Любовь и магия

Ханна Хауэлл Знак любви

Глава 1

Шотландия

Весна 1513 года


Тишина словно саваном укутала лес, и казалось, что вся природа затаила дыхание в тревожном предчувствии. «Но что именно предчувствует этот лес?» — спрашивал себя Гиббон Макноктон. Взглянув на своих двоюродных братьев Лоханна и Мартина, он понял: они тоже что-то почувствовали. И оба они, как и сам Гиббон, крепко сжали рукояти мечей.

— Охотники? — спросил он, когда братья спешились.

Вопрос этот был задан очень тихо. Так тихо, что расслышать его мог лишь один из них — один из Макноктонов.

Лоханн уже собрался ответить, но не успел. Лесную тишину разорвал вопль, леденящий душу звериный рык, какой мог бы издать лишь разъяренный хищник или кто-нибудь из Макноктонов. Нашлись в лесу и такие звери, которые ответили на этот крик яростным рычанием, но большая часть лесных обитателей в страхе разбежались, издавая тревожные возгласы.

— Похоже, кричал один из тех, на кого идет Охота, — заметил Лоханн. — Куда пойдем?

Гиббон знал, что его спутники слышали, откуда доносился этот крик; они всего лишь ждали от него подтверждения, и в том не было ничего удивительного. В жилах Гиббона текла кровь Калланов и Макноктонов, и в дар ему достался превосходный слух — лишь немногие из Макноктонов могли в этом сравниться с ним. Но подобный дар часто оборачивался для него проклятием, и сейчас, когда он пытался собраться с мыслями, слишком острый слух скорее мешал ему, чем помогал. К тому же приходилось прилагать немало усилий, чтобы не обращать внимания на другие шумы и шорохи.

Наконец ему все же удалось услышать именно то, что он хотел расслышать. До него отчетливо доносился тяжелый храп лошадей, а также лязг оружия — воины выхватывали из ножен клинки.

Взглянув на братьев, Гиббон ответил:

— Пойдем прямо вперед. Пойдем как можно быстрее. Там, у подножия холмов, есть поляна. Вон там, в просвете между деревьями. Кроме того… Там по меньшей мере шестеро вооруженных мужчин. Из-за храпа лошадей трудно определить точнее. И с ними еще один, — добавил Гиббон, услышав рычание. — Я думаю, мы разыскали одного из Заблудших.

— Тогда нам лучше поторопиться, — заявил Мартин, уводя лошадей в глубь березовой рощи. — Было бы чертовски обидно найти мертвым того, кого мы так долго искали. И ведь его могут убить чуть ли не у нас на глазах.

— Да, верно, — согласился Гиббон. — Я пойду прямо, Мартин, а ты пойдешь направо. Ты же, Лоханн, свернешь влево. Мы остановимся, когда увидим Заблудшего, и тогда вы будете ждать моего сигнала.

Они быстро и бесшумно пробирались между кустарниками и деревьями, и лесные обитатели разбегались при их приближении — видимо, чуяли в них хищников. А тех домашних животных, что держали в Камбруне, с рождения приручали к тому, чтобы признавали своих хозяев — Калланов и Макноктонов. Союзники же Макноктонов из человеческого племени ухаживали за скотиной, которую выкармливали на убой.

Вскоре братья почувствовали запах крови, и Гиббону пришлось усмирить свирепого зверя, пробудившегося от этого запаха. И теперь он почти не сомневался: они наконец-то нашли того Заблудшего, в котором так нуждался их клан. Но если он все-таки ошибся, то беды не миновать. И в таком случае напрасно они приближались к Чужакам — ведь в жилах их текла кровь Макноктонов, горячая кровь хищников. Об их клане и так последнее время слишком много говорили… И если сейчас, напав на нескольких Чужаков, всего лишь сражавшихся друг с другом, они вонзят в них свои острые клыки, чтобы утолить вечно терзавшую их жажду крови, — они тем самым дадут новую пищу для слухов, из-за которых на них и открыли Охоту, объявив, что Макноктоны — демоны.

Гиббон чувствовал, как в сердце его закипает гнев, гнев на предков, на их недальновидность и опрометчивость. Макноктоны прошлых времен и не думали скрывать свою хищную природу. Более того, они, похоже, упивались тем страхом, что рождали в обычных людях, — потому их и нарекли Всадниками Ночи, воплощением самых жутких кошмаров. К тому же они были повинны в преступлении против своих сородичей. Не ведая, что творят, они бездумно зачинали детей от смертных женщин за пределами клана, а потом — этого Гиббон никогда не сможет им простить — бросали своих отпрысков на произвол судьбы. Дети же их, подрастая среди смертных, не знали, что делать с дарами, которыми наделили их беззаботные отцы, и часто погибали от рук окружавших их людей.

Но вот вождь Кэтал, глава клана Макноктонов, узнал о том, что в округе живут люди со смешанной кровью Макноктонов и смертных и что эти люди постоянно страдают. И тогда он выслал на поиски братьев и сестер по крови лучших воинов, оставив в Камбруне лишь тех, кто должен был охранять поселение от врагов. Поэтому сейчас многие из Макноктонов искали своих сородичей, которых называли Заблудшими. И дело было не только в том, что клан Макноктонов остро нуждался в притоке свежей крови, но и в том, что враги Макноктонов открыли Охоту также и на Заблудших. Охотников становилось все больше, и они выслеживали всех тех, кто происходил от Макноктонов. Так что теперь воинам из клана Кэтала приходилось соперничать с Охотниками, ибо жизнь каждого Заблудшего зависела от того, кто найдет его первым.

…Вскоре лес начал редеть, и Гиббон подал знак своим кузенам, что надо лечь на землю и дальше продвигаться ползком. Все трое совершенно не производили шума — двигались так, чтобы под ними не зашуршал ни один опавший лист. Наконец они оказались на опушке перед поляной. Гиббон едва успел порадоваться тому, что им удалось так близко подкрасться к Чужакам, когда тучи, закрывавшие полную луну, рассеял ветер, так что луна ярко осветила восьмерых вооруженных до зубов мужчин и их противника.

«Только тот, в чьих жилах течет кровь Макноктонов, может держаться с такой беспримерной отвагой», — подумал Гиббон, и эта мысль была его последней ясной мыслью. Посреди поляны, напротив вооруженных мужчин, стояла женщина — худенькая, невысокая и, судя по всему, сильно истощенная. Она была одета в лохмотья, и тело ее покрывала грязь. Присев и оскалившись, словно вот-вот собиралась прыгнуть на своего врага, она выставила вперед руки с длинными острыми ногтями, которые, как было известно Гиббону, легко могли разорвать человеческую плоть. Один из Чужаков уже лежал у ее ног, и вся одежда женщины, а также ее бледное лицо были забрызганы кровью поверженного врага.

Будучи мужчиной разборчивым в смысле пристрастий и в смысле привычек, Гиббон немало удивился, почувствовав острый приступ вожделения — желания яростного и почти неуправляемого. Эта женщина была совершенной дикаркой, и она совсем не походила на женщин, которые нравились Гиббону, — как чертополох совсем не походит на розу. Даже чистокровных женщин из своего клана Гиббон никогда не видел такими — перед ним была грозная хищница, готовая сражаться до последнего вздоха. Он даже не мог как следует рассмотреть ее глаза из-за гривы густых волос, падавших налицо, но ни лохмотья, ни грязь — ничто не ослабляло его влечения к ней. Подобного влечения Гиббон никогда еще не испытывал; более того, он даже не предполагал, что оно может быть столь сильным.

Стряхнув оцепенение, Гиббон подал знак своим кузенам. Сейчас им предстояло обогнуть поляну и подобраться к женщине как можно ближе. И еще они должны были убедить Охотников в том, что им противостоят самые настоящие Макноктоны — в этом случае Охотники наверняка обратились бы в бегство. Конечно, ему очень хотелось избавить мир от этой стаи волков, именовавших себя Охотниками, но он боялся, что во время битвы враги могут убить девушку, — а возвращение Заблудшей в родное гнездо в данный момент важнее всего прочего. Женщины, в жилах которых текла кровь Чужаков, считались весьма плодовитыми, и его клан отчаянно нуждался в таких женщинах. При мысли о том, что она понесет от какого-то другого Макноктона, Гиббону захотелось зарычать, но он заставил себя отбросить подобные мысли. Сейчас его ждала битва, если, конечно, Охотники не разбегутся в разные стороны.

— Ты убила Дональда! — закричал коротконогий крепыш, один из Охотников.

— Еще нет, но убью, если вы сделаете еще хоть шаг, — сказала женщина, и голос у нее оказался звонким и мелодичным.

Странно было слышать этот голос из уст той, что стояла в боевой стойке, злобно оскалившись.

Гиббон молча кивнул, и все трое начали передвигаться бесшумно и быстро, прячась в тени кустарников. «Но почему она не пытается убежать, — думал Гиббон. — Зачем ей вступать в неравный бой с вооруженными мужчинами? Ведь она легко может убежать от них и скрыться во мраке леса… Враги не успели ее окружить, и у нее остались пути к отступлению».

— Сейчас ты умрешь, дочь дьявола, — заявил коротконогий. — А потом мы найдем твое отродье и тоже убьем.

Услышав эти слова, Гиббон с трудом сдержался, чтобы не выругаться. Теперь он понял, почему женщина не бежала. Где-то неподалеку был спрятан ее ребенок. Ребенок, в жилах которого тоже текла кровь Макноктонов. Гиббон подал знак своим кузенам, и они тотчас же вышли из тени. Мартин подошел к женщине справа, Лоханн — слева, а сам Гиббон стал у нее за спиной. Сначала он хотел выступить вперед, чтобы заслонить ее от врагов, но потом передумал; Гиббон опасался, что женщина попытается убежать, как только с Охотниками будет покончено (он по-прежнему надеялся, что враги обратятся в бегство).

Женщина тотчас обернулась, и Гиббон ей улыбнулся, продемонстрировав клыки; то был самый быстрый из известных ему способов показать ей, что они ее союзники.

Элис Бойд повернула голову и уставилась на мужчину, стоявшего у нее за спиной. Она не понимала, как ему удалось подойти к ней так близко, ничем не обнаружив себя, — она не услышала ни звука. Умом Элис понимала: обернувшись к незнакомцу, она совершает непростительную ошибку, подставляя спину врагам — тем, что так долго охотились за ней. Но инстинкт ей подсказывал: в лице этого незнакомца она получила неожиданную поддержку, хотя наличие у него клыков — как и у тех двоих, что подошли к ней справа и слева — еще не означало, что он являлся ее союзником. Да, она не могла считать этих незнакомцев своими союзниками лишь потому, что они были отмечены тем же проклятием.

Внезапно мужчина, стоявший у нее за спиной, схватил ее за руку и рванул на себя. Все еще обескураженная этой встречей — оказалось, что существуют и другие люди-хищники, такие же, как она, — Элис не стала вырываться. Заметив, что ее предыдущие враги в страхе попятились, она сказала себе: «Что ж, теперь у меня не восемь противников, а всего лишь трое. И очень может быть, что эти трое вовсе не противники». Она приказала себе не думать о том, что победить этих троих будет куда труднее, чем убить восьмерых Охотников. К тому же от Охотников в крайней случае можно было бы и убежать, а вот от этих…

Какое-то время мужчины молча смотрели друг на друга, и Элис мысленно воскликнула: «Чего же вы таращитесь?! Пора прекратить игру и приступить к схватке!» Но тут мужчина, которого она ранила, глухо застонал, перевернулся на живот и пополз к своим приятелям. Взглянув на него, Элис невольно ему посочувствовала — было ясно, что она очень серьезно ранила этого человека. «Но он сам виноват, — сурово напомнила себе Элис. — Ведь он пытался меня убить, а я всего лишь защищалась».

Она ждала каких-то объяснений со стороны троих незнакомцев, окруживших ее, но они по-прежнему молчали. Было очевидно, что они защищали ее, но почему защищали?.. Ведь она совершенно их не знала. А они, конечно же, не знали ее. Да, судя по их внешнему виду, они были такими же, как она, но Элис не могла считать их родственниками, потому что родных, насколько ей было известно, у нее не осталось.

— Но их всего четверо! — воскликнул коротконогий крепыш. Тем временем его приятели уже взвалили на лошадь раненого. — Мы должны с ними сразиться!

— Нет, не в этот раз, — ответил высокий мускулистый мужчина, стоявший с ним рядом. — Лучше садись на коня, Джорди. Пора ехать.

— Они вернутся, — сказала Элис, когда последний из ее мучителей растворился в ночи.

— Да, конечно, — согласился мужчина, по-прежнему сжимавший ее запястье. — Они попытаются подобраться к нам незаметно и убить по одному.

— Тогда вам, наверное, следует вернуться туда, откуда вы пришли.

— Только с тобой.

При этих словах незнакомца сердце Элис наполнилось страхом. Отчаянно пытаясь скрыть его, она пробормотала:

— Но зачем мне идти с вами? Я даже не знаю, кто вы такие.

— Меня зовут Гиббон Макноктон, — сказал мужчина, державший ее за руку. Он кивнул на своих спутников: _ а это мои кузены Лоханн и Мартин. Мы очень долго тебя искали.

Макноктон? В числе прочих ругательств, которыми осыпали Элис ее мучители, было и это слово. Правда, оно не значило для нее ровным счетом ничего. Но сейчас, услышав это слово из уст мужчины, пришедшего ей на выручку, Элис поняла, что интуиция ее не обманула. Пожалуй, она правильно сделала, доверившись своему чутью. Ясно, что эти трое одной с ней породы. И в каком-то смысле они действительно приходились ей родственниками. Более того, возможно, что они ее кровные родственники. Но если так, если эти люди и впрямь были ее родственниками, то почему же ее мать ни разу не упомянула о них?

Элис обвела взглядом всех троих и остановилась на том, который держал ее за руку. Она старалась преодолеть смущение и не показывать, как ей стыдно за то, что эти красивые и статные мужчины обнаружили ее в таком жалком виде. В конце концов, ее внешность не имела значения. Важно было лишь понять, может ли она им доверять. Ведь она рисковала не только своей собственной жизнью…

Тот, кто держал ее за руку, был самым красивым из незнакомцев, и это обстоятельство ужасно смущало Элис. Ей не требовалось принюхиваться, чтобы почувствовать, какой отвратительный запах исходил от ее давно не мытого тела.

А вот незнакомец был абсолютно чистым — достаточно было лишь взглянуть на него, чтобы убедиться в этом. Он был высок, худощав и мускулист, а черты его лица оказались безупречно правильными. Она находилась совсем близко от него, поэтому хорошо могла рассмотреть цвет его глаз. Они были ярко-зелеными, и взгляд этих глаз с необыкновенно густыми и длинными ресницами очень ее встревожил. Глаза эти казались слишком уж красивыми для такого крепкого и сильного воина. Длинные волосы незнакомца были такими темными, что в свете луны отливали синевой. «Ах, Чудовища не могут быть так хороши собой!» — невольно подумала Элис.

— Зачем вы меня искали? — Она попыталась освободить руку, но он еще крепче сжал ее запястье.

— Ну… нельзя сказать, что именно тебя. Наш вождь послал нас искать людей, которых, мы называем Заблудшими.

— Заблудшими?..

— Совершенно верно, — сказал мужчина по имени Лоханн. — Так мы называем наших родственников, родившихся вне клана, тех, которых мы потеряли.

Мартин кивнул и добавил:

— К сожалению, наши предки были не очень хорошими людьми. Они опустошали города и деревни на мили вокруг. Их называли Всадниками Ночи. И только недавно нам стало известно, что они оставили после себя детей, рожденных от насилия или обольщения. Вначале нашелся мужчина по имени Саймон, потом девушка и ее младший брат; они убегали от Охотников, как и ты, и они сами пришли к нам.

— Охотники?! — в гневе прошипела Элис. Ох, как же она ненавидела своих мучителей! — Думаю, что Охотники слишком красивое для них название.

— Да, верно, — согласился Гиббон. — И все же именно этим они занимаются — Охотой. Охотой на Макноктонов.

— Но я не Макноктон, я Элис Бойд.

— В твоих жилах течет кровь Макноктонов, девочка. И это делает тебя одной из нас. Как ты уже, наверное, понимаешь, у нас есть враги — те, которые хотят, чтобы Макноктоны вымерли все до единого.

— Потому что мы демоны, проклятые людьми и Богом?

— Нет, просто мы совсем другие, вот и все. Но об этом мы сможем поговорить потом, а сейчас… Скажи мне, почему ты решилась на схватку с этими людьми, почему не воспользовалась дарами, которые, насколько я понимаю, у тебя имеются? Ведь ты очень быстро бегаешь, не так ли?

Дары? Элис едва не рассмеялась ему в лицо. Но она знала, что горечь сделает ее смех грубым и неприятным. Увы, эти дары приносили ей одни несчастья. Разве родных ее не убили, изрубив в куски, лишь из-за этих даров? А ее зверски избили и безжалостно изнасиловали лишь потому, что она обладает этими дарами. Возможно, она до сих пор жива лишь потому, что Бог все же ниспослал ей один настоящий дар — она боялась и даже ненавидела все то темное и непонятное, что жило в ней. Но если бы Бог задумал по-настоящему ее облагодетельствовать, то она не стала бы грязной и голодной нищенкой, таившейся в пещерах. Не стала бы такой, какой была сейчас.

Снова окинув взглядом мужчин, Элис нахмурилась. «Что-то тут не так… — думала она. — Эти трое — все чистые, хорошо одеты и вполне сытые. Но при этом, судя по их клыкам и некоторым иным признакам, все они такие же, как я, то есть отмечены тем же проклятием…» Однако незнакомцы явно не считали себя проклятыми, и, похоже, у них не было для того оснований. Кроме того, они утверждали, что она, Элис, одного с ними рода. Но есть ли у них какое-то безопасное убежище? Или они избежали самого худшего только потому, что были сильны, хорошо вооружены и крепко держались друг за друга?

Причем именно от них, от этих незнакомцев, она только что узнала о Заблудших, о детях, рожденных от их предков и брошенных ими на произвол судьбы. Но, конечно же, были и такие дети, о рождении которых их предки даже не догадывались — во всяком случае, они не задумывались о том, что их семя, возможно, где-нибудь прорастет. Мать Элис как-то рассказывала, что когда-то у ее матери, то есть у бабушки Элис, был любовник, темноволосый красавец, приходивший к ней только по ночам. От этого союза родилась мать Элис, и она говорила, что тьма прокралась в их род от того самого мужчины. Как-то бабушка рассказывала об этом человеке, называя его темным рыцарем, великим грешником и Всадником Ночи.

И все, что говорили сейчас ей эти мужчины, совпадало с тем немногим, что Элис знала и что могла вспомнить. Однако она не была уверена в том, что может вполне им доверять. Слишком уж большой риск — довериться незнакомцам.

И все же было ясно: эти мужчины прекрасно знали, как устроить свою жизнь, если жили в безопасности, в тепле и в достатке. А ей, Элис, смертельно надоело постоянно от кого-то убегать и прятаться в пещерах, словно дикое животное. Не могла она не замечать и того, что такая жизнь сильно изменила ее — теперь она и впрямь превратилась в лесного зверька. Кроме того, Элис знала, что никогда не сможет дать своим подопечным всего того, чем обладали эти мужчины.

Да, в одиночестве она обречена на поражение, на гибель. И не только она одна. Как только ее, Элис, не станет, ее подопечные, те, ради кого она боролась изо всех сил, тоже умрут. И приходилось признать, что она слишком устала и больше не сможет нести свою ношу в одиночестве.

— Милая, мы не желаем тебе зла, — сказал Гиббон; он понимал, что женщина им не доверяет. — Ты ведь не одна, верно? У тебя есть ребенок, да? Позволь нам помочь тебе. Позволь нам отвезти тебя к твоим соплеменникам в Камбрун. Там ты будешь в безопасности, в большей безопасности, чем сейчас. И ты, и твой ребенок.

— Ах да, мое отродье… — с усмешкой протянула Элис, вспомнив слова одного из Охотников.

И в тот же миг лицо незнакомца исказилось от гнева, и он еще крепче сжал ее руку. Было очевидно: его возмутили оскорбительные слова Охотника о ее ребенке. И тогда Элис наконец решилась… Коротко кивнув, она сказала:

— Хорошо, я согласна. Я вынуждена довериться вам, потому что у меня нет выбора. Ведь если тем мерзавцам, которые меня преследуют, не удастся добиться своего, то я все равно умру от голода и холода. Поэтому сейчас… Сейчас идите за мной.

Тут Гиббон наконец-то выпустил ее руку, и Элис быстро зашагала по узкой тропке. Гиббон тотчас же последовал за ней, и вскоре он обнаружил, что ему и его кузенам не так-то просто поспевать за этой женщиной. Она с легкостью карабкалась по скалам, хотя и была босая, без башмаков. Она взбиралась по острым камням с необычайным проворством, и временами Гиббон и его кузены отставали от нее. Возможно, эта женщина обладала особым даром — даром взбираться на скалы. Или даже приобрела сноровку, потому что долго вела такую жизнь.

