Барбара Картленд Крылья экстаза

Глава 1

1869

Эрцгерцог Виденштайн погрузился в чтение свежей газеты, а потому вся остальная семья, завтракавшая рядом, пребывала в совершенном молчании.

По этой причине каждый завтрак превращался в некую весьма неприятную процедуру, поскольку домочадцы не представляли, в каком именно расположении духа окажется глава семейства после знакомства с новостями.

Принц Кендрик, намазав тост маслом и джемом на английский манер, быстро проглотил его и поспешил подняться из-за стола. Его мать, эрцгерцогиня, читавшая письмо, мгновенно подняла на сына глаза и значительно вздохнула. Затем ее взгляд упал на газету, завладевшую всем вниманием супруга, но, увы, — безрезультатно.

— Леопольд, — осторожно сказала она, придав голосу некоторую требовательность.

Эрцгерцог оторвался от чтения и, всем своим видом показывая раздражение, вызванное столь бестактным вмешательством, поднял на жену глаза:

— Да-да, конечно!

Принц Кендрик и его сестра-близнец, принцесса Мария-Терезия, которую в семейном кругу называли не иначе как Тина, встревожено посмотрели на отца и приготовились выслушать нотацию, что, впрочем, было делом весьма обычным.

Эрцгерцог медленно опустил газету на стол и снял с переносицы очки, которые он никогда не носил на публике, полагая, что они значительно портят его внешность. Он и поныне был еще отменно красивым мужчиной, и свидетельством тому являлись монеты Виденштайна на которых был изображен его чеканный профиль.

На протяжении всей его жизни женщины уверяли эрцгерцога, что сопротивляться его взгляду невозможно, а сам он безуспешно пытался скрыть этот секрет от собственной супруги.

— Отец хочет с вами поговорить, — сказала детям эрцгерцогиня, и брат с сестрой поняли, что на этот раз разговор будет серьезным.

Принц пожалел, что не успел вовремя ретироваться, впрочем тут же сообразив, что мать и не дала бы ему сбежать.

Эрцгерцог откашлялся:

— Я получил, — начал он медленно и тяжеловесно, — от ваших наставников заключение, о результатах ваших занятий за последние три месяца. — Тут он умолк, будучи не в силах отвести глаз от дочери, особенно хорошенькой этим утром, что грозило отвлечь герцога от исполнения отцовского долга, но, переведя взгляд на сына, снова воодушевился. Голос его посуровел. — Ты, Кендрик, не оправдываешь моих ожиданий. А между тем учителя утверждают, что заниматься ты можешь, если только захочешь. Не понимаю, почему этого не происходит.

— А потому, папа, — решительно заявил принц, — что система нашего обучения крайне старомодна и, уж простите, безнадежно скучна. если вас, конечно, интересует мое мнение по этому вопрос.

Обвинение было неслыханным, и герцогиня-мать даже затаила дыхание, а Тина нервно посмотрела на брата, ведущего столь отчаянные речи.

— Плох тот мастер, что сетует на свои инструменты, — язвительно изрек эрцгерцог.

— Вот если бы вы позволили мне отправиться в университет… — начал Кендрик, но это был старый спор, и эрцгерцог остановил сына:

— Ты пойдешь в армию. И это совершенно естественно, учитывая тот факт, что, заняв мое место, тебе придется командовать нашими войсками. И, видит Бог, полезней дисциплины для тебя не может быть ничего!

Повисло неловкое молчание, и было видно, что принц едва сдерживает горькие слова, уже рвущиеся с его губ. Отец с сыном непримиримо смотрели друг на друга, и потому эрцгерцогиня сочла за лучшее все-таки вмешаться:

— Лучше расскажи детям о своих планах, Леопольд. Ведь разговор, собственно говоря, был затеян для этого.

Эрцгерцог, казалось, внял словам супруги и уже спокойней продолжил:

— Мы с вашей матерью обсудили все очень подробно, и, увы. Тина, твои успехи не лучше, чем у брата, особенно в немецком.

— Но немецкая грамматика очень трудна, папа, и к тому же герр Вапьдшутц, как говорит Кендрик, большая зануда. А объясняет все так медленно, что впору заснуть, честное слово!

— Хорошо, я принимаю это к сведению и поэтому… Поэтому мы решили отправить вас обоих в Эттинген.

— В Эттинген, папа? — в удивлении воскликнула Тина.

— Будет вполне разумно, чтобы Кендрик потренировался в немецком перед тем, как он отправится в Дюссельдорф, — пояснил эрцгерцог.

