александрии, очевидно, потому что в жарком климате от шерсти все чешется.

История моды. Дипломная работа Элизабет Николс

2

Сплетни – это не скандал, и в них нет ничего злонамеренного. Это всего лишь болтовня о человеческой расе поклонников таковой.

Филлис Мак-Гинли (1905–1978), американская поэтесса и писательница

Двумя днями ранее в Анн-Арборе

(или тремя – погодите, сколько сейчас времени в Америке?)

– Ты забыла о своих феминистских принципах, – твердит мне Шери.

– Прекрати, – говорю я.

– Я серьезно. Ты сама на себя не похожа. С тех пор как встретила этого парня…

– Шери, я люблю его. Разве плохо, что я хочу быть рядом с любимым человеком?

– Это вполне нормально, – отвечает Шери, – но вот ставить под угрозу свою карьеру, дожидаясь, пока он получит диплом, – это уже ни в какие ворота не лезет.

– И что это будет за карьера, Шер? – Господи, неужели она опять втянула меня в этот спор да еще встала возле тарелки с чипсами и соусами, хотя прекрасно знает, что мне нужно сбросить еще пару килограммов.

Ну ладно. По крайней мере, она надела ту черно-белую мексиканскую юбку, купленную по моему совету. Хотя в магазине утверждала, что эта юбка увеличивает ее зад.

– Ты прекрасно знаешь, – говорит Шери, – что я имею в виду карьеру, которая у тебя могла бы быть, если бы ты поехала со мной в Нью-Йорк.

– Я уже сказала, что не собираюсь обсуждать эту тему сегодня. В конце концов, это мой выпускной вечер, Шер. Можно мне насладиться им?

– Нет, – говорит Шери. – Потому что ты упрямая ослица, и сама это понимаешь.

К нам подходит парень Шери, Чаз. Он берет картофельные чипсы со вкусом барбекю и макает в луковый соус.

Ммм. Чипсы со вкусом барбекю. Может, если я съем один ломтик…

– По какому поводу Лиззи сегодня тупит? – спрашивает он, жуя.

Но никогда не получается ограничиться одним чипсом. Никогда.

Чаз высокий и тощий. Держу пари, ему никогда в жизни не приходилось думать о том, как сбросить еще пару килограммов. Он даже ремень носит, чтобы поддержать джинсы. Это плетеный кожаный ремень, но на нем он смотрится вполне прилично.

Вот что совсем не смотрится, так это бейсболка Мичиганского университета. Но мне так и не удалось убедить его, что бейсболка в качестве аксессуара не идет никому. Кроме детей и собственно бейсболистов.

– Она по-прежнему планирует, вернувшись из Англии, остаться здесь, – поясняет Шери, макая кусочек картофеля в соус, – вместо того чтобы отправиться с нами в Нью-Йорк и начать настоящую жизнь.

Шери тоже не нужно следить за тем, что и сколько она ест. Она всегда отличалась хорошим обменом веществ. Когда мы были еще детьми, у нее в ранце на завтрак всегда были припасены три бутерброда с арахисовым маслом и пачка печенья, и она при этом не набирала ни грамма. А мои завтраки? Яйцо вкрутую, один апельсин и куриная ножка. И при этом я была толстушкой. О, да.

– Шери, – говорю я. – У меня и здесь настоящая жизнь. Мне есть, где жить…

– С родителями!

– …и работа, которая мне нравится…

– Помощницы продавца в магазине одежды ретро. Это не карьера!

– Я собираюсь пожить здесь и скопить денег. Потом Эндрю получит диплом, и мы поедем в Нью-Йорк. Это всего лишь еще один семестр.

– Напомните мне, кто такой Эндрю? – интересуется Чаз. Шери пихает его в плечо.

– Ты его знаешь, – говорит она. – Аспирант из «Мак-Крэкен Холла». Лиззи о нем все лето болтает без умолку.

– Ах, да, Энди. Британец. Тот самый, что устраивал нелегальные сеансы покера на седьмом этаже.

Меня разбирает смех.

– Это не тот Эндрю! Он не игрок. Он учится на преподавателя, мечтает сберечь наш самый драгоценный ресурс… будущее поколение.

– Тот парень, что выслал тебе фото своей голой задницы?

Я судорожно глотаю.

– Шери, ты ему рассказала?

– Хотелось узнать мужскую точку зрения, – пожимает плечами Шери. – Мало ли, может, он знает, что за человек мог сделать такое.

Для Шери, специалиста по психологии, это вполне резонное объяснение. Я выжидающе смотрю на Чаза. Он знает много разных полезных вещей. Сколько кругов по стадиону Падмера составляют милю (мне это нужно было, когда я каждый день занималась ходьбой, чтобы похудеть); почему многим парням кажется, что шорты очень лестно подчеркивают их фигуру…

Но Чаз тоже только пожимает плечами.

– Тут от меня пользы мало, – говорит он. – Я никогда в жизни не делал фото своей голой задницы.

– Эндрю тоже не делал фото свой задницы, – возражаю я. – Это его друзья сняли.

– Как гомоэротично, – комментирует Чаз. – А почему ты зовешь его Эндрю, хотя все остальные зовут Энди?

– Потому что Энди – разгильдяйское имя, а Эндрю далеко не разгильдяй. Он скоро получит диплом по педагогике. Когда-нибудь он станет учить детей читать. Есть ли в мире работа важнее, чем эта? И он не гей. На этот раз я проверяла.

У Чаза брови ползут вверх.

– Проверяла? Как? Нет, стой… я не хочу этого знать.

– Ей просто нравится представлять его принцем Эндрю, – говорит Шери. – Так на чем я остановилась?

– Лиззи – упрямая ослица, – услужливо подсказывает Чаз. – Погоди. И как давно ты его не видела? Три месяца?

– Около того, – отвечаю.

– Боже, – говорит Чаз, качая головой, – значит, вы изрядно погремите костями, как только ты сойдешь с трапа.

– Эндрю не такой, – с теплотой говорю я. – Он романтик. Он, скорее всего, даст мне акклиматизироваться и отдохнуть после такого перелета на шелковых простынях своей огромной кровати. Он принесет мне завтрак в постель – настоящий английский завтрак с… с чем-нибудь очень английским.

– Типа тушеных помидоров? – с притворным простодушием спрашивает Чаз.

– Хорошая попытка, но не угадал, – отвечаю я. – Эндрю знает, что я не люблю помидоры. В последнем письме он спрашивал, что из продуктов я не люблю, и я просветила его насчет помидоров.

– Будем надеяться, что в постель он принесет тебе не только завтрак, – загадочно говорит Шери. – Иначе какой смысл лететь к нему через полмира? Ради того, чтобы только повидаться?

Вот в чем беда Шери – она совершенно неромантична. Удивительно еще, что они с Чазом встречаются так долго. Два года для нее – настоящий рекорд.

Вообще-то, она говорит, их тяга друг к другу чисто физическая. Чаз только что получил диплом по философии. По мнению Шери это означает, что он потенциальный безработный.

«Ну и какое с ним будущее? – частенько спрашивает она меня. – Да, у него есть фонд в доверительном управлении, но он мечтает о карьере философа. И если она не сложится, он будет чувствовать себя ущербным. А значит, пострадает его производительность в спальне. Лучше уж буду держать его рядом, как мальчика для забав, пока у него все в порядке».

В этом смысле Шери очень практична.

– И все же я не понимаю, зачем тебе ехать в Англию, чтобы повидаться с ним, – говорит Чаз. – С парнем, с которым ты даже не спала. Он совсем не знает тебя. Не догадывается о твоем отвращении к помидорам и считает, что тебя порадует фотография его голой задницы!

– Ты сам прекрасно знаешь зачем, – говорит Шери. – Все дело в его акценте.

– Шери!

– Ах, да, верно, – говорит Шери, закатывая глаза. – Он же спас тебе жизнь.

– Кто кому спас жизнь? – послышался рядом голос Анджело, моего зятя.

– Новый ухажер Лиззи, – говорит Шери.

– А у Лиззи новый ухажер? – Держу пари, Анджело тоже сидит на диете – он макает в соус только сельдерей. Может, он пытается избавиться от брюшка? – Почему я об этом ничего не слышал? Должно быть, «ЛБС» вышла из строя.

– «ЛБС»? – удивленно переспрашивает Чаз.

– «Лиззи бродкаст систем», – поясняет Шери. – Ты что, с луны свалился?

– Ах, да, – говорит Чаз и отхлебывает пиво.

– Я говорила Розе об этом, – отвечаю я, недобро поглядывая на всех троих. В один прекрасный день я припомню своей сестре Розе эту ее «Лиззи бродкаст систем». Это было смешно, когда мы были детьми, но сейчас мне уже двадцать два! – Разве она не рассказала тебе, Анджело?

– Что именно? – Анджело смущается.

– Одна первокурсница с третьего этажа готовила рагу на электроплитке (что строго запрещено), и оно полилось через край, залив всю плитку. Дыму было столько, что объявили эвакуацию. – Я всегда охотно пересказываю историю нашего с Эндрю знакомства. Это было так романтично! Когда-нибудь мы с Эндрю поженимся. Жить мы будем в собственном доме в Вестпорте, штат Коннектикут, с золотым ретривером Ролли и четырьмя нашими детьми, Эндрю-младшим, Генри, Стеллой и Беатрис. Я буду знаменита, а Эндрю будет директором соседней школы для мальчиков, где он будет учить детей читать. Вот тогда у меня будут брать интервью для журнала «Вог», и мне придется поведать эту историю. Я угощаю репортера кофе на задней веранде, отделанной и обставленной с безупречным вкусом – белым ситцем и плетеной мебелью. Я вызывающе прекрасна в классической «Шанели» с ног до головы. С легкой улыбкой рассказываю об этом.

– А я в это время принимала душ, – продолжаю я, – и не слышала ни запаха дыма, ни сигнализации, ничего. Пока Эндрю не примчался в женскую душевую и не закричал: «Пожар!» и…

– А правда, что в женской душевой в «МакКрэкен Холле» нет кабинок? – уточняет Анджело.

– Правда, – информирует его Чаз. – Им приходится мыться всем вместе. Иногда они намыливают друг другу спинки, сплетничая о том, как повеселились накануне ночью.

– Ты мне лапшу на уши вешаешь? – Анджело смотрит на Чаза вытаращенными глазами.

– Не слушай его, Анджело, – говорит Шери, беря еще чипсов. – Он все выдумывает.

– Такое все время происходит в «Борделе Беверли-Хиллз», – говорит Анджело.

– Мы не моемся все вместе, – поясняю я. – То есть мы с Шери иногда, конечно…

– О, вот об этом подробнее, – просит Чаз, открывая бутылку пива.

– Не рассказывай, – говорит Шери. – Ты его только раззадоришь.

– И какие именно части ты мыла, когда он вошел? – расспрашивает Чаз. – Там в этот момент был еще кто-нибудь из девушек?

– Нет, там была только я. И естественно, увидев парня в женской душевой, я закричала.

– Ну, естественно, – соглашается Чаз.

– Я хватаю полотенце, а этот парень – мне его почти не видно из-за пара и дыма – с прекраснейшим британским выговором сообщает: «Мисс, здание горит. Боюсь, вам придется эвакуироваться».

– Погоди-ка, – останавливает меня Анджело. – Так этот парень видел тебя неодетой?

– В трусиках, – подтверждает Чаз.

– К тому времени уже все было в дыму, и я ничего не видела. Он взял меня за руку и по лестнице вывел на улицу, к спасению. Там мы заговорили – я в полотенце и вообще… Тогда я и поняла, что он – любовь всей моей жизни.

– Основываясь на одном разговоре, – скептически замечает Чаз. Закончив философский факультет, он ко всему относится скептически. Их так учат.

– Нет, – говорю я, – мы еще и всю ночь занимались любовью. Вот откуда я знаю, что он не гей.

Чаз чуть не подавился пивом.

– В общем, – говорю я, пытаясь вернуть разговор в нужное русло, – мы занимались любовью всю ночь. А на следующий день ему нужно было уезжать к себе в Англию, поскольку семестр закончился…

– И теперь Лиззи, покончив с учебой, летит в Лондон, чтобы провести остаток лета с ним, – заканчивает Шери за меня. – А потом возвращается сюда, чтобы загнивать.

– Шер, – тут же перебиваю я. – Ты обещала. Но Шер лишь корчит мне рожицу.

– Послушай, Лиз, – говорит Чаз и тянется за новой бутылкой пива. – Я понимаю, что этот парень – любовь всей твоей жизни. Но тебе еще целый семестр с ним куковать. Может, все же поедешь с нами во Францию до конца лета?

– Брось, Чаз, – говорит Шери. – Я уже ее сто раз об этом спрашивала.

– А ты сказала, что мы будем жить в настоящем шато семнадцатого века, на вершине холма в зеленой долине, по которой лениво змеится река? – интересуется Чаз.

– Шери мне говорила, – сообщаю я. – Очень мило с твоей стороны пригласить меня. Но ведь шато принадлежит не тебе, а твоему школьному приятелю?

– Несущественная деталь, – говорит Чаз. – Люк будет только рад тебе.

– Ха, – говорит Шери, – надо думать. Еще один бесплатный работник для его свадебного бизнеса.

– О чем это они? – растерянно спрашивает меня Анджело.

– У школьного приятеля Чаза, Люка, есть небольшой замок во Франции, доставшийся им от предков, – объясняю я. – Отец Люка иногда сдает его на лето под проведение свадеб. Шери с Чазом завтра летят туда на месяц. Они поживут там бесплатно, а взамен будут помогать на свадьбах.

– Проведение свадеб, – эхом повторяет Анджело. – Это как в Вегасе?

– Точно, – кивает Шери. – Только гораздо стильнее. И билет туда стоит не двести долларов. И бесплатных завтраков нет.

– Какой тогда смысл? – Анджело озадачен.

Кто-то дергает меня за подол платья. Это первенец моей сестры Розы, Мэгги, протягивает мне бусы из макарон.

– Тетя Лиззи, – говорит она, – это вам. Я сама сделала. Это на ваш выпускной.

– Ой, спасибо, Мэгги, – говорю я и приседаю, чтобы Мэгги могла надеть мне бусы на шею.

– Краска еще не высохла, – говорит Мэгги, показывая на красно-синие пятна, отпечатавшиеся на моем шелковом розовом платье от Сюзи Перетт (которое обошлось мне совсем не дешево, даже с учетом скидки).

– Ничего, Мэг, – говорю я. В конце концов, ей всего четыре года. – Как красиво!

– Вот ты где! – шаркает к нам бабушка Николь. – А я тебя везде ищу, Анна-Мари. Пора смотреть «Доктора Куин».

– Бабуля, – говорю я, выпрямляясь и хватая ее за тонкую ручку, пока она не кувыркнулась. Тут я замечаю, что она уже успела пролить что-то на зеленую крепдешиновую блузу шестидесятых годов, которую я раздобыла для нее в магазине. К счастью, пятна от макаронового ожерелья, которое Мэгги сделала и для нее, хоть как-то скрывают эти следы. – Я Лиззи, а не Анна-Мари. Мама у стола с десертами. А что ты пила?

Я забираю бутылку «хайнекена» у нее из рук и нюхаю ее содержимое. По предварительному соглашению всей семьи, в бутылку должны были налить безалкогольное пиво. Бабулю от алкоголя моментально развозит, и это приводит, как любит говорить моя мама, к небольшим «инцидентам». Мама надеялась избежать каких бы то ни было «инцидентов» на моем выпускном, подсунув бабуле безалкогольное пиво – но, естественно, не говоря ей об этом. Потому что иначе та подняла бы бучу и жаловалась бы всем, что мы испортили старой леди праздник и все такое.

Но я не могу понять, какое сейчас в бутылке пиво, безалкогольное или нет. Мы поставили поддельный «хайнекен» на отдельную полочку в холодильнике. Но она вполне могла найти где-нибудь и настоящее пиво. Она в этом деле мастер.

Или она может ДУМАТЬ, что пьет настоящее пиво, и поэтому считает себя уже пьяной.

– Лиззи? – Бабушка смотрит на меня подозрительно. – Что ты тут делаешь? Разве ты не в колледже?

– Колледж я закончила в мае, бабуля, – говорю я. Если, конечно, не считать двух месяцев, что мне пришлось прозаниматься на летних курсах, чтобы ликвидировать хвосты по языку. – Это мой выпускной вечер. То есть выпускной-проводы.

– Проводы? – Бабушкина подозрительность сменяется негодованием. – И куда же это ты направляешься?

– В Англию, бабуля. Послезавтра. Я еду к моему молодому человеку. Помнишь? Мы с тобой говорили об этом.

– К молодому человеку? – Бабушка пристально смотрит в сторону Чаза. – А вон там разве не он стоит?

– Нет, бабуля. Это Чаз, парень Шери. Ты же помнишь Шери Дэнис, правда? Она выросла на нашей улице.

– А, дочка Дэнисов! – Бабушка, прищурившись, смотрит на Шери. – Теперь я тебя вспомнила. Кажется, я видела твоих родителей возле барбекю. А вы с Лиззи будете петь ту песню, которую вы всегда поете вместе?

Мы с Шери с ужасом переглядываемся. Анджело радостно гикает.

– О, да! – кричит он. – Роза мне рассказывала. И что за песню вы пели? Что-нибудь для школьного конкурса талантов и прочей дребедени?

Я предостерегающе гляжу на Анджело, поскольку Мэгги все еще болтается рядом, и говорю:

– «Маленькие кувшинчики».

Судя по выражению его лица, он не понял, что я имела в виду. Я вздыхаю, беру бабушку под руку и веду ее к дому.

– Пойдем, бабуля, а то пропустишь свой сериал.

– А как же песня? – не сдается бабушка.

– Мы споем позже, миссис Николь, – заверяет ее Шери.

– Ловлю на слове, – подмигивает ей Чаз. Шери одними губами говорит ему «и не мечтай», а тот посылает ей воздушный поцелуй поверх горлышка пивной бутылки.

Они такая прелестная пара. Мне не терпится прилететь в Лондон, где мы с Эндрю тоже станем прелестной парой.