Тут Элис соскользнула в расщелину между двумя валунами, и Гиббон последовал за ней. Кузены же его тихо ругались, и Гиббон, взглянув на них, невольно усмехнулся: конечно же, худенькой и невысокой женщине было гораздо легче пробираться между валунами.

Вскоре они оказались в небольшой пещере. Осмотревшись, Гиббон уже собрался пожаловаться на тесноту, но взглянув на крохотный костер, разведенный в центре пещеры, прикусил язык и замер в изумлении — этого он никак не ожидал.

Глава 2

На Гиббона уставились четыре пары глаз, причем детских глаз. То есть получалось, что Элис Бойд защищала не одного ребенка, а четырех детей, и самый старший из них, худенький мальчик лет девяти — десяти, стал перед костром, заслонив младших. Гиббон испытующе смотрел на мальчишку, а тот столь же пристально смотрел на незнакомого мужчину. И было совершенно очевидно, что в этом ребенке проявлялись все самые характерные черты Макноктонов.

За спиной мальчика затаились две темноволосые девочки, но Гиббон даже не пытался определить их возраст — они были слишком малы. Еще один мальчик попытался пробраться к старшему брату, но тот легонько оттолкнул его. Все эти дети были такими же грязными и оборванными, как Элис; держались же настороженно и смотрели злобно, как хищные зверьки, чем весьма походили на Элис. Но Гиббон очень сомневался, что все четверо ее дети. На вид ей было не больше двадцати, и только один ребенок внешне походил на нее.

— Успокойся, Алин, — сказала Элис старшему мальчику.

Приблизившись к нему, она усадила его у костра и присела с ним рядом.

— Ты привела к нам Охотников? — проговорил он с укором.

— Конечно, нет. Я ни за что бы так не поступила. Поверь, я бы скорее согласилась умереть, чем предала бы вас. Ты же не сомневаешься в том, что я никогда не отдала бы Охотникам Донна, моего собственного сына? Нет. Ни за что бы не отдала ни его, ни тебя, ни Джейн с Нормой?

Алин пожал плечами и пробурчал:

— Но если они не наши враги, то кто же?

— Все мы Макноктоны, — ответил Гиббон. Он и его кузены осторожно приблизились к детям и Элис. — Мы такие же, как вы, и те люди, что охотятся за вами, за нами тоже охотятся. — Мы думаем, что в ваших жилах течет кровь Макноктонов.

— Не знаю, что за кровь течет в моих жилах, но точно знаю, что мы прокляты. И мне все равно, откуда пришло к нам это проклятие, — ответил Алин, и в голосе его прозвучала совсем недетская горечь.

Присев у костра, Гиббон пристально посмотрел в глаза мальчика и тихо проговорил:

— Да, верно, временами это похоже на проклятие. Особенно в тех случаях, когда яркий свет жжет нам глаза и когда нутро сводит от невыносимого голода. Но мы не порождение дьявола. И мы не демоны. Мы просто другие, вот и все. Увы, наши предки упивались тем, что отличает нас от всех прочих людей, и они были слишком самонадеянны и жестоки. Но еще отец вождя нашего клана положил этому конец. Правда, мы до сих пор не понимаем, как могли наши предки так бездумно рассеивать свое семя по свету. Мне бы очень хотелось думать, что они более заботливо относились бы к своим отпрыскам, если бы знали об их существовании, но, честно говоря, не слишком в это верится. Но как бы там ни было, им скорее всего просто не приходило в голову, что обычные женщины способны рожать от них детей.

— Любой мужчина в здравом уме понимает, что если разбрасывать семя по свету, то непременно что-то да прорастет, — ответил Алин, и в голосе его было столько желчи, что Гиббону сделалось не по себе.

— Что ж, Алин, в этом ты прав. И все же семя Макноктонов часто не пускает корней. Мы очень долго создавали семьи внутри клана, держась подальше от тех, кого называем Чужаками. Но однажды наш вождь осмотрелся и увидел, что за сорок лет только от одной пары родителей, в жилах которых текла чистая кровь Макноктонов, родился ребенок. И еще один ребенок в Камбруне родился от Макноктона и женщины из Чужаков. Вот почему нам не приходило в голову, что у Макноктонов могут быть дети за пределами наших земель. — Гиббон со вздохом пожал плечами. — Вот у нас и решили: если мы не способны давать потомство, вступая в брак с женщинами из нашего клана, то с чего бы думать, что от нас способны рожать женщины из других кланов?

— У вас в клане нет детей? — спросила Элис.

Она вдруг поняла, почему эти мужчины смотрели на ее детей так, словно дети и в самом деле были подарком небес.

— Теперь детей стало больше, потому что и наш вождь, и мой отец взяли в жены женщин из Чужаков. Таков был план нашего вождя. Он и сам родился от Макноктона и женщины из Чужаков. — Гиббон усмехнулся, сверкнув клыками. — Мало кто из Чужаков готов смириться с тем, что мы не такие, как они. Но вождь надеется, что со временем наш род утратит те черты, что внушают ужас всем Чужакам. Хотя сейчас мы начинаем думать, что нам скорее всего удастся лишь уменьшить различия между нами и Чужаками. Но и тогда нам, возможно, все же удастся раствориться среди них.

— Зачем вам это? — удивился мальчик.

— Чтобы выжить, Алин, — прошептала Элис.

Теперь она начинала понимать, чего добивался вождь Макноктонов.

— Да, чтобы выжить, — согласился Гиббон. — Возможно, мы сильнее и отважнее Чужаков, но их намного больше, чем нас, Макноктонов. И так будет всегда.

— Даже если вы соберете всех Заблудших? — спросила Элис.

Гиббон взглянул на нее и утвердительно кивнул. Было ясно, что Элис очень неплохо соображала, — сразу поняла главную причину, побудившую Макноктонов разыскать как можно больше Заблудших и привести их в свой клан.

— Ты могла бы по праву назвать меня лжецом, если бы я сказал, что мы не думали об этом, отправляясь на поиски тех, в чьих жилах течет кровь Макноктонов. Однако поиски начались не с этого. Имелись и иные причины.

— У нас есть время? — спросила Элис, привлекая к себе мальчика по имени Донн.

Гиббон тут же покачал головой:

— Нет, не думаю. Те люди наверняка не вернулись домой, и я полагаю, что ты и сама об этом догадываешься.

Элис вздохнула:

— Да, конечно. Для них Охота еще не закончилась, и они стараются что-нибудь придумать, как-нибудь добраться до нас… Они всегда так делают. Правда, сейчас с ними раненый, о котором они должны позаботиться.

«Хотя очень может быть, что им придется его похоронить», — подумала Элис, и ей стало не по себе при мысли о том, что она, возможно, убила человека. Но она тут же напомнила себе, что стыдиться ей нечего— она всего лишь боролась за свою жизнь.

Гиббон взглянул на Мартина и сказал:

— Сейчас мы должны как можно дальше уйти от этих мест. Ты не мог бы привести сюда лошадей?

— Да, конечно, — кивнул Мартин. Он дал знак Лоханну, чтобы тот следовал за ним. — Мы подведем лошадей поближе к пещере и спрячем их за деревьями. И еще принесем кое-что из припасов. Я думаю, лучше нам поесть здесь, перед тем как ехать в Камбрун.

Гиббон взглянул на детей и потом сказал:

— Только будь осторожен.

Мартин и Лоханн тотчас же ушли, и Гиббон вновь заговорил:

— Мы отправимся в Камбрун сразу после того, как поедим. Задерживаться здесь опасно. Вы способны есть обычную пищу?

— Да, конечно, — ответила Элис и тут же мысленно добавила: «Хотя тот голод, самый сильный и мучительный голод, обычной едой не утолить».

Гиббон внимательно посмотрел на нее, потом кивнул:

— Что ж, вот и хорошо. А вы переносите солнечный свет?

— Только утром и на закате. А днем — когда небо затянуто тучами. Но в полдень, когда солнце высоко, мы должны прятаться. Это самое опасное время для нас всех. И еще… У всех у нас есть эти проклятые клыки. И слышим мы гораздо лучше, чем другие. К тому же мы быстрее бегаем, а наши раны заживают быстрее, чем у обычных смертных. И если моя бабушка не врала насчет того, когда родилась моя мать, то получается, что мы стареем не так быстро, как все прочие. Моей маме было пятьдесят, когда ее убили, но выглядела она ничуть не старше, чем я сейчас. — Элис едва заметно улыбнулась, когда Гиббон взглянул на нее вопросительно. — Мне двадцать два, — добавила она.

— А это твой сын? — спросил Гиббон, кивнув на мальчика, сидевшего у нее на коленях.

— Да, Донн мой сын. Ему сейчас четыре года, и за свою короткую жизнь он научился лишь прятаться и убегать. Не о такой жизни я мечтала для своего ребенка, но по крайней мере все они — все четверо — до сих пор еще живы.

— А твой муж?

Элис посмотрела Гиббону прямо в глаза, надеясь, что он поймет то, чего она не хотела говорить при детях.

— У меня никогда не было мужа, — ответила она наконец. — И любовника тоже.

Гиббон видел ярость и горе в ее глазах, казавшихся сейчас, в свете костра, коричневато-золотистыми. И он понял, что она имела в виду. Донн был зачат от насилия и унижения. Гиббону вдруг ужасно захотелось разыскать негодяя, растоптавшего честь этой женщины, разыскать и заставить его страдать. Он тут же сказал себе, что разозлился так только потому, что всегда презирал мужчин, способных надругаться над женщиной, но внутренний голос говорил ему совсем иное. Эта грязная и истощенная женщина заставляла его чувствовать какое-то странное беспокойство, и Гиббон не знал, что это могло означать и к чему могло привести.

Эгоизм и безразличие предков, их жестокий произвол — все это стало проклятием для многих Макноктонов. Элис сказала, что мать ее убили. Гиббон не нашел в себе сил спросить, как именно была убита ее мать. Кровь Макноктонов перешла к Элис от матери, и из-за этой крови, сделавшей ее другой, не такой, среди которых ей пришлось жить, она и стала несчастной. В том мире, где жила Элис, царили опасные суеверия, заставлявшие людей видеть угрозу в тех, кто чем-то от них отличался. Гиббону не хотелось даже думать о том, скольких еще братьев и сестер по крови постигла та же незавидная участь, но не думать об этом он не мог — особенно сейчас, когда смотрел на несчастную женщину с четырьмя детьми. И конечно же, все эти дети пережили утрату своих близких.

«Следует как можно быстрее выполнить приказ вождя, — сказал себе Гиббон. — Надо собрать всех Заблудших и обязательно вернуть их в лоно клана».

Стараясь обуздать свои чувства, Гиббон проговорил:

— Не беспокойся, милая, в Камбруне твоего мальчика окружат заботой и любовью — как и всех этих детей. Да, не сомневайся, так и будет. Теперь, когда мы осознали, что наш клан на грани вымирания, каждый ребенок, в котором есть хоть капля крови Макноктонов, — настоящий дар для нас, знак того, что наш род будет продолжен, что судьбой нам не назначено растаять, словно утренний туман.

— А может, лучше все-таки растаять… — со вздохом пробормотала Элис.

— Нет-нет, не говори так. Ведь мы не демоны и не проклятые. Мы всего лишь… иная порода людей. Но Чужаки не хотят этого понимать, и поэтому мы с таким упорством ищем всех потомков Макноктонов.

Тут Гиббон рассказал немного о Калланах, о клане, откуда родом его мать, которая, как она заявляла, вела свой род от кельтских волшебников, способных принимать разные обличья.

— Кто знает, какие еще Другие могут жить среди обычных людей? Возможно, среди них есть и те, кто способен скрываться среди Чужаков гораздо лучше, чем мы. Мы и этих Других начали искать, потому что наш вождь верит, что мы станем сильнее, если все, кто отличается от Чужаков, станут нашими союзниками.

— А теперь у Калланов в роду нет таких, кто умел бы превращаться в котов и кошек? — Элис всерьез задумалась о том, что она, возможно, вовсе не адское создание. И тут же задала очередной вопрос: — Но неужели эти Другие не отличаются от обычных людей?

— Ну, не совсем так. Кое в чем они, конечно же, отличаются. Мы начинаем думать, что полностью избавиться от отличий нельзя, но эти люди очень умело их скрывают. И мы тоже научимся — так считает Кэтал, наш вождь. И тогда все мы сможем раствориться среди Чужаков и не погибнем. Мои предки навлекли на вас проклятие, оставив на произвол судьбы, и теперь мы обязаны помочь вам. Мы не сразу пришли к такому решению, были у нас ссоры и разногласия, но сейчас даже чистокровные Макноктоны нашего клана осознают: такой путь — самый правильный.

— Значит, раньше чистокровные не хотели меняться?

— Нет, не хотели. Они не хотели менять тот образ жизни, что все Макноктоны вели из поколения в поколение, но теперь и они поняли, что Кэтал прав. И знаешь, передумать их заставили именно Заблудшие — те, о которых мы узнали совсем недавно. — Гиббон едва заметно улыбнулся. — Сыграло роль и то обстоятельство, что моя мать и ее сестра, которая замужем за нашим вождем, рожают легко и часто, тоже немалый плюс.

— Так что теперь у вас есть дети? — спросил Алин.

— Есть, но их все равно мало. За пределами клана трудно найти мужей и жен. Ведь всем известно, как относятся к нам Чужаки. И тем из них, которые решились соединить свои судьбы с Макноктонами, пришлось прийти к нам и поселиться среди нас хотя бы ради безопасности своих детей.

— А откуда ты знаешь, что нам будут рады в твоем клане? — спросила Элис.

— Поверь, все действительно будут очень рады. Потому что мы вымирающий народ. Двух плодовитых женщин явно недостаточно для того, чтобы выжить. В моем клане к детям относятся с особой заботой уже хотя бы потому, что их у нас очень мало. И еще потому, что у нас долгое время вообще не было детей. Некоторые молодые мужчины нашего клана, способные оплодотворять женщин из Чужаков, покинули нас, чтобы найти себе жен, и многим это удалось. Но тем самым они искушают и других поступить точно так же. К сожалению, не все они вернулись в клан, многие остались жить там, где живут их жены.

— И это ослабляет ваш клан, не так ли?

— Да, конечно, — кивнул Гиббон и тут же насторожился, услышав стук копыт. Через несколько мгновений он улыбнулся и пояснил: — Все в порядке, это мои братья вернулись.

Элис вздохнула с облегчением. А вскоре в пещеру вошли кузены Гиббона. Рассевшись у костра, они принялись вытаскивать еду из седельных сумок. Гиббон решил сам разделить пищу. Однажды он пережил голод, поэтому знал, что нельзя давать долго голодавшим детям столько пищи, сколько они захотят. Он подозревал, что с тех пор, как они в последний раз ели досыта, прошло очень много времени. В таких случаях слишком много еды только во вред. Он дал каждому по небольшому ломтику хлеба, а также по кусочку сыра и холодной оленины. И еще добавил по одной овсяной лепешке с медом. Каждому из взрослых он протянул по такой же порции, а потом велел Мартину убрать еду.

Вначале дети с жадностью набросились на пищу, но осуждающего взгляда Элис оказалось достаточно, чтобы их образумить. Гиббон же вдруг подумал о том, что Элис, наверное, когда-то была благовоспитанной девушкой из семьи со средствами — сейчас, во время трапезы, это было заметно.

— Как долго вы прячетесь и убегаете от Охотников? — спросил Гиббон, напоив младшего мальчика сидром из своей фляги.

Он решил, что позже предложит им вина с кровью — этот напиток Макноктоны всегда возили с собой, ибо только кровь могла придать им достаточно сил.

— Шесть лет, — ответила Элис. — Я была в лесу, собирала ягоды, когда на нашу деревню напали. Если бы они не подпалили конюшню, я бы, вернувшись домой, наверное, разделила бы судьбу всех прочих. Но я учуяла запах дыма и потому пробиралась домой осторожно. А то, что я увидела… — Она сделала глубокий вдох и на мгновение прикрыла глаза, пытаясь сдержать слезы, подступавшие к глазам при этих ужасных воспоминаниях. — Тогда мне стало ясно, что я уже ничем не смогу помочь своей семье, могу лишь погибнуть, как погибли они. И поэтому я спряталась. Как только я убедилась в том, что нападавшие уехали, я пробралась к деревне, собрала все то немногое, что они оставили и что могло мне пригодиться, а затем перетащила тела убитых родственников в один из разрушенных домов. И сделала этот дом их склепом.

— Сколько родственников ты потеряла?

— Мать, отца, бабушку и сестру.

— Пусть трижды будут прокляты эти ублюдки! — заявил Лоханн, но тут же покраснел, вспомнив, что с ними женщина и дети. — Простите мне мою грубость, — пробормотал он в смущении.

.— Я часто выражаюсь более грубо, когда вспоминаю убийц, — со вздохом сказала Элис.

— Но тебя ведь однажды… поймали, да? — Гиббон покосился на Донна, смаковавшего сладкую овсяную лепешку.

Элис снова вздохнула:

— Да, один раз. Они могли считать меня демоном, но они также видели во мне женщину, слабую и трусливую, такую, какими они считают всех женщин. Однако я выжила. И я поклялась, что больше живой им меня не захватить, — шепотом добавила Элис, надеясь, что сумеет сдержать клятву. — Я убежала и спряталась. А потом я нашла Алина, затем Джейн, а затем и Норму. Все были сиротами.

— Я не был сиротой, — возразил Алин. — Меня просто выгнали.

— Да, твои родители не умерли, но ты все равно их лишился. Из-за их же страха и невежества, — сказала Элис. — Но тебе не следует о них вспоминать, потому что теперь все мы одна семья.

Гиббон улыбнулся и добавил:

— И очень скоро эта семья станет еще больше. Она будет такая большая, что тебе, Элис, едва ли удастся хоть ненадолго остаться в одиночестве.

— А вас не стеснит такое прибавление? Ведь нас пятеро…

— Конечно, не стеснит. В Камбруне имеется надежная крепость, очень высокая и уходящая глубоко под землю. А в долине есть еще большая деревня. Там живут Макмартины, союзники Макноктонов из Чужаков. Макмартины являются нашими союзниками уже несколько сот лет, — добавил Гиббон, заметив, что Элис нахмурилась. — Так что не беспокойся. Эти люди — наши верные друзья.

Последние слова собеседника немного насторожили Элис, но она все равно решила, что поедет с этими мужчинами в Камбрун. После того пира, что Макноктоны устроили для нее и детей, последние ее сомнения рассеялись. Сегодня им впервые за долгое время удалось поесть сытно. Такое количество еды она могла растянуть на несколько дней.

Гиббон же ненадолго задумался. Он прекрасно знал, что Охотники, которых им удалось отогнать сегодня, так просто не сдадутся. Макноктоны довольно часто сталкивались с Охотниками и неплохо знали их повадки. Эти люди действительно никогда не сдавались. И путешествие с женщиной и четырьмя детьми являлось весьма опасным предприятием. Ведь в битве с Охотниками, если ее не удастся избежать, могли погибнуть дети. Значит, следовало каким-то образом сбить Охотников со следа.

Было совершенно ясно: Охотники давно выслеживали Элис и шли по ее следу. И еще упоминали про ребенка — про одного ребенка. Значит, про остальных, возможно, они не знали. И если они не увидят ребенка, то наверняка подумают, что она спрятала мальчика где-то неподалеку, как в этот раз. Следовательно, главное сейчас — спрятать детей, сделать так, чтобы Охотники потеряли их след. А Элис Бойд могла бы стать отличной приманкой для врагов. Но доверит ли она детей Лоханну и Мартину?

— Дети поедут в Камбрун с моими кузенами, — сказал наконец Гиббон.

Элис вздрогнула и уставилась на него в недоумении. Она даже открыла рот, собираясь возразить, но тут Гиббон вновь заговорил:

— Мы с тобой, Элис Бойд, уведем от них Охотников.

И он объяснил, как решил действовать.

Элис внимательно выслушала его и надолго задумалась. Наконец спросила:

— А ты уверен, что они пойдут по нашему следу и не станут преследовать остальных?

Гиббон утвердительно кивнул:

— Да, уверен. Они охотятся за тобой, а не за детьми. Детей убьют, если поймают, — в этом сомнений нет. Но охотятся они именно за тобой.

Покосившись на кузенов, Гиббон увидел, что они закивали в знак согласия. А Элис, снова задумавшись, смотрела на детей.

Все они были тщедушными явно от недоедания. И можно было лишь удивляться тому, что они еще не умерли от голода. Вероятно, они выжили только благодаря тому, что отличались от обычных людей и могли долго обходиться без пищи. «Но сейчас, — думала Элис, — их жизнь может измениться к лучшему. И было бы грешно отказываться от такой возможности…» Да, ее дети могли бы жить в безопасности, могли бы не голодать, и для этого требовалось только одно — довериться этим людям, отпустить с ними детей. Довериться было очень трудно, но она все-таки решилась.