У принца даже перехватило дыхание, но взяв себя в руки, он поинтересовался:

— Почему я должен отправляться в Дюссельдорф и зачем?

— Именно об этом я и хотел поговорить. Дело в том, что это — предложение нашего зятя и, я считаю, блестящее. А заключается оно в том, чтобы ты провел около года в дюссельдорфских казармах и, таким образом, получил ту превосходную выучку, которая так отличает офицеров прусской армии.

— Провести год с этими кровожадными чудовищами! — воскликнул принц. — Да это хуже, чем пройти все круги ада.

— Но крайне для тебя полезно, а потому ты туда отправишься без всяких возражений, — сухо подытожил эрцгерцог.

— Но я отказываюсь! Решительно отказываюсь! — повысил голос Кендрик. Впрочем, кроме возмущения, в голосе этом уже зазвучали и нотки отчаяния.

— Что же касается тебя. Тина, — обратился эрцгерцог к дочери, — то, поскольку вы столь неразлучны, ты поедешь в Эттинген вместе с Кендриком и попытаешься улучшить там свой немецкий. Ну а потом, когда он будет уже в Дюссельдорфе, мы с матерью намереваемся выдать тебя замуж.

Теперь настал черед возмущаться Тине.

— Замуж, папа? — Ив глазах юной принцессы загорелся неподдельный ужас.

— Что ж, тебе восемнадцать, и уже давно пора подумать о достойном женихе. Я лично надеялся, что им станет какой-нибудь принц правящего дома одной из соседних стран, но, увы, все они либо уже женаты, либо еще слишком молоды. — Тина с облегчением вздохнула, но отец сурово продолжил: — Тогда твоей матери пришла в голову здравая мысльо том, что тебя можно выдать за кого-нибудь из ее соотечественников. Я и сам до сих пор счастлив, имея своей женой подданную английской короны.

Эрцгерцогиня, услышав такой комплимент, низко опустила голову, а потом, тихо сказала:

— Увы, дорогая, ты должна понять, что, будучи младшей дочерью, ты вряд ли найдешь супруга из королевского дома, как бы мне этого ни хотелось.

— Но я не хочу выходить замуж… вообще ни за кого, мама! Эрцгерцогиня нахмурилась.

— Не будь смешной, — резко одернула она дочь. — Разумеется, ты должна выйти замуж и как можно быстрей. Короче, как только Кендрик отправится в Дюссельдорф, с чем тоже надобно поспешить. Так что тебе будет чем заняться в его отсутствие. Я ведь знаю, как ты будешь скучать без него.

Это было правдой, и Тина бросила взгляд на брата, который не поднимал глаз от серебряного судка для горчицы и казался полностью погруженным в собственные неприятности.

— Я уже написала сестре Маргарет, — продолжала эрцгерцогиня. — Как тебе известно, она является первой леди опочивальни королевы Виктории и заслужила полное доверие ее величества. И теперь мы весьма счастливы и рады принять ее совет.

— И каков же он, мама? — спросила Тина, чувствуя, что слова застревают в пересохшем от волнения горле.

— Маргарет ответила, что, поскольку подходящей кандидатуры из числа правящих принцев нет, сама королева предложила ей посоветовать тебе выйти замуж за английского герцога. — Эрцгерцогиня сделала паузу, желая насладиться реакцией дочери, но, поскольку таковой не последовало, продолжила: — На данный момент есть два претендента, оба в той или иной степени родства с королевским домом, и потому как королева, так и моя сестра полагают, что брак с одним из них послужит только к пользе обеих стран.

— Но… я не хочу выходить замуж за англичанина, мама!

— Какие же возражения ты имеешь против англичан? — возмутилась эрцгерцогиня.

Тина успела сообразить, что любой ее ответ станет оскорблением для матери, и просто низко наклонила голову, опустив глаза в тарелку.

— Хорошо, я проигнорирую эту детскую выходку, — насмешливо заметила эрцгерцогиня.

— И все же вернемся к делу, дорогая, — напомнил ей супруг, — не можем же мы оставаться в столовой весь день.

— Именно это я и пытаюсь сделать, Леопольд, — холодно остановила его эрцгерцогиня, — но дети постоянно нас прерывают.

— Теперь они молчат, — вполне резонно заметил эрцгерцог.