– Пойдем, бабуля, – говорю я. – «Доктор Куин» уже начинается.

– Хорошо, – соглашается бабушка. – Плевать мне на эту идиотку Куин. А вот парень, что вертится вокруг нее, – нот он мне ужасно нравится, прямо наглядеться не могу, – доверительно сообщает она Шери.

– Ладно-ладно, бабуля, – поспешно увожу я бабулю. – Давай зайдем в дом, а то ты пропустишь серию…

Но мы едва успеваем пройти несколько метров по дорожке, как натыкаемся на доктора Раджхатта, босса моего отца на циклотроне, и его красавицу жену Ниши в ослепительно-розовом сари.

– Наши поздравления по поводу окончания учебы, – говорит доктор Раджхатта.

– Да, – подхватывает его жена. – И позволь отметить, что ты стройна и красива.

– О, спасибо, – говорю я. – Большое спасибо!

– И что ты собираешься делать теперь, став бакалавром… напомни, в какой области? – спрашивает доктор Р. Жаль, что он носит пиджак с клапанами на карманах. Уж если мне не удалось собственного отца отвадить от этого, то с его боссом точно не выйдет.

– Истории моды, – отвечаю я.

– Истории моды? Не знал, что в этом колледже есть такая специализация, – удивляется доктор Р.

– А ее и нет. Я занималась по индивидуальной программе. По такой, знаете, где сам выбираешь себе специализацию.

– Но история моды? – У доктора Р. озабоченный вид. – В этой области есть какие-то возможности?

– Да куча, – говорю я, стараясь не вспоминать, как в прошлые выходные просматривала воскресный номер «Нью-Йорк таймс», и там все объявления о вакансиях в индустрии моды – кроме сбыта – либо вовсе не требовали степени бакалавра, либо требовали много лет опыта работы в этой области, чего у меня не было.

– Я могла бы получить работу в отделе костюмов в музее искусств «Метрополитен», – продолжаю я гордо, не уточняя, что меня взяли бы туда разве что смотрителем. – Или стать дизайнером костюмов на Бродвее, – говорю я, стараясь не думать о том, что это возможно, если только все остальные дизайнеры костюмов в мире помрут в одночасье. – Или закупщиком для какого-нибудь крупного магазина моды типа «Сакса».

Эх, если бы я послушала в свое время отца, который умолял меня в качестве дополнительного курса изучать основы бизнеса.

– Что значит закупщиком? – возмущается бабушка. – Ты станешь дизайнером, а не каким-то закупщиком! Да она же с детства перешивает свои вещи самым диким образом, – сообщает бабуля доктору и миссис Раджхатта, а те смотрят на меня так, словно бабушка объявила, что я люблю танцевать голой в свободное время.

– Ха, – выдавливаю я нервный смешок. – Это было всего лишь хобби.

Умолчим, почему я занималась переделкой одежды. Просто я была такой толстенькой, что не влезала в одежду из детских отделов, и приходилось хоть как-то придавать молодежный вид вещам, которые мама покупала для меня в женском отделе.

Вот почему я так люблю классические вещи. Они намного лучше сшиты и выставляют вас в выгодном свете, какой бы размер вы ни носили.

– Да как же, хобби! – возмущается бабуля. – Видите эту рубашку? – указывает она на свою блузу. – Она сама ее выкрасила! Изначально она была оранжевая, а теперь гляньте на нее! И рукава она мне подрубила, чтобы они выглядели сексуальнее, как я просила!

– Очень красивая блуза, – вежливо отзывается миссис Раджхатта. – Уверена, Лиззи далеко пойдет с такими талантами.

– О, – говорю я, краснея до корней волос. – Я бы никогда не стала… понимаете. Чтобы зарабатывать – нет. Только хобби.

– Это хорошо, – говорит ее муж с облегчением. – Не стоит проводить четыре года в университете, чтобы потом зарабатывать на жизнь шитьем!

– Да, это была бы пустая трата времени! – соглашаюсь я, умалчивая, что первый семестр после выпуска намерена так и работать продавцом в магазине, дожидаясь, пока мой парень доучится.

У бабули раздраженный вид. – Какая разница! – говорит она, ткнув меня в бок. – Ты все равно все четыре года училась бесплатно. Так какая разница, что ты будешь делать дальше?

Доктор, миссис Раджхатта и я улыбаемся друг другу. Всем одинаково неловко от бабушкиной выходки.

– Твои родители должны гордиться тобой, – говорит миссис Раджхатта, все еще вежливо улыбаясь. – Нужно очень верить в себя, чтобы изучать нечто столь… загадочное. Ведь сейчас так много образованных молодых людей не могут найти работу. Это очень смело с твоей стороны.

– О, – говорю я, пытаясь подавить тошноту, подкатывающую каждый раз, когда я задумываюсь о будущем. Лучше не думать сейчас об этом. Лучше представлять, как весело нам будет с Эндрю. – Да, я смелая.

– Да уж поверьте мне, смелая, это точно, – снова вмешивается бабуля. – Послезавтра она летит в Англию, чтобы прыгнуть в койку к парню, которого едва знает.

– Ну, нам пора в дом, – говорю я, хватаю бабулю за руку и тяну за собой. – Спасибо что пришли, доктор и миссис Раджхатта!

– Погоди, Лиззи. Это тебе. – Миссис Раджхатта протягивает мне небольшой сверток.

– Спасибо огромное! – восклицаю я. – Право, не стоило!

– Это пустячок, – со смешком говорит миссис Раджхатта. – Всего лишь путеводитель. Твои родители сказали, что ты собираешься в Европу, и я подумала, что тебе в поезде захочется почитать…

– Большое вам спасибо, – говорю я. – Он мне очень даже пригодится. До свидания.

– Путеводитель, – ворчит бабуля, пока я оттаскиваю ее подальше от папиного начальника и его жены. – Кому нужны путеводители?

– Многим, – говорю я. – Это очень полезная вещь. Бабуля выдает очень нехорошее слово. Я буду счастлива, когда надежно усажу ее перед телевизором, где в очередной раз крутят «Доктора Куин».

Но чтобы сделать это, нам надо преодолеть еще несколько препятствий, в том числе Розу.

– Сестренка! – кричит Роза, поднимая голову от младенца, сидящего на высоком стуле за праздничным столом. – Просто не верится, что ты уже закончила колледж! Я от этого чувствую себя такой старой!

– Ты и есть старая, – замечает бабуля.

Но Роза просто не обращает на нее внимания, как всегда.

– Мы с Анджело так гордимся тобой, – говорит она, и ее глаза наполняются слезами. Жаль, что Роза не послушалась меня относительно длины джинсов. Обрезанные джинсы хорошо смотрятся, только если у вас ноги такие же длинные, как у Синди Кроуфорд. Чем никто из нас, девочек Николс, похвастать не может.

– И не только из-за твоего выпускного, но и – ну, ты понимаешь – потери веса. Ты выглядишь просто потрясающе. Мы приготовили тебе маленький подарочек. – Она протягивает мне небольшой сверток. – Ничего особенного. Знаешь, Анджело сейчас без работы, а ребенка на целый день отдаем в ясли. Но я подумала, тебе может пригодиться путеводитель… Ты же любишь читать.

– Ух ты, – говорю я. – Спасибо, Роза. Ты такая заботливая.

Бабуля начинает что-то говорить, но я сдавливаю ей руку. Крепко.

– Лучше зарежь меня в следующий раз, чего уж там, – бабуля охает.

– Мне нужно отвести бабулю в дом, – говорю я. – «Доктор Куин» начинается.

Роза высокомерно смотрит на бабушку:

– Господи, надеюсь, она не стала при всех болтать о своей страсти к Байрону Салли?

– У него, по крайней мере, есть работа, – начинает бабуля, – в отличие от этого твоего…

– Так, – я хватаю бабулю за руку и решительно направляюсь к дверям. – Пойдем, бабуля. Не стоит заставлять Салли ждать.

– Как ты можешь, – слышу я голос Розы за спиной, – так говорить о своем зяте, ба! Вот погоди, я все отцу расскажу!

– Ага, давай, – отвечает ей бабуля. Потом, когда я уже затащила ее в дом, ворчит: – Ох уж эта твоя сестрица. И как ты терпишь ее все эти годы?

И прежде чем успеваю ответить, что это было непросто, я слышу, как меня окликает другая моя сестра, Сара. Я оборачиваюсь и вижу, как она, пошатываясь, приближается к нам с блюдом в руках. Увы, на ней белые капри-стрейч, и сидят они очень уж в обтяг.

Неужели мои сестры никогда не научатся? Некоторые вещи должны оставаться загадкой.

Подозреваю, что Сара не меняет стиль одежды, поскольку именно в таком виде она заполучила своего мужа Чака.

– Привет, – не очень отчетливо говорит Сара. Похоже, она сама изрядно прикладывалась к «хайнекену». – Я приготовила твое любимое в честь знаменательного дня. Она снимает с блюда пластиковую крышку и машет у меня перед носом. На меня накатывает волна тошноты.

– Томатный рататуй! – взвизгивает Сара. – Помнишь, как тетя Карен приготовила рататуй, а мама говорила, что ты должна есть, иначе это будет невежливо, а ты потом блевала через борт?

– Да, – говорю я, чувствуя, что меня и сейчас может вырвать.

– Правда, было забавно? Я приготовила его в память о тех временах. Эй, в чем дело? – Она наконец заметила выражение моего лица. – Да ладно! Только не говори, что ты все еще ненавидишь помидоры! Я думала, ты это переросла!

– С какой бы стати? – вопрошает бабуля. – У меня это так и не прошло. Так что возьми-ка эту дрянь и засунь ее…

– Ладно, бабуля, – перебиваю я. – Пойдем. «Доктор Куин» ждет…

Я оттесняю бабулю, пока дело не дошло до драки. У дверей нас поджидают мои родители.

– Вот она! – Папа сияет от радости. – Первая из девочек Николс, закончившая колледж!

Надеюсь, Роза и Сара его не слышат. Хотя это, по сути, правда.

– Привет, пап, – говорю я, – привет, мам. Отличная вече… – И тут замечаю женщину, стоящую рядом с ними. – Доктор Спраг! Вы пришли!

– Ну, конечно, я пришла. – Доктор Спраг, мой научный руководитель в колледже, обнимает и целует меня. – Ни за что на свете не пропустила бы такое событие. Посмотри на себя – кожа да кости! Эта низкоуглеводная диета все же работает.

– Ах, спасибо, – говорю я.

– А еще я принесла тебе маленький подарок… извини, я не успела завернуть его. – Доктор Спраг сует мне что-то в руки.

– О, – говорит папа. – Путеводитель. Ты только взгляни, Лиззи. Уверен, он тебе пригодится.

– Обязательно, – вторит ему мама. – Будет что почитать в поезде. Путеводитель всегда нужен.

– Боже правый, – удивляется бабуля. – Распродажа на них что ли была?

– Большое спасибо, доктор Спраг, – поспешно вставляю я. – Вы так заботливы. Но, право, не стоило.

– Знаю, – говорит доктор Спраг. Она, как всегда, выглядит очень по-деловому в красном льняном костюме. Хотя я не уверена, что красный – ее цвет. – Не могли бы мы переговорить наедине, Элизабет?

– Конечно, – отвечаю я. – Мама, папа, мы отойдем. Может, вы поможете бабуле найти канал «Холмарк». Ее сериал уже начался.

– О господи, – стонет мама. – Только не…

– Знаешь ли, – перебивает ее бабушка, – из «Доктора Куин» можно почерпнуть много полезного. Она, например, знает, как сварить мыло из овечьей требухи. И она родила двойню в пятьдесят. В пятьдесят! – слышу я голос бабули, обращенный к маме. – Хотела бы я на тебя посмотреть, если б у тебя родилась двойня в пятьдесят.

– Что-нибудь случилось? – спрашиваю я доктора Спраг, проводя ее в гостиную родителей. Эта комната мало изменилась за те четыре года, что я жила в общежитии. Пара кресел, в которых мама с папой читали каждый вечер – папа детективы, мама любовные романы, – все так же закрыты покрывалами от шерсти нашей овчарки Молли. Наши детские фотографии, на которых я с каждым годом все толще, а мои сестры Сара и Роза все стройнее и красивее, по-прежнему занимают все свободное место на стенах. Здесь все очень по-домашнему, просто и банально. Но я не променяла бы этот дом ни на какой дворец в мире.

Кроме разве что гостиной на вилле Памеллы Андерсон в Малибу. Я видела ее по MTV на прошлой неделе. Она просто прелестна.

– Разве ты не получала моих сообщений? – спрашивает доктор Спраг. – Я все утро тебе звонила на мобильный.

– Нет, не получала. Я весь день крутилась, помогала маме готовить прием. А что случилось?

– Даже не знаю, как тебе и сказать, – вздыхает доктор Спраг, – поэтому скажу, как есть. Лиззи, подписываясь на индивидуальную программу, ты ведь знала, что придется сдавать дипломную работу?

– Чего? – Я непонимающе смотрю на нее.

– Дипломную работу, – доктор Спраг со стоном свалилась в отцовское кресло. – О господи! Я так и знала. Лиззи, ты что, вообще не читала бумаги из деканата?

– Читала, конечно, – защищаюсь я. – По крайней мере, большинство из них. – Они были такие нудные.

– А ты не задавалась вопросом, почему вчера на церемонии вручения дипломов тебе дали пустой тубус?

– Ну, конечно, задавалась. Но я подумала, это из-за хвостов по языку. Вот поэтому я и записалась на летние курсы…

– Но тебе нужно написать еще и дипломную работу, – добивает меня доктор Спраг, – чтобы показать свои знания. Лиз, пока ты не сдашь дипломную работу, ты официально не закончила колледж.

– Но, – я чувствую, как немеют губы, – я послезавтра уезжаю в Англию на месяц. К моему молодому человеку.

– Что ж, – вздыхает доктор Спраг, – придется тебе написать ее, когда вернешься.

Теперь моя очередь бухнуться в кресло.

– Просто поверить не могу, – бормочу я, уронив все свои путеводители на колени. – Родители закатили этот грандиозный прием – тут человек шестьдесят гостей, не меньше. Многие мои учителя из школы пришли. А вы говорите, что я еще даже не закончила колледж?

– До тех пор пока не сдашь дипломную работу, – уточняет доктор Спраг. – Извини, Лиззи. Но они требуют не меньше пятидесяти страниц.

– Пятьдесят страниц? – Она могла с тем же успехом сказать про пять тысяч. Ну и как, скажите, я должна наслаждаться завтраком с Эндрю в его королевской кровати, зная, что на мне висят еще пятьдесят страниц? – О боже! – Тут до меня доходит еще более страшная вещь: я больше не могу считаться первой из девочек Николс, закончившей колледж. – Ради бога, только не говорите об этом родителям, доктор Спраг. Пожалуйста!

– Не скажу. Мне самой очень жаль, – говорит доктор Спраг. – Даже не знаю, как это получилось.

– Да, – несчастным голосом говорю я. – Надо было мне идти в маленький частный колледж. В большом государственном университете ничего не стоит запутаться во всех этих хитростях. И вдруг оказывается, что ты его так и не закончила.

– Да, но образование в небольшом частном колледже обошлось бы тебе в тысячи долларов, – резонно замечает доктор Спраг. – А учась в государственном университете, в котором работает твой отец, ты получаешь превосходное образование совершенно бесплатно. И сейчас ты не озабочена поиском работы, а можешь позволить себе слетать в Англию к своему – как его зовут?

– Эндрю, – уныло говорю я.

– Точно. Эндрю. Что ж, мне пора. – Доктор Спраг поправляет на плече дорогущий кожаный ридикюль. – Просто хотела зайти сообщить тебе эту новость. Если тебя это утешит, Лиззи, я верю, что твоя дипломная работа будет великолепной.

– Я не знаю даже, о чем писать, – хнычу я.

– Думаю, достаточно изложить краткую историю моды, – говорит доктор Спраг. – Надо показать, что ты чему-то здесь научилась. Кстати, – оптимистично добавляет она, – ты могла бы даже провести небольшое исследование, пока будешь в Англии.

– Ой, правда! – Мне становится чуточку легче. История моды? Обожаю моду. Доктор Спраг права. Англия – самое подходящее место для такого рода исследования. У них там столько разных музеев. Я могу сходить в дом-музей Джейн Остин! Вдруг там есть еще что-нибудь из ее одежды? Вроде той, что была в фильме «Гордость и предубеждение»! Мне так понравились эти костюмы!

Да это, может, даже будет интересно.

Понятия не имею, захочет ли Эндрю сходить в дом-музей Джейн Остин. А почему бы и нет? Наверняка он интересуется историей своей страны.

Да! Это будет здорово!

– Спасибо, что пришли лично сообщить мне об этом, доктор Спраг, – говорю я, поднимаясь и провожая ее до двери. – И большое спасибо за путеводитель.

– Ой, да не стоит. Может и непедагогично говорить такое, но нам будет тебя не хватать. Ты всегда устраивала такой переполох, появляясь в каком-нибудь из своих… необычных нарядов! – Я замечаю, как ее взгляд опускается на макароновое ожерелье и заляпанное краской платье.

– Спасибо, доктор Спраг, – улыбаюсь я. – Если захотите, чтобы я подобрала что-нибудь необычное для вас, заходите ко мне в магазин, ну, вы знаете, в Керритауне…

Тут в гостиную врывается Сара. Похоже, она уже не злится из-за инцидента с томатным рататуем, поскольку сейчас истерично смеется. За ней следует ее муж Чак, моя вторая сестра, Роза, ее муж Анджело, Мэгги, наши родители, чета Раджхатта, другие наши гости, Шери и Чаз.

– Вот она, вот она, – вопит Сара. Она, судя по всему, набралась, как никогда. Сара хватает меня за руку и тащит к лестничной площадке, которую в детстве мы использовали вместо сцены, показывая отрывки из спектаклей и пьески родителям. Вернее, куда Сара с Розой выталкивали МЕНЯ, чтобы я показывала пьески родителям. И им самим.