Глава 3

Элис смотрела вслед детям, уезжавшим с Лоханном и Мартином, пока они не исчезли из виду. Ей ужасно не хотелось расставаться с детьми, и сердце ее восставало против такого решения. Несколько раз Элис порывалась позвать их, крикнуть им, чтобы они вернулись. Но Элис все же сдержалась, потому что прекрасно понимала: всякий раз, когда Охотники нападали на ее след, жизнь детей подвергалась смертельной опасности. А ведь они были такими маленькими… И если с ней что-нибудь случится, то они почти наверняка без нее погибнут. Конечно, Алин был очень умным мальчиком, но ему всего девять… Разумеется, он сделал бы все, что в его силах, чтобы защитить младших, если бы ее захватили и убили, но Элис знала, что защитить их он все равно не смог бы. И всякий раз, когда Охотники выслеживали ее, шансов на то, чтобы уйти от них живой, становилось все меньше.

Элис напомнила себе, что детей увозят туда, где они будут в безопасности. Она напоминала себе об этом уже в сотый раз с того момента, как Гиббон заявил, что ей и детям придется расстаться. Умом она понимала, что его план очень хорош и что дети таким образом сумеют избежать пленения и смерти. Сомнения же шли от сердца, и ей пришлось их отбросить. Ведь эти мужчины были такими же, как она, такими же, как ее дети, и этого было вполне достаточно, чтобы довериться им. Впрочем, сыграло роль и еще одно обстоятельство… То выражение восторга и радостного удивления, что появилось на лицах Макноктонов, когда они впервые увидели детей. Возможно, именно это и рассеяло все ее сомнения и страхи.

— Мои кузены будут защищать детей, не жалея собственной жизни, — сказал Гиббон.

Взяв Элис под руку, он повел ее к лошадям. Гиббон внимательно наблюдал за ней, когда его кузены увозили детей. Он до самой последней минуты не верил, что Элис позволит увезти детей людям, которых она совсем не знала. Он сразу почувствовал, что она очень любила всех четверых, не только своего сына. И было понятно, что она ко всем относилась как к собственным детям. «Но почему же она их отпустила?» — думал Гиббон. Впрочем, он знал ответ, и этот ответ очень его встревожил. Элис отпустила детей с его кузенами только потому, что решила: исход ее противоборства с Охотниками уже определен, и скоро она все равно умрет. Он восхищался ее мужеством, но знал, что она не должна считать себя обреченной. Если они хотят выжить в течение тех нескольких дней, что им предстоит провести в пути, она должна была поверить в себя. Поверить в то, что он, Гиббон, не бросит ее и что вместе они непременно одержат победу в схватке с врагами и благополучно доберутся до Камеруна, где их уже будут ждать его кузены и дети.

— А мы?.. Разве мы идем на это не ради детей? — спросила Элис, забираясь на изящную вороную кобылу, которую он к ней подвел.

— Да, конечно, ради детей, — сказал Гиббон, седлая своего жеребца по кличке Храбрен.

Он в очередной раз мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Отправляясь на поиски Заблудших, они взяли с собой двух лишних коней, и теперь, когда и он и Элис поедут верхом, им будет проще сбить со следа Охотников.

— Но сейчас мы с тобой приманка для Охотников. Когда же мы убедимся в том, что сбили их со следа, сразу отправимся в Камбрун.

— Ты так уверен в себе, — заметила Элис. — Но наши шансы против Охотников очень невелики, — добавила она со вздохом.

Ударив кобылу пятками в бока, Элис невольно улыбнулась — лошадь ее слушалась, так что не было причин для беспокойства. Она давно уже не сидела в седле, поэтому опасалась, что за прошедшие шесть лет утратила навыки верховой езды.

Когда Элис поравнялась со своим спутником, он пристально взглянул на нее и проговорил:

— Ты должна запомнить главное: в битву надо вступать с верой в победу.

— Но ведь никто не может знать наверняка, что победит, вступая в битву. Самые лучшие планы могут сорваться, и самые умелые воины могут допустить ошибку.

— Да, верно. Но если ты будешь так думать, то скорее всего действительно проиграешь сражение.

Элис мысленно согласилась с этим утверждением. Действительно, если ждешь худшего, то почти всегда случается худшее. Словно те высшие силы, что решают твою судьбу, читают твои мысли и думают, что ты и впрямь желаешь, чтобы случилось самое худшее. И выходит, что она в последнее время постоянно допускала ужасную ошибку… Она перестала надеяться на лучшее, и поэтому жизнь ее с каждым днем становилась все тяжелее. Конечно, Элис понимала, что проявляет слабость, однако ничего не могла с собой поделать — слишком долго она боролась за жизнь, и теперь ей казалось, что у нее уже не осталось сил для борьбы.

Покосившись на Гиббона, она спросила:

— Что ты собираешься предпринять?

— Надо отвлечь Охотников от моих кузенов и детей. Я намерен убивать Чужаков по одному до тех пор, пока никого из них не останется в живых. Или до тех пор, пока оставшиеся в живых не разбегутся и не оставят нас в покое.

— Значит, ты можешь убить их всех?

— Да, по крайней мере тех, которые не пожелают отказаться от своих планов. А тебя это беспокоит?

— Немного.

— Но почему? Они же хотели убить тебя и твоего ребенка.

— Да, хотели, — ответила Элис со вздохом, — и, поверь, я об этом никогда не забуду.

Какое-то время оба молчали, потом Гиббон вдруг спросил:

— Один из тех, что охотится сейчас за тобой, — отец Донна, верно?

— Да, Каллум. Тот высокий, который приказал Джорди уходить. Он никак не может успокоиться из-за того, что я сбежала от него и родила сына от его насилия. Каллум желает смерти и мне, и Донну. Он хочет, чтобы то, что он называет своим грехом, кануло в вечность.

Элис сделала глубокий вдох и отвернулась. Ей трудно было говорить о том, что ее сын внушает отвращение собственному отцу. Но однажды Донн все поймет, узнает жестокую правду, даже если она ничего ему не расскажет. И Элис со страхом думала о том, какой болью отзовется эта правда в сердце ее ребенка.

— И все же ты любишь своего ребенка, пусть даже он рожден от насилия, ведь так?

— Насилие всего лишь заронило семя. Я растила и нянчила моего сына. Он мой. Мне никогда не понять Каллума. Я не могу понять, как отец может смотреть на этого маленького мальчика и видеть в нем только зло, которое надлежит уничтожить.

— К сожалению, многие Чужаки думают так же, как отец твоего ребенка. И некоторым из них предстоит за это поплатиться.

Гиббон сказал это таким тоном, что Элис невольно поежилась. Но он, конечно, был прав. Когда за тобой идет Охота, тебе приходится обороняться любой ценой. Необходимость убивать — вот от чего Элис страдала сильнее всего. За шесть лет она лишила жизни четырех человек. Она видела смерть в их глазах, и эти глаза преследовали ее в кошмарах. Она подозревала, что от нанесенных ею ран погибли еще несколько человек, но умирающими она их не видела, и потому ей удавалось не думать о них. Но видеть смерть того, чья кровь на твоих руках, — совсем другое дело. Так просто такое не забывается. Она напоминала себе о том, что те люди пытались убить ее и убили бы детей, но это не успокаивало. Она не могла не ужасаться при мысли о том, что ей приходилось убивать, чтобы самой остаться в живых.

Теплая ладонь спутника легла ей на плечо, и Элис, повернув голову и посмотрев ему в глаза, тотчас же поняла: если Гиббон и убивал Чужаков, их мучения не доставляли ему никакого удовольствия.

Словно прочитав ее мысли, Гиббон проговорил:

— Они охотятся за тобой и за детьми. Выходит, что грех на их совести, а твоя совесть чиста.

Элис молча кивнула в ответ. Хотя убитые ею Охотники приходили к ней в ночных кошмарах, она принимала то, что делала, как тягостную необходимость. Она убивала, чтобы не убили ее. Но то, что сейчас предлагал Гиббон, — это никак нельзя было назвать честным поединком. Ведь он намеревался наносить врагу удары исподтишка — выскользнуть из мрака, убить врага и, скрывшись во мраке, двигаться дальше. Конечно, план его был хорош — ведь враги имели численное превосходство. Однако Элис не была уверена, что сможет убивать так, как предлагал Гиббон.

Вскоре после восхода солнца Гиббон решил остановиться. Эта остановка была всего лишь второй за все время пути. Первый раз они остановились по просьбе Элис — лишь затем, чтобы она могла искупаться в маленьком горном ручье и сменить одежду. Элис очень хотелось поскорее смыть с себя грязь и переодеться в чистое — пусть даже ее чистая одежда представляла собой такие же лохмотья, какие были на ней до этого. Гиббон тоже решил принять холодную ванну; причем он заверил свою спутницу, что не станет смотреть в ее сторону, когда она будет раздеваться. Как ни странно, Элис поверила ему. И еще больше ее удивило внезапно появившееся у нее желание подсмотреть за ним во время купания.

Тут Гиббон спешился, и этим отвлек ее от недоуменных раздумий о том, с чего бы вдруг ей захотелось подсматривать за голым мужчиной, если в последние шесть лет мужчины вызывали у нее только одно-единственное желание — убежать как можно быстрее и дальше. Элис тоже спрыгнула с лошади и, взяв кобылу под уздцы, последовала за Гиббоном по очень узкой и потому опасной горной тропинке. Внезапно Гиббон и его конь исчезли из виду, словно сквозь землю провалились. Но через несколько мгновений Элис увидела, что Гиббон свернул в узкую расщелину. Причем кустарники, небольшие деревья, а также огромные валуны надежно скрывали вход в ущелье.

Проход оказался очень узкий, и Элис пришлось уговаривать кобылу, не желавшую идти по каменистой тропе. Но затем проход расширился, а потом вдруг воцарилась тьма. Элис ненадолго остановилась, чтобы глаза привыкли к темноте. Через некоторое время она обнаружила, что теперь видит гораздо лучше, чем при свете дня — так было со всеми, в жилах которых текла проклятая, как у нее, кровь. Но сейчас, следуя за Гиббоном, она вдруг осознала, что воспринимает эту свою способность видеть в темноте не как проклятие, а как дар. «Как страшно…» — подумала Элис, в недоумении покачав головой.

Осмотревшись, Элис поняла, что они оказались в довольно просторной пещере. Причем хворост для костра уже был сложен в небольшом углублении на каменном полу, а у дальней стены лежала еще одна вязанка хвороста. Очевидно, они находились в тайном убежище, в одном из тех мест, которые, как рассказывал Гиббон, Макноктоны приспособили для того, чтобы пережидать светлое время суток во время путешествий. И такая предусмотрительность Макноктонов в очередной раз убедила Элис в том, что она поступила правильно, доверив им детей.

— Твой клан действительно хорошо подготовлен к жизни, — сказала Элис и повела кобылу в глубь пещеры, туда, где ее спутник оставил своего жеребца.

— Да, верно, — согласился Гиббон. — Но, к сожалению, это означает, что мы не всегда можем выбирать самый короткий маршрут во время путешествий. — Он поморщился и продолжал: — Мы не можем рассчитывать на гостеприимство, и услуги постоялых дворов тоже не для нас. А вот пещеры, хорошо укрытые пастушьи хижины в горах, ямы, землянки — это наше. Порой приходится забираться в склепы.

— Уж лучше отдыхать среди мертвых, чем стать мертвецом, — пробурчала Элис.

Гиббон тихо засмеялся, потом сказал:

— Да, верно. Разведи-ка костер, девочка, а я позабочусь о Ночке.

— Ночка? Славное имя.

Элис ласково похлопала кобылу по шее и занялась разведением костра.

Удостоверившись, что костер не погаснет, едва она повернется к нему спиной, Элис собрала одежду, которую они с Гиббоном постирали в ручье. Подтащив седла поближе к огню, она разложила на них одежду, надеясь, что все просохнет до заката. По сравнению с одеждой Гиббона ее наряд был жалок — ветхое, изношенное тряпье. Шесть лет скитаний и ежедневная борьба за жизнь привели к тому, что она совершенно перестала заботиться о своем внешнем виде. «Не следует думать об этом и сейчас, — сказала себе Элис. — Главное, ты жива, и дети тоже живы. А все остальное не имеет значения».

Тут Гиббон уселся возле костра и достал из седельной сумки остатки провизии. Присев напротив него, Элис почувствовала ужасный голод — так, что даже живот свело. Ей хотелось тотчас же наброситься на еду, но она изо всех сил сдерживала себя, чтобы ее спутник не догадался, что она проголодалась. Втайне Элис боялась привыкнуть к такому изобилию, потому что это изобилие могло оказаться очень недолгим. Она помнила, как внезапно изменилась шесть лет назад ее когда-то спокойная и сытая жизнь.

Элис ела, стараясь не забывать о хороших манерах. Украдкой наблюдая за Гиббоном, она сама себе удивлялась — удивлялась своему отношению к этому человеку. После той ужасной ночи, когда Каллум избил ее и изнасиловал, при этом неустанно обзывая демоном и исчадием ада, Элис стала относиться к мужчинам так, как относятся к жестоким и безжалостным хищникам, то есть держалась от них как можно дальше. Неоднократные столкновения с Каллумом и его людьми лишь укрепили в ней враждебность по отношению ко всем представителям сильного пола, заставляли ее все дальше уходить в леса, от людей. За последние два года Элис ни разу не подходила близко к человеческому жилью, разве что глубокой ночью — и лишь затем, чтобы выкрасть что-то из еды, чтобы прокормить себя и детей, или из одежды, чтобы не дать им замерзнуть. Но в присутствии Гиббона она не испытывала того постоянного, гложущего душу страха, что неизменно вызывали в ней мужчины.

С Гиббоном и его кузенами она чувствовала себя в безопасности. Они приняли ее, сочли своей — и все это благодаря тому, за что прежде люди ее проклинали. И в то же время подобное отношение даже немного пугало. Слишком долго она никому не доверяла, ни от кого не зависела и не чувствовала себя в безопасности. Поэтому Элис не была уверена, что поступает разумно, полностью доверившись этим людям.

Но хуже всего было другое… Ей нравилось смотреть на него. Она едва начала испытывать интерес к молодым людям, когда в жизни ее случилось страшное. То, что сделал с ней Каллум, убедило ее в том, что от мужчин следует держаться подальше. Так она и поступала. Но вот сейчас что-то изменилось — в присутствии Гиббона она испытывала какое-то странное беспокойство. Впрочем, Элис догадывалась: этот человек интересен ей как мужчина. Наверное, точно такие же чувства испытывает женщина к тому мужчине, которого хотела бы видеть своим мужем. Все в нем вызывало в ней странное томление, и она знала: именно из-за этого ей надо бежать от него как от огня. Но все же она никуда не бежала, — напротив, сидела и таращилась на него, как влюбленная дурочка. «Только бы он ничего не заметил…» — думала Элис. Ей было ужасно стыдно из-за того, что она на него засматривалась.

Взглянув на сидевшую напротив него женщину, Гиббон с удовлетворением подумал о том, что сейчас она выглядит гораздо привлекательнее. И теперь, в свете костра, глаза ее снова сделались золотистыми. На рассвете же, до того, как они зашли в пещеру, ему казалось, что глаза у нее светло-карие. Но главное — она как следует вымылась, волосы ее, как и глаза, приобрели чудесный оттенок. Необычайно густые они ниспадали до самой талии, и в них обнаружились ярко-рыжие прядки — Гиббон только сейчас их заметил. А ее овальное личико с мелкими чертами казалось после купания еще более бледным. Из-за голода и пережитого горя черты лица заострились, но даже эта резкость черт не умаляла ее красоты. «Да она настоящая красавица», — подумал Гиббон. И тут же вздрогнул от этой мысли. Он подозревал, что хорошая сытная еда вернет ее худому телу женственную мягкость, но чувствовал, что даже и сейчас эта женщина кажется ему необыкновенно привлекательной. Он пытался убедить себя в том, что ничего подобного не чувствует, однако прекрасно понимал, что обманывает себя — его тело реагировало на Элис совершенно определенным образом, так что не было ни малейших сомнений в том, что он желал эту женщину.

Гиббон нахмурился и сказал себе: «Ты всего лишь относишься к ней покровительственно, хочешь защитить ее». Но уже в следующее мгновение ему пришлось признать: он снова лжет себе. Да, Элис совсем не походила на тех женщин, к которым он обычно питал вожделение, но что-то в ней необыкновенно привлекало его. «Даже когда она смотрит на меня так, как сейчас — словно хочет ударить по голове миской», — подумал Гиббон и невольно улыбнулся при этой мысли.

— Похоже, ты уже пожалела о том, что отпустила детей с моими кузенами, не так ли?

И Элис тут же поняла, что даже тембр его низкого голоса кажется ей необычайно приятным. А ведь еще совсем недавно она даже представить не могла, что ей может понравиться голос какого-либо мужчины. Немного раздосадованная этим открытием, Элис ответила:

— Нет, я ни о чем не жалею. Они должны были уехать. Потому что вы такие же, как мы. И если не доверять, таким же, как мы, то кому тогда можно доверять?

— Из Чужаков никому, — проворчал Гиббон. — Мне бы хотелось, чтобы это было не так, но, увы, я не могу пойти против правды. Охотники набирают силу, и это грозит бедой для любого из Макноктонов. Чем меньше знают про нас Чужаки, тем лучше. И конечно же, мы должны держаться от них подальше. Не следует рисковать. К счастью, удача пока на нашей стороне, но опасность существует, и мы не можем закрывать на нее глаза. Увы, для таких, как ты, необходимость жить в лесу, вдали от людей, лишь увеличивает опасность.

— Да, верно, — согласилась Элис. — Тот, кто держится в стороне от других, всегда вызывает подозрения.

— Но как бы то ни было, уж лучше убегать и скрываться, чем сводить близкое знакомство с Чужаками, раскрывая перед ними наши секреты. — Гиббон улыбкой поблагодарил ее, когда она забрала у него опустевшую миску, чтобы вымыть ее. — А теперь нам надо отдохнуть. Я способен переносить предзакатное солнце, так что мы можем выехать, когда наступит вечер.

— И потом просто поедем куда глаза глядят в надежде, что Охотники нас выследят?

Гиббон пожал плечами и, взяв одно из одеял, протянул его Элис.

— Да, так и поступим. А когда они подберутся к нам достаточно близко, я убью одного из них. И точно также я намерен делать и дальше — как только представится случай.

Элис легла на пол и завернулась в одеяло. Гиббон же улегся по другую сторону догоравшего костра. Какое-то время Элис просто смотрела на Гиббона, смотрела, ни о чем не думая. А потом вдруг почувствовала, что уже соскучилась по детям; ей не хватало их присутствия, их тепла — они всегда спали, прижавшись к ней…

Заставив себя отбросить эти мысли, Элис стала обдумывать план действий, предложенный Гиббоном. План его казался вполне разумным. Действуя подобным образом, они смогут избавиться от преследователей, а затем отправятся в Камбрун, где она снова увидит детей.

А вдруг Каллум сумеет их перехитрить? Роль приманки — очень опасная роль. И еще неизвестно, кто победит в этом противостоянии. Но даже если они уничтожат Каллума и его небольшое войско, то ведь на место одних Охотников придут другие. Что может заставить Чужаков прекратить Охоту на Макноктонов и всех тех, кто отличается от Каллума и ему подобных?

По-прежнему глядя на своего спутника, Элис проговорила:

— Знаешь, я почти верю, что мы выйдем победителями из этой схватки. Но битва на этом не закончена.

— Ты не считаешь, что смерть Каллума и его людей остановит Охотников.

— Да, не считаю. И подозреваю, что очень быстро найдутся люди, которые займут место тех, кого мы убьем.

— Почему ты в этом уверена?

Он думал так же, как и Элис, но ему хотелось знать, почему она так думает.

— Потому что тот, кто призывает этих людей на войну с нами, верит: они выполняют волю Бога, сражаясь с демонами, и Господь вознаградит их за те жертвы, что они принесут.

Гиббон вполголоса выругался. Конечно же, Элис была права, и он ничего не мог противопоставить ее аргументам. Против Макноктонов был объявлен крестовый поход. В его клане часто гадали, откуда причины такого фанатизма, и в конце концов пришли к выводу, что причин несколько, в числе которых и желание овладеть тайной долгожительства Макноктонов. Но Элис назвала иную причину. Ради веры в Бога Чужаки готовы были идти на смерть, тем более что после смерти их якобы ждала награда. Да, Гиббон не знал, что ответить Элис. Но было понятно: кто-то объявил против Макноктонов крестовый поход. И не было ни малейших сомнений в том, что эта война окажется долгой и кровопролитной.