— Так вот, возвращаясь к нашему разговору, замечу, что Маргарет сообщила о двух претендентах на твою руку. Правда, один из них, герцог Гэйтесфорд, несколько староват для тебя и к тому же вдовец. — Герцогиня опять подождала, пока дочь поинтересуется возрастом предполагаемого жениха, но девушка снова промолчала, и герцогине пришлось продолжить: — Его сиятельству за пятьдесят, и потому, несмотря на его вес в обществе и заслуживающий всяческих похвал характер, мы с отцом решили, что он нам не подходит.

— Выйти замуж за человека старше папы!!!

— Ты выйдешь за того, кого выберем мы, — отрезала мать. — А выбрали мы, хотя и не без некоторых колебаний, герцога Фэйверстоуна, которому всего тридцать три года. Его матушка приходится кузиной самой королеве и состоит в родстве с ее дядей герцогом Кембриджским.

— Не предками у него все в порядке, — заметил эрцгерцог.

— Разумеется, ты прав, Леопольд. Жених идеальный. И все-таки мне бы хотелось для Тины мужа постарше, который не только мог бы удерживать ее от некоторых легкомысленных поступков, которые, как ни печально признать вполне в ее характере, но и внушил бы ей. что она должна вести себя как подобает дочери высокопоставленных родителей.

— Все это раньше или позже она поймет и сама. — вздохнул эрцгерцог, который был глубоко привязан к своей второй дочери и полагал, что малышка, как никто из детей, похожа на него самого. Поэтому он всегда был склонен защищать ее от критики и обвинений матери.

Эрцгерцогиня же внешне больше благоволила к старшему сыну, а на деле всю свою любовь отдавала младшему, которому не исполнилось еще и четырнадцати. Во всем облике принца Луи было нечто, что делало его больше всего похожим на англичанина, и это обстоятельство, естественно, являлось настоящей усладой для материнского сердца.

Эрцгерцогиня была женщиной холодной, воспитанной в пуританской Англии, где любые живые проявления чувств считались вульгарностью, а люди, их обнаруживавшие, — дурно воспитанными.

Выйдя замуж благодаря своему родству с королевской фамилией за правителя Виденштайна, она влюбилась в своего красавца мужа сразу и навсегда, но никогда не считала возможным проявлять эти чувства. А эрцгерцог в те дни был настоящим донжуаном. Он не пропускал ни одной хорошенькой женской физиономии и потерял счет любовным авантюрам. Он не мог понять сдержанности своей жены, но тем не менее всегда окружал ее почетом и уважением, отдавая должное ее высоким моральным качествам и красоте.

И теперь, после стольких лет брака, герцог, вероятно, был бы весьма удивлен, узнай он о дикой ревности супруги и о том, как до сих пор страдает она, видя, что ее холодная классическая красота совершенно его не волнует.

При всем этом они жили очень мирно и являлись родителями замечательно красивых детей.

Правда, эрцгерцогиня весьма переживала из-за того, что все три дочери унаследовали от отца и романтичную внешность, и страстный темперамент, да и старший сын принц Кендрик тоже скорее походил на Виденштайнов, чем на английскую родню матери. Поэтому она возлагала большие надежды на двух младших детей и особенно на принца Луи, который должен был оправдать наконец все материнские ожидания.

Тина молча раздумывала над словами родителей, и, несмотря на то, что герцог Фэйверстоун казался ей не таким уж и плохим выбором, желание выходить замуж, да еще за англичанина, так ее и не посетило. С самого детства принцесса Терезия, как ни старалась, не могла найти в характере матери какой-нибудь струнки, затронув которую, можно было бы ее разжалобить или смягчить. Больше того, постоянные нотации эрцгерцогини, ее наказания и некая односторонность суждений утвердили девушку в мысли, что все англичане раздражительны, бессердечны и склонны к диктаторству.

И поэтому в своих девических мечтах о замужестве она представляла себе в роли возлюбленного только француза.

Маленькое королевство Виденштайн было расположено рядом с Баварией, с которой в основном и граничило. На севере располагалась провинция Хайдельбург, принадлежавшая Пруссии, а на западе — французский Эльзас.

Большинство населения Виденштайна составляли французы, перемешавшиеся в результате брачных союзов с баварцами, и, подобно Тине и ее брату, они достаточно свободно говорили на обоих языках. Правда, преподаватель немецкого, будучи пруссаком, постоянно укорял своих учеников в том, что у них слишком мягкое произношение, свойственное выходцам из Южной Германии. Во дворце же говорили в основном на английском — из уважения к родине эрцгерцогини.

Словом, нельзя было отрицать — да Тина и сама не раз говорила это в отсутствие эрцгерцога — что их народ — это нация каких-то квартеронов, тем более что ее собственная бабка по отцу была наполовину венгеркой.