– Давай, выпускница, – говорит Сара, с трудом выговаривая последнее слово. – Пой! Мы все хотим, чтобы ты с Шери спела вашу песенку.

Только звучит это как «Пфой! Мы все хотим, чтобы вы с Шери спфели вашу пфесенку!»

– О нет, – говорю я, но при этом вижу, что Роза держит Шери так же крепко, как Сара меня.

– Давай-давай, – кричит Роза. – Хотим, фтобы нафа сестренка со своей подлужкой шпели нам! – И она толкает Шери ко мне так, что мы обе чуть не падаем на эту самую лестницу.

– Твои сестры, – бухтит Шери мне в ухо, – страдают тяжелой формой сестринской зависти. Они ведь презирают тебя за то, что ты, в отличие от них, не забеременела от какого-нибудь проходимца с твоего курса и не бросила учебу, чтобы сидеть дома со слюнявыми молокососами.

– Шери! – Я поражена такой оценкой жизни моих сестер. Хотя, по сути, так оно и есть.

– Все выпушкники колледжа, – продолжает Роза, очевидно, не отдавая себе отчет, что говорит по-детски со взрослыми, – долзны петь!

– Роза, нет, – говорю я. – Правда. Может, позже. Я не в настроении.

– Все выпускники колледжа, – повторяет Роза, на этот раз угрожающе прищурившись, – должны петь!

– В таком случае, – говорю я, – можешь меня вычеркнуть.

И тут я вижу тридцать ошарашенных физиономий и понимаю, что сболтнула лишнее.

– Шутка, – тут же исправляюсь я.

И все смеются. Кроме бабушки, которая только что вышла из своей комнаты.

– В этой серии Салли вообще нет, – возмущается она. – Черт бы их всех побрал. Никто не нальет старой леди стаканчик?

С этими словами она валится на ковер и тут же начинает похрапывать.

– Обожаю эту женщину, – говорит мне Шери, пока все остальные кидаются приводить бабулю в чувство, начисто забыв обо мне и Шери.

– Я тоже, – киваю я. – Ты даже не представляешь, насколько.

Древние египтяне изобрели туалетную бумагу и первые известные способы контрацепции (лимонная кожура плюс крокодилий помет – эффективный, хотя и едкий спермицид). В Египте люди были чрезвычайно чистоплотны и всем другим тканям предпочитали тонкий лен, поскольку он хорошо стирается – что неудивительно, если принимать во внимание крокодилий помет.

История моды. Дипломная работа Элизабет Николс

3

Каждый, кто послушался зова природы и передал сплетню, испытывает взрыв облегчения, сопровождающий отправление основной нужды.

Примо Леви (1919–1987), итальянский химик и писатель

– Тебя сразу узнал! – выкрикивает Эндрю с тем безупречным выговором, от которого теряли головы все девчонки из «МакКрэкен Холла», хотя его «з» больше похоже на «ж». – В чем дело? Ты прошла прямо мимо меня!

– Она подумала, что вы из мафии, – в паузах между взрывами смеха поясняет парень из службы объявлений.

– Мафии? – Эндрю непонимающе смотрит то на меня, то на парня за стойкой. – Что он такое несет?

– Ничего. – Я хватаю его за руку и поспешно оттаскиваю от стойки. – Ничего особенного. О господи! Как же я рада тебя видеть!

– Я тоже рад. – Эндрю обнимает меня за талию – да так крепко, что эполеты с его пиджака буквально врезаются мне в щеку. – Ты выглядишь просто отпадно! Похудела что ли?

– Немного, – скромничаю я. Эндрю совсем необязательно знать, что ни грамма крахмала – ни картошки фри, ни даже крошечки хлеба – не побывало у меня во рту, с тех пор как мы распрощались в мае.

Тут Эндрю замечает, что я рассматриваю пожилого лысого мужчину, который подошел к нам и вежливо улыбается. На нем небесно-голубая штормовка и коричневые вельветовые брюки. Это в августе-то!

Плохой знак.

– Ах, да! – восклицает Эндрю. – Лиз, это мой папа. Папа, это Лиз.

Боже, как приятно! Он взял с собой отца в аэропорт встречать меня! Должно быть, и правда принимает наши отношения всерьез, если пошел на такие хлопоты. Я прощаю ему пиджак.

Ну, почти.

– Как поживаете, мистер Маршалл? – говорю я, протягивая руку. – Рада с вами познакомиться.

– И я тоже рад, – улыбается отец Эндрю. – И пожалуйста, зовите меня Артур. Не обращайте на меня внимания, я всего лишь шофер.

Эндрю смеется. Я тоже. Вот только – разве у Эндрю нет своей машины?

Ах, ну да. Шери говорила, что в Европе все по-другому, и у многих нет своих машин, потому что это очень дорого. А Эндрю ведь старается прожить на учительскую зарплату…

Надо заканчивать с предвзятостью по отношению к другим культурам. И вообще, здорово, что у Эндрю нет машины. Это бережное отношение к природе! К тому же он ведь живет в Лондоне. Думаю, у многих лондонцев нет машины. Они пользуются общественным транспортом или ходят пешком, как нью-йоркцы. Вот поэтому в Нью-Йорке так мало толстых – они все много ходят пешком. Наверное, в Лондоне тоже немного толстых. Посмотрите на Эндрю: он же худой, как спичка.

И в то же время у него такие прекрасные бицепсы размером с грейпфрут…

Хотя, вот сейчас я смотрю на них, и они кажутся уже размером всего лишь с апельсин.

Впрочем, что можно разглядеть под кожаным пиджаком?

Хорошо, что у него такие близкие отношения с отцом. Ведь он смог попросить его поехать встречать подружку в Хитроу. Мой отец всегда слишком занят, и на такое у него времени не находится. С другой стороны, у него очень важная работа – они там на своем циклотроне расщепляют атомы и все такое. Отец Эндрю – учитель, каким хочет стать и сам Эндрю. А летом все учителя в отпуске.

Доктор Раджхатта от смеха бы лопнул, попроси у него отец на лето отпуск.

Эндрю берет мою сумку. Сумка на колесиках – самая легкая в моем багаже. Вот ручная кладь куда тяжелее – там вся моя косметика. Я бы не очень расстроилась, потеряй авиакомпания мою одежду, но вот косметику – мне не было бы смысла жить. Без косметики я просто чудовище. У меня такие маленькие глазки, что без подводки и туши они напоминают поросячьи… Хотя Шери, которая жила со мной последние четыре года, уверяет, что это не так. Шери считает, что я могла бы вполне обходиться без косметики.

Только зачем же обходиться, если косметика – такое прекрасное и полезное изобретение для тех, кого угораздило родиться с поросячьими глазками?

И все же косметика очень тяжелая. Особенно если ее так много, как у меня. Я уж молчу обо всех моих средствах и приспособлениях для укладки волос. Иметь длинные волосы – это вам не шутка. Приходится таскать с собой десять тонн всевозможных средств, чтобы содержать их тщательно вымытыми, неспутанными, блестящими, полными жизни и энергии. Для фена и щипцов для завивки пришлось взять еще кое-что. Дело в том, что Эндрю не смог вразумительно описать, как выглядят розетки в Британии. «Они выглядят, как розетки», – твердил он мне по телефону. Вот все парни такие. Поэтому пришлось прихватить все виды адаптеров к розеткам, какие только нашлись в магазине.

Но, может, это и хорошо, что Эндрю катит сумку, а не тащит рюкзак. Иначе если бы он спросил, отчего он такой тяжелый, мне пришлось бы сказать правду. Ибо я решила, что наши отношения будут основаны на искренности и в них не должно быть места фальши, как с тем парнем, который оказался практикующим колдуном. Все бы ничего – я ведь очень терпимо отношусь к верованиям других людей…

Вот только он оказался еще и бабником, как я выяснила позже, когда застукала его с Эми де Сото. Он еще пытался убедить меня, что его знакомый заставил его спать с ней.

Поэтому-то я и решила говорить Эндрю только правду, ведь колдун даже такой малости меня не удостоил.

Но я все равно по возможности буду избегать ситуаций, когда необходимо говорить правду. Например, ему вовсе необязательно знать, что мой рюкзак такой тяжелый из-за того, что в нем сто тысяч наименований косметики «Клиник», в том числе контейнер ватных подушечек с матовым тональным кремом. А что делать, если лицо у меня сильно лоснится – это у нас наследственное по маминой линии. Еще там большая упаковка жевательных травяных таблеток – я слышала, что английская пища не всегда полезна. Естественно, фен и щипцы для завивки; одежда, в которой я летела, пока не переоделась в мандариновое платье; карманный тетрис; последняя книга Дэна Брауна (нельзя же отправляться в трансатлантический перелет, не взяв с собой ничего почитать); мини-плеер; три путеводителя; крем автозагар; все мои лекарства, включая аспирин, упаковку пластыря для мозолей, которые у меня непременно появятся (от прогулки рука об руку с Эндрю по Британскому музею), противозачаточные таблетки и антибиотики от прыщей; и, конечно, ноутбук, в котором я начала писать дипломную работу. Коробочку со швейными принадлежностями – для неотложной починки – из-за ножниц пришлось переложить в чемодан.

На данной стадии наших отношений Эндрю вовсе ни к чему знать, что я не сразу родилась такой привлекательной. Что если он окажется одним из тех парней, которые любят натуральных розовощеких красавиц, вроде Лив Тайлер? Какие тогда у меня шансы против этой английской розы? У девушки должны быть свои секреты.

Ой, погодите, Эндрю что-то говорит мне. Спрашивает, как прошел полет. Зачем он надел этот пиджак? Не может же он всерьез считать, что это красиво, правда?

– Полет прошел отлично, – говорю я. Я не стала рассказывать о маленькой девочке в соседнем кресле, которая игнорировала меня всю дорогу, пока я была в джинсах и футболке, с волосами, забранными в хвост. И только когда за полчаса до посадки я вернулась из туалета в шелковом платье с уложенными волосами, она застенчиво спросила: «Простите, а вы не актриса Дженифер Гарнер?»

Дженифер Гарнер! Я?! Этот ребенок принял меня за Дженифер Гарнер!

Ну ладно, ей всего лет десять или около того, и на ней футболка с Кермитом и лягушонком (думаю, она надела ее в шутку и вряд ли до сих пор смотрит «Улицу Сезам» – она для нее уже великовата).

Но все равно! Никто в жизни не принимал меня за звезду кино! Тем более за такую худую, как Дженифер Гарнер.

Вся шутка в том, что с косметикой и уложенными волосами я действительно немного похожа на Дженифер Гарнер… если бы она не растеряла своей детской припухлости. И носила бы челку. И была бы ростом всего метр шестьдесят семь.

Думаю, ребенку даже в голову не пришло, что Дженифер Гарнер ни за что не полетела бы в Англию одна, да еще в общем салоне. Ну да ладно.

– Да. Я и есть Дженифер Гарнер, – ляпнула я, ведь, в конце концов, мы больше никогда не увидимся с этой девочкой – пусть порадуется.

У ребенка от восторга чуть глаза на лоб не полезли.

– Привет, – сказала она, поерзав в кресле. – Я – Марни, твоя поклонница.

– Привет, Марни, – сказала я. – Приятно познакомиться.

– Мама! – Марни повернулась к своей задремавшей матери. – Это точно Дженифер Гарнер! Я ЖЕ ГОВОРИЛА тебе!

Сонная мамаша девочки глянула на меня поверх ребенка сонными глазами и сказала:

– О, здравствуйте.

– Привет, – ответила я, гадая, достаточно ли вышло похоже на Дженифер Гарнер.

Видимо, да, поскольку следующие слова девочки были:

– Я вас просто обожаю в фильме «Из 13 в 30».

– Да? Спасибо, – сказала я. – По-моему, это одна из лучших моих работ в кино. Не считая «Шпионки», конечно.

– Мне не разрешают так поздно смотреть телевизор, – печально сказала Марни.

– Вообще-то фильм есть на DVD.

– Можно попросить у вас автограф? – спросила девчушка.

– Конечно. Я взяла протянутую мне салфетку с ручкой и вывела «С наилучшими пожеланиями Марни, моей горячей поклоннице! С любовью, Дженифер Гарнер».

Девочка взяла салфетку с благоговением, словно не могла поверить в свое счастье.

– Спасибо! – пролепетала она.

Я представила, как она привезет эту салфетку домой в Америку после каникул в Европе и покажет всем своим друзьям.

Тут мне стало нехорошо. Вдруг у кого-нибудь из ее друзей есть автограф настоящей Дженифер Гарнер, и они сравнят почерк? Вот тогда у Марни появятся сомнения! Она спросит себя, почему это Дженифер Гарнер была без своего пиар-менеджера и, вообще, почему она летела коммерческим рейсом? И тогда поймет, что я была НЕ НАСТОЯЩАЯ Дженифер Гарнер, и с самого начала врала ей. И это может пошатнуть ее веру в людей. Однажды мой бывший парень сказал, что не может поехать со мной на вечеринку, поскольку ему нужно идти домой красить потолок. Он забросил меня домой и все же поехал на вечеринку с тощей Мелиссой Кемплбаум. После этого моя вера в людей ослабла.

Но я больше никогда не увижу Марни, значит, это не так уж важно. И все же я не стала рассказывать об этом случае Эндрю, ведь он учится на педагога, и я сильно сомневаюсь, что он одобрит вранье детям.

Вообще-то, мне очень хочется спать. В Англии всего восемь утра. Интересно, далеко ли еще до квартиры Эндрю и есть ли у него баночка колы? Я бы с удовольствием выпила ее сейчас.

– О, совсем недалеко, – отвечает отец Эндрю, мистер Маршалл, когда я спрашиваю, далеко ли он живет от аэропорта.

Немного странно, что ответил отец, а не Эндрю. Но, с другой стороны, мистер Маршалл – учитель, и отвечать на вопросы – его работа. Возможно, он просто не может удержаться, даже когда не на работе.

Эндрю и его отец – прекрасные люди. Они готовы взять на себя обучение подрастающего поколения. Маршаллы – представители вымирающей породы. Хорошо, что я с Эндрю, а не с Чазом, который выбрал философию исключительно для того, чтобы убедительнее спорить с родителями. И как, спрашивается, это должно помочь будущим поколениям?

Вот Эндрю намеренно выбрал профессию, которая не принесет ему много денег, но зато юные умы не останутся несформированными.

Разве это не благороднейший выбор?

До машины мистера Маршалла мы шли очень долго. Нам пришлось миновать все залы и переходы, где вдоль стен развешана реклама товаров, о которых я никогда не слышала. А Чаз после последней поездки к своему другу Люку – тому, у которого есть шато, – еще жаловался на американизацию Европы. Он рассказывал, что шагу не ступишь, чтобы не наткнуться на рекламу кока-колы.

Здесь, в Англии, не видно никакой американизации. Пока. Я не вижу вообще ничего хоть отдаленно напоминающего об Америке. Даже автомата с кока-колой.

Это не так уж плохо. Хотя баночка колы сейчас не помешала бы.

Эндрю с отцом говорят, что мне очень повезло с чудесной погодой. Но когда мы из здания спускаемся на парковку, я понимаю, что на улице не больше пятнадцати градусов и небо – тот кусочек, который мне видно с гаражного уровня, – серое и обложено облаками.

Если это хорошая погода, что значит у британцев плохая? Согласна, на улице достаточно холодно, так что кожаный пиджак как раз по погоде, но это не умаляет вины Эндрю. Уверена, есть какое-то правило, по которому нельзя носить кожаные вещи в августе, так же как нельзя надевать белые брюки в День поминовения.[1]

Мы почти дошли до машины – симпатичной красной малолитражки, в точности такой, какую я ожидала увидеть у учителя средних лет, – и тут я слышу дикий визг. Оборачиваюсь и вижу ту самую девочку из самолета. Она стоит возле джипа с мамой и четой людей постарше, видимо, бабушкой и дедушкой.

– Вон она! – кричит Марни и показывает на меня. – Дженифер Гарнер! Дженифер Гарнер!

Я продолжаю идти, опустив голову и стараясь не обращать на нее внимания. Но и Эндрю, и его отец уставились на девочку, смущенно улыбаясь. Эндрю и впрямь похож на отца. Неужели он к пятидесяти годам тоже будет абсолютно лысый? Ген плешивости передается по материнской или по отцовской линии? И почему я не выбрала курс по биологии, составляя для себя расписание? Уж один-то можно было втиснуть…

– Эта девочка не к тебе обращается? – спрашивает мистер Маршалл.

– Ко мне? – Я оглядываюсь через плечо, притворяясь, что только сейчас заметила девочку, которая кричит мне через весь гараж.

– Дженифер Гарнер! Это я! Марни! Из самолета! Помните?

Я улыбаюсь и машу рукой Марни. Та вспыхивает от восторга и хватает мать за руку.

– Видишь? – кричит она. – Я же говорила тебе! Это точно она!

Марни снова машет мне. Приходится махать ей в ответ, пока Эндрю, чертыхаясь, с трудом втискивает мою сумку в маленький багажник. Он всю дорогу катил ее и только сейчас понял, какая она тяжелая.

Но месяц – поистине большой срок. Самой не верится, что я взяла с собой меньше десяти пар обуви. Шери даже сказала, что гордится мною: ведь мне хватило здравого смысла не брать холщовые туфли на платформе. Правда, в последний момент я все же впихнула их в сумку.

– Почему эта девочка называет тебя Дженифер Гарнер? – интересуется мистер Маршалл. Он тоже машет Марни, пока дедушке с бабушкой, или кем там они ей приходятся, не удалось загнать девочку в машину.

– О, – говорю я, чувствуя, что краснею, – мы сидели рядом в самолете и просто играли, чтобы скоротать время.

– Как мило. – Мистер Маршалл начинает махать с еще большим воодушевлением. – Не все молодые люди понимают, что к детям надо относиться с уважением, а не снисходительно. Важно подавать хороший пример молодому поколению, ведь семьи в наше время так нестабильны.

– Согласна с вами, – отзываюсь я, как мне кажется, с достоинством.