Глава 4

Гиббон утер рукавом кровь с губ. Он смотрел на мужчину, распростертого у его ног. Ради Элис — зная о ее отношении к убийству исподтишка — он предоставил своему врагу право выбора. Тот мог сразиться и умереть или убежать, вернуться домой, остаться в живых. Но этот человек предпочел умереть. Следовательно, Элис была права. Эти люди действительно верили, что сражаются со злом во имя Господа. Другие, вступившие в эту войну, возможно, руководствовались иными соображениями. Другие, но не эти. Гиббону было даже немного жаль убивать таких глупцов.

Он выругался и склонился над телом, надеясь позаимствовать у покойника что-нибудь ценное. Конечно, неприятно обыскивать мертвеца, но Гиббон счел, что было бы непростительной расточительностью оставлять то, что могло пригодиться им с Элис. И уж тем более глупо оставлять добычу какому-нибудь мародеру. А им с Элис многое могло пригодиться. Гиббон очень жалел о том, что конь убитого им Охотника убежал, потому что конь, судя по всему, был единственным достоянием.

Отметины на шее покойника ясно указывали на причину его смерти, поэтому Гиббон выкопал неглубокую яму и, уложив туда мертвеца, присыпал яму землей и листьями. Гиббон не собирался пить его кровь, но Охотник успел нанести ему несколько ударов мечом, поэтому пришлось напиться крови — в этих случаях раны затягивались быстрее. К тому же кровь добавляла сил, что тоже пришлось учесть.

Два дня — два убитых Охотника. Гиббон считал, что все идет хорошо. К тому же еще одного обезвредила Элис — вспорола ему живот. И даже если этот человек не умер, в нынешней Охоте он больше не сможет принимать участие. Скорее всего его отправили домой залечивать раны. «Так что Охотников стало поменьше, если, конечно, они в ближайшее время не найдут новых мучеников», — подумал Гиббон, взбираясь на коня.

Возвращаясь туда, где ждала его Элис, Гиббон пытался предугадать, как поведут себя Охотники. Судя по всему, сейчас за ними охотились все те же люди — те самые, которые преследовали Элис. Только теперь их стало меньше, и, следовательно, можно было надеяться, что вскоре они откажутся от преследования и повернут домой. Но с другой стороны, подобная надежда могла и не оправдаться. Потому что такие люди часто готовы к смерти. Ведь они полагали, что сражаются за Бога, полагали, что получат награду в другом мире. Теперь уже Гиббон почти не сомневался: большинство Охотников считали эту войну священной — считали, что сражаются на стороне светлых сил против сил зла, против приспешников сатаны. И это не сулило Макноктонам ничего хорошего.

Гиббон застал Элис у входа в пещеру. Увидев его, она вздохнула с облегчением, и он понял, что она беспокоилась за него. Он был тронут, но попытался скрыть свои чувства. И даже старался убедить себя в том, что она просто боялась остаться одна, потому и беспокоилась. Однако Гиббон понимал, что и на сей раз обманывает себя — во взгляде Элис явственно сквозила тревога именно за него, за его жизнь.

И он чувствовал, что с каждым часом, проведенным с Элис, его все сильнее влекло к ней. Более того, теперь он убедился, что она действительно была на редкость отважной женщиной. Очевидно, годы, проведенные в постоянной борьбе за жизнь, закалили ее и даже отчасти ожесточили. Но при этом было совершенно ясно: Элис Бойд происходила из зажиточной семьи и была женщиной весьма образованной и благовоспитанной. «Так что, наверное, нет ничего удивительного в том, что меня к ней влечет», — сказал себе Гиббон.

Спешившись, он объявил:

— Только что убил еще одного. Но у меня не было выбора, мне пришлось это сделать.

Элис со вздохом кивнула:

— Да, понимаю… Но этого недостаточно, чтобы заставить их отказаться от Охоты.

Гиббон нахмурился и проворчал:

— Конечно, недостаточно. И ты прекрасно знаешь почему.

— Потому что они считают, что выполняют волю Бога.

— Да, именно поэтому, — согласился Гиббон. — Я видел тому подтверждение в их глазах.

— И таких очень много. — Элис снова вздохнула.

— К сожалению, ты права, — ответил Гиббон. Он не стал снимать с коня седло. — Их действительно целое войско. Мы время от времени сокращаем их число, но место павших занимают новые. Когда мы впервые узнали о них, их было мало, но ходят слухи, что число их постоянно растет и что кто-то направляет их и снабжает оружием и припасами. Значит, надо найти голову чудовища и отрубить.

Элис ненадолго задумалась, потом спросила:

— Ты считаешь, что у них есть главарь, который все время подбрасывает хворост в костер войны?

— Да, я так думаю. И так же думает мой вождь. — Гиббон усмехнулся. — Вождь приходится мне дядей. Ему нелегко одновременно быть и дядей, и вождем. — Присев рядом с Элис, он посмотрел на уже светлеющее небо. — У них есть главарь и, возможно, несколько его приближенных, которые и собирают отряды Охотников. Вероятно, кто-то узнал о нас правду или часть правды. И теперь эти люди хотят нас уничтожить. Но им приходится содержать целое войско, а для этого нужны немалые средства. Так что главарь у них очень богатый человек.

Элис поморщилась и пробурчала:

— А бедняки выполняют его приказы. Они без колебаний убивают женщин и детей, так как верят в то, что мы демоны. Они считают, что мы после смерти отправимся прямиком в ад.

— Да, верно, — согласился Гиббон. — Но нам кажется, что есть люди, которые хотят получить от нас кое-что… И поэтому мы не думаем, что все дело в воле Господа.

Элис взглянула на него с удивлением:

— А чего же они еще хотят, кроме нашей смерти?

— Они хотят получить то, что делает нас такими сильными, что позволяет нам жить так долго. Вот к чему стремятся люди, стоящие во главе этого крестового похода. И ради того, чтобы сохранить нашу тайну, два моих двоюродных брата едва не отдали жизнь. Как-то раз двое Охотников едва не разгадали нашу тайну. А тайна, оказывается, в нашей крови. Мы сами поняли это совсем недавно. И остается лишь надеяться, что эти двое Охотников ничего не успели рассказать остальным. Но насколько нам известно, больше никого из Макноктонов не захватывали в плен, как это случилось с моими кузенами.

— Держу пари, что главари этих людей держат в секрете свои цели, — заметила Элис.

— Я тоже так считаю, — кивнул Гиббон.

Он протянул ей флягу с вином, разбавленным кровью. С каждым разом Элис все охотнее пила вино с кровью. Этот напиток делал ее сильнее, и она об этом знала. Она всего лишь несколько раз прикладывалась к фляге, но и нескольких раз оказалось достаточно, чтобы она почувствовала, как тело ее наполняется силой и энергией. Кроме того, этот напиток обострял ее слух, зрение и чутье, — так сказал ей Гиббон, и Элис уже убедилась, что его слова были чистейшей правдой.

— Как ты думаешь, твои кузены добрались до Камбруна? — спросила она, возвращая Гиббону флягу.

Ей неприятно было сознавать, что приходится пить кровь для поддержания сил, однако Элис понимала, что выхода нет — Охотники были настроены весьма решительно, так что силы ей были нужны как никогда.

— Они еще в пути, но завтра уже должны быть там, если с ними ничего не случилось, — ответил Гиббон.

— Дети их не задержат, — сказала Элис. — Они привыкли к долгим и трудным ночным переходам. И они знают, как надо вести себя а таких случаях.

— Не сомневаюсь, что мои кузены оценят их знания по достоинству, — заметил Гиббон. — И они сделают все возможное, чтобы доставить детей в Камбрун живыми и здоровыми как можно быстрее. А там о них хорошо позаботятся, так что не беспокойся за них, — добавил он с ласковой улыбкой.

Элис тоже улыбнулась:

— Наверное, я так сильно за них переживаю просто потому, что скучаю. Были времена, когда я задумывалась: не сошла ли я с ума, собрав вокруг себя четверых детей? Сейчас мне стыдно в этом признаваться, но иногда я даже думала, что лучше бы их со мной не было. Тогда я думала: мне самой едва ли удастся выжить — так зачем же мне еще и дети?

— Тебе не должно быть стыдно, — возразил Гиббон. — То были мысли, порожденные слабостью после тяжелого дня или после трудной ночи, проведенной в пути и не важно, что ты думаешь, когда падаешь духом, — важны поступки. А ты заботилась о них, держала подле себя, кормила их, прятала и сохранила им жизнь. — Он немного помолчал, потом вдруг спросил: — А им никогда не требовалась кровь?

— Кровь нам всем нужна. Но только чуть-чуть и не каждый день. Столько, чтобы нутро не сводило от голода, потому что голод будит в нас зверя, верно? Алин страдал больше других.

Гиббон нахмурился и кивнул:

— Так и должно быть. У него черты Макноктонов проявляются сильнее всего. Я не удивлюсь, если узнаю, что отец его был Чистокровным. Хотя мне очень не хочется верить, что Макноктоны до сих пор спят с женщинами, не думая о том, что у них могут родиться дети. Десять лет назад мы все узнали, что женщины из Чужаков могут иметь детей от наших мужчин. И уже тогда стало ясно, что не стоит вступать в связь с женщиной из Чужаков, если не собираешься с ней жить. Но очень может быть, что отец Алина так и не вернулся в клан, потому что был убит. Я непременно это выясню. А пока нам лучше спрятаться. Ты иди, а я присоединюсь к тебе, когда отведу лошадей в ближайшую рощу.

Элис кивнула и пошла в укрытие. Эта пещера в отличие от их прежнего жилища оказалась совсем крохотной, а потолок в ней был такой низкий, что Гиббон не смог бы выпрямиться во весь рост. Но больше всего ее беспокоило другое… «Ведь нам с Гиббоном придется спать бок о бок», — думала Элис. В конце концов она успокоила себя мыслью о том, что Гиббон совсем не такой, как Каллум. Они провели вместе уже довольно много времени, а он ни разу к ней не прикоснулся. Ну, возможно, несколько раз…

И все же те несколько раз, когда он прикасался к ней, она не испытывала страха. А чувства, которые Элис испытывала к Гиббону, наводили ее на мысль о том, что когда-нибудь она, возможно, перестанет бояться всех мужчин без исключения. Впрочем, Гиббона она и сейчас не боялась. Его прикосновения были осторожными и деликатными, так что было бы даже глупо бояться такого человека. Более того, в какой-то момент Элис вдруг поняла: ей хотелось бы, чтобы он прикасался к ней посмелее и почаще. Подобные мысли и желания немного пугали ее, но в то же время и возбуждали.

Элис расстелила на земляном полу одеяло, и в тот же миг в пещеру вошел Гиббон. Присев рядом с ней на одеяло, он вытащил из седельной сумки остатки провизии, и они доели весь хлеб и сыр. Сейчас они сидели совсем рядом, так что тела их соприкасались. И впервые за долгие годы у Элис пробудился интерес к красивому мужчине. Из-за этого она немного нервничала и вместе с тем радовалась, даже ликовала. Она вдруг поняла, что у нее появилась надежда на то будущее, о котором она когда-то мечтала. А мечтала она о добром и смелом мужчине, который заботился бы о ней, который подарил бы ей детей и дом.

Еще совсем недавно она думала, что эту чудесную мечту отнял у нее Каллум, но вот теперь… Она украдкой взглянула на Гиббона и тихонько вздохнула. Увы, мечтать о таком муже, как он, было бы глупо. Ведь Гиббон происходил из знатного рода, он был богат и не проявлял к ней никого интереса. Он помогал ей потому, что она, возможно, приходится ему дальней родственницей. «И так даже лучше», — сказала себе Элис, хотя на самом деле думала совсем иначе.

Тут Гиббон резко приподнялся и, ударившись головой о каменный потолок, что-то пробурчал себе под нос. Схватившись за голову, покачнулся и с тихим стоном опустился на колени. Элис схватила его за плечи, чтобы поддержать, а он по-прежнему держался за голову и бормотал себе под нос какие-то замысловатые ругательства. «Похоже, он очень сильно ударился», — подумала Элис. Встав на колени, она отвела в стороны его руки, чтобы осмотреть голову.

«Так тебе и надо», — подумал Гиббон, болезненно поморщившись и закрыв глаза, когда Элис принялась ощупывать его голову. Он всего лишь хотел встать и пересесть чуть подальше от Элис. Желание его с каждым мгновением усиливалось, и он боялся, что не сможет с ним совладать. К тому же он никак не мог собраться с мыслями, потому и решил перебраться подальше… Теперь у него ужасно болела голова, но зато напряжение в паху уже не так беспокоило.

Открыв наконец глаза, Гиббон снова застонал — но на сей раз вовсе не от боли. Элис по-прежнему стояла на коленях, и ее округлая грудь, выбивавшаяся из выреза старенького порванного платья, находилась сейчас прямо напротив его губ. Глядя на эти чудесные груди, Гиббон чувствовал, как рот его наполняется слюной и напряжение в паху снова усиливается. И конечно же, спать ему уже совершенно не хотелось. Он говорил себе, что не должен прикасаться к Элис, но ладони его словно сами собой легли на ее тонкую талию.

Элис тут же вздрогнула и немного отстранилась от Гиббона. Но она по-прежнему ерошила его густые волосы, теперь уже машинально. В какой-то момент взгляды их встретились, и, странное дело, Элис почувствовала разочарование. Конечно, она не настолько хорошо знала мужчин, чтобы понять, что именно она прочла в глазах Гиббона, однако ей показалось, что глаза его пылали гневом, а вовсе не страстью.

Судорожно сглотнув, Элис пробормотала:

— Там просто небольшая ссадина, и она заживает прямо на глазах.

— Это потому, что я сегодня выпил крови, — сказал Гиббон и заметил, как Элис тут же опустила глаза, чтобы он не увидел болезненную гримасу, исказившую ее лицо. — Я дал тому Охотнику шанс, девочка. Предоставил выбор — убежать или погибнуть. Он предпочел умереть. Поскольку он все равно решил распрощаться с жизнью, я не стал отказываться от того, что он мог мне дать.

— Силу?

— Да, конечно. И еще два одеяла, немного еды и несколько монет.

— Я тоже обирала мертвых, — призналась Элис.

Она старалась не смотреть на губы Гиббона, находящиеся в опасной близости от ее губ. Тихонько вздохнув, она добавила:

— Конечно, мне было очень неприятно это делать, но я понимала, что мертвым имущество ни к чему, а мне и детям пригодится.

— К тому же ты прекрасно знала: то, что ты не возьмешь, возьмут другие.

— Да, верно.

Гиббон сделал глубокий вдох, потом вдруг заявил:

— Вот что, девочка… У тебя есть выбор. Ты можешь оставаться там, где сейчас, и тогда позволить мне тебя поцеловать. Но ты можешь и отойти. Решай быстрее, потому что я и так долго ждал.

— Ты знаешь меня… всего два дня, — пробормотала Элис.

Она понимала, что должна отодвинуться, но любопытство заставляло ее оставаться на месте. Впрочем, дело было не только в любопытстве, и в глубине души она это знала.

— Да, милая, я очень-очень долго ждал…

С этими словами он прижался губами к ее губам, и руки Элис как бы сами собой обвили его шею. И точно так же безотчетно она попыталась прижаться к нему покрепче. Тут Гиббон провел кончиком языка по ее губам, и Элис тут же приоткрыла их. Она немного испугалась, когда язык его проник в ее рот, но страх почти тотчас же исчез, словно растворился в потоках нахлынувшей на нее страсти.

Ладони Гиббона скользили по ее спине и по плечам, и ласки вызывали у Элис дрожь во всем теле — настолько сильным оказалось пробудившееся в ней желание. Элис понимала, что с ней происходит, и это немного пугало ее. Однако она не сопротивлялась, когда Гиббон, уложив ее на одеяло, улегся сверху. Снова обхватив руками его шею, она постаралась прижимать его к себе покрепче, и теперь стоны срывались с ее губ один за другим.

Тут из горла Гиббона тоже вырвался стон, и Элис тотчас же почувствовала, как к ней прижалась его восставшая плоть. И в тот же миг на нее вновь накатил страх. Она пыталась успокоиться, говорила себе, что не следует бояться, потому что он не Каллум, потому что он совсем на него не похож. Но страх не отступал, и этот страх, остудивший жар желания, вернул Элис в ужасное прошлое, преследовавшее ее все последние годы.

Внезапно осознав, что держит в объятиях женщину, дрожавшую от ужаса, Гиббон отстранился от нее и мысленно отругал себя за глупость — как же он забыл о том, что пережила когда-то Элис? Немного отодвинувшись, он ласково ей улыбнулся и проговорил:

— Элис, не бойся, это я, Гиббон. Милая, поверь, я не причиню тебе зла. Ведь я не Каллум.

— Да, знаю… — Элис сделала несколько глубоких вдохов, стараясь успокоиться и отогнать леденящий ужас, сковывавший ее сердце. — Прости меня, пожалуйста.

Она в смущении отвернулась и, натянув на плечи одеяло, шепотом добавила:

— Просто я думала… думала, что раны зажили. Но оказалось… — Ее душили слезы, и она не сумела договорить.

— Раны затянутся, обязательно затянутся.

Завернувшись в другое одеяло, Гиббон лег с ней рядом, лицом к ее спине.

— Просто сейчас ты впервые проверила, насколько они глубоки.

— Да, проверила.

Он обнял ее и привлек к себе. Элис вздрогнула, однако не отстранилась.

— Милая, я слишком поторопился, — тихо сказал Гиббон. — В следующий раз я не буду так спешить.

Элис хотела заявить, что второго раза не будет, но промолчала. Через несколько мгновений она закрыла глаза.

Глава 5

— Ночка, он опаздывает, — сказала Элис своей лошадке.

Она в беспокойстве вышагивала перед кобылой, обнюхивающей землю в поисках чего-нибудь съестного.

«Глупо так переживать из-за него, — говорила себе Элис. — Ведь Гиббон взрослый и сильный мужчина, к тому же опытный воин».

Гиббон Макноктон действительно умел охотиться и убивать гораздо лучше, чем те люди, которые сейчас охотились на них. Хотя Охотники теперь действовали куда осторожнее, им все равно не удавалось его перехитрить — по их с Гиббоном подсчетам, их осталось четверо.

И все же проклятые Охотники не сдавались, и этого Элис никак не могла понять. Ну какой смысл продолжать Охоту, если Гиббон сумел убить половину отряда и при этом ни разу не попался им на глаза? Даже она, женщина, смогла убить вооруженного мужчину голыми руками… Почему же они не хотят вернуться домой хотя бы для того, чтобы собрать побольше людей, прихватить еще оружия и продумать какой-нибудь новый план действий?

Элис еще могла понять, почему Каллум не желал сдаваться. Она прекрасно знала: этот человек считал своим долгом уничтожить тех, в ком видел свой смертный грех и бесчестье. Он предельно ясно дал ей это понять во время тех нескольких стычек, что случились у них после того, как он ее изнасиловал. Его она могла понять — но почему же остальные продолжали покорно идти за ним? Неужели они не замечали, как один за другим исчезали в ночной тьме их друзья? «Наверное, эти люди просто безумны, — подумала Элис. — Потому что только безумцы могут проявлять такое нелепое упрямство».

— Да-да, Ночка, Охотники явно лишились разума, если даже забыли об отдыхе, добровольно захотели расстаться с жизнью, — пробормотала Элис.

Лошадь лишь на мгновение удостоила ее взглядом, затем вновь принялась рыться мордой в сухой листве.

— И я начинаю думать, что Гиббон тоже сходит с ума, как и они. — Элис скрестила на груди руки и, нахмурившись, посмотрела в ту сторону, куда уехал Гиббон. — Ведь теперь мы с ним уже вполне могли бы справиться с врагами в открытом поединке. Так почему же Гиббон продолжает действовать в одиночку? А я скажу тебе, почему он так поступает. Он думает, что я не способна драться, хотя прекрасно знает, что я шесть лет выживала одна, без его помощи. Он, наверное, считает, что мне просто все время везло… или что те, кто за мной охотятся, — неуклюжие недоумки. Может, я и не принадлежу к тем могучим Чистокровным, но у меня тоже есть силы, и я умею сражаться. Научилась за шесть лет.

Элис посмотрела на небо и вполголоса выругалась. Гиббон сказал, что он вернется скоро и что у них будет время на то, чтобы найти укрытие до того, как солнце выглянет из-за горизонта. Если через несколько минут он не вернется, то получится, что он не сдержал слова. И тогда они едва ли найдут подходящее убежище. А если и найдут, то очень не скоро. А солнце… солнечный свет… Из-за него Гиббон потеряет все силы.

— Ночка, но как же так? Ведь Гиббон никогда не опаздывает. — Элис почувствовала, как по спине побежал холодок, не имевший никакого отношения к холодному предрассветному туману. — Правда, я знакома с ним не больше недели, но до сих пор он ни разу не нарушал слова. Он всегда приходил туда, куда обещал, и тогда, когда обещал. Он же знает, что надо найти убежище укрыться от солнца! Так почему же его до сих пор нет? А я сама… Вместо того чтобы его искать, я стою тут и беседую с лошадью. Нет, что-то тут не так, верно, Ночка?