— Все знают, — как-то сказал сестре Кендрик, — что в нас течет дикая кровь.

— Но проявить себя, боюсь, ей не удастся, — задумчиво ответила тогда девушка.

— Ничего, мы подождем, — не сдавался брат.

И вот теперь, когда они закончили школу и стали совершенно свободными. если не считать обязанности посещать некоторые уроки, им предстояло разлучиться. Сердечко Тины замирало при этой мысли, ибо она справедливо полагала, что. потеряв Кендрика, она потеряет свою половину.

Все наконец вышли из столовой, и девушке пришлось с содроганием выслушать сетования брата о тех ужасах, которые ожидали его в прусских казармах.

— Я слышал, что кадетами командуют, как скотиной, — горячился Кендрик, — а когда у них выдается хоть немного свободного времени, их стравливают в дуэлях. Говорят, что чем больше на лице у кадета шрамов, тем больше он этим гордится!

Тина даже вскрикнула от страха:

— О Кендрик. но с тобой этого не должно случиться!

— Случится, вот увидишь, — мрачно заметил брат. Он был очень красивым молодым человеком и весьма заботился о своей внешности. Для Тины одна мысль о том, что это прекрасное лицо будет изуродовано шрамами, показалась чудовищной.

Убежав после завтрака в свою собственную маленькую гостиную, брат и сестра теперь сидели и глядели друг на друга в полном отчаянии.

Казалось, что весь их привычный и уютный мир вдруг разом рухнул и вышвырнул их в беспросветное уныние, от которого нет спасения.

— Что же делать? — прошептала Тина. — Что же нам предпринять, Кендрик? Я не могу потерять тебя на целый год!

— Ах, если бы только на год! — поправил ее брат. — На всю жизнь!

Девушка заплакала.

— А мне придется выйти за этого мерзкого герцога, и это будет еще хуже, чем у бедной Мелани с Георгом!

Близнецы замолчали, вспомнив о несчастном замужестве старшей сестры, вышедшей замуж за кронпринца Фюрстенбурга, считавшегося самостоятельным государством на севере Германии, а на деле стонавшего под пятой протектората Пруссии.

Мелани возненавидела принца с самой первой встречи, но брак был заключен, и теперь в редкие приезды сестры домой близнецы видели, как она страдает и томится.

— Я ненавижу Георга, — говорила она снова и снова, — он чванлив, упрям и невообразимо глуп.

— Ах, Мелани, бедняжка, — плакала Тина.

— Он не слышит никого, кроме себя. — продолжала Мелани, — и в результате при дворе царит такая смертельная скука, что я кажусь себе похороненной заживо.

Эти слова сестры сейчас пришли Тине на ум, и она не на шутку испугалась, что подобная участь может ожидать и ее. Если все англичане таковы, как ее дражайшая матушка, то она просто задохнется среди них.

Па самом деле принцесса почти не видела жителей Альбиона, не считая родственников матери, время от времени приезжавших к ним погостить.

Эрцгерцогиня была младшим ребенком из многочисленных отпрысков в большой семье, и все ее браться и сестры заключили браки с членами царствующих семей и теперь держались крайне недоступно.

Единственное, что пробуждало в них нечто человеческое, были разговоры о лошадях — но и только. Все сказанное эрцгерцогом о ее будущем женихе наводило Тину на мысль, что и он окажется достойным членом этой компании.

— Твоя мать намерена, — сказал перед выходом из столовой отец, — пригласить герцога Фэйверстоуна на «Золотой приз» в следующем месяце.

«Золотой приз» было названием одной из самых значительных скачек года, и владельцы породистых лошадей собирались в Виденштайн со всей Европы.

Тина никак не среагировала на Это сообщение, и эрцгерцог добавил:

— Таким образом, мы предстанем перед Фэйверстоуном в самом лучшем виде, и он встретится со всем цветом нации. Мы примем его так, что у него не будет возможности относиться к нам свысока только потому, что он состоит в родстве с английской королевой.

— Почему ты вообразил, что он будет себя вести именно так, Леопольд? — возмутилась эрцгерцогиня.

— Я знаю англичан, — спокойно ответил ей супруг, а Тина подумала, что наконец-то отец вслух сказал то, что не решилась произнести она сама.

— Так что же нам сделать, чтобы избежать тех напастей, что готовы на нас обрушиться? — спросила теперь девушка умолкнувшего брата. Кендрик не ответил. — Ясно, что и в Эттингене нам не придется много быть вместе, да еще и этот проклятый немецкий…

— Я тоже ненавижу этот язык, а говорят, что этот профессор еще более нудный, чем наши преподаватели.

