Джуди Кэролайн Мэгги

Часть 1 Остров Матлок

1

В последнее время Мэгги редко садилась на лошадь, но в этот раз, в самый последний раз, так, во всяком случае, она решила для себя, Мэгги пошла на конюшню и, пробежав глазами по стойлам, направилась к своему любимому Кейту, захватив седло и уздечку в соседней кладовке.

Клири приобрели этого коня совсем недавно и совершенно неожиданно. Конь был изумительно красив и не предназначался для работы. Действительно, такое приобретение было несвойственной для семьи Клири роскошью. Но он очень понравился Мэгги, и чтобы чем-то порадовать сестру, братья не поскупились и выложили за этого красавца баснословную сумму. С тех пор как его купили, на нем никто не решался ездить. Просто так кататься для удовольствия Клири не умели, а для работы он не годился. Это был прекрасный скакун, весь как будто из черного бархата с белой звездой во лбу и двумя белоснежными носочками на передних ногах. Грива и хвост были такого же удивительного яркого вороного цвета, как и все тело, глаза большие и кроткие.

Мэгги тихонько свистнула ему издалека, конь подошел и уткнулся ей в ладонь. Она потрепала Кейта по грациозной шее, потом повесила седло на дверь стойла, взяла жеребца под уздцы и вывела его во двор.

— Мэг! — она услышала немного встревоженный голос Боба. Он незаметно подошел со стороны дома и теперь тревожными глазами смотрел на сестру.

— Мэг! — опять повторил он ее имя, как будто не решаясь продолжать дальше, а может быть, надеясь, что сестра без лишних слов поймет его тревогу. Но когда Мэгги, едва взглянув на него, начала седлать коня, Боб подошел ближе и придержал ее руки.

— Мэг, ты же знаешь, этот конь с норовом, и он почти не объезжен. — Такая длинная фраза далась ему нелегко. Он не умел много говорить, как и все братья Клири, а запрещать сестре что-либо и вовсе было не в его правилах. Боб напряженно смотрел на Мэгги, его красное, покрытое вечным загаром лицо выражало такую любовь и тревогу за сестру, что у Мэгги сжалось сердце, но она улыбнулась ему весело и открыто.

— Не волнуйся, Боб, — сказала она ему ласково. — Он меня не сбросит, ведь я же прекрасно держусь на лошади, разве ты в этом сомневаешься? — пошутила она.

Нет, Боб, конечно, не сомневался, но тревожное выражение так и оставалось на его лице все то время, пока Мэгги седлала коня. Она положила на его спину седло, которое специально купили для этого дивного жеребца, удобное седло английского типа из гладкой коричневой кожи, и тщательно пристегнула его.

Через пять минут Мэгги оседлала Кейта, затянула подпругу. Боб все так же неуверенно подошел к ней, чтобы помочь вскочить на спину этого красавца. Почувствовав на себе наездника, Кейт на мгновение слегка вздыбился, но Мэгги крепко держала в руках поводья. Кивнув наблюдавшим за этой сценой работникам фермы, Мэгги быстро выехала со двора. По дороге до главных ворот Кейт взбрыкивал, пытался броситься в сторону. Но Мэгги быстро справилась с его норовом, а выехав за ворота, пустила его рысью, постепенно останавливая до легкого галопа, каким обычно ездили по полям все Клири.

Небо озарилось первыми солнечными лучами, и все вокруг постепенно превращалось из бледно-серого в золотое. Стояло изумительное утро, и Мэгги скакала на самом сказочном, самом чудесном коне в своей жизни. Лицо женщины озарила радостная улыбка. Впервые за последнее время она почувствовала наслаждение от жизни. «Может быть, в последний раз», — мелькнуло у нее в голове. Последние месяцы ей не давала покоя мысль о птице с шипом терновника в груди, которая с песней бросается на острие и погибает. В одну из бессонных ночей эти мысли оформились в твердое решение, что пора и ей покинуть этот бренный мир. Теперь, когда в живых не было самых близких и любимых людей, ее тоже больше ничего не связывало с жизнью. Разве что мать. Но у Фионы есть сыновья, а с Мэгги они никогда не были особенно близки, может быть, одно только мгновение, когда Фиона открыла дочери свою тайну, показав, что знает и ее тайну тоже.