Элис несколько раз порывалась громко закричать, позвать Гиббона по имени. Хотя он и не был Чистокровным, не мог переносить яркий солнечный свет и страдал от него куда сильнее, чем она, Элис. И он всегда чувствовал, когда солнце поднимается, а когда садится. К тому же Гиббон не из тех, кто бездумно рискует жизнью. И если он до сих пор не появился… Может, Гиббон оказался не таким быстрым и ловким, как прежде? Или может быть… Неужели он угодил в расставленную Охотниками ловушку?

При мысли об этом Элис в ужасе замерла. И ей показалось, что даже сердце ее перестало биться. Она не могла бы сказать, что обладала даром предвидения, хотя временами у нее бывали сны, в которых она видела грядущую опасность, и эти сны помогали ей уходить от опасностей. Но она точно знала, что чутье у нее очень острое, и это чутье сейчас подсказывало ей, что Гиббон в смертельной опасности. За годы, проведенные в постоянной борьбе за жизнь, Элис научилась прислушиваться к своим чувствам и ощущениям, и это не раз спасало ей жизнь. А теперь она была абсолютно уверена: предчувствие беды пришло к ней для того, чтобы она успела спасти Гиббона.

Взяв Ночку под уздцы, Элис отправилась по следу Гиббона. Он старался не оставлять следов, по которым Охотники могли бы его выследить, но у Элис после вина с кровью все чувства обострились, поэтому она без труда отыскивала следы своего спутника. Она знала, что Гиббон будет сердиться из-за того, что она последовала за ним, но сейчас ей не было до этого дела. Лучше уж выслушивать упреки от живого Гиббона, чем позже сожалеть о том, что не спасла его, хотя и могла спасти.

«А когда мы доберемся до убежища, то на сей раз я справлюсь со своими страхами», — мысленно пообещала себе Элис. К тому же страх этот уменьшался с каждым поцелуем Гиббона, с каждым его прикосновением. И ей давно пора забыть про Каллума, пора выбросить его из головы. Что же касается Гиббона… Теперь Элис наконец-то влекло к нему не из-за одной лишь похоти. И если бы не те муки, которые она когда-то вытерпела, то ей, наверное, было бы легче понять, что именно привлекало ее в Гиббоне. Но главное сейчас — спасти его. А потом она как следует все обдумает и разберется в своих чувствах. «И если Гиббон начал меня соблазнять, то, черт возьми, пусть уж он закончит то, что начал!» — подумала Элис.

Гиббон повторял каждое движение Охотника в ожидании, когда тот решится нанести удар. И чувствовалось, что убить этого человека будет непросто. Охотник наотрез отказался спастись бегством; более того, он заявил это с вызовом в голосе. Но почему же он отказался отступить? Неужели считал себя более искусным бойцом, чем его приятели, уже поплатившиеся за свою самонадеянность? Нет, едва ли. К тому же в маленьких темных глазках этого человека не было того религиозного огня и пыла, что в глазах других Охотников.

Приманка!

«Да-да, приманка!» — мысленно воскликнул Гиббон и выругался сквозь зубы. Он не хотел верить в то, что угодил в расставленную для него ловушку, хотя, судя по всему, именно так и было. А этот человек попался ему не случайно — просто его, Гиббона, заманили в ловушку. И если он сейчас не выберется из нее, то Элис останется одна. От этой мысли его пробрало холодом до самых костей.

«А ведь я даже не рассказал ей, как добраться до Камбруна», — промелькнуло у Гиббона. Увы, в своей самонадеянности он даже представить не мог, что проиграет в этой битве, что не сумеет доставить ее в Камбрун, и вот теперь…

«Тебе сейчас следует думать не об этом!» — одернул себя Гиббон. Да, страх за Элис не должен его отвлекать — иначе он действительно к ней не вернется и ничем не сможет ей помочь. Сейчас он должен думать только о себе, чтобы потом подумать об Элис. Ему нужно выбраться отсюда, и пока что удача на его стороне. Но почему он вдруг вспомнил об удаче?.. Неужели он уже не рассчитывал на свое боевое искусство? Что ж, если так, то плохи его дела…

Увы, он не ошибся. В следующее мгновение Гиббон почувствовал ужасный удар в затылок — кто-то подкрался к нему со спины, а он, задумавшись, не услышал врага. Гиббон попытался обернуться, но, не удержавшись на ногах, рухнул на колени. Тотчас же последовал еще один удар, и он, повалившись на землю, погрузился во тьму.

Последней его мыслью была мысль об Элис и о том, что он ее подвел.

Очнувшись, Гиббон инстинктивно подавил стон. Все тело его ныло и болело, а в голове гудело так, что казалось, глаза вот-вот вылезут из орбит. Какое-то время он пытался понять, что с ним произошло. Наконец вспомнил про ловушку и про удары по голове. Вероятно, удары были очень сильные, потому что голова до сих пор ужасно болела.

Гиббон попытался поднять руку, чтобы ощупать голову, но из этого ничего не получилось — он был связан. Открыв наконец глаза, Гиббон осмотрелся и понял, что лежит на небольшой поляне недалеко от того самого места, где он накануне повстречал Охотника. Руки и ноги его были привязаны к толстым стволам. Он снова попытался шевельнуть рукой и убедился в том, что веревки крепкие, а узлы тугие.

Уже рассветало, и Гиббон чувствовал, что теряет остатки сил — лучи восходящего солнца резали глаза, а головная боль с каждым мгновением усиливалась. Внезапно он заметил четверых Охотников, медленно приближавшихся К нему и внимательно за ним наблюдавших. Если бы он был полон сил, ему; возможно, удалось бы высвободиться из пут и наброситься на этих мерзавцев еще до того, как они сообразили бы, что его больше ничего не удерживает. Но сейчас он даже думать не мог о том, чтобы на кого-то набрасываться.

Наконец один из Охотников — Гиббон уже знал, что его звали Каллум — остановился в нескольких шагах и пристально посмотрел на него своими холодными серыми глазами. Остальные трое остановились в некотором отдалении, очевидно, опасались приближаться к пленнику. Но Гиббон их уже не замечал, теперь он смотрел только на стоявшего перед ним Каллума. Он чувствовал, что с радостью бы убил того, кто надругался над Элис. Тот хищный зверь, что жил в каждом Макноктоне, жаждал крови врага, однако слабость не позволяла ему разорвать путы и вонзить клыки в горло Каллума, и собственная беспомощность ужасно бесила его и приводила в отчаяние.

«Но я не стал бы сразу пить всю его кровь, — думал Гиббон, — нет, я выпил бы ровно столько, сколько мне сейчас требуется. И этот человек убедился бы в том, что мы, Макноктоны, и впрямь беспощадные хищники». И конечно же, он заставил бы этого человека испугаться перед смертью за свою душу, за душу, которая проклята уже хотя бы потому, что он надругался над Элис, потому что он собирался убить ее и даже своего сына. Впрочем, такие, как Каллум, не понимают, что творят, не понимают, что совершают преступления…

— Говорят, солнце убивает таких демонов, как ты, — послышался голос Каллума.

Причем голос у него оказался необычно низкий и хриплый. «Почему же я не заметил этой особенности в ту ночь, когда мы с кузенами нашли Элис?» — удивился Гиббон. С каждым мгновением он все хуже видел — все расплывалось у него перед глазами. Но он по-прежнему смотрел на стоявшего перед ним человека и в какой-то момент вдруг понял, почему у него был такой необычный голос. На горле Каллума красовался ужасный шрам, отметина после рваной раны — такую мог оставить хищный зверь… или один из Макноктонов. Да, теперь все ясно. Элис едва не убила его, когда зубами или ногтями пыталась разорвать ему горло. «Что ж, ничего удивительного, — сказал себе Гиббон. — Ведь моя Элис — необычайно смелая и решительная женщина».

«Его Элис? А почему бы и нет? Ведь Элис действительно его женщина. Как странно, что он понял это только сейчас, не в самое подходящее время для подобных открытий. Впрочем, сейчас не время разбираться в своих чувствах и думать о том, какие именно чувства он испытывает к этой женщине. Такие размышления только усилят боль. К тому же у него не так уж много шансов снова встретиться с ней когда-нибудь… И если она не сумеет найти дорогу в Камбрун…

— Что же ты молчишь? — снова послышался голос Каллума. — Я спросил тебя про солнце. Оно ведь убивает таких, как ты, верно?

— О нас говорят много глупостей, — ответил Гиббон с холодным презрением. — И тот, кто верит в эти глупости, должен понять, — у него не все в порядке с мозгами.

В тот же миг Каллум шагнул к нему и, с силой пнув его в бок, проворчал:

— Посмотрим, как ты заговоришь, когда солнце начнет припекать тебе голову.

— Солнечные деньки — редкость в этих местах. — Гиббон заставил себя усмехнуться. — Надо успеть насладиться.

К ним осторожно приблизился низенький коренастый Охотник. Взглянув на Каллума, он пробормотал:

— А может, эти разговоры о том, что солнце их убивает, — просто выдумки? И разве мы не должны были поймать одного из этих демонов живым?

— Мы его и поймали, Дункан, — ответил Каллум.

— Да, конечно. Но мы должны поймать его, а затем отвезти к вождю, чтобы он мог поговорить с ним. Вождь очень хотел посмотреть на одного из этих демонов и поговорить с ним. Пусть он допросит этого зверя, ладно?

— Этот зверь убил четырех наших. И мы получим ответы на кое-какие вопросы, если посмотрим, что происходит с этими демонами при свете дня, верно?

Дункан поскреб свой безвольный подбородок.

— Думаю, вождь хотел бы сам его допросить.

Каллум поморщился и пробурчал в ответ:

— Тогда пусть сам и ловит этих треклятых демонов. Пусть допрашивает тех, которых поймает. А этот демон — наш. Тут поблизости есть еще один той же породы. Возможно, нам следует отвести девчонку к вождю. Да, это отличная мысль. Наверное, вождь захочет узнать, что представляют собой самки демонов.

По спине Гиббона пробежал холодок. Он не мог не думать о том, что случилось с его кузенами Хемингом и Тирлахом, когда их захватили в плен Охотники. Их рассказы о том, что было с ними в плену, возмутили каждого из Макноктонов и вызвали в каждом из них страх, тот самый, что холодными мурашками пробежал сейчас у него по спине. Мысль о том, что Элис предстоит пережить такие муки, заставляла его сердце сжиматься от страха за нее, но страха своего Гиббон не показал ни Каллуму, ни его приспешникам. Этот страх не только доставит им удовольствие, но и навлечет беду на Элис, лишенную его защиты. Ему стало немного легче, когда он напомнил себе: Элис шесть лет избегала пленения, спасая не только свою жизнь, но и жизнь детей.

— Вы пытались поймать эту женщину шесть лет, — сказал Гиббон. — И у вас ничего не вышло. Почему же вы уверены, что сейчас у вас получится?

В ответ на эти слова Гиббон получил еще один пинок в бок, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы не поморщиться от боли, ибо он отчетливо слышал, как хрустнуло от удара ребро.

— Уверены, потому что ты нам расскажешь, где найти эту суку.

— О нет, ошибаешься. Она была не слишком довольна приемом, который вы оказали ей, когда она была у вас в гостях.

— Она и ее мерзкое отродье должны умереть, — заявил Каллум. — Их поймают и доставят к нашему вождю.

— Какому именно вождю ты собираешься отдать своего сына?

— Это чудовище не мой сын! И я не настолько глуп, чтобы называть тебе имя нашего вождя. А ты должен сейчас понять вот что… Когда будешь умирать, ты будешь знать, что твоя женщина и ее гнусный ублюдок в наших руках. И я думаю, ты можешь догадаться, как она будет наслаждаться гостеприимством нашего вождя.

Сказав это, Каллум резко развернулся и направился к костру, горевшему посередине поляны. Остальные трое молча последовали за ним. Гиббона очень тревожила та уверенность, с какой говорил Каллум о поимке Элис. Ведь Охотники шесть лет безуспешно гонялись за ней по всей Шотландии. Почему же теперь они так уверены в том, что смогут поймать ее в ближайшее время? Гиббон раз за разом задавал себе вопрос, однако не находил на него ответа.

И тут в голову ему пришла ужасная мысль: «Как же я раньше не понял?! — мысленно воскликнул Гиббон. — Ведь я теперь приманка для Элис!» Да, теперь они использовали его точно так же, как использовали одинокого Охотника, когда заманивали его в ловушку. А Элис, если отправится ему на выручку, тоже окажется в плену. И если она действительно угодит в лапы Каллума… О, это гораздо хуже, чем остаться в одиночестве, потому что тогда у нее уже не будет надежды на спасение. И все из-за него, из-за Гиббона, из-за его легкомыслия…

Как ни старался Гиббон отогнать жуткие образы, что услужливо подсовывало ему воображение, в памяти то и дело всплывали рассказы братьев о зверствах Чужаков, об издевательствах над плененными Макноктонами. Только на этот раз видел он не Тирлаха и Хеминга, а Элис в цепях. Видел ее нежную кожу, изуродованную шрамами и синяками после бесконечных побоев.

Но хуже всего, если те Чужаки, которые держали в плену его кузенов, успели до своей смерти сообщить об открытиях, касавшихся чудодейственного влияния крови Макноктонов на смертных. И если тому вождю, которому Каллум обязался доставить живых Макноктонов, известно о целительной силе крови Макноктонов, тогда Элис грозит жуткая участь. Тогда ей суждено провести в цепях долгие годы, пока кровь ее будет подпитывать своей силой этих чудовищ. Но даже если эти люди не знают о чудодейственной силе ее крови, то все равно они превратят жизнь Элис в ад. Они будут пытать ее, чтобы разузнать о Макноктонах как можно больше. И очень может быть, что они все-таки узнают то, что сами Макноктоны узнали лишь совсем недавно, узнают о том, что кровь Макноктонов, выпитая Чужаком, даст ему сил и прибавит многие годы жизни. Правда, вождь Кэтал надеялся, что тайна эта похоронена вместе с теми, кто когда-то пленил Хеминга и Тирлаха, но теперь…

При мысли о том, что Элис превратят в источник крови и в этом качестве будут использовать многие годы, Гиббон едва не взревел от гнева и боли. Впервые за долгое время ему захотелось молиться. Он молился о том, чтобы свершилось чудо, чтобы у него вдруг появились силы, и он смог разорвать свои путы и уничтожить тех, кто захватил его в плен, тех, кто собирался терзать женщину и ребенка долгие-долгие годы… И он молился о том, чтобы у Элис хватило ума держаться от него как можно дальше.

Глава 6

Обливаясь потом, Элис шаг за шагом приближалась к Гиббону. Увидев его связанным, она с трудом подавила желание ворваться в лагерь Охотников и расквитаться с теми, кто его захватил. Элис тотчас сообразила: поступить так было бы непростительной глупостью.

Все еще дрожа от гнева — ах, с каким бы наслаждением она убила тех, кто так долго за ней охотился, тех, кто оставил Гиббона лежать на солнце, — Элис достала из седельной сумки лук и стрелы. Перед тем, как отправиться в леса, она успела захватить из дома совсем немного вещей, в том числе оружие. Ее отец сделал лук специально для нее, под ее маленькие руки, и он же научил дочь охотиться. Элис не умела делать новые стрелы и поэтому к каждой из своих стрел относилась как к величайшему сокровищу, но сейчас она была готова расстаться с несколькими из них — только бы они помогли ей освободиться от Охотников и спасти спутника.

То и дело озираясь, Элис подбиралась к Гиббону, одновременно обдумывая план действий. Она знала, что сможет свалить стрелой одного, возможно, двоих Охотников. Но что делать потом, когда они обнаружат ее и набросятся на нее? В конце концов она решила: главное — освободить Гиббона. А после этого оставалось лишь надеяться на то, что страх перед ее стрелами сдержит Охотников. И конечно же, она постарается задержать их, пока Гиббон, освободившийся от пут, не скроется в чаще.

«Если у него на это останутся силы», — подумала Элис, взглянув на солнце. Солнечные лучи уже пробивались сквозь кроны деревьев, и она прекрасно знала: каждый из этих лучей лишает Гиббона сил, убивает его. Кроме того, вся одежда его была в крови, и было очевидно, что и раны отнимали у него силы. Элис переносила солнце гораздо лучше, чем Гиббон, но даже она чувствовала, что с каждым мгновением слабеет. Значит, следовало как можно быстрее доставить его в укрытие. Но как туда добраться? Совершенно ясно, что она не сможет тащить его на себе слишком долго, если он потеряет сознание. Поэтому она должна во что бы то ни стало забрать свою лошадь, иначе им не спастись.

Холодея от страха, Элис преодолела последние дюймы, отделявшие ее от стволов, к которым был привязан Гиббон. Перерезая кинжалом толстую веревку, она не сводила глаз с Охотников. Сердце ее замирало при каждом шорохе, но все же она не медлила. Элис знала: даже если она освободит всего лишь одну руку Гиббона до того, как ее обнаружат, он получит шанс на спасение. Она наверняка успеет сунуть ему в ладонь кинжал, а сама задержит врагов, пока он сам не перережет удерживающие его путы.

— Солнце сейчас светит прямо на него, Каллум, но он, похоже, никакой боли не чувствует, — пробурчал один из Охотников, высокий и худощавый парень с оспинами на лице. — А ты ведь, кажется, говорил, что они сгорают на солнце.

— Скоро все узнаем, — ответил Каллум.

Элис вздрогнула, услышав этот голос, но тут же взяла себя в руки. «А ведь это из-за меня он лишился своего некогда благозвучного голоса», — подумала она с улыбкой. Вспомнив о том, как ей удалось ускользнуть от этого негодяя, Элис приободрилась.

Перерезав наконец веревку, она вздохнула с облегчением. И тут же снова взглянула на мужчин, сидевших чуть поодаль у костра. Они по-прежнему не замечали ее, и Элис начала осторожно подбираться к дереву, к которому была привязана другая рука пленника.

Гиббон посмотрел на Охотников в тот самый момент, когда заговорил самый юный из них. Слова юнца подтвердили его догадки: среди Чужаков давно уже ходили слухи о том, что Макноктоны вспыхивают от солнечных лучей. Слухи, конечно, были преувеличены, но тем не менее эти люди откуда-то знали, что дневной свет весьма опасен для тех, на кого они вели Охоту. Но если Охотники об этом знали, то почему же тогда они гонялись за Макноктонами по ночам? Может, считали, что им проще выслеживать врагов среди ночи, чем искать их возможные убежища? Впрочем, Гиббон подозревал, что Охотники всего лишь следовали давним правилам ведения войны. Ведь всегда считалось, что ночное нападение дает преимущество атакующему. Что ж, если так, то пусть и в дальнейшем следуют этим правилам. Потому что, если они вдруг нападут на Макноктонов средь бела дня, его клану едва ли удастся отразить нападение с такой же легкостью, как ночью.

Тут Гиббон вдруг почувствовал осторожное подергивание за веревку, удерживавшую его левую руку. Что это?.. Может, какой-нибудь лесной житель пробует веревку на вкус или же собирается воспользоваться ею для строительства своего гнезда? Но если так, то это дает шанс на спасение…

Но уже в следующее мгновение Гиббон уловил знакомый запах — о, слишком хорошо знакомый! Элис находилась близко — совсем близко — в этом не могло быть ни малейших сомнений. Значит, она все-таки пришла… Ох, зачем она это сделала?!

Гиббон с трудом удержался от крика — ему хотелось громко прокричать: «Элис, беги!» Полные сил, они с ней легко могли бы справиться с четырьмя Чужаками, но сейчас ни у него, ни у нее таких сил не было. Он страдал от ран и от солнца, а Элис еще не восстановила силы после всех испытаний, что выпали на ее долю. К тому же она избегала пить живую кровь, и это затягивало ее выздоровление. А если ее сейчас захватят в плен… О, даже думать об этом было невыносимо.

Гиббон внезапно перестал ощущать натяжение веревок, но по-прежнему лежал неподвижно. Элис была совсем рядом, и он весь превратился в слух. Он не видел ее, однако прекрасно слышал, как она скользит от ствола к стволу. К счастью, Охотники ее не замечали, но Гиббон решил, что надо на всякий случай как-то их отвлечь. Заставив себя рассмеяться, он проговорил:

— Вы думали, что я вспыхну как сухая солома от искры?

— Плохо, что этого не случилось, — отозвался Каллум. — Но солнце все равно тебя убьет рано или поздно. Хотя, конечно же, ты можешь спасти свою жизнь, если скажешь нам то, что мы хотим узнать. Где Элис и ее ребенок?

«Элис уже так близко, что может до тебя доплюнуть», — с мрачным удовлетворением подумал Гиббон.

— Э… нет, приятель. — Он снова рассмеялся. — Я не стану вам помогать. Я слишком хорошо представляю все те пытки, через которые хочет провести ее ваш вождь. Ее и твоего сына.