– Боже! – Эндрю попытался поднять мой рюкзак. – Что у тебя там такое, Лиз? Труп, что ли?

Мои достойные манеры трещат по швам, и я лепечу:

– Только самое необходимое.

– Прошу простить, что моя колесница не такая стильная, – говорит мистер Маршалл, распахивая дверцу автомобиля. – Вы, конечно, привыкли к другим автомобилям у себя в Америке. Но я почти не пользуюсь машиной, поскольку хожу пешком до школы каждый день.

Мне тут же представилась очаровательная картина, как мистер Маршалл шагает по узкой улочке в пиджаке в «елочку» с кожаными нашивками на локтях, – а не в лишенной всякого вдохновения куртке, которая на нем сейчас, – и, возможно, рядом с ним трусит кокер-спаниель или даже два.

– Да что вы, она замечательна! – Это я о машине. – Моя ненамного больше.

Не понимаю, почему он стоит у двери и не садится внутрь. Потом он говорит:

– После тебя, Лиз.

Он хочет, чтобы я вела? Но… я ведь только приехала! Я даже не знаю, куда ехать!

И тут до меня доходит, что он держит открытой вовсе не водительскую дверь… это пассажирское место. А руль с правой стороны.

Ну конечно! Мы же в Англии!

Я смеюсь над своей ошибкой и усаживаюсь на переднее сиденье.

Эндрю захлопывает багажник, идет вперед и видит, что я уже сижу на пассажирском сиденье. Он возмущенно смотрит на отца. – А мне что, в багажнике сидеть?

– Следи за своими манерами, Энди, – отвечает мистер Маршалл. Мне так странно слышать, как Эндрю называют Энди. Для меня он исключительно Эндрю.

Хотя, если честно, в этом кожаном пиджаке он больше тянет на Энди, чем на Эндрю.

– Леди на переднем сиденье, а джентльмены – на заднем, – продолжает мистер Маршалл, улыбнувшись мне.

– Лиз, я думал, ты феминистка, – усмехается Эндрю. – Неужели ты смиришься с таким обращением?

– Конечно, – говорю я, – Эндрю надо сесть вперед, у него ноги длиннее и…

– И слышать не хочу, – перебивает мистер Маршалл. – Сзади ты помнешь свое прелестное китайское платье. – И сильно хлопает моей дверцей.

Он обходит машину справа и придерживает спинку сиденья, чтобы Эндрю мог влезть назад. Они о чем-то спорят, и потом появляется Эндрю, он раздражен.

Мне неловко даже думать, что Эндрю раздражен из-за того, что я села на переднее сиденье. Скорее всего, ему просто неловко, что он не может встретить меня на собственной машине. Да, именно так. Бедняга! Наверное, думает, что я подхожу к нему с американскими мерками капиталистического материализма! Надо как-нибудь намекнуть ему, что я нахожу его бедность очень даже сексапильной, видя, на какие жертвы он идет ради детей.

Не ради Эндрю-младшего, Генри, Стеллы и Беатрис, само собой. Я имела в виду детей мира, которых он когда-нибудь будет учить.

Ух ты! От одной только мысли, сколько маленьких жизней улучшит Эндрю своей жертвой на стезе учительства, у меня дух захватывает.

Мистер Маршалл усаживается на водительское место и улыбается мне:

– Готовы?

– Да, – говорю я, и меня переполняет восторг, несмотря на сонливость из-за смены часовых поясов. Англия! Наконец-то я в Англии! И меня сейчас повезут через сельскую местность в Лондон! Может, я даже увижу овец!

Но прежде чем мы выезжаем из гаража, нас обгоняет джип. Заднее стекло опускается и оттуда высовывается Марни, моя маленькая подружка из самолета.

– До свидания, Дженифер Гарнер! – кричит она.

– Пока, Марни! – Я опускаю свое стекло и машу ей рукой. Потом джип срывается места, и в окне мелькает сияющая Марни.

– Кто, черт возьми, такая эта Дженифер Гарнер? – спрашивает мистер Маршалл, выезжая с парковки.

– Да так, одна американская кинозвезда, – отвечает Эндрю, прежде чем я успеваю рот открыть.

Просто одна американская кинозвезда? «Да эта американская кинозвезда, между прочим, похожа на твою девушку!» – хочется закричать мне. Настолько похожа, что девочка в самолете даже попросила автограф!

Но я умудряюсь прикусить язык. Не хочу, чтобы Эндрю чувствовал себя не в своей тарелке, зная, что ухаживает за двойником Дженифер Гарнер. Это, знаете ли, может напугать любого парня. Даже американского.

В отличие от египетского костюма, где существовало четкое разделение стилей между полами, греческий костюм того же периода у мужчин и женщин ничем не отличался. Большие прямоугольные куски ткани разного размера оборачивались вокруг тела и закреплялись декоративной брошью. Получившийся балахон назывался тогой.

Это одеяние пользовалось успехом на вечеринках университетских братств. Причина этого для меня остается загадкой, поскольку тогу нельзя назвать ни выгодно подчеркивающей фигуру, ни удобной, особенно если приходится надевать контролирующее бюст белье.

История моды. Дипломная работа Элизабет Николс

4

Мужчины всегда презирали женские сплетни, потому что подозревали правду: в них обсуждаются и сравниваются их размеры.

Эрика Джонг (р. 1942), американская и писательница и педагог

Не вижу никаких овец. Оказывается, аэропорт Хитроу не так уж далеко от города. По рекламным щитам, проносящимся мимо, понятно, что я уже не в Мичигане. В большинстве случаев даже не ясно, что рекламируется. Например, на одном из них изображена женщина в белье, а под ней слово «Водафон», что вполне могло быть рекламой службы секса по телефону.

Но могло быть и рекламой трусиков. Когда я спросила, ни Эндрю, ни его отец не смогли мне ответить, поскольку слово «трусики» вызывало у них приступ смеха.

Я совсем не против, что они находят меня такой забавной. По крайней мере, Эндрю отвлекся от того, что ему приходится ехать сзади.

Наконец я вижу знакомое название улицы. Мне пришлось писать его много раз на посылках для Эндрю. Посылки я слала все лето – коробки его любимого американского печенья, вафли, «Мальборо лайт» (хотя сама я не курю и очень надеюсь, что и Эндрю бросит задолго до рождения нашего первого ребенка). Настроение у меня куда радужнее, чем на парковке в аэропорту. Это потому, что наконец появилось солнышко – оно скромно выглянуло из-за тучи. И потому что улица Эндрю оказалась такой европейской – чистые тротуары, цветущие деревья, старинные особняки. Все как в фильме «Ноттинг Хилл».

Должна признать, я испытала облегчение: пытаясь представить себе квартиру Эндрю, я колебалась между «хайтеком», как у Хью Гранта в фильме «Мой мальчик», и мансардой, как в «Маленькой принцессе». Предполагала, что не смогу ходить одна по улице вечером, чтобы не нарваться на наркоманов. Или цыган.

Я рада, что реальность оказалась чем-то средним между этими двумя крайностями.

Как уверяет меня мистер Маршалл, мы всего в миле от Хэмпстед-Хит парка, где произошло много известных событий, ни одного из которых я что-то не припомню. Сейчас там устраивают пикники и запускают змеев.

Я приятно удивлена, что Эндрю живет в таком симпатичном и респектабельном районе. Не знала, что учителя зарабатывают достаточно, чтобы снимать квартиры в таких домах. Наверняка его квартира где-то под самой крышей, как у Микки Руни в «Завтраке у Тиффани»! Может, познакомлюсь со странными, но ужасно милыми соседями Эндрю. Может, я даже приглашу их всех – и родителей Эндрю, конечно, в благодарность за то, что мистер Маршалл довез меня из аэропорта, – на небольшой ужин, чтобы показать им свое американское гостеприимство. Я могу приготовить мамину пасту. Вкус у нее изысканный, но нет ничего проще в приготовлении. Нужны всего лишь спагетти, чеснок, оливковое масло, острый перец и сыр пармезан. Уверена, даже в Англии найдутся все необходимые ингредиенты.

– Ну, вот мы и дома, – говорит мистер Маршалл, въезжая на парковку перед домом из красного кирпича и выключая мотор. – Милый, милый дом.

Меня удивляет, что мистер Маршалл выходит вместе с нами. Я-то думала, что он подбросит нас до квартиры Эндрю и поедет к себе домой куда-нибудь в другое место – где обитает семья Эндрю, которая состоит, насколько я помню из его писем, из отца-учителя, матери – социального работника, двух младших братьев и колли.

Но, может, мистер Маршалл решил помочь с моими сумками, поскольку Эндрю живет на последнем этаже этого милого дома?

Вот только когда мы преодолеваем длинную лестницу, ведущую к входной двери, ключи достает мистер Маршалл. И его встречает любопытная золотисто-белая колли.

– Привет! – кричит мистер Маршалл, и я понимаю, что это вовсе не фойе многоквартирного дома, а холл дома на одну семью. – Мы приехали!

Я тащу свой рюкзак, а Эндрю втаскивает сумку по ступенькам, не трудясь даже приподнимать ее – бум-бум-бум. Клянусь, я чуть не бросила рюкзак – черт с ним с феном – когда увидела собаку.

– Эндрю, – шепчу я, развернувшись к нему, – ты что, живешь… дома? С родителями?

– Конечно, – говорит Эндрю с раздражением. – А ты что думала?

Только звучит это как «А ты фто думала?».

– Разве ты живешь не в отдельной квартире? – Не хочется обвинять его. Я просто… удивлена. – Ты же говорил мне в мае, что собираешься снять квартиру на лето, когда вернешься в Англию.

– Ах да, – говорит Эндрю. Раз уж мы задержались на лестнице, он решает покурить и достает сигарету.

Что ж, мы и в самом деле долго ехали из аэропорта, а отец не разрешил ему курить в машине.

– С квартирой не вышло. Мой приятель – помнишь, я писал тебе о нем? Он должен был одолжить мне свою квартирку, поскольку получил работу на жемчужной ферме в Австралии. Но потом он встретил тут телку и решил никуда не ехать. А мне пришлось переехать к родителям. А что? Какие-то проблемы?

Какие-то проблемы? КАКИЕ-ТО ПРОБЛЕМЫ? Да все мои мечты о том, как Эндрю приносит мне завтрак в постель – его королевскую постель с шелковыми простынями – рассыпаются в прах. Я не приготовлю спагетти для его соседей и родителей. Ну, может, для родителей и приготовлю, но это совсем не то же самое, когда они просто спускаются из своей комнаты и когда приезжают откуда-то из своего дома…

А потом меня посещает мысль, от которой кровь застыла в жилах.

– Но, Эндрю, – говорю я, – как же ты… – как же мы с тобой будем, если твои родители все время рядом?

– А, об этом не беспокойся, – Эндрю выпускает дым уголком рта. Надо признать, я нахожу это волнующим и сексапильным. Дома у нас никто не курит, даже бабуля – с тех пор как подожгла ковер в гостиной. – Это же Лондон, а не скованная Библией Америка. У нас здесь к таким вещам относятся просто. А мои родители – особенно.

– Ладно, извини. Я просто, понимаешь, удивилась. Но это и правда неважно. Главное, что мы будем вместе. Но твои родители точно не будут возражать, если мы поселимся в одной комнате?

– Да, кстати, об этом, – как-то отрешенно говорит Эндрю и пинает мою сумку. – У меня нет своей комнаты в этом доме. Понимаешь, родители переехали сюда только в этом году, пока я был в Америке. А я им сказал, что не буду приезжать домой летом. Но это было еще до того, как у меня возникли проблемы со студенческой визой… В общем, они решили, что я больше не буду жить дома, и поэтому взяли дом с тремя спальнями. Но ты не волнуйся, я – как вы говорите в Штатах? – делю комнату с моим братом Алексом…

Я смотрю на Эндрю, стоящего на ступеньку ниже. Он такой высокий, что даже сейчас мне приходится задирать голову, чтобы заглянуть в его серо-зеленые глаза.

– Ах, Эндрю, – говорю я, и сердце мое тает. – Твой брат уступил мне свою комнату? Право, не стоило!

Странное выражение промелькнуло на лице Эндрю:

– Он и не уступил. От него не дождешься. Ты же знаешь, какие бывают дети, – кривая усмешка искажает его лицо. – Но ты не волнуйся. Моя мама просто собаку съела на всех этих проектах «сделай сам». Она соорудила навесную кровать для тебя. Вернее, для меня, но ты можешь пока занять ее.

У меня брови ползут вверх:

– Навесную кровать?

– Да, такая клевая. Мама сделала ее из ДСП. Кровать стоит в прачечной. Прямо над стирально-сушильной машиной! – Видя мое выражение лица, Эндрю добавляет: – Не беспокойся, мама натянула занавеску между прачечной и кухней. Ты прекрасно сможешь там уединиться. Туда все равно никто не заходит, кроме собаки. У нее там миска с едой.

Собака? Миска? Значит… вместо того чтобы спать со своим парнем, я буду спать с их собакой. И с ее миской с едой.

Впрочем, ладно. Все отлично. Учителя, как отец Эндрю, и социальные работники, как его мать, больших денег не зарабатывают, а недвижимость в Англии безумно дорогая. Мне еще повезло, что у них вообще нашлось для меня место! Ведь у них нет места даже для старшего сына, а они умудрились втиснуть кровать для меня!

И с какой стати кому-то из братьев Эндрю уступать мне свою комнату? Если мне всегда приходилось уступать МОЮ комнату любому из приезжавших к нам гостей, еще не значит, что семья Эндрю делает точно так же…

Тем более что я вовсе не такая важная персона. Я всего лишь будущая жена Эндрю, в конце концов!

В своих планах.

– Ладно, пошли, – говорит Эндрю. – Шевелись. Мне нужно переодеться на работу.

– Работу? Тебе нужно идти на работу? Сегодня? – Я собиралась подняться на ступеньку выше, но замерла.

– Угу. – По крайней мере, у него хватило совести принять виноватый вид. – Но это ненадолго, Лиз. Мне нужно всего лишь обслужить обед и ужин…

– Ты… ты официант?

Я говорю это без всякой пренебрежительности. Ничего не имею против людей, работающих в ресторанах, правда. Как и все в свое время, я поработала в системе общественного питания. И носила капроновые штаны с гордостью.

Но…

– А как же твоя интернатура? – спрашиваю я. – В престижной частной школе для одаренных детей?

– Интернатура? – Эндрю стряхивает пепел, и он падает прямо в кусты роз у крыльца. Но пепел часто используют как удобрение, так что нельзя сказать, что он мусорит. – О, это оказалось катастрофой эпических масштабов. Ты знаешь, что они не собирались заплатить мне? Ни цента!

– Но… – С трудом сглатываю. Слышу, как поют птички в ветвях деревьев. Хоть что-то здесь такое же, как в Мичигане. – Но поэтому она и называется интернатура. Платой тебе будет полученный опыт.

– Ну, на опыт пива с друзьями не выпьешь, – шутит Эндрю. – К тому же оказалось, что у них две тысячи заявлений на одно место… Да еще не будут платить! Здесь не так, как в Штатах, где достаточно иметь британский акцент и тебе гарантировано огромное преимущество перед всеми остальными. Вы, янки, почему-то убеждены, что любой, кто говорит «томаут», а не «томат», интеллигентнее остальных… Если честно, Лиз, я даже не стал подавать заявление. Какой смысл?

Я в полном ступоре смотрю на него. Куда делось желание поработать, чтобы испытать себя и получить опыт? Куда делось желание учить детей читать?

– И потом, – добавляет он, – хотелось бы работать с настоящими детишками, а не с гениальными аристократическими отпрысками… с детьми, которым действительно необходим позитивный образец мужского поведения…

– Значит, ты подал заявление на работу в городскую школу на лето? – Я воспряла духом.

– О, черт, нет, – отвечает Эндрю. – Там платят гроши. Единственный способ свести концы с концами в этом городе, это податься в официанты. У меня еще самая лучшая смена – с одиннадцати до одиннадцати. Вообще-то, мне уже пора бежать, а то опоздаю…

«Но я же только что приехала!» – хочется закричать мне. Я только приехала, а ты убегаешь? И не просто оставляешь, а оставляешь с твоей семьей, где я никого не знаю, НА ДВЕНАДЦАТЬ ЧАСОВ.

Но ничего этого я не говорю. Ведь, в конце концов, вот он Эндрю, приглашает меня пожить, совершенно бесплатно, в доме его семьи, а я недовольна тем, что ему приходится работать, и тем, какая у него работа. Ну и что я за подруга тогда?

Вот только мое лицо выдает, что я не в восторге от ситуации, поэтому Эндрю обнимает меня за талию и придвигает ближе к себе.

– Слушай, Лиз, не волнуйся. Мы увидимся вечером, когда я приду с работы. – Он вдруг тушит окурок ботинком, а его губы прижимаются к моей шее. – И когда я приду, – жарко шепчет он, – я устрою тебе лучшую в мире встречу. Договорились?

Трудно размышлять здраво, когда красивый парень с британским акцентом водит носом по твоей шее.

О чем тут думать. Мой парень меня обожает – это же очевидно. Я самая счастливая девушка в мире.

– Что ж, – говорю, – звучит зама…

И тут губы Эндрю накрывают мои, и мы начинаем целоваться прямо на парадном крыльце дома его родителей.

Надеюсь, у Маршаллов в соседях нет пугливых старушек, подглядывающих в окна.

– Черт! – обрывает поцелуй Эндрю. – Мне пора. Увидимся вечером.

У меня небогатый опыт по части поцелуев, но мне кажется, Эндрю целуется лучше всех в мире. К тому же от моего внимания не ускользает шевеление в области ширинки, и мне это льстит.

– Тебе на самом деле очень нужно идти? – спрашиваю. – Нельзя как-нибудь забить на работу?

– Не сегодня. Но завтра у меня выходной. У меня кое-какие дела в городе. А потом будем делать все, что захочешь. О господи. – Он целует меня еще несколько раз, потом прижимается лбом ко мне. – Как мне оторваться от тебя? Не скучай, ладно?