Все свободное время Мэгги проводила на могилах своих любимых: сына Дэна и кардинала Ральфа де Брикассара. И приходила оттуда еще более отрешенная, чем бывала всегда, никого не видела и не слышала, когда к ней обращались. Но иногда, замечая встревоженные взгляды братьев и Энн, она старалась быть прежней, радовалась, что у Джастины все устроилось таким прекрасным образом. Ее муж, Лион Хартгейм, нравился всем в Дрохеде, и за дочь можно было не беспокоиться, если ей, конечно, не наскучит семейная жизнь и она не выкинет опять какую-нибудь из своих штучек.

Мэгги вдруг вспомнила Рим, куда они ездили на посвящение Дэна. «Дэн, мальчик мой, я чувствовала, что Бог не простит мне того, что я украла у него Ральфа, но почему он наказал тебя вместо меня? А может быть, это и есть его самое тяжкое наказание, что он отнял у меня вас, тех, кто не должен был принадлежать мне, и оставил меня в живых, чтобы я еще больше осознала свой грех?»

Мэгги не испытывала никакого страха от бешеной скачки, она мчалась навстречу солнцу, и мысли также стремительно мелькали в ее разгоряченной голове: «Да, да, как в один голос утверждают братья, их зять человек основательный и не позволит Джастине своевольничать». Впрочем, у Мэгги и у самой сложилось самое благоприятное впечатление от зятя, и она с легкой душой мысленно вверяла ему теперь судьбу своей дочери.

Наездница пустила коня галопом, стоило им выйти на просторы полей. Мэгги охватило непередаваемое чувство свободы, почти полета, когда они с Кейтом, превратившись в одно целое, оторвались от земли и устремились вперед. Очнувшись от своих мыслей, Мэгги спохватилась: ей показалось, что прошло уже много времени с тех пор, когда она уехала из дома, поэтому она повернула коня назад, немного умерив его пыл, и направилась в сторону дома.

В это утро Мэгги собиралась сообщить домашним о своем решении поехать на остров Матлок, где когда-то была счастлива с Ральфом. Об этом она, конечно, говорить никому не собиралась, а скажет, что поедет отдохнуть. И о том, что больше не вернется в Дрохеду, Мэгги тоже говорить не станет.

До основных сооружений фермы оставалось еще с четверть мили, и Мэгги не устояла перед соблазном, направила жеребца в длинном прыжке через небольшой ручеек. Удачно взяв препятствие, Мэгги заметила братьев, которые сегодня почему-то припозднились с выездом и теперь все пятеро, стараясь, чтобы это было незаметно, наблюдали за ней. Один только Фрэнк уже копался в саду за домом и ничего вокруг себя не замечал. И вдруг Мэгги поняла, что братья почувствовали ее настроение и теперь следят за ней. У нее, как и рано утром при разговоре с Бобом, сердце захлестнула волна нежности к своим братьям. Она умерила шаг лошади и, изменив направление, направилась к ним, испытывая горячее желание поскорее спешиться и обнять своих близких, но тут же подумала, что этот ее неожиданный порыв смутит их и еще больше насторожит. Мэгги устояла перед своим желанием и легким аллюром направила коня прямо к конюшне. Подъехав, Мэгги укротила поступь Кейта, который затанцевал на месте, словно радуясь встрече с мужчинами.

— Доброе утро! Вы что-то сегодня поздно, — в глазах Мэгги светилась тихая радость, и братья успокоились.

— Да вот собираемся, — ответил за всех Джимс, а Пэтси прибавил, почти отвернувшись от сестры: — Ты это… не очень… конь-то еще совсем дикий. Так и шею сломать недолго, да еще через ручей. Я тебя, Мэг, прошу, не дури… Мы ведь все тебя любим, а терять своих неохота. Это нехорошо, так… — Все с удивлением повернулись к Пэтси и уставились на него. Никто не ожидал от этого молчуна такой длинной речи, и некоторое время все с изумлением смотрели на него. Потом все дружно, включая Мэгги, рассмеялись.

Дружный громкий хохот испугал Кейта, он запрядал ушами и, пританцовывая на месте, скосил налитые кровью глаза. Но Мэгги уверенной рукой натянула уздечку и, похлопывая коня по шее, успокоила его.

Смеялись долго, даже с каким-то облегчением. Молчун Пэтси, сам того не подозревая, снял гнетущее напряжение и немного развеял их тревогу. Раз Мэгги тоже смеется, значит, она ничего такого не замышляет.

— Ладно, Пэт, я больше не буду, обещаю тебе. Чем сегодня собираетесь заниматься? — спросила она, оборачиваясь к Бобу.