— Этот щенок не мой сын! — взревел Каллум, злобно уставившись на пленника. — Она пытается обвинить меня в том, что я обрюхатил ее! Но это гнусная ложь! Это дьявольское отродье не из моего семени!

Тут Гиббон почувствовал, что его руки уже совсем ничего не сдерживает. А в следующее мгновение в ладонь ему легла рукоять кинжала. Никогда еще Гиббон не испытывал такого сильного искушения, но все же ему удалось сдержаться, и он не стал бросаться на Каллума с кинжалом. Он даже подавил в себе желание пошевелиться. И он прекрасно понимал: если Элис дала ему оружие, значит, она не собиралась перерезать веревки, что удерживали его ноги. Следовательно, она задумала другое… Но что именно? Ответ мог быть только один: Элис хотела задержать Охотников, чтобы он успел окончательно освободиться от пут.

«Только бы с ней ничего не случилось, — думал Гиббон. — Я не должен допустить, чтобы она обменяла свою свободу на мое освобождение».

— Нет, это было твое семя, грязный ублюдок! — прокричала Элис, вскочив на ноги; в руках она держала лук, и стрела была нацелена прямо в сердце Каллума.

Элис ужасно хотелось пустить свою стрелу в полет, но она сдерживалась — ведь Гиббон еще не успел перерезать веревки на лодыжках. Прошло еще несколько мгновений, и он, вскочив на ноги, встал рядом с ней. Один из Охотников вытащил меч и шагнул к ним, но стрела тотчас же вонзилась ему в ногу, и он со стоном повалился на землю.

Гиббон взглянул на Элис и увидел, что она успела вытащить еще одну стрелу.

— Ты на удивление ловко справляешься, малышка, — пробормотал он с искренним удивлением.

— Да, наверное… Но что же теперь?..

— Ты хочешь сказать, что не продумала дальнейшие действия?

Она тихо вздохнула:

— Да, похоже на то. У меня не было времени на раздумья.

Гиббон наклонился, чтобы поднять свой меч, лежавший в нескольких шагах от того места, где его привязали. Осмотревшись, он тотчас убедился: его конь стоял стреноженный неподалеку, а седло все еще было на нем. Гиббон негромко присвистнул, и Храбрец, с легкостью отвязавшись, ринулся к хозяину. В тот же миг другой Охотник бросился к коню, пытаясь его задержать, но Элис, спустив тетиву лука, ранила Охотника в плечо, и тот, громко застонав от боли, забыл обо всем на свете.

«А она очень неплохо стреляет», — подумал Гиббон с радостным удивлением.

Шагнув к Элис, он тихо сказал:

— Опусти лук, малышка. Достаточно стрелять. Где твоя лошадь?

— Ночка здесь, неподалеку. — Элис осмотрелась. — Она вон там, на той стороне поляны.

— Тогда забирайся на Храбреца. А твою кобылу поймаем, когда будем проезжать мимо.

Ей понадобилось лишь несколько мгновений, чтобы вскочить в седло, и за эти мгновения Каллум ничего не успел предпринять. А Элис вновь нацелила на него стрелу в ожидании, когда Гиббон заберется на коня позади нее. Конь же вдруг заржал и захрапел, но Гиббон тотчас же его успокоил, а затем ударом меча разрубил веревки, которыми были привязаны к деревьям кони Охотников. Животные в тот же миг разбежались в испуге, а Гиббон развернул Храбреца и, ударив коня пятками по бокам, пустил его быстрой рысью. Элис тут же сунула стрелу в чехол и, закинув лук за плечо, крепче вцепилась в гриву коня.

Вскоре они поравнялись с Ночкой, и Элис с необыкновенной ловкостью перескочила с Храбреца на свою кобылу. Теперь они могли скакать быстрее, и у них появился шанс благополучно добраться до убежища и скрыться от врагов. «Только бы успеть до того, как солнце поднимется совсем высоко», — думала Элис. Ей не хотелось даже думать о том, что солнце сделает с Гиббоном.

Но он, казалось, забыл и о солнце, и о своих ранах. Они мчались по лесу на бешеной скорости, и Элис с трудом поспевала за ним. Ей приходилось то и дело смотреть на тропинку и пригибаться под встречными ветками. «Только бы кобыла не споткнулась», — мысленно твердила она.

Довольно долго они ехали молча, а потом ей вдруг захотелось спросить: не считает ли Гиббон, что они уже оторвались от преследователей и что опасность им уже не угрожает? Ведь если им действительно ничего не угрожало, то, может быть, больше не следовало так торопиться?.. Она уже собралась спросить об этом, но, посмотрев на Гиббона, прикусила язык. Он был бледен как смерть и, судя по всему, едва держался в седле.

Перехватив ее взгляд, Гиббон встряхнулся и выпрямился, но Элис почти не сомневалась: через несколько мгновений он совсем лишится сил и рухнет на землю.

— Стой, — сказала она. — Остановись немедленно, Гиббон Макноктон.

Гиббон натянул поводья и вопросительно посмотрел на нее. Было очевидно, что он держался из последних сил.

— Элис, но зачем?..

— Потому что ты вот-вот упадешь. Солнце лишило тебя сил.

Она спешилась и подошла к нему.

— Нет, ничего страшного… Уже совсем близко. Убежище близко. Мы доберемся до него, если проедем… еще немного.

Элис вырвала из его рук поводья и решительно заявила:

— Ты и до ближайшего дерева не доедешь.

— Да, похоже на то, — ответил он со вздохом.

Гиббон потянулся за поводьями, но, не удержавшись, привалился грудью к шее коня. Он говорил себе, что ему лишь надо немного передохнуть, однако прекрасно понимал, что обманывает себя. Было совершенно ясно, что он уже не сможет выпрямиться и ехать дальше. Да, не сможет, хотя и должен был во что бы то ни стало довезти Элис до безопасного места.

— Что ты… делаешь? — пробормотал Гиббон, почувствовав, что спутница чем-то его укрывает.

— Привязываю тебя к седлу и укрываю одеялами, — ответила Элис, связывая узлом концы одеяла. — И не спорь со мной, понятно? Ты вот-вот упадешь с коня, и я не смогу поднять тебя, если это случится. Не смогу, потому что скоро буду чувствовать то же, что чувствуешь ты, если мы не уберемся подальше от этого ужасного солнца. Ах, почему это проклятое солнце именно сегодня вздумало светить так ярко?

Гиббон не нашел в себе сил даже на вздох облегчения, когда Элис закончила его укутывать, защищая одеялами от солнца. Он старался воспользоваться передышкой, чтобы собраться с силами, насколько это было возможно. К счастью, Элис не спрашивала, в какую сторону им следовало ехать. «Наверное, и так знает», — подумал Гиббон со вздохом облегчения.

Прошло еще какое-то время, и Элис тоже начала испытывать пагубное воздействие солнца. Однако ей повезло — вскоре она нашла укрытие; правда, это была не пещера, куда она направлялась, а заброшенный каменный сарай — из тех, что, как считалось, строили когда-то древние обитатели этих мест. К счастью, сарай был совершенно незаметен между деревьями — настолько неприметен, что она едва не проехала мимо.

Ей удалось ненадолго привести Гиббона в чувство, так что он, спешившись, сумел сам войти в сарай. Но, едва переступив порог, он рухнул на пол, лишившись последних сил. Элис тотчас же оттащила его в самый темный угол, затем сняла с лошадей седла, а самих животных привязала неподалеку, под сенью деревьев с раскидистыми кронами.

После этого она расстелила на полу одеяло и уложила на него Гиббона. Но тот даже не очнулся — видимо, ему совсем было плохо. Элис раздела его и промыла раны, проклиная Охотников за каждый синяк и каждую ссадину, что они оставили у него на теле. Она уже собралась приложить ухо к его груди, дабы убедиться, что он все еще дышит, но в этот момент Гиббон открыл глаза. Губы его шевелились; он явно пытался что-то сказать, но Элис не могла расслышать ни слова. Наклонившись, она приложила ухо к его губам и наконец-то услышала его тихий шепот:

— Кровь, нужна кровь…

Тут глаза Гиббона снова закрылись, и Элис в ужасе сказала себе: «Но ведь мне давно пора к этому привыкнуть. Ведь тот же голод и та же жажда крови время от времени просыпается во мне. Вероятно, этот голод — неизбежный спутник моей жизни, так что ничего с этим не поделаешь».

Элис взглянула на Гиббона и вдруг поняла, что сейчас от нее требовалось. Но она понимала и другое: если она позволит ему напиться ее крови, то тем самым свершится нечто большее, чем акт исцеления. Элис инстинктивно чувствовала, что это будет еще и акт близости…

«Ах, о чем ты только думаешь?» — мысленно упрекнула себя Элис. Она прикоснулась ко лбу Гиббона и невольно вздрогнула. Лоб был холодным, словно она прикоснулась к трупу. Элис положила руку ему на сердце. Сердце билось, но медленно: казалось, еще немного, и оно остановится.

Она понимала: Гиббон должен напиться ее крови. Да, должен, потому что выбора не было. Он находился сейчас на волоске от смерти. Но даже если бы не раны, то он все равно бы нуждался в крови, чтобы восстановить силы. А силы сейчас были очень нужны. Ведь они не могли себе позволить слишком долго отсиживаться в безопасном убежище. Им следовало отвлекать на себя Охотников, чтобы обезопасить детей, отправившихся в Камбрун с братьями Гиббона. Да и самим им не выжить, если они не будут переходить постоянно с места на место. Стоит дважды провести день на одном месте — и Охотники их перебьют. До сих пор у них с Гиббоном все складывалась довольно успешно именно потому, что они нигде не задерживались подолгу. И еще ее терзало предчувствие: ей казалось, что она будет очень горевать, если Гиббон умрет, если он погибнет из-за того, что она из трусости не даст ему напиться крови…

Элис сделала глубокий вдох и прокусила вену у себя на запястье. Затем чуть приподняла голову Гиббона, чтобы он не подавился, глотая кровь, и приложила свою кровоточащую руку к его губам. Несколько мгновений губы Гиббона оставались холодными и неподвижными, и кровь стекала по его подбородку. «Неужели я опоздала?» — в ужасе подумала Элис. Но тут Гиббон вдруг поднял руку и, ухватив ее кисть, прижался губами к ранке на запястье.

«Он пьет, пьет!» — мысленно воскликнула Элис. И в тот же миг на нее нахлынуло чувство, очень похожее на похоть. Грудь ее мгновенно набухла, а соски отвердели и даже чуть-чуть заболели — их словно пощипывало. Но более всего ее начал тревожить жар между ног; причем этот жар с каждым мгновением усиливался, а лоно внезапно увлажнилось. Тихо застонав, Элис едва не выдернула свою руку, и Гиббон, словно почувствовав, что у нее на уме, еще крепче сжал ее запястье. Наконец напившись, он лизнул ранку — и тут же снова потерял сознание.

Какое-то время Элис боролась с желанием сунуть руку между ног и поласкать себя там. Собственные ощущения ошеломили ее, и она, глядя на свое запястье, в замешательстве спрашивала себя: «Неужели это действительно похоть?» Каллум был ее первым и последним мужчиной, но он жестоко надругался над ней. И после этого Элис решила, что уже никогда не сумеет почувствовать влечение к мужчине. Более того, до встречи с Гиббоном она ни разу не целовалась с мужчиной — ведь Каллум не утруждал себя поцелуями.

Что же касается Гиббона… Она не могла бы сказать, какие чувства испытывала к нему, но зато точно знала: ей не следует бояться этого человека — пусть даже ее немного тревожили нахлынувшие на нее сейчас чувства.

Элис посмотрела на Гиббона и тихо вздохнула. Инстинкт подсказывал ей, что этот мужчина возбудил в ней голод, а утолить ее голод можно было лишь одним путем — слившись с ним воедино. Возможно, это и называлось похотью, но даже если и так, наверное, ей следовало бы отбросить свой страх, забыть про Каллума… и сделать Гиббона своим любовником. Да, наверное, это было бы весьма разумное решение. Однако Элис тревожило одно обстоятельство. Она была абсолютно уверена в том, что Гиббон никогда не причинит ей физической боли, но у нее не было уверенности в том, что он не разобьет ей сердце.

Глава 7

Очнувшись, Гиббон сразу же почувствовал чудесное тепло. Во всем теле. Открыв глаза, он увидел Элис, спавшую с ним рядом. И тотчас же на него нахлынули ужасные воспоминания — вспомнилось то, что произошло с ними обоими совсем недавно. «К счастью, сейчас нам ничего не угрожает», — подумал Гиббон с облегчением.

Он провел ладонью по густым волосам Элис, затем, чуть приподнявшись, осмотрелся. Оказалось, он совсем не помнил, как они сюда добирались. Он даже не помнил, как она уложила его и накрыла одеялом. Гиббону было стыдно за свою слабость, но вместе с тем он испытывал гордость за Элис, за свою женщину. Да, Элис была его женщиной, даже если она этого еще не знала. И наверное, ему придется потрудиться, чтобы объяснить ей это. Но как бы то ни было, такая женщина стоила трудов…

Погрузившись в мечты о будущем, Гиббон вдруг осознал, как хорошо сделалось у него на душе от этих мыслей. К тому же он понял, что чувствует себя прекрасно — слишком хорошо для человека с такими ранами, пролежавшего так много времени на солнце. Правда, тело кое-где еще побаливало, но все же он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы загнать зайца им с Элис на обед.

Гиббон осторожно приподнял руку своей спутницы и уставился на ее запястье. Следы были едва заметны, однако он сразу их узнал. Было ясно: Элис напоила его своей кровью. «А не много ли я выпил?» — подумал он в испуге.

Окинув Элис внимательным взглядом, Гиббон тут же успокоился. Щеки ее были розовыми, дыхание — глубоким и ровным, а пульс прекрасно прощупывался. Хорошее питание и кровь, которую она пила последние несколько дней, сделали свое дело. Элис стала гораздо сильнее, и у нее даже хватило сил на то, чтобы вызволить его из плена.

Он осторожно обнял ее, затем провел ладонью по ее спине. Уткнувшись носом в чудесные волосы Элис, Гиббон сделал глубокий вдох, вдруг, подняв голову, расплылся в улыбке. Он без труда опознал этот запах. То был запах возбуждения. И он точно знал, что именно разбудило в Элис похоть. Желание проснулось в ней оттого, что она дала ему отведать своей крови.

Снова улыбнувшись, Гиббон облизнул губы. Он до сих пор ощущал этот сладковатый привкус, это ощущение счастья, что дарила ему кровь Элис. Вкус ее крови все еще жил у него во рту. Этот вкус ужасно возбуждал, и ему хотелось пить еще и еще…

Гиббон провел ладонью по ее щеке. До сих пор желание, которое он испытывал, не находило удовлетворения, но теперь стало ясно: она наконец-то сбросила с себя оковы страха и готова слиться с ним воедино. Когда между мужчиной и женщиной возникает влечение, делиться кровью друг с другом — акт очень интимный. Легкий и пьянящий аромат возбуждения, что испытала Элис, должно быть, очень ее испугал, но все же она была здесь, спала, прижавшись к нему.

Осторожно приподняв голову Элис, Гиббон прикоснулся губами к ее губам. Он почувствовал легкие угрызения совести из-за того, что собирался ее соблазнить, воспользоваться вспыхнувшим в ней желанием, но, поразмыслив немного, Гиббон решил не обращать внимания на укоры совести, ибо для него было совершенно очевидно: они с Элис созданы друг для друга, предназначены друг другу судьбой. Но для того чтобы все у них сложилось наилучшим образом, она должна была убедиться: любовное соитие не причиняет физической боли, а насилие — это совсем другое. Он должен был проявить нежность и страсть, чтобы она по-настоящему излечилась от душевных ран, что нанес ей Каллум своей жестокостью.

Гиббон был почти уверен: как только они с Элис соединятся, страх покинет ее окончательно. Во всяком случае, он очень на это рассчитывал.

Покрепче прижав к себе Элис, Гиббон разбудил ее поцелуями. Проснувшись, она тотчас же ответила на поцелуй, и его плоть мгновенно отвердела. Сейчас на ней была лишь тонкая льняная сорочка, но ему не терпелось сорвать и ее. Он страстно желал прижаться к ее обнаженному телу, желал соединиться с ней и сделать ее своей.

Элис тихонько вскрикнула, когда Гиббон на мгновение ее приподнял и уложил себе на грудь. Она почти сразу же почувствовала, что в ней снова проснулось желание — нет, не проснулось, а вспыхнуло с ошеломляющей силой. Почувствовав, как к ней прижалась возбужденная плоть Гиббона, она со стоном пробормотала:

— Ты уже исцелился? Силы к тебе вернулись?

Она в восторге содрогнулась, когда его мозолистые ладони легли ей на бедра.

— Да, вернулись… — ответил Гиббон и тут же застонал, почувствовав, как Элис крепко прижалась к его изнывающей плоти. — Я все еще ощущаю твою кровь. Твоя кровь сейчас — в моей крови.

И в тот же миг Элис почувствовала, что от этих его слов еще сильнее возбудилась. Возбудилась и в то же время немного смутилась из-за внезапно возникшего у нее желания отведать крови Гиббона. Она всегда считала жажду крови своим проклятием, но сейчас ей хотелось не просто крови — кровь Гиббона стала и ее кровью. Громко застонав при этой мысли, Элис легонько укусила его за плечо, и тотчас же раздался его ответный стон, переходящий в рык.

Заглянув ей в глаза, Гиббон прохрипел:

— Сними рубашку, девочка. Я хочу почувствовать твое тело своим телом.

Элис тотчас уселась на него верхом и стащила с себя сорочку, и в тот же миг его ладони прижались к ее груди. Он стал легонько теребить ее отвердевшие соски, и Элис, закрыв глаза, снова застонала, наслаждаясь его ласками. Внезапно он обхватил ее за талию и привлек к себе. Затем принялся целовать ее груди, покусывая сосок. Элис вскрикнула от пронзившего ее наслаждения.

Теперь стоны вырывались из ее горла один за другим, причем с каждым мгновением она все сильнее возбуждалась, и стоны ее становились все громче.

А потом Элис вдруг почувствовала, что в ее теле как будто что-то образовалось… И она сразу же поняла, чего хотело ее тело. Да, сомнений быть не может, она желала Гиббона, страстно желала соединиться с ним, пусть даже в душе ее еще гнездился страх.

Судорожно сглотнув, Элис проговорила:

— Войди в меня, войди…

Она хотела слезть с него, чтобы лечь на спину, но Гиббон, удержав ее, сказал:

— Нет-нет, любовь моя, оставайся наверху.

— Я не понимаю. — Она взглянула на него с удивлением: — Наверху?

— Возьми меня в себя, моя девочка.

Элис молча кивнула и, в очередной раз застонав, попыталась соединиться с ним. Но Гиббон тотчас же почувствовал, что уже не может вытерпеть ни мгновения. Обхватив Элис за талию, он немного приподнял ее над собой, а затем стал медленно опускать. Еще через миг он вошел в нее и замер ненадолго. Он знал, что должен действовать осторожно, и изо всех сил сдерживал себя. Почувствовав, что Элис начала двигать бедрами, он еще глубже вошел в нее и тогда уже полностью отдался страсти.

Прошло совсем немного времени, и Элис, содрогнувшись всем телом, громко выкрикнула его имя, а затем со стоном опустилась ему на грудь и вонзила зубы в его плечо.

Гиббон замер на несколько мгновений; ему безумно хотелось снова испить ее крови, хотелось почувствовать ее вкус. Но до шеи Элис он не мог дотянуться, поэтому взял ее за руку и поднес запястье к губам, вонзив клыки в ее нежную плоть. Элис при этом задрожала в экстазе, — он вошел в нее последний раз и, резко приподнявшись, тоже содрогнулся.

Какое-то время оба лежали без движения. Наконец она шевельнулась и, открыв глаза, поняла, что все еще лежит на груди Гиббона, прижавшись щекой к его плечу. Когда ее сознание немного прояснилось, она вспомнила о том, что только что произошло. И ей вдруг захотелось вскочить на ноги и танцевать от радости.

Чуть приподняв голову, Элис взглянула на плечо Гиббона и невольно содрогнулась, увидев отметины от своих зубов. Вся радость ее тотчас же померкла, и с дрожью в голосе пробормотала:

— Ах, я укусила тебя… Я пила твою кровь.

— Да, это так, — ответил Гиббон невозмутимо. Потом вдруг улыбнулся и добавил: — Я тоже тебя укусил.

Элис медленно приподнялась и прошептала:

— Но почему ты говоришь об этом… с таким радостным видом?

Гиббон снова улыбнулся:

— Потому что я действительно рад. — Он провел ладонью по ее груди, потом по животу. Сейчас она была еще прекраснее, чем прежде. — Пойми, моя девочка, мы с тобой, конечно, не Чистокровные, но все-таки оба мы Макноктоны.