— Я не сомневаюсь, — подхватила сестра, — ему, должно быть, никак не меньше ста восьмидесяти лет — иначе нас туда бы не отправили!

Последнее, что сообщил эрцгерцог своим детям, касалось даты их отъезда. Они должны были отправиться через три дня на маленькую узловую станцию на границе, пересесть здесь на поезд до Эттингена, а прибыв на место назначения, провести там три недели, занимаясь с профессором Шварцем, который был уже слишком стар для того, чтобы самому приехать в резиденцию эрцгерцога.

— Вас будут сопровождать, — объяснил отец, — барон Кауфлен и графиня Биронкаслер, которые станут следить за вашим поведением и успехами в науках. Если же таковых не будет, то по возвращении вам придется испытать всю силу моего гнева.

— Вот удовольствие торчать с этими старыми занудами, — заворчал Кендрик.

— Право, я чувствую, что готова сбежать, — задумчиво протянула Тина. — Единственная трудность в том, что… бежать нам, пожалуй, некуда.

Наступила тишина, прерванная радостным восклицанием Кендрика:

— У меня есть идея!

Тина внимательно посмотрела на брата.

— Но если твоя идея вовлечет нас в еще более серьезный конфликт с мамой, я, скорее всего, не поддержу ее, — проговорила она. — Ты ведь помнишь, чем уже один раз кончилось твое сумасбродство. — По сказано это было не с укоризной, а скорее с улыбкой.

Близнецы с самого своего рождения постоянно попадали во всевозможные переделки, в основном, конечно, из-за Кендрика. Он, с его живым воображением, время от времени создавал такие смелые планы, что расплата за них оборачивалась для брата и сестры нешуточными наказаниями. Тина шла на все эти проделки совершенно сознательно, исполняя любую прихоть брата, которого просто-напросто обожала.

Кендрик вскочил с дивана и зашагал взад-вперед по гостиной, выглядевшей, кстати, весьма захламленной. Слуги уже давно отчаялись превратить царящий здесь хаос хотя бы в какое-то подобие порядка.

Ружья принца, его хлысты для верховой езды, ракетницы, футбольные мячи и палки для поло соседствовали здесь вперемешку с палитрами и кистями принцессы, ее вышиваниями — которые сама она полагала вещами наискучнейшими, но выполняла по приказанию матери — и любимыми книгами, груды которых росли не по дням, а по часам. Они заполняли полки на стенах, валялись на столах, на креслах и даже на полу.

Кроме того, гостиная тонула в цветах, собственноручно собираемых Тиной в дворцовом парке и расставленных с таким изяществом и вкусом, какой едва ли можно было найти в других покоях дворца. Кое-где встречались и старые куклы, которые принцесса любила в детстве и не выбросила до сих пор; одетые в роскошные платья, расшитые драгоценностями, они украшали несколько унылую обстановку гостиной.

Неожиданно девушку поразила мысль, что любой внимательный человек, заглянувший сюда, поймет не только их с братом пристрастия и интересы, но разгадает их характеры.

В этот момент Кендрик испустил радостный вопль, подпрыгнул и побежал к двери. Открыв ее, он зачем-то высунул голову наружу, внимательно огляделся и снова вернулся в комнату.

— Я просто удостоверился, — объяснил он, — что там никто не подслушивает. Между прочим, я совершенно точно знаю, что уже несколько раз горничные и лакеи подслушивали наши разговоры, передавали их маминой экономке, а та, в свою очередь, не теряла времени даром и все до слова доносила ее величеству.

— Ах, так вот откуда мама узнала о твоей хорошенькой маленькой танцовщице!

— Другого пути и быть не могло! — вздохнул Кенцрик.

Из-за этого случая разгорелся недавно большой скандал, ибо эрцгерцогиня узнала о том, что сын несколько ночей провел вне дома.

Каким-то образом ему удалось усыпить бдительность стражи на воротах и ускользнуть в театр, где он не только каждый вечер наслаждался спектаклями превосходной русской балетной труппы, но и приглашал одну маленькую танцовщицу отужинать с ним после.

Когда же во дворце разразилась буря по поводу его «непристойного поведения", Кендрик решил, что его эскапады стали известны матери только благодаря кое-чьим ушам, незримо присутствовавшим в их гостиной, когда он расписывал сестре прелести маленькой балерины и удовольствия, которые они доставили друг другу.