А я смотрю на него и думаю, как же он красив, даже в этом жутком пиджаке. Он мил и скромен. Ведь он все же намерен пойти по стопам отца и учить детей читать. Просто пока он в поиске…

Как же мне повезло, что я принимала душ в нужный момент, когда начался пожар из-за той девчонки, и что именно Эндрю дежурил в тот вечер по общежитию.

Мне вспомнился первый поцелуй возле «МакКрэкен Холла». Я в полотенце, он в джинсах, выцветших именно там, где нужно. От него пахнет дымом – от сигарет, а не от пожара, – и его дыхание обжигает мне горло.

Я помню все его звонки и письма по электронной почте. Да, я спустила все деньги на билет до Англии. Пусть я не поеду в Нью-Йорк с Шери и Чазом, зато буду жить у родителей моего жениха и проведу с ним весь следующий семестр.

Улыбнувшись, я говорю:

– Хорошо, скучать не буду.

– Ну, тогда пока. – Эндрю целует меня еще раз и уходит.

Одним из самых ранних известных знатоков моды была византийская императрица Теодора, дочь дрессировщика медведей. Во время конкурса талантов она обошла тысячи других девушек, претендовавших на руку и сердце императора Юстиниана. Молва утверждала, что в этой охоте на императора ей изрядно помог опыт танцовщицы и акробатки.

И хотя пришлось издать особый закон, позволявший Юстиниану жениться на девушке столь низкого сословия, Теодора оказалась достойной императрицей. Она отрядила двух императорских шпионов, чтобы они проникли в Китай и выкрали червей-шелкопрядов. Ей хотелось одеваться так, чтобы ее приняли в обществе. И если Магомет не мог пойти к горе, Теодора заставила гору идти к Магомету.

История моды. Дипломная работа Элизабет Николс

5

«Я никогда ничего не передаю» – вот сакраментальная фраза светских людей, на которой держатся все сплетни.

Марсель Пруст (1871–1922), французский романист, критик и эссеист

Я здесь! Наконец я в Англии! Пусть это не совсем то, что мне виделось в мечтах. Ведь я рассчитывала, что у Эндрю своя квартирка.

Но нельзя сказать, что он ЛГАЛ мне.

И может, все к лучшему. Мне придется общаться с его семьей. Мы сможем вроде как проверить друг друга и посмотреть, насколько совместимы. В конце концов, кому охота выходить замуж и жить в семье, где тебя все ненавидят?

К тому же пока Эндрю на работе, я начну писать дипломную работу. Может, кто-нибудь из Маршаллов даст попользоваться своим компьютером. Да и небольшое исследование в Британском музее для дипломной работы не помешает.

Да, так гораздо лучше. Я действительно лучше узнаю Эндрю и его семью и успею многое сделать для диплома. Может, вообще допишу его до возвращения домой! Это было бы здорово! Родители и не узнают, что у меня произошла задержка с выпуском из университета.

Ммм… с кухни доносится какой-то запах. Интересно, что это? Пахнет вкусно… вроде бы. Совсем не похоже на омлет с беконом, на котором специализируется моя мама. Как это мило, что миссис Маршалл готовит мне завтрак. Я же говорила ей, что не стоит беспокоиться… Мама Эндрю очень симпатичная, и ей очень идет короткая стрижка. Она разрешила называть ее Таней, но я ни за что не буду. У нее глаза округлились, когда я вошла и мистер Маршалл представил меня. Но что именно насторожило ее во мне, она так и не сказала.

Очень надеюсь, она не догадалась о моем белье. Вернее, что его на мне нет. Может, поэтому она так смотрела на меня? Надеюсь, она все-таки не подумала, что из всех девушек Америки ее сын приволок домой потаскуху. Так и знала, надо было надеть что-нибудь другое. Еще и замерзла в этом дурацком платье. Наверное, я уже вся мурашками покрылась. Может, стоит переодеться во что-нибудь… потеплее? Да, именно так я и сделаю. Я переоденусь в джинсы и расшитый свитер – хотя их я приберегала для вечеров, когда будет прохладнее…

Откуда ж мне было знать, что тут весь день холодно.

Ладно. Ух ты, не знаю, что там готовит миссис Маршалл, но пахнет… сильно. Интересно, что это? И почему пахнет так знакомо?

Между прочим, моя кровать из ДСП оказалась вовсе не так плоха. Она даже удобная, правда. Так, ладно, я готова. Только взобью немного волосы и – хмм, плохо, что тут нет зеркала. Что ж, видать, британцы не так зациклены на пустяках, как мы, американцы. Кого волнует, размазана у меня тушь или нет? Уверена, что выгляжу потрясающе. Сейчас отдерну занавеску и…

– А, милая, – радушно говорит миссис Маршалл. – Я думала, ты приляжешь и немного отдохнешь.

Разве не то же самое она говорила мне чуть раньше? Я что-то ее не понимаю. Господи, ну почему Эндрю нужно было идти на работу? Мне тут явно нужен переводчик.

– Простите, – говорю я, – но я слишком возбуждена, чтобы спать!

– Ты первый раз в Англии? – интересуется миссис Маршалл.

– Я вообще первый раз выехала за пределы Штатов. Не знаю, что вы готовите, но пахнет вкусно. – Это небольшое вранье. То, что она готовит, просто… пахнет. Но, наверное, это будет вкусно. – Может, вам помочь?

– Да нет, дорогая, у меня все под контролем. Как тебе твоя кровать? Не жестко?

– О, нет, все прекрасно. – Я присаживаюсь на табурет у кухонного стола. Трудно сказать, что кипит у нее на плите, поскольку все кастрюли накрыты крышками. Кухонька маленькая – скорее камбуз, чем нормальная кухня. Окошко из кухни выходит на залитый солнцем садик с цветущими розами. Миссис Маршалл сама как роза – розовощекая и цветущая, в джинсах и блузе крестьянского стиля.

Хотя, похоже, блуза не из коллекции этого сезона. Если совсем честно, из прошлого века.

Теперь понятно, почему для Эндрю в порядке вещей разгуливать в брейк-дансерском пиджаке. Но если некоторые вещицы ретро – как, например, блуза миссис Маршалл – смотрятся нормально, то другие – типа пиджака Эндрю – просто ужасны. По-моему, семейство Маршаллов надо просветить на эту тему.

Как хорошо, что у них есть я. И нужно отнестись тактично к тому, что они не могут тратить много денег на одежду. Кстати, я сама – живое доказательство, что не нужно тратить много, чтобы выглядеть превосходно. Вот этот набор свитеров я купила в Интернете за двадцать долларов! А мои джинсы-стрейч – из магазина распродаж. Да, пусть они из детского отдела… но представляете, в каком восторге я была, когда влезла в вещь из детского отдела?

Но в наш век одержимости идеей снижения веса не стоит хвастать таким фактом. И вообще. Почему женщина должна влезать в детские размеры, чтобы считаться красивой и желанной? Это неправильно.

Хотя… это ведь девятый размер! Я влезла в девятый размер! Мне никогда не лезли девятки, даже в том возрасте, когда я должна была их носить.

– Очень милый топ, – говорит миссис Маршалл о моем свитерочке.

– Спасибо. А я как раз любовалась вашей блузой! Услышав это, она смеется:

– Что, этим старьем? Да ей лет тридцать, если не больше.

– Она прекрасно смотрится. Мне нравятся старые вещи.

Класс! Мы с матерью Эндрю находим общий язык. Может, потом даже пойдем с ней по магазинам – только она и я. Ей, наверное, не хватает женских разговоров, ведь у нее три сына. Мы сходим на маникюр-педикюр и отправимся куда-нибудь выпить шампанского. Погодите-ка – а британцы делают маникюр с педикюром?

– Просто выразить не могу, как я рада познакомиться с вами. Я столько слышала о вас, – говорю я. И нисколько при этом не лукавлю. Это правда. – Я в таком восторге, что приехала сюда!

– Как мило, – отзывается миссис Маршалл. По-моему, она довольна.

Я разглядела, что ногти на руках у нее квадратные, крепкие, без лака. Что ж, она ведь очень занятой социальный работник, наверное, у нее нет времени на такие глупости, как маникюр.

– А что ты хочешь посмотреть здесь в первую очередь?

Почему-то в этот момент у меня перед глазами всплывает картина голой задницы Эндрю. С чего это вдруг? Наверное, из-за смены часовых поясов.

– Букингемский дворец, конечно, – отвечаю я. – И Британский музей. – Я не стала уточнять, что в музее меня интересуют только те залы, где выставлены исторические костюмы. Если, конечно, там есть такие залы. Скучное старинное искусство я могу и дома посмотреть, если вздумается. Я ведь в любом случае перееду в Нью-Йорк, когда Эндрю закончит университет. Он уже согласился.

– И Тауэр. – Потому что, как я слышала, там выставлены чудесные драгоценности. – И… и еще дом Джейн Остин.

– Так ты ее поклонница? – Миссис Маршалл, кажется, удивлена. Похоже, ни одна из прежних подружек Эндрю не обладала столь утонченным вкусом в литературе. – Что тебе больше всего нравится?

– Экранизация с Колином Фирсом, конечно, – говорю я. – Хотя костюмы в том фильме, где играла Гвинет Пэлтроу, тоже симпатичные.

Миссис Маршалл смотрит на меня как-то странно – может, ей не легче разобрать мой среднезападный акцент, чем мне – ее британский. Но я ведь стараюсь произносить все четко. Тут я понимаю, что она имела в виду и поправляюсь:

– А, вы о книгах? Не знаю. Они все хороши. – Вот только в них маловато описаний костюмов персонажей.

Миссис Маршалл смеется и спрашивает:

– Хочешь чаю? Уверена, после перелета ты умираешь от жажды.

На самом деле я бы хотела колу. Я говорю об этом, и миссис Маршалл снова как-то странно смотрит на меня и обещает купить ее для меня в супермаркете.

– Ой, нет, не надо, – в ужасе восклицаю я. – Лучше чаю попью.

Миссис Маршалл вздыхает с облегчением:

– Вот и хорошо. Подумать страшно, как ты пичкаешь свой организм всеми этими ужасными химикатами. Они такие вредные.

Я ей улыбаюсь. Хотя в толк не возьму, о чем это она. Кола не содержит вредных химикатов. В ней есть только чудесные, вкусные кофеин, аспартам и углекислый газ. Что в них ненатурального?

Но раз я в Англии, буду поступать, как англичане. Наливаю себе немного чаю из керамического чайника и по настоянию миссис Маршалл добавляю молока. По-видимому, англичане пьют чай именно так, а не с медом и лимоном.

С удивлением обнаруживаю, что так тоже очень вкусно. О чем и заявляю вслух.

– Что вкусно? – В кухне появляется светловолосый парнишка лет пятнадцати-шестнадцати в темной джинсовой куртке и вареных джинсах, но, увидев меня, застывает на месте. – А это кто?

– Что значит кто? – резко говорит миссис Маршалл. – Это Лиз, девушка Энди из Америки…

– Да ладно, мам, – ухмыляется Алекс. – За кого ты меня держишь? Это не она. Она же не…

– Алекс, это Лиз, – еще резче обрывает его миссис Маршалл. Сейчас она уже не так похожа на розу. Скорее похожа на розу, выпустившую шипы. – Поздоровайся с ней как положено, пожалуйста.

Алекс, смутившись, протягивает руку. Я пожимаю ее.

– Извините, – говорит он. – Приятно познакомиться. Просто Энди говорил…

– Алекс, будь добр, разложи это на столе. – Миссис Маршалл сует младшему сыну ножи и вилки. – Завтрак скоро будет готов.

– Завтрак? Да уже время обедать.

– Лиз еще не завтракала, поэтому мы будем завтракать.

Алекс берет у матери приборы и идет в столовую. Огромный пес Джеронимо (отличная кличка!), сидевший все это время у моих ног, тут же потрусил вслед за Алексом, надеясь на лакомый кусочек.

– А у тебя есть братья, Лиз? – спрашивает миссис Маршалл. Вся ее колкость исчезает, как только ее сын выходит из кухни.

– Нет, только две старшие сестры.

– Твоя мама очень счастливая, – говорит миссис Маршалл. – С мальчишками такая морока. – Потом она выключает духовку и кричит Алексу: – Алекс, скажи отцу, завтрак готов. И Алистеру тоже крикни.

Как здорово, что они зовут меня Лиз, а не Лиззи. Никто никогда не называл меня Лиз. Кроме Эндрю, конечно. Я, правда, его об этом не просила. Он просто… сам так решил.

– Ну что, Лиз, – улыбается миссис Маршалл, – будем кушать.

– Давайте я помогу вам накрыть на стол, – предлагаю я, соскальзывая с табурета.

Но миссис Маршалл прогоняет меня с кухни, заявив, что ей не нужна никакая помощь. Я иду в столовую, которая на самом деле всего лишь часть гостиной. Джеронимо уже сидит у кресла во главе стола, бдительно поджидая лакомый кусок.

– Где мне сесть? – спрашиваю я у Алекса, но тот в типичной подростковой манере – думаю, в этом они все одинаковы – только пожимает плечами.

Тут появляется мистер Маршалл и с галантным поклоном пододвигает мне стул. Я благодарю его и сажусь, с трудом пытаясь вспомнить, когда мой собственный отец пододвигал мне стул. Так и не вспомнила.

– Ну вот, – объявляет миссис Маршалл, появляясь из кухни с несколькими дымящимися тарелками. – Со страху, что девушка Энди впервые приехала в Англию, приготовила настоящий английский завтрак!

Я выпрямляюсь, чтобы показать, как я польщена и восхищена:

– Огромное спасибо. Вам не стоило так утруждать… И тут я вижу, что в этих тарелках.

– Томатный рататуй, – гордо объявляет миссис Маршалл. – Твой любимый! А это наша английская интерпретация того же самого блюда – тушеные помидоры. Еще помидоры фаршированные и омлет с помидорами. Энди рассказал мне, как ты любишь помидоры, Лиз. Надеюсь, это поможет тебе почувствовать себя как дома!

О боже!

– Лиз? – Миссис Маршалл пристально смотрит на меня. – С тобой все в порядке, дорогая? Ты как-то… осунулась.

– Все хорошо, – отвечаю я и делаю большой глоток чаю с молоком. – Выглядит очень аппетитно, миссис Маршалл. Спасибо за заботу. Право, не стоило.

– Для меня это в радость, – сияя, говорит миссис Маршалл и усаживается напротив меня. – Пожалуйста, называй меня Таней.

– Хорошо, Таня. – Надеюсь, незаметно, что у меня глаза на мокром месте. Как он мог так ошибиться? Да он вообще-то ЧИТАЛ мои письма? Что ж он, совсем в ту ночь ничего не слушал?

– Кого не хватает? – спрашивает миссис Маршалл, глядя на пустой стул.

– Алистера, – подсказывает Алекс и тянется за тостом. Тосты! Я могу поесть тосты! Нет, не могу. Тогда не влезу в детский девятый размер. О господи! Я же должна что-то съесть. Омлет? Может, яйца хоть как-то забьют вкус помидоров.

– АЛИСТЕР! – взревел мистер Маршалл. Откуда-то из глубины дома доносится мужской голос:

– Уже иду!

Я беру в рот кусочек омлета. Вкусно. И почти не чувствуются…

Ой, нет. Чувствуются.

И ведь что важно – это искренняя ошибка. Я насчет помидоров. Да кто угодно мог спутать. Даже сердечный друг.

Хорошо хоть он вообще вспомнил, что я упоминала слово «помидоры». А что именно я говорила, мог и забыть.

Да, он пока не учит детей читать, но ведь работает. Видя, что на меня никто не смотрит, я подталкиваю кусочек омлета к краю тарелки и скидываю на салфетку у себя на коленях. Потом смотрю на Джеронимо, который уже оставил свой пост возле стула мистера Маршалла, чувствуя, что там ему ничего не светит.

Колли встречается со мной взглядом.

И вот собачий нос ткнулся в мою ногу.

– Что у нас тут? – В дверях появляется парень – второй младший брат Эндрю, Алистер. В отличие от матери и братьев, у него волосы огненно-рыжие. Вероятно, именно такого цвета были волосы у его отца, пока он не потерял их. Во всяком случае, судя по его бровям, это так.

– Привет, Али, – улыбается миссис Маршалл. – Садись. У нас традиционный английский завтрак в честь приезда Лиз, подружки Энди из Америки.

– Привет, – говорю я, поднимая взгляд на рыжеголового, который всего на пару лет младше меня. Он с ног до головы одет в «Адидас» – адидасовские стеганые штаны, футболка, куртка, кроссовки. Возможно, подрядился рекламировать их. – Я Лиззи. Приятно познакомиться.

Алистер с минуту пялится на меня, а потом начинает хохотать.

– Да ладно, мам! Что за шутки?

– Это вовсе не шутка, Алистер, – ледяным тоном заявляет мистер Маршалл.

– Но как же, – мычит Алистер, – это не может быть Лиз! Энди говорил, Лиз – толстуха!

Мы практически ничего не знаем о том, как одевались люди со второго века вплоть до семисотых годов. Это времена вторжения варварских племен – готов, вестготов, остготов, гуннов и франков. Известно только, что людям в то время некогда было думать о моде, поскольку они спасались бегством.

И только когда к власти в 800 году пришел Карл Великий, у нас появилось хоть какое-то описание гардероба тех времен. С тех пор нам известны штаны на подвязках, или бриджи, столь любимые авторами всех исторических романов.

История моды. Дипломная работа Элизабет Николс

6

Но стоит только сказать правду, и вся природа начинает помогать тебе с неожиданным рвением. Скажи правду, и все живое – разумное и неразумное – становится поручителем тебе, и даже корни травы под землей начинают шевелиться, дабы стать твоими свидетелями.

Ралф Уолдо Эмерсон (1803–1882), американский эссеист, поэт и философ

Шери ответила только после пятого гудка. Я уже начала волноваться, что она вообще не возьмет трубку. А вдруг она спит? Ведь сейчас только девять утра по европейскому времени. Но может, она тоже не адаптировалась к разнице во времени, как и я? Хотя она-то тут пробыла дольше, чем я. Она должна была прилететь в Париж два дня назад, провести ночь в гостинице и на следующий день отправиться в шато.