— Но мне не требовалась кровь. Я не ранена, и я…

Она умолкла, когда Гиббон приложил палец к ее губам.

— Элис, милая, ведь даже обычные люди в порыве страсти кусают друг друга. А для Макноктона в таких ситуациях вкус крови лишь усиливает наслаждение, которое можно получить, предаваясь любви. От этого любовные ощущения становятся богаче, необузданнее, яростнее. Верно?

Элис густо покраснела.

— Да, пожалуй. Но думаю, пройдет немало времени, прежде чем я смогу привыкнуть к тому, что я не такая, как обычные люди.

Тут Гиббон вновь провел ладонью по ее груди, и Элис тихо застонала, наслаждаясь его лаской. И только сейчас она наконец-то осознала, что оба они все еще нагие. Немного смутившись, она попыталась отодвинуться и взять свою одежду, а в следующее мгновение вдруг обнаружила, что уже лежит на спине. Гиббон же, ухмыляясь, навис над ней, и, поцеловав ее в кончик носа, пробормотал:

— Не торопись, милая Элис, у нас еще есть время до заката. Или ты куда-то собралась? — добавил он, рассмеявшись.

Элис еще больше смутилась.

— Ты хочешь… снова это сделать? — спросила она, невольно отводя глаза.

— А почему бы и нет? Ведь ты уже не боишься?..

— Нет, конечно. Я думаю, что мои старые страхи уже отступают.

Гиббон улыбнулся и прикоснулся губами к ее губам.

— Мне тоже так показалось. Надеюсь, что страхи навсегда тебя покинули.

Солнце уже закатилось за верхушки деревьев, когда Элис снова открыла глаза. Чуть приподнявшись, она осмотрелась, затем взглянула испытующе на мужчину, посапывающего с ней рядом. «Ах, как он красив», — подумала она, и при этой мысли у нее защемило сердце — защемило от сознания того, что этот мужчина не для нее. Да, Гиббон Макноктон был слишком знатен, чтобы взять в жены такую, как она. Правда, мать ее была из довольно знатного рода, но разве это сейчас имело значение? Ведь теперь у нее ничего не осталось… У нее не было ни земли, ни денег, ни даже приличной одежды. И если бы Гиббон вдруг решил на ней жениться, то приданого он бы не получил. Она могла предложить ему только свое сердце, а для таких, как Гиббон, одного сердца мало.

Элис приказала себе не думать об этом, ибо от таких мыслей на глаза наворачивались слезы, которые она не могла остановить. Вместо этого она стала думать о той страсти, что они разделили, и о том, что скоро все это можно будет повторить. И не важно, что будет с их отношениями в дальнейшем. В любом случае она навсегда останется ему благодарной за то, что он ее исцелил. Он знал, что не все драконы в ее душе повержены, но он разрубил цепи страха, что сковали ее.

Тут Гиббон вдруг приподнялся и поцеловал ее. Элис уставилась на него в удивлении.

— А я думала, ты спишь.

— Я действительно спал. — Он потянулся к своей одежде. — Но боюсь, что отдыхать в объятиях друг друга мы больше не сможем. — И еще я думаю, что пора нам отправиться прямо в Камбрун.

Элис тоже стала одеваться. Ей очень хотелось еще немного понежиться в объятиях Гиббона, но она понимала, что он прав — им действительно следовало поторопиться.

— Осталось всего двое Охотников, — сказала Элис. — Я не убила стрелами тех двоих, но не думаю, что они могут продолжать преследование с теми ранами, что я им нанесла. А ты уверен, что Каллум уже сейчас не сдастся? — спросила она, пристально взглянув на Гиббона.

Он нахмурился и проворчал:

— Нет, Каллум ни за что не остановится. — Гиббон привлек ее к себе и чмокнул в губы. — И я думаю, что для людей, идущих по твоему следу, эта Охота гораздо важнее, чем крестовый поход во имя избавления земли от демонов.

— Каллум хочет, чтобы мы с Донном умерли, верно? Потому что мы — живое свидетельство его позора и его греха, как он считает.

Гиббон еще больше помрачнел.

— И он считает, что в его грехе виновата только ты. Поэтому и хочет, чтобы ты за это заплатила. Но больше всего меня беспокоит его замысел. Видишь ли, он не собирается тебя убивать. Он намерен взять тебя в плен и доставить к тому человеку, который устроил всю эту Охоту. Вот его-то непременно следовало бы убить при первой же возможности.

— Неужели Каллум действительно не собирается убивать меня? — Элис недоверчиво смотрела на собеседника.

Гиббон со вздохом проговорил:

— Да не собирается. Потому что они задумали кое-что похуже. Моим кузенам Хемингу и Тирлаху пришлось многое вытерпеть в плену. Их раздели донага и посадили в клетки. Кроме того, их постоянно избивали и резали ножами, заставляя истекать кровью. Наши враги пытаются понять, в чем наша слабость. Люди, захватившие в плен моих кузенов, хотели выяснить, как лучше всего бороться с Макноктонами, чтобы уничтожить нас всех, понимаешь?

Гиббон ненадолго умолк, потом вновь заговорил:

— Но и это еще не все… Возможно, они поняли, что тайна силы и долгожительства Макноктонов кроется в нашей крови.

Элис побледнела, а Гиббон, едва сдерживая гнев, продолжал:

— Перед тем как мы освободили Хеминга, он слышал разговор тюремщиков. Они говорили о том, что хотят приготовить из его крови снадобье. И если это снадобье сделает их сильнее… Они будут регулярно брать у него кровь.

— И после этого они еще утверждают, что мы источник зла?! — возмутилась Элис.

Гиббон невольно усмехнулся, услышав от нее это «мы». Она уже считала себя одной из Макноктонов. Теперь ей будет куда проще освоиться в Камбруне. Он посмотрел на отметину у нее на руке и почувствовал, как сердце его наполняется гордостью. Элис была его женщиной, и любой мужчина из рода Макноктонов, взглянув на эту метку, уже не станет на нее претендовать.

Глава 8

— Трусы, трусы!.. — вопил Каллум, в ярости сжимая кулаки.

Проснувшись, Каллум обнаружил, что приятели его бросили, но твердо решил, что это не заставит его повернуть обратно и отказаться от Охоты. Он не мог вернуться, ибо он должен был очистить душу от греха. Пока на свободе Элис Бойд и ее ублюдок, его слабость и его позор будут у всех на виду. Он не искупит свою вину до тех пор, пока не найдет этих двоих.

Каллум прошелся по опустевшему лагерю и взглянул на то место, где чудовище по имени Макноктон лежал связанный. Надо было убить демона в тот самый миг, как он свалил его с ног. Каллум выругался и пнул носком сапога ствол дерева. Теперь он остался один против двоих, но он не побежит, поджав хвост, как это сделали другие.

До тех пор пока не найдена Элис с ее ублюдком, о возвращении домой не могло быть и речи. И он не станет брать их в плен — он должен их убить, должен уничтожить свидетельства своей слабости. Пятно позора на его чести должно быть смыто кровью этих двоих.

— Я убью ее, — процедил Каллум. — А потом найду и ублюдка, которого она породила. Клянусь.

Элис осторожно высвободилась из объятий спящего Гиббона, стараясь не замечать того, что ей сразу стало холодно и одиноко. Она уже привыкла спать рядом с ним, в его объятиях, и, что еще хуже, ее слишком уж радовали те удовольствия, которые она находила в его объятиях. Элис даже думать не хотелось о том, как больно ей станет, когда он ее оставит, когда закончится их связь… Она лишь надеялась, что у нее хватит достоинства и она не будет унижаться перед ним, когда его страсть к ней иссякнет и когда он станет искать плотских утех в объятиях другой женщины.

Элис села, и, осмотревшись, поморщилась. На сей раз они спали в окружении мертвецов. Она не боялась призраков, но вынуждена была признать, что спать в склепе не слишком приятно. А если честно, то ужасно неприятно. Гиббону пришлось даже поцеловать ее несколько раз и приласкать — только после этого она немного успокоилась и на время забыла о мертвецах, их окружавших. Теперь, глядя на гробы с именами покойных, вырезанными на крышках, Элис все больше смущалась. «Разве можно предаваться любви в таком месте? — спрашивала она себя. — Ведь это — неуважение к мертвым». И еще ей очень хотелось верить, что призраков действительно не существует.

Осторожно поднявшись, Элис встала и быстро оделась. Она подозревала, что солнце все еще стоит высоко, все еще представляет серьезную опасность для Гиббона. А вот для нее, возможно, солнце уже не так опасно, так что она могла выйти наружу. К тому же они нуждались в пище. Припасы их были на исходе, и Элис сомневалась, что им представится возможность остановиться где-нибудь и пополнить запасы провизии до того, как они доберутся до Камбруна. Что же касается раненых Охотников, то им скорее всего требовалась помощь, так что Каллум и еще один Охотник сейчас, наверное, помогали им добраться до какого-нибудь жилья, где им могли бы оказать помощь.

Элис не хотелось думать о том, что Каллум решится преследовать их в одиночку. И она упорно не слушала то, что нашептывал ей внутренний голос, призывавший к осторожности. Интуиция подсказывала ей, что Каллум не остановится ни перед чем и никакие доводы рассудка не заставят его прекратить Охоту.

Склеп располагался под полом небольшой часовни. Попасть туда можно было лишь через люк в каменном полу. Выбравшись из склепа, Элис вышла из часовни и осмотрелась, дабы убедиться, что рядом никого нет, и лишь потом устремилась под сень леса. День снова выдался солнечным, что вообще-то было редкостью для этих мест. Глупо, конечно, но она подумала, что небо посылает солнце им в наказание за какие-то прегрешения. Элис усмехнулась — она ведь никогда не считала себя суеверной. Решительно отбросив глупые мысли, она отправилась на поиски какой-нибудь дичи. Им с Гиббоном не мешало бы полакомиться мясом.

Солнце уже садилось, когда Элис поймала кролика и освежевала его. Охота ее в конце концов оказалась успешной, но поймать добычу ей удалось не так быстро, как хотелось бы. Элис ругала себя за то, что слишком увлеклась охотой и не заметила, как промчалось время. «Гиббон скоро проснется, если уже не проснулся, — думала она. — И наверняка встревожится».

Завернув тушку кролика в тряпку, Элис сунула ее в колчан и поспешила обратно к часовне. Через некоторое время она услышала шорох среди листвы, но было слишком поздно — она едва успела выхватить из ножен кинжал, как кто-то тяжелый навалился на нее со спины. Элис рухнула на землю, и в тот же миг оружие вырвали из ее рук и отбросили в сторону, чтобы она не смогла до него дотянуться.

— Вот я и поймал тебя, дьявольское отродье, — раздался над ее ухом зловещий голос, от которого по спине ее пробежали мурашки. — Где твой ублюдок и тот дьявол, которого ты сделала своим любовником?

Задыхаясь, Элис ответила:

— Я не понимаю, о ком ты говоришь.

Каллум перевернул ее на спину, уселся на нее верхом и развел ее руки в стороны, прижав коленями к земле.

«Он кое-чему научился с тех пор, как в последний раз захватил меня в плен», — неожиданно подумала Элис. И в тот же миг она почувствовала, как в ней возродился прежний страх, от которого, как ей казалось, она уже избавилась. Но, чтобы выжить, сейчас ей требовалось забыть о страхе.

Быстро осмотревшись, Элис убедилась, что Каллум был один. «Ах, почему я не прислушалась к тому, что подсказывало мне чутье? — спросила она себя. — Надо было оставаться в склепе рядом с Гиббоном. Без свежего мяса мы бы не умерли.

Тут Каллум ударил ее по лицу и заорал:

— Лживая шлюха! Ты скажешь мне, где они!

— Чтобы ты смог их убить? Нет, Каллум. Тебе не удастся меня запугать. Я ничего тебе не скажу. Не дам тебе казнить невинных, как ты казнил когда-то моих близких. Даже если бы я была настолько глупа, чтобы поверить, что ты сохранишь мне жизнь, все равно я не стала бы покупать себе жизнь ценой чужой крови.

— Твои родственники — демоны! Нечисть! Проклятие Господа!

— Они всего лишь пытались жить, растить детей. Они никому не причиняли зла.

Элис прекрасно понимала: пытаясь урезонить этого человека, она лишь бросала слова на ветер, но эта словесная баталия помогала ей выиграть время. И вполне возможно, что ей удастся выиграть время, необходимое Гиббону, чтобы ее найти…

— Но ты не можешь сказать того же о своем бравом любовнике, верно? Он убил нескольких моих людей и выпил их кровь. Мы нашли одно из тел, и на нем были следы от этих ваших клыков. Вы высасываете из человека душу заодно с кровью. А ты… Ты пыталась убить и всех остальных моих людей.

— А ты хотел, чтобы я ждала, когда ты убьешь меня? Я была вынуждена обороняться, потому что ты не захотел оставить меня в покое. Ты хочешь убить меня и моего ребенка. Да, я боролась, как это делала бы любая женщина на моем месте. Но желание жить едва ли превращает меня в демона. И Гиббона — тоже. Мы вовсе не высасываем из людей душу. Кто-то рассказывает вам все эти небылицы. Неужели ты веришь в подобные рассказы?

Каллум приставил нож к ее горлу и процедил:

— Ты создание дьявола, а он всегда заставляет своих слуг забирать у людей их бессмертные души. Вам приходится прятаться во мраке и охотиться на людей. Вы питаетесь их кровью, как это делают дикие звери. Против этого тебе нечего возразить. А теперь скажи мне, где он.

— Нет.

Элис прикусила губу, чтобы не закричать от боли, когда Каллум вонзил нож ей в плечо. Стараясь не потерять сознание от боли, когда он вытащил из раны нож, Элис посмотрела в его холодные глаза. Еще несколько таких ран — и она будет против него бессильна.

— Насколько я понимаю, ты и тебе подобные имеют много сил, — проворчал Каллум. Он разорвал одежду на ее плече, чтобы посмотреть, что происходит с нанесенной им раной. — И заживает на тебе все на удивление быстро, верно? Но рана все еще кровоточит, и если я нанесу тебе еще несколько таких ран, то вся кровь вытечет из тебя и ты умрешь. Что же тогда будет с твоим ублюдком?

— Он будет жить. Ибо он там, где тебе его никогда не достать.

— Нет, он где-то рядом. Ты бы никогда его от себя не отпустила, я знаю — ты ведь все эти годы таскала его за собой. Но даже если ты его куда-то спрятала, ты не оставишь своего бравого любовника. Шлюха не может долго протянуть без мужчины. Но на это раз я не проявлю слабости. Я не позволю тебе взять мое семя и превратить его в оружие дьявола.

— О, так это я одна виновата в том, что ты выпустил в меня свое семя, мерзавец? Ты не можешь держать похоть в узде, а я в этом виновата?

— Ты сотворена дьяволом, чтобы искушать мужчину, но теперь я стал мудрее.

— Ты стал безумнее, — пробормотала Элис, пытаясь освободиться от Каллума.

— Где твой любовник? Отвечай!

— Я здесь, гнусный ублюдок!

В следующее мгновение Каллум словно по волшебству взлетел на воздух. Элис же уставилась на Гиббона, но тот лишь бросил на нее полный ярости взгляд, затем внимательно посмотрел на Каллума. Гиббон полыхал от ярости, и можно было только удивляться тому, что гнев его не поджег лес.

Элис чуть приподнялась и сделала глубокий вдох, собираясь с силами. Затем, стараясь не потерять сознание, отползла в сторону, освобождая место для неминуемой схватки. Ее удивило, что Каллум с легкостью вскочил на ноги после такого сокрушительного удара о землю. Похоже, безумие придавало ему сил и делало нечувствительным к боли. Выхватив меч, Каллум встал перед Гиббоном с таким видом, словно всерьез рассчитывал одержать победу в этой схватке. Гиббон тоже вытащил меч и с усмешкой взглянул на противника.

— Тебе не видать моей души, демон, — процедил Каллум.

— Мне не нужна твоя гнусная душа, — ответил Гиббон.

— Ты и все прочие демоны обречены, — продолжал безумец. — Мы будем охотиться на вас и уничтожать, пока в живых не останется ни одного демона. Мы не пощадим ни мужчин, ни женщин, ни детей.

— Именно поэтому я не испытываю сожаления, убивая таких жалких глупцов, как ты, — отозвался Гиббон. — Конечно, после того что ты сделал с Элис, я склоняюсь к тому, чтобы сделать твою смерть настолько медленной и мучительной, насколько это возможно.

— Она шлюха, порождение дьявола, ниспосланная в мир для того, чтобы вводить праведников в грех! — завопил Каллум.

— Ты поступаешь неразумно, раздражая меня, Каллум. Теперь мое желание сделать твою смерть мучительной стало еще сильнее. Так что, ты будешь драться? Или хочешь заговорить меня насмерть? Впрочем, подожди, может, я смогу предложить тебе шанс выжить. Назови мне имя вождя, который послал тебя за Элис, и я дам тебе возможность сбежать. Согласен?

Каллум решительно покачал головой, и в тот же миг раздался лязг мечей. Хотя Каллум оказался искусным воином и отлично владел мечом, но Гиббон явно его превосходил, и Элис очень скоро поняла, что Гиббон просто играет со своим противником, внушая ему веру в то, что он действительно имеет шанс победить. Наверное, такая жестокая игра заслуживала порицания, но Каллум слишком долго мучил ее, и слишком много крови было у него на руках, чтобы Элис могла проявлять к нему сочувствие.

— Когда ты умрешь, я отведу твою шлюху своему вождю, — заявил Каллум. — И тогда она узнает, что такое настоящие муки.

Очевидно, Каллум зашел слишком далеко, ибо Гиббон вдруг перестал с ним играть. Выбив меч из рук противника, он крепко схватил его за горло. Элис помнила рассказ Гиббона о том, что делали Чужаки с его попавшими в плен братьями, поэтому не слишком удивилась этой вспышке ярости своего возлюбленного. И тут Элис увидела, как Гиббон ударил противника о ствол дерева. В тот же миг ужасный, внушавший ей страх Каллум и когда-то ее насиловавший превратился в смертельно бледного, трясущегося от страха человека, увидевшего свою близкую смерть в глазах врага.

— Ты дурак, Каллум, — тихо сказал Гиббон. — Если бы ты не изнасиловал Элис, если бы не искал ее смерти и не отказывался от собственного ребенка, я мог бы почувствовать к тебе даже некоторое сочувствие. Я даже мог бы тебя пощадить. Тебя привели к смерти лживые россказни других, тех, у кого не достало мужества самим вступить с нами в борьбу. Перед тем как ты умрешь, я расскажу тебе кое-что о тех людях, которым ты так слепо служишь, скажу тебе, почему они пытаются захватить одного из нас живым. Они думают, что мы знаем тайну бессмертия. Им нет дела до желаний Господа, они просто хотят жить дольше.

Гиббон посмотрел Каллуму в глаза и увидел: тот действительно в свой смертный час вдруг понял, что его долго обманывали. Не желая пить кровь этого человека, Гиббон просто вспорол ему горло кинжалом и бросил тело на землю. Он знал, что угрызений совести из-за убийства Каллума он испытывать не будет.

Повернувшись к Элис, Гиббон увидел, что она встает на ноги. Он быстро вытер свой кинжал о рубашку поверженного противника, затем сунул кинжал в ножны и подошел к Элис. Ему страстно хотелось обнять ее, хотелось прижать ее к себе, чтобы окончательно убедиться в том, что она не очень серьезно пострадала. И в то же время он был готов схватить ее за плечи и встряхнуть как следует, чтобы она поняла, что до смерти напугала его своим внезапным исчезновением. И только сейчас заметив, что рана ее уже почти зажила, он почувствовал, что страх за жизнь Элис понемногу его отпускает. Посмотрев ей в глаза, он тихо сказал:

— Ты не должна была выходить одна.

— Да, я понимаю. Но тогда я думала лишь о том, что нам надо раздобыть какую-нибудь еду. — Элис поморщилась. — Конечно, мне пришла в голову мысль, что Каллум, возможно, станет преследовать меня в одиночестве. Но я отбросила эту мысль. И как ни странно, я даже не слышала, что он крадется за мной, пока он не прыгнул мне на спину. Наверное, я слишком уж… задумалась. Мне очень хотелось побыстрее вернуться к тебе. Хотя, конечно, тот кролик, которого я поймала, всего этого не стоит.

— Разумеется, не стоит. Но сейчас мы могли бы его приготовить и съесть, — добавил Гиббон с улыбкой.

Он понял, что не сможет отчитывать Элис, потому что она охотно признала свою ошибку. Гиббон обнял ее за плечи, и они пошли обратно к часовне. Сейчас им следовало подкрепиться, а потом они отправятся в Камбрун. Последний из Охотников лежал мертвый, в луже крови, и если его и найдут, то лишь утром. Вполне возможно, что они с Элис успеют в эту ночь пройти значительную часть пути.