Именно поэтому он теперь подстраховался, но даже и в этом случае предпочел понизить голос до шепота и подсесть к Тине как можно ближе.

— Ну, слушай, у меня есть идея, но ты должна помочь мне разработать ее во всех мелочах.

— И какова же идея?

— Ты знаешь, где живет наш профессор?

— Я знаю только, в каком направлении мы поедем.

— Так вот, по дороге туда мы должны перепутать поезда.

Тина удивленно взглянула на брата. Глаза Кендрика горели счастливым огнем, полностью сменившим отчаянное уныние, и это обрадовало девушку. Но, с другой стороны, чем может кончиться для них этот дерзкий план?..

— Множество экспрессов со всех концов Европы останавливаются на этой станции по пути в Париж. — Кендрик говорил так уверенно и бойко, что Тина замерла, вся превратившись в слух и внимание.

— Чего же ты хочешь, вернее, что предлагаешь?!

— Я предлагаю, — медленно отчеканил Кендрик, — сбежать от наших церберов и провести недельку в Париже — самом веселом городе мира.

— Да ты с ума сошел! — воскликнула девушка. — Если мы сбежим от них, то они сразу же вернутся назад и все доложат папе, а уж он найдет способы нас изловить.

— А я так не думаю, потому что ничего, кроме самого громкого скандала, из этого не выйдет! А кроме того. Тина, мы с тобой окажемся весьма умными и сделаем так, чтобы эти мрачные старые стервятники побоялись сказать отцу хоть слово, опасаясь неприятностей на свои головы.

Синие глаза Тины радостно вспыхнули.

— Так ты говоришь совершено серьезно и действительно считаешь, что мы можем съездить в Париж, вместо того чтобы скучать с этим стариком профессором?

— Не только можем. Тина, — мы просто сделаем это!

— Мне кажется, папа с мамой убьют нас…

— Если узнают…

— А как же иначе? Нас узнают…

— Ну, в Париже нас, точно, никто не узнает, ни нас, ни наших титулов.

— Ты хочешь сказать, мы возьмем себе псевдонимы?

— Конечно! Уж не думаешь ни ты, что я намерен представляться всем как «кронпринц Кендрик Виденштайнский» и явиться в наше посольство, которое затаскает нас по музеям — и только.

— Но, Кендрик, все-таки это очень опасно и отчаянно!

— Видит Бог, я заслужил сделать, хоть раз в жизни настоящий отчаянный поступок. Неужели я обречен звенеть шпорами и подчиняться нелепым приказам долгие-долгие годы! — горько ответил принц.

— Конечно, со стороны папы слишком жестоко отправлять тебя в такое место, но, я уверена, он сделал это, только уступая настояниям нашего мерзкого зятечка.

— Почему же? Подобные места Георг находит весьма привлекательными.

— Так… правда, мы сможем побывать в Париже? — осторожно вернулась Тина к прежней теме, ибо же по опыту знала, что если брат начинает свои тирады против Георга, то впадет в конце концов в настоящую черную меланхолию. Тина и сама не раз заливалась слезами, стоило ей только вспомнить свою старшую сестру.

Сейчас же мысль о Георге наполнила девушке, что и ей предстоит не менее ужасный брак с англичанином, и потому она воскликнула с неподдельным восторгом:

— Давай, выкладывай быстрей план нашего побега, весь, с подробностями, вплоть до того, какие имена мы себе возьмем!

— Мы сбежим от этих старых ворон прямо на вокзале. Как только мы окажемся в поезде, уже никто будет не в силах задержать нас и помешать добраться до Парижа. Разумеется, они смогут телеграфировать о нас на линию, но я думаю, что смогу удержать их от такого шага.

— Как же?

— Скажу позже. Я еще не до конца продумал этот момент.

— Тогда продолжай насчет самого Парижа!

— С того момента, как принц Кендрик и принцесса Мария-Терезия перестанут существовать…

— А кем же мы станем? Кендрик посмотрен на сестру несколько озадаченно.

— Ну, если я прибуду в Париж с сестрой, за которой нужно присматривать, то это будет весьма нас ограничивать…

— Но если я представлюсь твоей женой, это тоже не очень-то…

— Естественно! Таким образом, остается единственный выход…

— Какой?

— Ты станешь моей… шерами, любовницей. Конечно, будет трудновато, почти так же, как получить приз на празднике урожая, но ведь я мог быть и не настолько добр, чтобы прихватить тебя в Париж сестренка.