— Да мы все в разные стороны. Кто на дальний выгон поедет, кто здесь поблизости будет. Так что, если что надо, можешь найти Джимса с Пэтси, они здесь останутся недалеко, — ответил Боб.

— Да нет, я просто так спросила. Моя помощь нужна?

— Сами управимся. Занимайся в доме.

Мэгги с помощью Джимса спрыгнула с коня. Братья приготовились к выезду, а Мэгги принялась растирать своего любимчика, потом накрыла его попоной и повела выгуливать, чтобы он немного охладился.

Солнце уже вовсю распустило свои лучи, когда Мэгги поставила Кейта в стойло и пошла к дому. Поднявшись на веранду, она увидела там Энн Мюллер, которая сидела в соломенном кресле с вязаньем в руках. Заметив настороженный взгляд Энн, Мэгги улыбнулась ей, а сама подумала: «Что же такого было в моем поведении, что встревожило всех домашних, даже братьев, которые вообще ничего вокруг не замечали, кроме своих овец».

— Доброе утро, Энн. Все уже завтракали? Значит, мне придется есть одной, — стараясь придать своему голосу беззаботность, спросила ее Мэгги.

— Нет, я ждала тебя. Заодно хотела поговорить, пока будем вдвоем, — коротко ответила Энн. Она отложила вязание и, тяжело опираясь на костыли, стала подниматься с кресла. Мэгги помогла ей встать, и они вместе направились в гостиную, где на убранном уже столе оставались накрытые приборы для Мэгги и Энн.

Фиона была в саду рядом с Фрэнком, она сидела на стульчике неподалеку от него, и оттуда через раскрытые окна доносились их негромкие голоса размеренный, ласковый матери и глухой, отрывистый сына. Мэгги невольно прислушалась к тому, о чем они говорят, но слова были неразборчивы, просто тихое жужжание, и она перевела взгляд на Энн, которая, не глядя на Мэгги, о чем-то задумалась, очевидно готовясь к предстоящему разговору. Мэгги не дала ей возможности начать первой и заявила:

— Я уезжаю, Энн. — И когда Энн подняла на нее удивленный взгляд, добавила: — Отпускаешь меня и в этот раз на каникулы? Я хочу посмотреть на остров Матлок.

Энн Мюллер, продолжая все также удивленно смотреть на Мэгги, нерешительно проговорила:

— Я надеюсь, ты там придешь в себя. В прошлый раз тебе там, помнится, было хорошо. Но, Мэгги, скажи на милость, что ты все-таки решила? У тебя в последнее время такое странное лицо, — и не обращая внимания на протестующий жест Мэгги, Энн продолжала: — все боятся, что ты что-нибудь с собой сделаешь. Неужели ты не понимаешь, как это будет жестоко по отношению к матери, братьям. Ты ведь держалась вначале, что произошло сейчас? Почему ты в таком отчаянии?

Мэгги молчала. Она уже давно думала об этом и понимала, что ни для Фионы, ни в общем-то и для братьев ее смерть не окажется такой уж страшной трагедией, они привыкли к потерям. Но терять близких все равно тяжело. «Неохота!» — как по-простому выразился Пэт. Мэгги подошла к окну и отрешенно смотрела, как Фрэнк возится с кустом чайных роз. Несколько веток с только что раскрывшимися нежными бутонами лежали на коленях у Фионы. Не хотелось даже нечаянно нарушать эту дивную идиллию, и Мэгги осторожно вернулась к столу. Глаза у нее были печальные. Энн вздохнула, глядя на нее, и тихо сказала:

— Не забывай, что ты красивая, полная сил и еще не старая женщина. Ты еще можешь встретить человека, с которым найдешь счастье. Теперь, когда твоего кардинала нет, прости, Мэгги, но я должна тебе сказать. Подумай о себе. Ты знаешь, что я прекрасно относилась к Ральфу и нисколько не осуждала тебя за твою великую любовь к нему, хоть она и была греховна. Да, да, греховна, и ты сама это прекрасно понимаешь. Для вас обоих она была большим испытанием. Вы оба его не выдержали, появился Дэн, и Бог наказал вас.

— Больше всего меня, — прошептала Мэгги.