Сегодняшний страх за ее жизнь кое-чему научил Гиббона. Он мог называть свои чувства к ней похотью, жаждой обладать ею, потребностью защищать, но все это никак не меняло очевидного. Было ясно, что он любил ее. Как-то так случилось, что она завоевала его сердце. А страх, который он испытал, когда обнаружил, что она исчезла, был гораздо сильнее страха за собственную жизнь. Теперь он понимал, что его будущее связано с этой женщиной. Кроме того, он понял, почему так быстро увидел в ней свою будущую супругу. Им руководил инстинкт. Именно инстинкт подсказал ему, что Элис — его женщина. Сердце пыталось сообщить ему, что между ними есть нечто большее, чем просто физическое влечение, но он в своем мужском неведении постоянно давал этому большему не те имена. И сейчас Гиббон хотел сказать ей, что он чувствовал, что она для него значила, однако решил, что подождет — сначала следовало добраться до Камбруна. Может, по их следам Охотники больше не шли, но все равно их ожидало не такое уж нелегкое путешествие. Да, он потерпит, он подождет, а потом постарается завоевать сердце Элис.

К сожалению, Гиббон не знал, какие чувства она к нему испытывала. Вероятно, Элис не заметила той отметки, что он оставил ночью у нее на шее. А если даже и заметила, то знает ли она, что эта отметка означает? Однако страсть ее была сладка и горяча, и, следовательно, какие-то чувства она все-таки к нему испытывала. Но можно ли эти чувства назвать любовью? Ему хотелось знать наверняка, что именно она к нему испытывает — только в этом случае он мог бы обнажить перед ней свое сердце.

Пока они готовили и ели кролика, он рассказал Элис о Камбруне и его обитателях. Гиббон хотел, чтобы она побольше узнала о Камбруне до того, как они въедут в ворота крепости. Когда же они приедут в Камбрун, ему придется серьезно поговорить с ней о будущем. Его соплеменники увидят отметку на ее шее, и он не был уверен в том, что никто не скажет ей о том, что означает эта отметка. До того как кто-то другой сообщит Элис о том, что она его подруга на всю жизнь, он должен сам сказать ей об этом. Только бы ему удалось найти нужные слова…

Глава 9

Камбрун вырос из тумана так внезапно, что Элис едва не вскрикнула от удивления. Одного взгляда на сторожевую башню было достаточно, чтобы понять, насколько хорошо укреплено это место. Громадная мрачная башня, безусловно, должна была показаться врагам грозной и неприступной. Элис подозревала, что при виде ее даже бывалые воины ежились от благоговейного ужаса. Но она видела в ней лишь надежное убежище, не более того. И Элис едва не заплакала от счастья — наконец-то она и дети смогут чувствовать себя в безопасности, жить без страха и не думать о том, откуда ждать появления врагов и смогут ли они найти себе пропитание.

— Камбрун такой большой… — прошептала она.

— Да, конечно, — согласился Гиббон. Улыбнувшись, добавил: — И добраться до него непросто.

— Это верно, — кивнула Элис. — Я думала, ты ведешь меня к очередной пещере, и вдруг — такая крепость! Твои предки сделали хороший выбор.

— Очень хороший. И никогда еще мы так не нуждались в неприступной крепости, как сейчас.

Пока они подъезжали к воротам, Гиббон все время думал о том, как сказать Элис об отметине у нее на шее. Но нужные слова никак не приходили. Последние пять дней он всячески обхаживал ее, но спросить о том, что она к нему чувствует, так и не смог — не нашел в себе смелости. Он никогда не считал себя трусом, но сейчас не решился бросить свое сердце к ногам женщины, которая, возможно, не испытывала к нему ничего, кроме обычного желания. При этом Гиббон прекрасно понимал, что вскоре может поплатиться за свою трусость. Они были уже у ворот крепости, а он так и не сказал ей ничего.

Едва они въехали в ворота крепости, соплеменники Гиббона выбежали ему навстречу.

Элис поразилась тому, как много было в Камбруне красивых мужчин. Спешившись, она невольно старалась держаться как можно ближе к Гиббону. А вскоре она заметила и не менее красивых женщин — те тоже начали присоединяться к толпе встречавших. Все дружелюбно ей улыбались. Но Элис думала лишь об одном — что не удастся удержать Гиббона подле себя, когда вокруг столько соблазнительных красавиц.

— Мама!

Этот звонкий детский голосок прозвучал для Элис словно чудесная музыка. Повернувшись, она увидела бегущего к ней Донна. Когда он бросился в ее объятия, она едва не закричала от радости. Еще мгновение — и все остальные дети уже были рядом с ней. Они дергали ее за юбки и говорили все разом.

Элис смотрела на них сквозь слезы радости, но не понимала ни слова из их восторженных рассказов. Она лишь видела, что все четверо здоровые и чистенькие. На всех была хорошая теплая одежда, и вид у них был сытый и довольный, словно они никогда не знали голода. Но более всего радовали их улыбки — все четверо были счастливы, даже вечно угрюмый Алин. Было совершенно очевидно, что им ужасно нравилось в Камбруне.

А потом все завертелось и закрутилось, так что у Элис даже голова пошла кругом. Только после того как она приняла ванну и надела чистое синее платье — его принесла жена вождя по имени Бриджет, — Элис почувствовала, что может наконец говорить внятно. Бриджет выглядела не старше, чем Гиббон, хотя, наверное, должна быть ровесницей матери Элис или даже старше ее.

— Миледи, насколько я поняла из того, что рассказал мне Гиббон, в ваших жилах нет крови Макноктонов. Но при этом вы выглядите… очень молодо. — Элис надеялась, что не сказала ничего лишнего, но любопытство заставляло ее спросить: — Получается, что именно кровь Макноктонов делает нас сильными и дарит нам долгую жизнь? И выходит, что мы можем передавать нашу силу через нашу кровь?

— Да, и это наша тайна, — ответила Бриджет. — Мы молимся каждый день, чтобы она не досталась Чужакам.

Элис поежилась при этих словах женщины. Немного помолчав, сказала:

— Я полагаю, что должна присоединиться к вам в ваших молитвах. И если есть уверенность, что Макноктоны могут поделиться своей кровью с другими без вреда для себя, то мы могли бы облагодетельствовать многих страждущих. Но боюсь, люди не готовы принять от нас этот дар.

— Я никогда не думала об этом, — пробормотала жена вождя. — Да, наверное, было бы чудесно, если бы кровь Макноктонов могла бы послужить во благо. Только этого никогда не случится — ведь иначе наша тайна была бы раскрыта. Но главное — ты здесь. И уж если вы с Гиббоном супруги, то тебе не стоит бояться Чужаков. По крайней мере так, как раньше.

— Мы с Гиббоном не женаты, миледи.

— Возможно, вас не венчали в церкви, но со временем мы решим эту проблему. У тебя его отметина на шее, а Макноктоны ставят такие отметки только своим подругам на всю жизнь.

— Его отметина?..

— Да. Ты ее еще не видела? — Бриджет убрала волосы Элис в сторону и прикоснулась к отметине на ее шее. — Посмотри в зеркало. Вот она, видишь?

— Да, это укус. — Элис покраснела при мысли о том, чем они занимались с Гиббоном в то время, когда он оставил эту отметину. Причем он кусал ее не один раз. — Странно, что она не зажила, как все прочие.

— Значит, он ничего тебе не сказал?

— Вы о чем, миледи?

Бриджет лукаво улыбнулась:

— Тогда я не стану тебе ничего говорить. Лучше пусть он сам все тебе скажет. Сами разбирайтесь. — Она снова улыбнулась. — Пожалуй, я схожу за племянником и приведу его сюда. Пора ему исправить свою оплошность.

Прежде чем Элис успела что-либо сказать, жена вождя удалилась. Пожав плечами, Элис приподняла волосы и уставилась на отметину у себя на шее. Почему же эта метка не исчезла? Гиббон не один раз пробовал ее кровь, но все же осталась только одна отметина. Она казалась не слишком заметной, но все-таки можно было понять, что это такое. Причем отметина нисколько не болела и, следовательно, давно уже должна была затянуться.

Бриджет сказала, что таким образом Гиббон сделал свой выбор. «Неужели это правда?» — спрашивала себя Элис. Ах, как бы ей хотелось, чтобы слова Бриджет оказались правдой и чтобы Гиббон выбрал ее своей спутницей на всю жизнь. И все же… Раз он это сделал, то почему же ничего ей не сказал?

Напрашивался только один ответ, и этот ответ не внушал радости. Скорее всего он оставил у нее на шее эту метку в порыве страсти, а потом пожалел о том, что сделал. Понял, что совершил ошибку.

Тут дверь распахнулась, и в комнату влетел Гиббон.

Элис, стоявшая у зеркала, повернулась к нему, и он не увидел радости в ее глазах. Гиббон тяжело вздохнул и, закрыв за собой дверь, осторожно к ней приблизился. Тетушка только что отругала его за малодушие, и он понял, что должен был уже давно переступить через свой глупый страх и серьезно поговорить с Элис, все ей объяснить. А после этого оставалось лишь надеяться, что она своим ответом не разобьет его сердце…

— Бриджет сказала мне, что эта метка — знак супружества, — сказала Элис. — И она думает, мы с тобой супруги.

— Да, это так. Эта отметка означает, что ты моя женщина.

— Но если ты сделал меня своей супругой, то почему же ты мне об этом не сказал? И почему не спросил, хочу ли я принадлежать тебе?

Принадлежать Гиббону, стать его женой — это было ее самое сокровенное желание. Но Элис не хотела принуждать его к браку лишь потому, что в порыве страсти он принял желание плоти за потребность сердца. Она не хотела становиться женой человека, которого привязывала к ней лишь похоть. Она помнила, как жили в браке ее отец и мать, и их супружество было для нее лучшим примером. Ее родители любили друг друга. А она любила Гиббона и хотела, чтобы он любил ее. Но пока она не убедится в том, что это так, она не станет считать его своим мужем, сколько бы отметин он ей ни оставил.

— Я поначалу удивился, когда сделал это, — ответил Гиббон. Он опустился перед ней на колени и взял ее за руки. — А потом я понял, что это судьба. Но я решил, что мы потом во всем разберемся, когда не будем заняты борьбой за выживание.

— И все же ты мне ничего не сказал, хотя у нас было несколько дней, когда нам не приходилось бороться за жизнь.

— Ты права. Я просто трусил.

— Не хочешь говорить мне правду, так не говори, но только не лги — уж я-то знаю, что ты не трус.

Гиббон невольно ухмыльнулся.

— Благодарю тебя за то, что ты так уверена в моей храбрости. Мне приятно, что ты обо мне так думаешь. Но оказывается, я не такой уж храбрец, моя милая Элис. Я очень долго не решался признаться в своих чувствах даже самому себе, хотя и знал, что люблю тебя.

Он прикоснулся губами к ее губам, и она не отшатнулась от него.

— Да, люблю, — сказал он, поцеловав отметину на ее шее.

Элис густо покраснела. Глядя в его чудесные зеленые глаза, она вдруг подумала о том, что хотела бы сейчас, нагая, оказаться с ним в постели.

— Значит, любишь? — пробормотала она в смущении.

— Конечно, милая Элис.

Гиббон не знал, что и думать, когда она вдруг вскрикнула, расширив глаза. А потом на глаза ее навернулись слезы, и одна слезинка потекла по ее щеке. Глядя на нее, он в тревоге спросил:

— Что с тобой, Элис? — Он смахнул пальцем слезинку с ее щеки, но следом за этой слезой появилась другая. — Почему ты плачешь? Тебе так… неприятны мои слова о любви?

В следующее мгновение Элис бросилась в его объятия столь стремительно, что он, не удержавшись на ногах, повалился на пол.

— Я так надеялась, что ты сможешь меня полюбить, — прошептала она, всхлипывая и обнимая его. — Гиббон, я очень тебя люблю. Мне кажется, я могла бы жить с тобой, даже если бы ты меня не любил, но знать, что ты меня любишь… О, это величайшее счастье.

— Но ты никогда не говорила, что любишь меня.

Гиббон ликовал; ему хотелось петь и кричать от радости. Элис его любила. Она была его подругой, его второй половиной во всех смыслах. И, решив отпраздновать такое чудесное событие, он начал расшнуровывать ее платье.

— Конечно, я не говорила… Я не хотела, чтобы ты остался со мной из жалости… или того хуже.

— Из жалости? Какая глупость! — воскликнул Гиббон, отбросив в сторону ее платье.

— Я боялась, что ты увидишь во мне обузу, потому и молчала.

Он подхватил Элис на руки и понес к кровати. Уложив ее на постель, он принялся срывать с себя одежду, раздевшись, склонился над Элис и снял с нее сорочку.

Она вдруг взглянула на него вопросительно:

— А когда ты понял, что любишь меня?

— Думаю, что любил тебя с самого начала. Поэтому и оставил тебе эту метку. — Он стал покрывать поцелуями ее грудь. — Да, с самого начала, только я, наверное, не сразу это осознал. И я благодарен судьбе за то, что встретил женщину, способную зажечь мою кровь. — Он стал целовать ее живот, прокладывая дорожку вниз. — Но потом я наконец-то все понял. Когда на тебя напал Каллум… Я тогда проснулся, увидел, что тебя нет — и тотчас же осознал, что мое чувство к тебе зовется любовью. И теперь, когда женщина, которую я люблю, сказала мне, что любит меня, — теперь я могу сказать, что по-настоящему счастлив.

Элис улыбнулась и прошептала:

— Кажется, твоя тетя сказала, что через час будут накрыты столы.

В следующее мгновение Элис громко вскрикнула — Гиббон поцеловал ее между ног, она, ошеломленная, забыла обо всем на свете, какое-то время не могла даже пошевелиться. Но страсть, бушевавшая в ней, взяла свое, и Элис, громко застонав, воскликнула:

— О, Гиббон! Быстрее же! Возьми меня быстрее!

Он поцеловал ее груди и прошептал:

— Да, милая, конечно…

Она снова застонала, когда он вошел в нее. И закричала в экстазе, когда Гиббон вонзил клыки в ее шею. Когда же он прижал свое запястье к ее губам, она не стала колебаться и тотчас же отведала его крови. От вкуса его крови и от чудесных ощущений, которые дарил ей Гиббон, она словно захмелела.

Несколько минут спустя, отдышавшись, Гиббон скатился с Элис и тут же заключил ее в объятия. Он чувствовал себя ужасно уставшим и счастливым. «Элис — моя женщина, — думал он с гордостью. — Моя и телом, и сердцем, и душой». У него не было слов, чтобы описать, какой радостью наполнила она его жизнь, но он точно знал, что будет любить ее всегда, до конца своих долгих дней. И он сделает все возможное — только бы она ни разу не усомнилась в его любви.

— Мы поженимся, как только моя мать и тетя подготовят свадьбу, — сказал он, поцеловав свою будущую жену.

— А можно ли пригласить священника? — спросила Элис.

Ей вдруг пришло в голову, что она едва ли найдет в себе силы даже для того, чтобы одеться к трапезе.

— Да, можно. Одного из наших соплеменников. Он способен довольно долго находиться на солнце и служит в церкви. — Гиббон поцеловал ее в лоб. — Надеюсь, мы только что зачали ребенка.

— Ну; даже при том, что у меня уже есть четверо, я тоже на это надеюсь.

— Знаешь, а моя мать уже нашла родственников Алина. Боюсь, что отца Алина убили, когда он возвращался к его матери. Однако у мальчика есть несколько тетушек и дядюшек, а также бабушка. Моя мать говорит, что все они уже безумно любят мальчишку. Мать сейчас пытается выяснить, кому ты и все остальные могут приходиться родственниками.

Элис приподнялась на локте и поцеловала его.

— Я до сих пор не могу поверить в такое счастье. И еще я не понимаю… как могу сейчас думать о еде. Но знаешь, я ужасно проголодалась.

Гиббон засмеялся и помог ей сесть. Они оделись, но, одеваясь, каждый боролся с искушением отбросить одежду в сторону и снова улечься в постель. Однако голод терзал обоих, и скоро Гиббон уже вел свою возлюбленную в большой зал.

Насытившись, Элис потягивала вино и присматривалась к окружавшим ее Макноктонам. Алин сидел со своими родственниками, и Элис видела, как их любовь и нежность избавляют его от тревоги и горечи, с которыми он прожил едва ли не всю свою короткую жизнь. Хотя Джейн и Норма еще не знали, которые из этих темноволосых красивых Макноктонов приходятся им родственниками, они уже чувствовали внимание и любовь всех окружающих. И наверное, было не так уж важно, с кем из Макноктонов их связывают самые близкие узы. Было ясно, что Джейн и Норма со временем станут женами и матерями, дадут жизнь новым поколениям. Они станут продолжательницами рода, и их будут любить и уважать уже только за это.

Но Элис видела, что Макноктоны рады всем детям вне зависимости оттого, какую выгоду они могут принести клану. А Донн, которого уже считали сыном Гиббона, стал всеобщим любимцем. Элис с улыбкой поглядывала на детей и время от времени говорила себе: «Наверное, мне придется приложить немало усилий, чтобы их не избаловали».

Элис до сих пор не могла привыкнуть к теплому приему, что оказали ей Макноктоны. Но если вначале, когда Гиббон представлял ее своим соплеменникам, она испытывала некоторую неловкость, то теперь чувствовала себя вполне свободно, общаясь с этими чудесными людьми. Трудно было сдержать слезы радости от осознания того, что и она, и дети наконец обрели дом. Ей немного взгрустнулось при мысли о том, что ее родители, бабушка и сестра не дожили до этого счастливого момента, но Элис, сделав над собой усилие, отогнала печальные мысли. Она знала, что покойные родственники были бы счастливы за нее и за детей, и этого было достаточно.

Тут вождь поднялся со своего места, и все тотчас же замолчали. Гиббон взял Элис за руку и ласково улыбнулся ей. Элис же смотрела на дядю Гиббона и с удивлением думала: «Как он сумел остаться таким молодым и красивым?» Она хотела поделиться своими наблюдениями с Гиббоном, но в этот момент вождь заговорил:

— Сегодня на нас снизошло благословение. — Он улыбнулся Элис и продолжал: — Да, сегодня мы привели домой пятерых Заблудших. И число птенцов, возвращенных в гнездо, несомненно, будет увеличиваться. Поскольку же у моего племянника хватило ума соединить судьбу с этой храброй женщиной, что сберегла детей до того времени, пока они не смогли вернуться домой, скоро мы будем праздновать еще и свадьбу.

Речь вождя была встречена радостными возгласами, а Элис густо покраснела. Гиббон же засмеялся и поцеловал ее в щеку, но она от этого еще сильнее покраснела.

Прошло несколько минут, и все вернулись к еде, разговорам и к кружкам вина с кровью. И лишь тогда Элис наконец успокоилась.

— Все в порядке, любовь моя? — спросил Гиббон с насмешливой улыбкой.

Элис кивнула и пробормотала:

— Да, в порядке. Просто мне стало немного не по себе… Видишь ли, все так громко закричали…

— Потому что ты для них героиня, — пояснил Гиббон.

Элис взглянула на него с удивлением, и он добавил:

— Да-да, не возражай. Ведь ты спасла четверых детей, а это немало. И все очень рады, что сразу столько Заблудших вернулись домой.

— И я теперь тоже дома.

— Да, любовь моя, ты тоже дома. И это событие стоит отпраздновать. — Гиббон лукаво улыбнулся и прошептал ей на ухо: — Я с радостью вернусь в нашу постель, чтобы отпраздновать это событие так, как мне более всего по вкусу.

— Ах!.. — Элис почувствовала, что ей хочется того же, однако заметила: — Но кажется, ты уже отпраздновал это событие так, как тебе хотелось.

Гиббон весело рассмеялся и прошептал в ответ:

— Такое событие сколько ни празднуй, все равно будет мало.

Взглянув на него, Элис тоже засмеялась. А потом зашептала ему прямо в ухо:

— Гиббон, а ты ведь помнишь тот… э… поцелуй, что подарил мне совсем недавно?

— Да, конечно. — Он расплылся в улыбке. — И еще я помню твой чудесный вкус.

— Скажи мне, о, мой великий любовник, а я найду тебя таким же чудесным на вкус?

Гиббон едва не поперхнулся вином, а Элис опять засмеялась. Потом он схватил ее за руку и повел из зала. Элис нисколько не сомневалась: радость, что наполняла ее сейчас, никогда не иссякнет. Она шесть лет провела в аду, убегая, прячась и сражаясь за то, чтобы остаться в живых, но сейчас она наконец-то дома, рядом с мужчиной, который любил ее. К тому же теперь она вместе с людьми, принявшими ее как свою. Теперь она одна из них.

Только сейчас Элис осознала, что Бог не оставил ее, что проклятия на ней не было и нет, что она просто заблудилась в этой жизни. И сейчас она благодарила Бога за то, что мужчина, сопровождавший ее в их общую спальню, был тем самым человеком, который нашел ее и вернул домой.

Загрузка...