Впрочем, Шери гениальна во всем, что касается учебы, и абсолютно бестолкова в житейских вопросах. Умолчим о том, сколько раз она роняла свой сотовый в туалет. Как знать, может, я вообще до нее не дозвонюсь.

Наконец она поднимает трубку. Мне сразу понятно, что я не разбудила ее: там оглушительно гремит музыка. Это песня, где под латинский ритм все время повторяется припев «Vamos a la playa».

– ЛИ-ЗЗИ! – орет Шери в трубку. – Это ТЫЫЫЫ?

Все ясно, она пьяна.

– Как ты таааааам? Как Лондон? Как твой горячий-горячий Эндрю? И как его заааааааад?

– Шери, – говорю я тихо. Чтобы Маршаллы меня не услышали, я пустила в ванной воду. Но это не расточительство. Я на самом деле собираюсь принять ванну. Через минутку. – Здесь все так странно. Очень странно. Мне нужно поговорить хоть с кем-нибудь нормальным.

– Погоди, я попробую найти Чаза. – Шери хихикает: – Кхе… я пошутила! Господи, Лиззи, ты бы видела это местечко! Здесь как в «Бальмонте» и «Под солнцем Тосканы» вместе взятых. Дом Люка ОГРОМНЫЙ. Просто ОГРОМНЫЙ. У него даже есть название – Мирак. И здесь есть своя ВИНОДЕЛЬНЯ. Лиззи, они делают собственное шампанское. САМИ ДЕЛАЮТ.

– Здорово. Шери, мне кажется, Эндрю сказал своим братьям, что я жирная.

Шери на минуту замолкает. Мне снова приходится слушать «Vamos a la playa». Потом Шери взрывается:

– Черт возьми, он так сказал? Сказал, что ты жирная? Стой, где стоишь. Никуда не дергайся. Я немедленно сажусь на поезд через пролив. Приеду и отрежу ему яйца…

– Шери, – перебиваю я. Она кричит так громко, и я опасаюсь, что Маршаллы услышат ее. Через закрытую дверь. Несмотря на шум льющейся воды и работающий телевизор. – Шери, я не знаю точно, что он сказал. Просто все здесь так странно складывается. Я приезжаю и узнаю, что Эндрю нужно идти на работу. Ладно. Но дело в том, – я чувствую, как подступают слезы. – Эндрю работает не с детьми. Он – официант. И работает с одиннадцати утра до одиннадцати вечера. Я даже не уверена, что это законно. У него нет собственного жилья. Он живет с родителями и младшими братьями. И он сказал им, что я толстая и люблю помидоры.

– Беру свои слова назад, – говорит Шери. – Я не еду к тебе. Это ты приезжаешь сюда. Покупай билет на поезд и дуй сюда. Не забудь попросить студенческий. В Париже придется сделать пересадку. Там купишь билет до Суиллака. А на станции мы тебя встретим.

– Шери, я не могу. Не могу вот так просто взять и уехать.

– Еще как можешь! – орет Шери. Я слышу еще чей-то голос. Потом Шери кому-то говорит: – Это Лиззи. Ее козел Эндрю работает с утра до ночи и заставляет ее жить у родителей и есть помидоры. И еще он назвал ее жирной.

– Шери, – вмешиваюсь я, испытывая угрызения совести. – Я не знаю в точности, что он сказал. И он не… кому ты все это рассказываешь, кстати?

– Чаз говорит, чтобы ты поднимала свою далеко не толстую задницу и садилась на первый же утренний поезд. Он лично встретит тебя на станции завтра вечером.

– Я не могу ехать во Францию, – испуганно говорю я. – У меня обратный билет из Хитроу. Он не подлежит возврату, обмену и тому подобному.

– Ну так что? Вернешься в Англию к концу месяца и прекрасно улетишь оттуда. Давай, Лиззи! Здесь будет ТАК ЗДОРОВО.

– Шери, это невозможно, – совсем уже несчастным голосом говорю я. – Не хочу ехать во Францию. Я люблю Эндрю. Ты не понимаешь. Та ночь возле «МакКрэкен Холла»… она была волшебная, Шер. Он заглянул мне в душу, а я – ему.

– Интересно, как? – спрашивает Шери. – Темно же было.

– Нет, не темно. Нам отсвечивали языки пламени из комнаты той девицы.

– Что ж, в таком случае, может, ты увидела только то, что хотела увидеть? Или почувствовала то, что хотела почувствовать?

Я понимаю, что она имеет в виду, и невидящим взглядом смотрю на плещущуюся в ванной воду.

В общем-то, меня можно назвать счастливым человеком. Да, мне пришлось засмеяться, когда Алистер ляпнул за столом, что я толстуха. А как прикажете себя вести, если твой парень всем рассказывает, что ты толстая?

Если честно, когда Эндрю последний раз видел меня, я и правда была толстая. По крайней мере, на двенадцать килограммов тяжелее, чем теперь.

Пришлось рассмеяться. Надеюсь, Маршаллы не подумали, что я сверхчувствительная дура.

Миссис Маршалл лишь метнула на сына гневный взор… А потом – поскольку я вроде как не обиделась – забыла об этом. Остальные – тоже.

А Алистер оказался очень даже мил и предложил мне воспользоваться его компьютером, чтобы начать писать диплом, над которым я и трудилась до самого вечера, пока старшие Маршаллы не предложили поужинать «готовым карри», купленным в магазинчике на углу. Сыновья их куда-то смотались. Мы ели и смотрели какое-то британское мистическое шоу, и я понимала примерно одно слово из семи из-за жуткого акцента актеров.

Я была твердо настроена не дать этому инциденту испортить мне настроение. Потому что вес ничего не значит. Правда. Если, конечно, ты не фотомодель.

Несколько килограммов лишнего веса никогда не мешали мне делать то, что я хочу. Хотя, конечно, что скрывать – на физкультуре меня всегда последней отбирали в волейбольную команду.

Ну и, само собой, иногда было не совсем уютно в купальнике на пляже.

А еще эти тупые парни из университетского братства смотрели на меня свысока из-за того, что мой вес превышает дурацкие стандарты.

Но кому охота бегать за парнями из братства? Я хочу быть с парнем, у которого интересы простираются дальше ближайшей вечеринки. С тем, кто мечтает переделать мир к лучшему – вот как Эндрю. Хочу быть с парнем, понимающим, что в девушке важен не размер талии, а размер сердца – как понимает это Эндрю. Хочу быть с парнем, который замечает не только внешность девушки… который способен заглянуть ей в душу – как Эндрю.

Вот только… судя по реплике Алистера, похоже, Эндрю все же не смог заглянуть мне в душу в ту ночь у «МакКрэкен Холла».

И еще эти помидоры. Я же СКАЗАЛА Эндрю. Вернее, написала, что терпеть не могу помидоры. Один-единственный продукт, который я не выношу. Я даже пошла дальше и очень пространно рассказала, как ужасно было расти в полуитальянской семье, ненавидя помидоры. Мама постоянно чанами тушила томатный соус для спагетти и лазаний. На заднем дворе у нее была огромная плантация помидоров. Именно я обязана была их пропалывать, потому что не могла дотронуться до этих ужасных красных уродцев и не участвовала в сборе урожая.

Я говорила об этом Эндрю в ту ночь, три месяца назад, которую мы провели в дыму под звездами – я в полотенце, он в футболке с «Аэросмитом» (наверное, был прачечный день) и значком старосты.

А он не слушал. Не услышал ни слова из того, что я ему рассказывала!

А вот сообщить своей семье, что я – толстуха, не забыл.

Неужели я ошиблась? Может, как однажды предположила Шери, я люблю воображаемого Эндрю и домыслила все качества, которые хотела бы видеть в нем?

Неужели она права, и я упрямо не желаю замечать, какой он на самом деле, только потому, что с ним было так здорово заниматься любовью? Неужели я боюсь признать, что мое влечение к нему чисто физическое?

Я два часа не разговаривала с Шери, когда она мне это сказала. Потом она извинилась.

Но вдруг она права? Ведь Эндрю, которого я знаю, никогда бы не сказал братьям, что я толстуха. Эндрю, которого я знаю, вообще не заметил бы, что я толстая.

– Лиззи? – голос Шери трещит в трубке, которую я прижимаю к щеке. – Ты там умерла?

– Нет, я здесь, – в трубке по-прежнему фоном гремит рок-музыка. Шери, как видно, ничуть не страдает от смены часовых поясов. Ее парень не на работе. Вернее, на работе, но работают они вместе. – Я просто… Ладно, мне пора. Я тебе потом позвоню.

– Погоди, – говорит Шери. – Так ты все-таки поедешь со мной в Нью-Йорк осенью?

Я вешаю трубку. Нет, я не разозлилась на нее, просто… устала.

Не помню, как вымылась, переоделась в пижаму и дотащилась до кровати. Только знаю, что был уже миллион часов пополуночи, когда Эндрю осторожно разбудил меня. Хотя на самом деле всего двенадцать – по крайней мере, на часах, которые сует мне под нос Эндрю.

Я как-то внимания не обращала, что он носит светящиеся в темноте электронные часы. Это как-то… немодно.

Но, вероятно, они нужны ему. Должен же он видеть, сколько времени, когда вкалывает в полутемном, освещенном свечами ресторане…

– Извини, что разбудил. – Он стоит у моей подвесной койки. Кровать подвешена так высоко от пола, что ему даже не приходится наклоняться, чтобы шептать мне на ухо. – Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Тебе ничего не нужно?

Я щурюсь на него в полутьме. Лунный свет просачивается в единственное узенькое оконце прачечной. Эндрю, насколько мне видно, в белой рубашке и черных джинсах – униформе официанта.

Не знаю, почему я сделала это. Может, потому, что мне весь вечер было одиноко и я чувствовала себя подавленной. Или потому, что еще до конца не проснулась.

А может, потому, что действительно люблю его. Но я вдруг села, взяла его за воротник рубашки и прошептала:

– Эндрю, все так ужасно! Твой брат Алистер сказал, что ты называл меня толстухой. Это же неправда?

– Что? – смеется Эндрю, уткнувшись носом мне в шею. Он любитель тыкаться в шею, как я смотрю. – О чем ты?

– Твой брат Алистер сказал об этом.

Эндрю отрывается от моей шеи и пристально смотрит на меня в лунном свете.

– Погоди, – говорит он. – Он так сказал? Ты что, из меня шута горохового делаешь?

– Не знаю ничего ни про какой горох, но это правда. «Толстуха» – именно это слово он употребил.

Запоздало понимаю, что Эндрю может разозлиться на брата.

– Эндрю, прости, – говорю я, обняв его за шею, и нежно целую. – Зря я вообще подняла эту тему. Алистер, похоже, просто дурачил меня. А я и повелась. Забудем об этом.

Но Эндрю, похоже, не собирается ничего забывать. Он крепче прижимает меня к себе и произносит в адрес брата несколько крепких выражений, которые шепчет мне прямо в губы. Потом добавляет:

– Я считаю, ты выглядишь потрясающе. И всегда считал. Конечно, когда мы познакомились, ты была полнее, чем сейчас. Когда увидел тебя в этом китайском платье, даже сразу и не узнал. Глаз не мог отвести и все думал, кто этот счастливчик, которому выпало встречать такую красотку.

Я только моргаю. Почему-то его слова не радуют меня. Может, это потому, что он все же немного пришепетывает и у него выходит «срафу не уфнал тебя».

– Потом я слышу объявление, подхожу и вижу, что ты – это ты, и понимаю, что я – тот самый счастливчик, – продолжает Эндрю. – Жаль, что пока все идет шиворот-навыворот – с квартирой приятеля не вышло, у тебя нет нормальной кровати, и мой братец – идиот, да еще мой поганый рабочий график. Но я хочу, чтобы ты знала, – он обнимает меня за талию, – я безумно рад, что ты приехала. – И вот тут он наклоняется и снова целует меня в шею.

Я киваю. Но как бы мне ни нравилось, когда меня целуют в шею, мне не дает покоя еще одна вещь.

– Эндрю, есть еще кое-что.

– Да, Лиз, что такое? – спрашивает он, а его губы приближаются к мочке моего уха.

– Дело в том, Эндрю, – говорю я медленно, – что я… я…

– Да что такое?

Я набираю в грудь побольше воздуха. Я должна это сделать. Я должна сказать, иначе это будет стоять между нами все время, пока я здесь.

– Я просто ненавижу помидоры, – выпаливаю я наконец.

Эндрю поднимает голову и непонимающе смотрит на меня. А потом начинает хохотать, как безумный.

– Господи, – шепчет он. – Точно! Ты же писала об этом! Мама спрашивала, что ты любишь, чтобы именно это приготовить к твоему приезду. Но я никак не мог вспомнить. Я помнил, ты говорила что-то о помидорах…

Я стараюсь не принимать услышанное близко к сердцу. Эндрю уже просто гогочет. Рада, что он находит эту ситуацию такой забавной.

– Моя бедная девочка. Не волнуйся, я ей намекну. Иди сюда, дай я поцелую тебя еще. – Что он и делает. – А ты крепкий орешек, как я погляжу.

Не знала, что у него на этот счет были сомнения.

Но я понимаю, что он имеет в виду.

По крайней мере, мне так кажется. Трудно думать о чем-то, когда он целует меня, кроме как: «Ура! Он целует меня!»

Какое-то время мы не шепчемся, потому что заняты поцелуями.

И я уже уверена, что его брат ошибся – Эндрю вовсе не считает меня толстухой… ну разве что «толстуха» в его понимании – это нечто симпатичное. Я ему нравлюсь. НА САМОМ ДЕЛЕ нравлюсь. Сейчас я чувствую это физически.

Он, смеясь, карабкается ко мне на подвесную койку, и слава богу, она выдерживает. Вернее, в данном случае, слава миссис Маршалл.

– Эндрю, – шепотом спрашиваю я, – у тебя есть презервативы?

– Презервативы? – переспрашивает Эндрю так же шепотом, словно впервые слышит это слово. – А разве ты не на таблетках? Я думал, все американки на таблетках.

– Ну да, – говорю я, и мне немного неловко. – Но таблетки не предохраняют от болезней.

– Ты хочешь сказать, что я чем-то болею? – спрашивает Эндрю, и он уже совсем не шутит.

Ну почему я никак не научусь держать рот на замке?!

– Э-э-э, – говорю я, пытаясь придумать что-нибудь, а это не так просто, когда так устала. И возбуждена. – Нет. Но я могу болеть. Никогда не знаешь.

– А, – хихикает Эндрю. – Ты? Никогда. Ты слишком милая для этого. – И он снова принимается за мою шею.

И это очень даже приятно. Но он так и не ответил на мой вопрос.

– Ну, так у тебя есть?

– О господи, Лиз. – Эндрю садится, шарит в карманах брюк, висящих на краешке койки, и наконец выуживает оттуда то, что надо. – Теперь довольна?

– Да, – говорю я. Потому что так оно и есть. Несмотря на то, что мой парень ходит на работу с презервативом в кармане. Другая могла бы спросить, что он, собственно, собирался с ним делать, если его девушка сейчас дома, а не там, где он работает.

Но дело не в этом. А в том, что у него есть презерватив, и мы можем приступать к делу.

Что мы и сделали без дальнейших проволочек. Вот только…

По-моему, все идет, как и должно идти. Правда, мой опыт в таких делах ограничен бестолковой возней в длинной кровати с Джеффом, единственным парнем, с которым у меня были длительные отношения (три месяца) на втором курсе и который в конце семестра со слезами признался мне, что влюблен в своего соседа Джима.

И все же я достаточно много читала «Космо» и знаю, что каждая девушка должна сама позаботиться о своем оргазме – так же, как каждый гость должен сам позаботиться о том, чтобы ему было весело… Ни одна хозяйка не уследит ЗА ВСЕМ СРАЗУ! Я хочу сказать, нельзя сваливать все на парня. Он все равно все испортит – или того хуже – даже и пытаться не станет. Если, конечно, он не вроде Джеффа, которого очень даже интересовали мои оргазмы… как и мои туфли-лодочки от Герберта Левайна с хрустальными пряжками. Я застукала его в этих самых туфлях перед зеркалом.

Но пока я сосредоточилась на получении своего удовольствия, у Эндрю, похоже, возникли проблемы с его собственным. Он прекратил делать то, что делал, и откинулся на спину.

– Эндрю, – озабоченно спрашиваю я, – все в порядке?

– Я не могу, черт возьми, кончить, – звучит его романтичный ответ. – Это все из-за дурацкой кровати – слишком тесно.

Я, мягко говоря, удивлена. Первый раз слышу о мужчине, у которого с этим проблемы. Знаю, для кого-то – например, для Шери – мужчина в постоянном напряжении будет подарком судьбы. Для меня же это просто неудобно. О своем удовольствии я уже позаботилась, как советовал «Космо». И если честно, не знаю, сколько смогу еще сдерживаться.

И все же как-то неправильно думать только о себе, когда человеку рядом так плохо. Даже представить не могу, каково сейчас Эндрю.

Преисполненная жалости к нему, я наклоняюсь и спрашиваю:

– Я могу тебе как-то помочь?

И вскоре я узнаю, что могу. Во всяком случае, если судить по тому, как Эндрю начинает подталкивать мою голову.

Беда в том, что я никогда раньше этого не делала. Даже не знаю, как это делается… хотя Бриана, моя соседка по общежитию, как-то раз пыталась показать мне это с бананом.

И все же. Мне как-то по-другому рисовалось, как мы оба доходим до пика.

Однако такие вещи надо делать для тех, кого любишь, если они в беде.

Правда, сначала я заставляю его сменить презерватив. НАСТОЛЬКО я не люблю никого, даже Эндрю.

Цель крестоносцев – распространить свои религиозные воззрения в другой культуре. Но они также интересовались модой! Возвращаясь из крестовых походов, своим женщинам они привозили не только золото поверженных врагов, но и советы по поддержанию красоты. Например, совет брить лобковую область (о чем в Европе не слыхивали со времен ранней Римской империи).