— Всех вас. И Дэна тоже, хотя он-то здесь меньше всех грешен, — продолжала говорить Энн, — но зачатый в грехе, он не мог жить, даже посвятив себя Богу. Я еще раз прошу, чтобы ты простила меня, Мэгги, за то, что я тереблю твои раны. Но лучше поговорить об этом, все осознать, и тогда станет легче. Это как прочистить рану, и она начнет заживать. Своей смертью Дэн искупил не только свой грех, но и твой тоже, он спас тебя. Ты должна жить, если Бог не дает тебе смерти. В таком состоянии, в котором ты находишься, наложить на себя руки большого геройства не надо, но кому от этого станет лучше? Тебе? А что, если действительно есть загробная жизнь, и ты там опять встретишься с Дэном? С чем ты предстанешь перед ним? С еще одним грехом? Ты же знаешь, что самоубийство грех. Не испытывай больше божьего терпения, живи! Я не говорю: «наслаждайся жизнью». Это невозможно в твоем случае. Но смирись, живи и не терзай себя больше.

Впервые за долгие месяцы Мэгги заплакала, уткнувшись лицом в ладони. Она безутешно плакала, вздрагивая всем телом. Мэгги оплакивала всю свою жизнь с того момента, когда родилась и поняла, что зла в мире больше, чем добра, когда заметила, что, непонятно почему, отец не любит Фрэнка, а матери он дороже всех на свете. Много чего поняла Мэгги еще в раннем детстве, что сформировало ее упрямый и твердый, как стальная пружина, характер.

Энн, постукивая костылями, приблизилась к Мэгги и положила ей на голову свою руку.

— Ты поплачь, потом станет легче. Я прослежу, чтобы сюда никто не зашел. А насчет Матлока ты прекрасно придумала. Конечно, надо поехать, не откладывая. А оттуда заедешь к нам, в Химмельхох. Людвиг там один, и я скоро собираюсь поехать к нему.

— Зачем? Ведь ты же не совсем здорова, Энн. Разве тебе плохо здесь? — встрепенулась Мэгги, глядя на подругу заплаканными глазами.

— Да что ты? Нет, конечно. Я здесь как у себя дома, — успокоила ее Энн. — Но, понимаешь, Людвиг один, он уже далеко не молод, а без домашнего уюта человеку тяжело. Это ведь не твой Люк, который мотается неизвестно где. Где остановится, там и дом. Но, слава Богу, Людвиг совсем другой.

Это было первое за долгие годы упоминание о Люке, которое вырвалось у Энн. Она испуганно взглянула на Мэгги, но та как будто и не обратила внимания на это. Только уже через продолжительное время задумчиво, как будто даже и не о собственном муже и отце своей дочери, проговорила:

— Люк… Да, где-то мотается. Ты это хорошо сказала. Хотя, вероятно, его уже давно нет в живых. Мне почему-то так кажется.

Из всего, что можно было подумать о Люке О'Ниле, это было самое вероятно предположение. Уже 20 с лишним лет о нем не было ни слуху ни духу. За это время он ни разу не поинтересовался судьбой своей жены и дочери и даже не знал, что у Мэгги растет мальчик, который считался его сыном. Даже зная характер и привычки Люка О'Нила ничего другое и в голову не придет, как только считать его погибшим, если он за все эти годы ни разу не дал о себе знать. Два письма, которые пришли от него, когда дети были еще маленькие, говорят только о том, что он знает, где искать свою семью, а если он ищет столько лет, значит, его нет в живых. Конечно, может быть, он и живой, просто не хочет ничего о них знать. Так это для них все равно что он мертвый.

Когда Энн говорила Мэгги о человеке, с которым она могла найти свое счастье, она вовсе не имела в виду Люка. Это было бы уж слишком для Мэгги, если бы он опять встал у нее на пути.

— А почему Людвиг уехал в Химмельхох? Прости, я как-то не задумывалась об этом раньше. Там же у вас управляющий. Вы говорили, что он прекрасно знает свое дело.

— О, у нас к нему нет никаких претензий. Он прекрасный человек и хорошо справляется с делами. Но ты ведь знаешь Людвига, он должен все посмотреть своими глазами.

Энн не стала напоминать Мэгги, что Людвиг старается для Джастины. Поскольку у них не было своих детей, своей наследницей они сделали Джастину, завещав ей дом и все свои плантации. И конечно, Людвиг Мюллер не мог допустить, чтобы девочке достались расстроенные дела. Впрочем, Мэгги и сама знала, как привязаны эти, в общем-то чужие люди к ее дочери, и ей было приятно.