У Тины на глазах навернулись слезы:

— Да как ты смел так эгоистично, так жестоко, так гадко даже подумать!? Ты возьмешь меня с собой без всяких разговоров!

Принц положил руку ей на плечо:

— Мы всегда и все делали вместе, Тина, не расстанемся и в этом, самом рискованном, самом смелом и, может быть, последнем приключении. Пусть даже наша тайна будет раскрыта, мы сделаем все. чтобы провести вместе несколько счастливых дней.

— Конечно, сделаем, — со вздохом облегчения подхватила Тина.

— Вот и отлично. К тому же, уверяю тебя, мы будем прекрасной парочкой. В роли моей любовницы ты будешь неподражаема!

Тина откинула голову и расхохоталась:

— О Кендрик, и ты думаешь у меня получится? А что скажет мама, если узнает?! Только представь!

— Давай будем молить Бога, чтобы никто все-таки ничего не узнал, — строго остановил ее брат. — По ты должна хорошенько осознать, что если действительно согласишься играть роль моей демимонденкойкак теперь называют в Париже такого сорта дам — то будешь вынуждена посещать со мной такие места, куда порядочных женщин не пускают.

Тина сжала кулачки.

— Наверное, это будет безумно интересно, только ты расскажи мне, как держаться и как вести себя. — И добавила, хитро улыбаясь: — Ведь я уверена, уж это-то известно тебе в совершенстве.

— Разумеется, — не моргнул Кендрик и глазом.

— И ты уже знаешь, куда именно мы отправимся в Париже?

— У меня множество планов. Как тебе известно, я не был в Париже вот уже два года, но тогда я считался еще мальчиком… А теперь мои друзья по школе, ну, те, которые гораздо старше меня, рассказали мне немало забавного… — Кендрик улыбнулся как-то загадочно и фривольно, вспоминая услышанные рассказы, но взял себя в руки и продолжил: — Филипп, чей отец состоит на дипломатической службе, рассказал мне, в частности, и о тех дамах полусвета, которые находятся под личным покровительством императора, принца Наполеона, и за услуги которых каждый уважающий себя аристократ или государственный деятель платит астрономические суммы.

Тина несколько удивилась:

— За какие услуги?

Принц вовремя сообразил, что откровение завело его слишком далеко, и поспешно пояснил:

— Знаешь, там принято хвастаться друг перед другом такими женщинами, и потому они должны быть усыпаны драгоценностями, ну и…

— А, ты имеешь в виду, что существует некое соревнование, как с лошадьми, например?

— Да-да, вот именно! А потому тебе придется соответствующе одеваться и даже пользоваться косметикой, иначе я просто буду выглядеть дураком, вводя тебя в это общество.

— Ну, это нетрудно, поскольку мама всегда укоряет меня в том, что внешность у меня «непозволительно театральная».

Кендрик расхохотался:

— О да, я слышал это выражение даже слишком часто. Это все из-за твоих волос и глаз — но с ними ведь ничего не поделаешь!

— Ничего. — согласилась Тина, — но теперь моя внешность может сослужить нам хорошую службу.

Кендрик вдруг посмотрел на сестру так, словно видел ее впервые.

— А ты знаешь. Тина, если бы ты не приводилась мне родной сестрой, я, пожалуй, мог влюбиться в тебя по уши.

— Да неужели, Кендрик?! — заинтересовалась девушка. — Тогда тем более я постараюсь не посрамить тебя в Париже. К тому же у меня есть несколько новых платьев, которые, я думаю, будут к этому случаю весьма кстати.

— Пет, платья лучше все-таки сделать еще немного роскошней. Все, кто имел дело с дамами полусвета, рассказывают, что эти женщины «одеваются насмерть». Вчера за ужином я слышал, как кто-то говорил отцу, что сама императрица тратит по полторы тысячи франков на платье!

— Какая роскошь! — расстроилась Тина. — Я, конечно, ей не соперница.

— Увы. Но если мы сумеем прихватить с собой еще и денег, то, вероятно, сможем купить тебе хотя бы одно платье на выход, которое будет вполне к месту. К тому же у тебя очень хорошие драгоценности.

— Ты имеешь в виду те, что оставила в наследство бабушка? Их вообще-то держат в сейфе, но я как-нибудь постараюсь…

— Уж пожалуйста, а то я буду выглядеть донельзя нещедрым. — Кендрик снова с любопытством оглядел сестру и продолжил: — Ты станешь по-настоящему безупречна для этого общества, если только подкрасишь немного ресницы и нанесешь на лицо румяна и пудру. В конце концов, не каждый же мужчина в Париже может потратить на свою любовницу миллион франков!