Переняли английские леди эту практику от своих сестер с Востока или нет – трудно сказать. Тут все зависит от воображения. Судя по портретам тех времен, многие дамы зашли в этом слишком далеко, сбривая и выдергивая вообще всю растительность с головы, в том числе брови и ресницы. Поскольку многие из них в те времена не умели ни читать, ни писать, неудивительно, что они восприняли совет неправильно.

История моды. Дипломная работа Элизабет Николс

7

Придерживай свои секреты и выдавай чужие.

Филип Дормер Стэнхоп, четвертый граф Честерфилдский (1694–1773), английский государственный деятель

Проснулась я с чувством полного удовлетворения, хотя спала одна. Эндрю ночью ушел в свою кровать, после того как наша попытка заснуть вместе на узкой койке с треском провалилась – мешали его длинные ноги и моя привычка спать, поджав колени.

Но ушел он благодарный и счастливый. Уж я об этом позаботилась. Может, я и новичок, но учусь быстро.

Потягиваясь, я снова проигрываю в голове события прошлой ночи. Эндрю – милашка. Ну ладно, не милашка, потому что парней так не называют. Но он очень милый. Напрасно я беспокоилась, что он считает меня толстой. Убить столько времени на такую ерунду! Конечно же, он никогда не считал меня толстой и не говорил ничего такого своим. Его брат, должно быть, спутал меня с кем-то.

Нет, Эндрю – идеальный парень. И скоро я заставлю его выбросить этот красный кожаный пиджак. Может, в виде компенсации, куплю ему что-нибудь другое, когда мы сегодня отправимся по магазинам. Эндрю обещал мне вчера, когда мы шептались уже потом. У него небольшое дело в городе, а потом мы прогуляемся.

Само собой, больше всего меня интересуют магазины на Оксфорд-стрит, где можно неожиданно нарыть какое-нибудь сокровище. И еще я слышала о магазине «Топшоп», английском варианте «Т. Дж. Макса» или «Н&М», – кстати, у нас в Мичигане их нет – это Мекка любителей моды.

Вот только Эндрю я говорить этого не стала, потому что хочу казаться гораздо интеллектуальнее и выше этого. Надо проявить интерес к истории его страны, такой богатой и насчитывающей тысячи лет… как минимум две – столько, сколько существует достойная внимания мода. Эндрю такой милый и его родные тоже (замечание о толстухе оставим в стороне). Хочется как-нибудь показать, как я ценю их доброту…

И тут, пока я брею ноги в ванной – Эндрю еще не встал, а все остальные разошлись по своим работам, – меня осеняет, что я могу сделать для семьи Маршаллов. Да! Сегодня в знак благодарности за гостеприимство приготовлю им фирменные спагетти моей матушки! Наверняка в доме найдутся необходимые ингредиенты – спагетти, чеснок, масло, пармезан и перечные хлопья.

А если чего-то не будет – например, хрустящего багета,[2] который очень даже нужен, чтобы макать во вкусный жирный соус, – мы с Эндрю можем купить все по пути, после осмотра достопримечательностей.

Представьте, как удивятся и обрадуются мистер и миссис Маршалл, когда придут домой после тяжелого рабочего дня и обнаружат, что ужин уже поджидает их!

Довольная своим планом, я сделала макияж и занялась накладыванием дополнительного защитного слоя на педикюр – ведь я буду весь день таскаться по городу в открытых босоножках. И тут по лестнице спускается сонный Эндрю. Мы устраиваем чудесный сеанс утренней любви на нашей фанерной койке, а потом я натягиваю дивный сарафанчик 1960-х годов от Алекса Колмана с лиственным узором. У меня к нему есть подходящий кашемировый свитер… слава богу, я сунула его в чемодан в последний момент. Ох, как он мне пригодится. Я поторапливаю Эндрю, чтобы он тоже одевался. Мне еще надо поменять деньги, а у него какая-то встреча в центре.

Мой первый настоящий день в Лондоне – вчерашний не в счет, поскольку я была такая сонная и почти ничего не помню, – начался так волшебно (завтрак без помидоров, неторопливая ванна, секс), что я уже и не надеюсь, что он может стать еще лучше. Но я ошибаюсь: солнце светит вовсю, и Эндрю слишком жарко в красном кожаном пиджаке, поэтому он его не надевает!

Из дома мы выходим, взявшись за руки, – Джеронимо с грустью провожает нас взглядом. «Ты явно нравишься этому псу», – замечает Эндрю. Да! Я завоевала доверие семейного любимца, тайно подбрасывая ему еду! Интересно, насколько я обошла по очкам остальных членов семьи? Мы шагаем к метро, и я впервые спускаюсь в лондонскую подземку!

Я ничуть не боюсь, что меня взорвут, ведь дать этому страху овладеть тобой – значит отдать победу террористам.

И все же я зорко наблюдаю за парнями и девушками, надевшими толстые просторные куртки в такой чудный солнечный день. Высматривая террористов, я не могу не отметить, насколько лондонцы богаче одеты, чем, скажем, жители Анн-Арбора. Ужасно говорить такие вещи о своей стране, но складывается впечатление, что лондонцев больше волнует, как они выглядят, чем моих земляков. Я не увидела ни одного человека (кроме Алистера, но он, в конце концов, всего лишь подросток) в толстовке или хотя бы в спортивных штанах.

Правда, надо учитывать, что тут не так много людей с лишним весом, как у нас в Америке. Что делает лондонцев такими стройными? Неужели все дело в чае?

А реклама! Какой рекламой у них оклеены стены в вагонах метро! Она такая… интересная. Правда я не всегда понимаю, что они рекламируют. Может, потому, что я раньше никогда не видела, чтобы обнаженная девушка рекламировала апельсиновый сок.

Думаю, Шери права: англичане не столь зажаты по поводу своего тела – хотя и одевают его лучше, – как мы, американцы.

Наконец мы доезжаем до станции, где у Эндрю назначена встреча. Он говорит, что тут неподалеку есть банк, где я могу обменять деньги. Мы поднимаемся наверх – и я едва сдерживаю вздох восхищения…

Я в Лондоне! В самом центре! В том самом месте, где происходило столько знаменательных исторических событий, в том числе и зарождение панковского движения. Где бы мы были сегодня, не надень тогда Мадонна то первое бюстье и не представь бунтовщики с Кингз-Роуд всему миру Вивьенн Вествуд? Принцесса Диана, тогда еще только леди Ди, надевала здесь черное вечернее платье на свою помолвку.

Но я не успеваю по-настоящему впитать в себя всю эту красоту – Эндрю затаскивает меня в банк, и я встаю в очередь обменять свои дорожные чеки на английские фунты. Когда я дохожу до стойки, кассирша просит мой паспорт и подозрительно разглядывает мое фото.

А почему бы и нет, собственно? Я была на двенадцать килограммов толще, когда снималась на паспорт.

Эндрю просит тоже взглянуть и изрядно потешается над моей фотографией.

– Неужели ты была такой толстой? – говорит он. – А взгляни на себя сейчас! Ты же выглядишь, как модель. Правда, она похожа на модель? – спрашивает он у кассирши.

– Угу, – как-то уклончиво отзывается кассирша. Конечно, приятно, когда тебя сравнивают с моделью. Но я не могу отделаться от неприятной мысли – неужто я так плохо выглядела раньше? Ведь в ту ночь, во время пожара, я была на двенадцать килограммов тяжелее и все равно понравилась Эндрю. Допустим, я была в полотенце, но все равно.

От этих мыслей меня отвлекает кассирша – она вручает мне деньги. Они такие красивые! Куда красивее, чем наши доллары – те просто… зеленые. Мне просто не терпится потратить хоть немного моих английских денег, и я поторапливаю Эндрю поскорее закончить с его делами, чтобы мы наконец могли отправиться в «Харродз». Я уже сказала ему, что хочу в первую очередь попасть туда. Правда, покупать я там ничего не собираюсь… просто хочу взглянуть на гробницу, которую воздвиг владелец, Мохаммед аль-Файед, своему сыну, погибшему в автокатастрофе с принцессой Дианой.

Эндрю говорит:

– Тогда пошли. – И мы направляемся к тоскливому офисному зданию, над входом которого написано «Центр занятости населения». Там Эндрю встает в длиннющую очередь, потому что ему надо «подать заявление на трудоустройство» или что-то в этом роде.

Мне, конечно же, интересно все, что связано с Британией, ведь когда мы с Эндрю поженимся, она может стать моей второй родиной, как для Мадонны. Я внимательно читаю всевозможные плакаты и надписи, пока движется очередь: «Новые предложения для соискателей работы – спросите нас сейчас, Департамент труда и пенсии», «Не думали о работе в Европе? Спросите нас сейчас» и все в таком духе.

Странно, что они называют Европу Европой, как будто сами к ней никакого отношения не имеют. Мы же в Штатах, наоборот, привыкли считать Англию частью Европы. Наверное, это неправильно.

Мужчина за стойкой спрашивает, искал ли Эндрю работу, и он отвечает, что искал, но ничего не нашел.

Что? Да как же так? Как я приехала, он только тем и занимался, что работал.

– Но, Эндрю, – слышу я собственный голос, – а как же твоя работа официантом?

Эндрю бледнеет. Для него это особое достижение, поскольку он и так совсем белый. В хорошем смысле… как Хью Грант.

– Ха, – говорит он служащему за стойкой. – Она шутит. Шучу? Да что он такое говорит?

– Ты провел там вчера весь день, – напоминаю я. – С одиннадцати до одиннадцати.

– Лиз, – звенящим от напряжения голосом говорит Эндрю, – не надо шутить с этим милым человеком. Не видишь, он занят делом?

Конечно, вижу. Вот видит ли Эндрю – это вопрос.

– Правильно, – говорю я. – Ты вчера весь день был занят в ресторане, поскольку на учительской работе тебе мало платили. Забыл?

Неужели Эндрю сидит на наркотиках? Как можно было забыть, что весь день моего приезда в Англию он провел на работе?

Я смотрю на Эндрю и понимаю, что он все прекрасно помнит.

Ясно. Я сделала что-то не так. Но что именно? Ведь я всего лишь сказала правду.

И я спрашиваю Эндрю.

– Погоди-ка, что тут вообще происходит?

Тогда мужчина за стойкой снимает трубку и говорит:

– Мистер Вильямс, у меня проблема. Подойдите ко мне, пожалуйста.

Потом он выставляет на стойку табличку «Закрыто» и говорит:

– Пройдемте со мной, мистер Маршалл, и вы, мисс. – При этом он открывает дверцу в стойке, чтобы мы прошли внутрь.

Он проводит нас в небольшую комнатушку в глубине Центра. Здесь ничего нет, только стол и пустые полки.

Пока мы шли туда, я чувствовала, как спину мне прожигают взгляды – как из очереди, так и из-за других стоек. Некоторые перешептывались, кто-то даже смеялся.

И только секунд через пять до меня доходит почему.

И вот тогда щеки у меня становятся пунцово-красными, как за минуту до этого у Эндрю они стали белыми.

Я снова открыла свой дурацкий рот, когда следовало держать его на замке.

Но откуда мне было знать, что британский Центр занятости населения – это место, куда англичане ходят записываться на получение пособия по безработице?

И вообще, с какой стати Эндрю претендует на пособие по безработице, если у него ЕСТЬ РАБОТА?

Вот только Эндрю, судя по всему, смотрит на это совсем по-другому и не видит в этом ничего противозаконного. Он даже лепечет что-то вроде:

– Но ведь все так делают.

Однако у сотрудника Центра на этот счет иное мнение. Это понятно по взгляду, которым он нас наградил, перед тем как пойти поискать начальство.

– Слушай, Лиз, – говорит Эндрю, как только за служащим закрывается дверь. – Я знаю, ты не нарочно, но ты мне все испортила. Правда, все еще можно уладить. Когда этот парень вернется, ты скажешь, что ошиблась. Это небольшое недоразумение, и я вчера не работал.

Я в полном смятении смотрю на него.

– Но, Эндрю… – мне просто не верится, что это происходит на самом деле. Эндрю – МОЙ Эндрю, который собирается учить детей читать, не может быть мошенником.

– Но ты же работал вчера, – говорю я. – Разве нет? Ты мне сказал, что был на работе. Именно поэтому ты оставил меня одну со своей семьей на весь день и большую часть ночи. Так?

– Так, – соглашается Эндрю. Он весь покрылся испариной. Никогда раньше не замечала, чтобы он потел. А сейчас у него отчетливо видны капли пота на лбу. – Да, Лиз. Но ты должна немного солгать ради меня.

– Солгать ради тебя, – повторяю я за ним. Я понимаю, что он говорит. Вернее, понимаю слова, которые он произносит.

Но не могу поверить, что ОН говорит их.

– Это совсем безвредная ложь, – уговаривает меня Эндрю. – Все не так плохо, как ты подумала, Лиз. Официанты здесь зарабатывают ГРОШИ. Это не так, как в Штатах, где им гарантированы пятнадцать процентов чаевых. Уверяю тебя, все официанты, которых я знаю, получают еще и пособие…

– И все же, – упрямо твержу я. Все как в дурном сне. – Это как-то неправильно. Это же… это же нечестно, Эндрю. Ты отнимаешь деньги у людей, которым они на самом деле НУЖНЫ.

Как он этого не понимает? Он же собирается учить детей из бедных семей… тех самых людей, для кого предназначены деньги, на которые он претендует. Разве он не знает это? В конце концов, его мать – социальный работник! Она знает, откуда у ее сына дополнительный доход?

– Мне они тоже нужны, – настаивает Эндрю. Он потеет все сильнее, хотя в офисе совсем не жарко. – Я тоже один из этих людей. Мне тоже надо как-то жить, Лиз. Не так-то просто найти хорошо оплачиваемую работу, когда все знают, что через пару месяцев я снова уеду учиться.

Ну… в этом он прав. Мне удалось так удачно устроиться продавцом в магазин только потому, что я весь год живу в этом городе.

И еще потому, что я очень хорошо знаю свою работу. И все же…

– Я это не только для себя сделал. Хотелось устроить тебе хороший прием, – продолжает он, нервно поглядывая на дверь. – Водить тебя в хорошие места, обедать в дорогих ресторанах. Может, даже… я не знаю… свозить тебя в круиз.

– О, Эндрю! – мое сердце переполняется любовью. Как я могла подумать о нем что-то плохое? Может, он пошел неверным путем, но намерения-то у него были благие. – Эндрю, – говорю я, – я накопила кучу денег. Тебе не надо делать это ради меня – работать допоздна и… записываться на пособие. У меня достаточно денег. Для нас обоих.

Он как-то сразу перестал потеть.

– Правда? Больше, чем ты поменяла сегодня в банке?

– Конечно. Я давно копила то, что зарабатывала в магазине. Мне будет приятно поделиться с тобой. – Я на самом деле так думаю. В конце концов, я же феминистка. Не считаю зазорным поддержать любимого человека материально.

– Сколько? – тут же спрашивает Эндрю.

– Сколько у меня денег? – моргая, переспрашиваю я. – Ну, пара тысяч…

– Честно? Отлично! Я могу у тебя занять?

– Эндрю, я же сказала. Я буду рада заплатить за нас обоих, если мы куда-нибудь пойдем…

– Да нет, могу я у тебя прямо сейчас занять? – настаивает Эндрю. Лицо у него стало какое-то мученическое. Он продолжает коситься на дверь, где с минуты на минуту появится начальник того служащего. – Понимаешь, я еще не оплатил свое обучение…

– Не оплатил обучение?

– Ну да. – Теперь он затравленно улыбается, как ребенок, которого поймали за руку у вазы с печеньем. – Видишь ли, я тут попал в затруднительное положение незадолго до твоего приезда. Ты что-нибудь слышала о сеансах покера по пятницам в «МакКрэкен Холле»?

У меня голова идет кругом.

– Сеансы покера? В «МакКрэкен Холле»? – О чем это он?

– Ну да, там целая группа студентов каждую пятницу резалась в «техасску». Я играл с ними и неплохо набил руку…

Англичанин, говорил о ком-то Чаз, и теперь я понимаю, что он имел в виду Эндрю. Тот самый, что устраивал нелегальные сеансы покера на седьмом этаже.

– Так это был ты? – я обалдело смотрю на него. – Но… но ты же староста. Азартные игры в общежитии запрещены.

Эндрю смотрит на меня недоверчиво:

– Да, наверное. Но все же это делают…

«А если все вдруг начнут носить эполеты, ты тоже будешь это делать?» – едва не спрашиваю я, но вовремя останавливаюсь.

Потому что ответ мне уже и так известен.

– В общем, – продолжает Эндрю, – я ввязался в игру, и ставки оказались чуть выше тех, к которым я привык, да и игроки поопытнее, и я…

– Ты проигрался, – догадываюсь я.

– Да, я был уверен, что выиграю эту партию… но меня ободрали как липку. Я потерял все деньги на оплату следующего семестра. Вот поэтому мне и пришлось так много работать, понимаешь? Я не могу сказать родителям, что случилось с деньгами. Они категорически против азартных игр и выставят меня из дома. Но если ты мне одолжишь… тогда я в шоколаде, верно? Мне не придется работать, и тогда мы весь день сможем быть вместе. – Он тянет ко мне руку, обнимает за талию и прижимает к себе. – И всю ночь, – добавляет он, многозначительно играя бровями. – Разве не здорово?

У меня до сих пор кружится голова. Хоть он и объяснил все, я по-прежнему ничего не понимаю… вернее, понимаю. Но мне совсем это не нравится.

– Несколько сотен? – спрашиваю я, моргнув. – Чтобы оплатить твою учебу?

– Две сотни фунтов или около того, – говорит Эндрю. – Это… это пятьсот долларов. Не так много, если учесть, что все это пойдет на мое будущее… наше будущее. И я все тебе верну. Даже если на это уйдет вся моя жизнь. – Он нагибается к моей шее и снова тычется в нее носом. – Хотя провести остаток жизни, отрабатывая для такой девушки, как ты, совсем не трудно.

– Ну, думаю, я смогу одолжить тебе… – Внутренний голос, однако, кричит мне совсем другое. – Мы можем… пойти отсюда на почту и отправить перевод в университет.

– Отлично, – говорит Эндрю. – Хотя, слушай… лучше дай мне наличные, а я сам отправлю. Я знаю одного парня на работе, он может отправить деньги совершенно бесплатно – без всяких налогов, процентов…

– Ты хочешь, чтобы я дала тебе наличные, – повторяю я.

– Да, – говорит Эндрю. – Это будет дешевле. Они просто убивают своими почтовыми сборами. – Услышав шага за дверью, он торопливо добавляет: – Слушай, скажи этому идиоту, что ты ошиблась насчет моей работы. Что ты неправильно меня поняла. Ладно? Ты сделаешь это для меня, Лиз?

– Лиззи, – поправляю я, слегка ошарашенная. Он непонимающе смотрит на меня.

– Что?

– Лиззи. Не Лиз. Ты всегда называешь меня Лиз. Никто больше меня так не зовет. Мое имя Лиззи.

– Ладно, как скажешь. Слушай, он идет. Скажи ему, ладно? Скажи, что ошиблась.

– Ладно, – говорю я, – скажу.

Но ошиблась я, вероятно, совсем в другом.

Хотя период Елизаветинского правления многие историки относят к веку Просвещения, давшему жизнь таким гениям, как Шекспир и сэр Вальтер Рейли, не вызывает сомнений факт, что к концу жизни Елизавета стала вести себя непредсказуемо и капризно. Многие полагают, что это было вызвано чрезмерным использованием белой крем-пудры, которую она накладывала на лицо, дабы придать ему моложавость. К несчастью для королевы Елизаветы, в крем-пудре было слишком много свинца. Это вызвало у нее свинцовое отравление и негативно повлияло на мозг.

Елизавета не последняя, кто пострадал в погоне за красотой (см.: Майкл Джексон).

История моды. Дипломная работа Элизабет Николс

8

Женщины говорят, потому что им хочется, мужчина же заговорит, только если что-то вынудит его сделать это – например, когда он не может найти чистые носки.

Джин Керр (1923–2003), американская писательница и драматург

Не знаю, что заставило меня сделать это.

Я спросила мистера Вильямса – начальника того самого служащего, который привел нас в эту комнату, – не подскажет ли он, где дамская комната. В Англии, как видно, ее называют туалетом, поэтому я не сразу смогла объяснить, что мне требуется. Вот и все…

Все верно. Я сбежала из Центра занятости населения и от Эндрю.

Я сделала вид, что пошла в туалет. Потом выбежала на оживленные лондонские улицы, не имея ни малейшего понятия, куда направляюсь.

Не знаю, почему я сделала это. Я сказала то, о чем меня просил Эндрю – что я ошиблась и у него вовсе нет никакой работы. Полагаю, раз Эндрю платят из-под полы, Центр занятости не сможет никак это проверить. Так что вряд ли мистер Вильямс арестует Эндрю.

Когда я влезла со своим вопросом о туалете, мистер Вильяме всего лишь читал Эндрю нотацию о том, как нехорошо злоупотреблять системой социального обеспечения.

Вот тут я ушла. И не вернулась.

Теперь брожу по улицам Лондона. Абсолютно не понимаю, где нахожусь. У меня нет ни путеводителя, ни карты – ничего, только горстка английских денег. Может, надо было остаться? Зря я вот так ушла. И Эндрю прав – студентам действительно нелегко сводить концы с концами…

Хотя, конечно, проигрывание родительских денег в азартные игры этому мало способствует.

А как же быть с деньгами? Я же обещала дать ему пятьсот долларов, чтобы оплатить семестр. Ведь если Эндрю не оплатит учебу, он не приедет осенью. Как я могла так подвести его?

Но разве я могла остаться?

Дело не в деньгах, честное слово. Я бы с радостью отдала ему все до последнего цента. Я могу смириться с тем, что он считал меня толстой и говорил об этом своей семье. И с тем, что играет в карты, и даже, в конце концов, с тем, что он симулировал вчера вечером, чтобы вынудить меня заняться оральным сексом.

Но обокрасть бедных? Ведь он претендует на пособие по безработице, имея работу!!!

Вот с этим я смириться не могу.

Ведь он собирается стать учителем. УЧИТЕЛЕМ! И такому человеку доверят юные, податливые умы?!

Боже, какая я идиотка! Повелась на все эти «я хочу стать учителем и учить детишек читать». Все это говорилось только затем, чтобы залезть ко мне в трусики, а потом и в кошелек. И почему я не замечала тревожных сигналов? Разве станет человек, мечтающий стать учителем, слать невинным американским девушкам фото своей голой задницы?

Какая же я дура! Как можно быть такой слепой?

Шери права. Все дело в его акценте. Я просто запала на его акцент. Он такой… очаровательный.

Но теперь-то я понимаю: если парень говорит, как Джеймс Бонд, это еще не значит, что он и вести себя станет так же. Ну разве стал бы Джеймс Бонд получать пособие по безработице, имея работу? Конечно, нет.

А я ведь хотела выйти за него замуж!!! Хотела создать семью и поддерживать его всю жизнь. Хотела завести с ним детей – Эндрю-младшего, Генри, Стеллу и Беатрис. И собаку! Как звали собаку?

Впрочем, не важно.

Я самая большая идиотка на свете. Черт, ну почему я не поняла это до того, как сделала ему вчера минет? Для меня это был особый случай. Я делала это впервые, и он предназначался будущему учителю, а не мошеннику!

Что же мне теперь делать? Прошло всего два дня, как я приехала погостить к своему парню, а я уже не желаю его видеть никогда в жизни. А ведь я живу с его семьей! Я хочу домой.

Но я не могу. Даже если бы могла позволить себе это, если бы позвонила домой и попросила родных купить мне билет – они бы мне до конца жизни это припоминали. Сара и Роза, миссис Раджхатта, даже моя мама. Они все – ВСЕ! – в один голос отговаривали меня ехать в Англию к парню, которого я едва знала, к парню, который… хм, ну да, спас мне жизнь…

Хотя велика вероятность, что я все равно бы не погибла. В конце концов заметила бы дым и выбралась самостоятельно.

Они ни за что не дадут мне забыть, что были правы. А ведь они были правы! Вот уж во что поверить трудно. Да они всю жизнь во всем ошибались. Они говорили, что я никогда не закончу университет. А я закончила.

Ну, почти. Мне нужно всего лишь написать небольшую работу.

Они говорили, что я никогда не похудею.

Я это сделала. Правда, осталось еще два лишних килограмма. Но их никто, кроме меня, не замечает.

Они говорили, что я никогда не найду работу и квартиру в Нью-Йорке – что ж, я докажу им, что они ошибались. Надеюсь. Вообще-то, я сейчас об этом даже думать не могу – тошнит.

Уверена только в одном – не могу вот так вернуться домой. Но и оставаться здесь не могу! После того как я вот так ушла – Эндрю никогда меня не простит. В ногах вдруг вроде как появились свои маленькие мозги, и они поспешили унести меня как можно дальше от Эндрю.

Это не его вина. Правда. Азартные игры сродни наркотикам! Будь я порядочным человеком, я бы осталась и помогла ему. Я бы дала ему денег, чтобы он приехал осенью в университет и начал все заново… и я была бы рядом с ним и помогала. Вместе мы справились бы с этим…

Но я сбежала. Отличная работа, Лиззи. Хорошая же из тебя вышла бы жена.

Что-то сжало в груди. Я в панике. У меня раньше никогда не было таких приступов, но вот наша соседка по общежитию, Бриана Дунлеви, постоянно страдала от них. Потом она попала в студенческую больницу и вышла оттуда со свидетельством, что ей противопоказаны экзамены.

Нельзя, чтобы у меня случился приступ паники прямо на улице! Я же в юбке. Вдруг упаду, и все увидят мои трусики? Конечно, это классные трусы в горошек по лекалам от Таргета, но все равно. Мне нужно присесть. Мне нужно…

О, книжный магазин. Книжные магазины – подходящее место, чтобы гасить приступы паники. Во всяком случае, я надеюсь, ведь у самой-то у меня еще ни разу их не было.

Я проскакиваю мимо стойки с новинками и углубляюсь в проход между стеллажами. Там, в отделе литературы по саморазвитию я замечаю стул. В отделе никого нет. Видимо, англичане не очень-то жалуют литературу по саморазвитию. И это плохо, потому что некоторым, в частности Эндрю Маршаллу, она очень даже не помешала бы. Я плюхаюсь на стул и утыкаюсь головой в колени.

Стараюсь дышать. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох.

Этого. Не. Может. Быть. У меня. Не. Может. Случиться. Приступ. Паники. В чужой. Стране. Мой. Парень. Не мог. Проиграть. Все. Деньги. На учебу. В карты.

– Простите, мисс?

Я поднимаю голову. Только не это. Один из продавцов с любопытством разглядывает меня.

– Э… здрасьте, – говорю я.

– Привет. – Приятный парень. На нем джинсы и черная футболка. Волосы, заплетенные в мелкие косички, чистые. Он не похож на человека, который выгонит из магазина девушку с непредвиденным приступом паники. – С вами все в порядке? – На бейджике у него на футболке написано его имя – Джамаль.

– Да, – с трудом выдавливаю я. – Спасибо. Мне просто… немного нехорошо.

– На вас лица нет, – соглашается Джамаль. – Может, стакан воды?

И только тут я осознаю, как хочу пить. Диет-колу. Вот что мне действительно нужно. Неужели в этой отсталой стране не найдется баночки диет-колы?

Но вслух я говорю:

– Да, было бы очень любезно с вашей стороны.

Он кивает и с озабоченным видом уходит. Какой милый молодой человек. Ну почему я встречаюсь не с ним, а с Эндрю? Почему я влюбилась в парня, который только говорит, что ХОЧЕТ учить детей читать, а не в того, кто действительно помогает им в этом?

Ну ладно, допустим, Джамаль работает не в детском отделе.

Но все равно. Готова поспорить, в этот магазин приходили дети, которых Джамаль заинтересовал книжками.

Может, я опять сочиняю? Пытаюсь поверить в то, во что мне хочется верить насчет Джамаля?

Как было с Эндрю. Я-то думала, он не Энди, а Эндрю, а он оказался самым что ни на есть Энди.

Нет-нет, в имени Энди нет ничего плохого, просто…

И тут я понимаю, что мне нужно. И это вовсе не стакан воды.

Не нужна мне вода. Мне нужно услышать мамин голос. Просто необходимо.

Дрожащими пальцами я набираю домашний номер. Не стану рассказывать ей об Эндрю и о том, что он оказался самым что ни на есть Энди. Просто хочу услышать родной голос. Голос, который зовет меня Лиззи, а не Лиз. Голос, который…

– Мам? – кричу я, когда на том конце снимают трубку и женский голос говорит «Алло».

– Какого черта ты звонишь в такую рань? – спрашивает бабуля. – Ты что, не знаешь, сколько тут сейчас времени?

– Бабуля, – выдыхаю я. У меня по-прежнему давит в груди. – А мама дома?

– Черта с два, – отвечает бабуля. – Она в больнице. Ты же знаешь, что по вторникам она помогает отцу Маку.

Я не стала спорить, хотя сегодня не вторник. – Ладно, а папа дома? Или Роза? Или Сара?

– А в чем дело? Я для тебя недостаточно хороша?

– Да нет, что ты, – говорю, – просто…

– У тебя какой-то голосок нездоровый. Ты там не подхватила этот птичий грипп?

– Нет, – говорю, – бабуля… И тут я начинаю плакать.

Почему? Ну ПОЧЕМУ? Я же слишком зла, чтобы плакать. Я же сказала себе это!

– Что за слезы? – спрашивает бабушка. – Ты потеряла паспорт? Не волнуйся, домой тебя все равно пустят. Они сюда всех пускают. Даже тех, кто хочет нас всех взорвать к чертовой матери.

– Бабушка, – говорю я. Трудно шептать, когда плачешь, но я все же попробую. Не хочу беспокоить остальных покупателей в магазине, а то меня вышвырнут на улицу.

– Кажется, я зря сюда приехала. Эндрю – не тот человек, каким я его считала.

– А что он сделал? – спрашивает бабуля.

– Он… он… сказал своей семье, что я толстая. И еще он играет. И обманывает правительство. И он… он сказал, что я люблю помидоры!

– Приезжай домой, – говорит бабуля. – Приезжай немедленно.

– В том-то и дело. Я не могу приехать, Сара и Роза – все – говорили мне, что так все и выйдет. Если я приеду, они скажут, что предупреждали меня. И оказались правы. Ох, бабушка. – Слезы потекли еще сильнее. – У меня никогда не будет парня! Настоящего, который любит меня, а не мой счет в банке.

– Чушь, – говорит бабуля.

– Ч-что? – удивленно переспрашиваю я.

– У тебя будет парень, – говорит бабуля. – Только в отличие от своих сестер ты более привередлива. Ты не выскочишь замуж за первого встречного придурка, который заявит, что любит тебя и тут же обрюхатит.

Это очень трезвая оценка жизни моих сестер. И она тут же осушила мои слезы.

– Ну что ж, этот оказался пустышкой, – продолжает бабушка. – Скатертью дорожка. Ну и что ты намерена делать? Остаться с ним до самого отлета?

– Можно подумать, у меня есть выбор. Я же не могу… вот так просто уйти от него.

– А где он сейчас?

– Наверное, все еще в Центре занятости. – Интересно, он пойдет меня разыскивать?

А, ну да, конечно. Ведь у меня же его пятьсот долларов.

– Значит, ты от него уже ушла, – констатирует бабуля. – Слушай, не вижу, в чем проблема. Ты в Европе, ты молода. Молодежь сто лет ездит в Европу на небольшую сумму денег. Включи мозги, в конце концов. Как насчет твоей подруги Шери? Она же должна быть где-то там.

Шери. Я совсем забыла о ней. Шери же сейчас во Франции, рукой подать через пролив. Шери еще вчера вечером звала меня приехать и пожить с ними в этом – как его? – в Мираке.

Мирак. Это слово звучит, как «рай», – так волшебно оно для меня сейчас.

– Бабуля, – я вскакиваю со стула. – Думаешь… мне стоит?..

– Ты сказала, он играет? – спрашивает бабушка.

– Да, очевидно, – говорю я. – У него страсть к покеру. Бабуля вздыхает:

– Совсем как твой дядя Тед. Оставайся с ним, если хочешь всю жизнь выплачивать его долги. Именно это и делала твоя тетя Оливия. Но если ты достаточно умная – а я в этом не сомневаюсь, – то ты сбежишь сейчас, пока еще можешь.

– Бабуля, – говорю я, сглатывая слезы. – Думаю… я воспользуюсь твоим советом. Спасибо.

– О, редкий случай, что кто-то из вас послушал меня для разнообразия, – грустно замечает бабушка. – Пожалуй, стоит открыть по этому поводу шампанское.

– Я выпью за тебя абсента, бабуля. А теперь я, пожалуй, позвоню Шери. Спасибо тебе огромное. И, знаешь, не говори никому об этом разговоре, ладно?

– Кому я расскажу? – ворчит бабушка и вешает трубку. Я тоже отключаюсь и поспешно набираю номер Шери.

И как это я сама не вспомнила про Шери? Она же сказала, я могу приехать к ним. Ла-Манш. Она что-то говорила о Ла-Манше. Смогу ли я? Стоит ли?

О нет! Включается голосовая почта. Где же она? В винодельне – давит ногами виноград? Шери, где ты? Ты нужна мне!

Я оставляю сообщение:

– Привет, Шер. Это я, Лиззи. Мне позарез нужно поговорить с тобой. Это очень важно. Мне кажется… нет, я думаю, что мы с Эндрю расстались. – У меня перед глазами встает его лицо в тот момент, когда он говорил мне, что его приятель может отправить деньги в Штаты совершенно бесплатно.

У меня екает сердце.

– Нет, я абсолютно уверена, что мы расстаемся. Не могла бы ты мне позвонить? Похоже, мне придется поймать тебя на слове и воспользоваться приглашением приехать к вам во Францию. Позвони мне. Сразу же. Пока!

От того, что я произнесла эти слова вслух, они становятся как-то реальнее. Мы с моим парнем расстаемся. Если бы я держала рот на замке и не болтала о его работе, ничего этого не произошло бы. Все из-за меня. Язык мой – враг мой.

Я и раньше влипала из-за этого. Но так сильно впервые.

А с другой стороны… если бы я ничего не сказала, разве он признался бы мне насчет игры в карты? Или же он скрывал бы это от меня всю нашу совместную жизнь – как делал это, и довольно успешно, последние три месяца? Неужели у нас все закончилось бы, как у дяди Теда и тети Оливии – горечью, разводом, финансовой несостоятельностью, – и мы проживали бы по отдельности, в Кливленде и Рено соответственно?

Не могу этого допустить. И не допущу.

Вернуться в дом Маршаллов невозможно. Нет, конечно, мне придется сделать это – надо же забрать вещи. Но ночевать я там не останусь. На этой фанерной койке, где мы с Эндрю занимались любовью – ни за что!

Как же я жалею об этом. Жаль, что ЭТО не возьмешь обратно.

Но еще я понимаю, что мне и не придется там спать. Мне есть куда ехать.

Я вскакиваю так резко, что у меня кружится голова. Я делаю несколько шагов вперед, пошатываясь и держась за голову, и в этот момент появляется Джамаль со стаканом воды.

– Мисс? – озабоченно спрашивает он.

– А, – я выхватываю у него стакан и выпиваю его залпом до дна. Не хотелось показаться грубой, но в висках у меня так стучит.

– Спасибо, – говорю я, допив, и отдаю ему стакан. Мне уже гораздо лучше.

– Может, позвонить кому-нибудь? – участливо предлагает Джамаль. Нет, правда, он очень мил. Такой внимательный! Я практически чувствую себя как дома, в Анн-Арборе, если бы не британский акцент этого милого продавца книг.

– Нет, но вы можете мне помочь. Мне нужно узнать, как добраться до Ла-Манша.

Загрузка...