— А что, тратят именно такие суммы? — едва не шепотом выдохнула Тина.

— Я слышал об одной женщине, прозваннной Па Пайва, — Кендрик снова понизил голос, — на которую каждый из ее поклонников тратит не миллион — миллионы франков!

— Но почему? Неужели она так хороша?

В уме у Кендрика промелькнула мысль, что если его сестра действительно настолько наивна, то ответить на ее вопросы без некоторых непристойных объяснений будет трудновато. Да и не пристало ему этим заниматься… Но в то же время он понимал, что какие-то объяснения давать придется. Но их принц со свойственным ему легкомыслием оставил на потом, в надежде, что все как-нибудь уладится само собой.

Если Тина сама догадается, за что платят известной куртизанке такие деньги, то и слава Богу, а если нет — то тоже неплохо. Гораздо больше принц беспокоился за себя.

За свою восемнадцатилетнюю жизнь он имел всего лишь две маленькие любовные интрижки, одну — с танцовщицей, которую так быстро запретили ему видеть, и вторую — с некой дамой во время учебы в школе.

Его родители несомненно ужаснулись бы, узнав о том, что их старший сын полагает себя уже мужчиной и что в городе, где он учился, было немало молодых и рискованных женщин.

По все эти амуры, Кендрик прекрасно понимал, не идут ни в какое сравнение с романами куртизанок, некоронованных королев полусвета, правящих всем Парижем.

Истории об их безумной экстравагантности и способах обольщения ничего не теряли даже в пересказах, и потому принц Кендрик имел неудержимое желание попасть в Париж. Он надоедал этим отцу весь прошлый год, на что всегда получал одинаковый ответ:

— Я бы с удовольствием взял тебя туда, сын мой, но ты сам знаешь, какой шум поднимет твоя мать, стоит мне только заикнуться о том. что мы с тобой отправляемся в Париж поразвлечься. Кроме того, мы уже давно не в ладах с французским правительством. Словом, не думаю, чтобы из этой поездки вышел толк. — При этих словах на лице сына появлялось выражение полного разочарования, и эрцгерцог понимающе добавлял: — Но мы с тобой вот о чем договоримся, Кендрик. Подожди еще годик, когда у матери не будет больше официального права распоряжаться тобой, — и тогда мы повеселимся на славу. — Он не скрывал, что и сам не прочь отправиться вместе с наследником.

В последний раз отец даже вздохнул и добавил:

— Вот я частенько сижу здесь и думаю, так ли красива еще Ла Кастильон, как говорят? А теперь она любовница императора…

— Она была и твоей любовью, папа? — смело поинтересовался Кендрик.

Отец ненадолго задумался, но все же ответил:

— Очень недолго, к тому же надо признаться, что при всей своей ослепительной красоте она немного скучновата. — И. засмеявшись, закончил: — Впрочем, эти существа и созданы лишь для того, чтобы ими любовались и наслаждались, — можно ли требовать большего?

— Бот именно, папа, — серьезно подтвердил принц.

И теперь он надеялся, что, даже если их поймают, отец все поймет и не станет излишне гневаться.

Однако знал он и то, что, простив эту выходку, ни отец, ни мать не простят ему того, что он втянул в нее Тину, втянул в то, что эрцгерцогиня называла не иначе как «бездной разврата".

Но Кендрику очень хотелось как-нибудь облегчить сестре ее переживания по поводу предстоящего брака с ужасным англичанином. Он сам глубоко переживал несчастную семейную жизнь старшей сестры, супругом которой оказался человек даже без намека на чувствительность или доброту. Конечно, с социальной точки зрения это был блестящий брак, ибо Фюрстенбург считался куда более значительным государством, чем Виденштайн, и Мелани стала настоящей королевой.

Но Тина однажды призналась брату:

— Да кто же, будучи в здравом уме, захочет быть королевой, если только не в карточной колоде?! А мужчине уж лучше стать просто валетом…

Кендрик тогда рассмеялся и согласился с сестрой чисто формально, но теперь подумал, что действительно ни один молодой человек в здравом уме не захочет отправляться в дюссельдорфские казармы, равно как и ни одна нежная и душевная девушка не согласится выйти замуж за англичанина — и все это исключительно из соображений политики…

— И все-таки мы оба с тобой заслужили эту поездку в Париж, — решительно подытожил Кендрик, стараясь больше не слушать соображений, что нашептывал ему здравый смысл.

Загрузка...