Вечером после ужина, когда вся семья все еще оставалась за столом, Мэгги объявила, что уезжает на остров Матлок отдохнуть. Фиона подняла на нее свои потускневшие глаза, пожевала губами, но ничего не сказала. Задубевшие от постоянного ветра и знойного солнца лица братьев еще больше напряглись и повернулись к матери. Они могли что угодно делать в поле, на выгонах, но решать такие деликатные вопросы не привыкли. В этом отношении они полностью полагались на мать. А Фиона молчала. Молчала и Мэгги. Наконец молчание нарушил Джимс, он посмотрел на сестру, потом оглянулся на мать и спросил:

— Далеко туда ехать-то, Мэг? Может, проводить тебя?

— Ну что ты, Джимс! Доберусь сама.

Все еще какое-то время посидели за столом и разошлись. Назавтра, как всегда, запланировано много дел, и вставать надо рано. Мэгги с матерью остались одни в гостиной, и только тогда Фиона разжала губы. Она заговорила тихим голосом, и Мэгги даже пришлось немного напрягаться, чтобы расслышать ее.

— Я не хочу навязывать тебе своего отношения к жизни, Мэгги, ты всегда была самостоятельна в своих решениях. Вспомни, каково мне было пережить потерю Пэдди и Стюарта… но я пережила…

— Ты была нужна своим детям в Дрохеде, — прошептала Мэгги, но мать услышала и кивнула головой.

— Да, и это меня спасло. А теперь твоим братьям в Дрохеде нужна ты, Мэгги. Я уже совсем старая. Они так и не выбрали себе жен, а без хозяйки им не обойтись. Не забывай об этом, Мэгги. Это вовсе не значит, что я против того, чтобы ты поехала отдохнуть, но помни, что мы все будем ждать тебя обратно.

Мэгги не выдержала, она подошла к матери, села с ней рядом и, как никогда не бывало даже в раннем детстве, прислонилась головой к ее плечу.

— Почему ты так говоришь, мама?.. Как будто прощаешься со мной навсегда…

— Я прожила большую жизнь, дочь, — строго сказала Фиона, — а вы мои дети, и никто вас не знает лучше, чем я. Поезжай, отдохни и помни, о чем я тебе сказала сегодня.

Неожиданно Мэгги ощутила незнакомое ей чувство нежности и жалости к матери. Да, мать состарилась на глазах и жила без особой радости в жизни. На ее долю пришлось слишком много страданий. Ее судьбе не позавидуешь. А моей? — усмехнулась про себя Мэгги и подумала, что где-то слышала, что дочь, особенно если она единственная дочь в семье, повторяет судьбу своей матери. Конечно, услышь это Мэгги в молодости, она бы только посмеялась над таким утверждением. Всем молодым кажется, что впереди их ждут сплошные радости. Но теперь у нее уже не было никаких иллюзий на этот счет.

— Я постараюсь, мама, — только и сказала Мэгги.

Дорога до Таунсвилла от Дрохеды оказалась долгой и утомительной, хотя Мэгги старалась не замечать неудобств, духоты тесных вагонов и толкучек на станциях. Она рассеянно смотрела в окно вагона и вспоминала свою жизнь. Даже не вспоминала, просто отдельные ее эпизоды блуждали в ее сознании, не вызывая ни боли, ни страдания. Появлялись и исчезали, заменяясь новыми. Все они были связаны с Ральфом, потом с Дэном, с ними обоими вместе. То серьезные, сосредоточенные, а то веселые, смеющиеся лица сына и любимого человека стояли перед глазами Мэгги, и она знала, что они исчезнут только тогда, когда глаза ее закроются насовсем.

Таунсвилл, крупнейший и процветающий город Северного Квинсленда, мало изменился с тех пор, как Мэгги когда-то мимолетно оказалась здесь. Те же белые деревянные дома на сваях, свежий, насыщенный морскими ароматами воздух. Впрочем, сейчас, как и много лет назад, времени для осмотра достопримечательностей, если они и имелись в этом городе, было мало. Мэгги не надо было напрягать память, вспоминая, когда это было. За 9 месяцев до рождения Дэна. Все, что произошло тогда, оставалось самым ярким эпизодом ее жизни и самым счастливым, не считая рождения Дэна.

Изменения в городе все-таки были. Это сразу бросалось в глаза. Стало больше автомобилей, пестро одетые, или, вернее, едва прикрытые одеждой люди, суетливо сновали по вокзальной площади, и Мэгги, не привыкшая к такому многолюдию, растерянно остановилась на выходе из вокзала, не зная, в какую сторону идти.

Мэгги до сих пор сохранила удивительно стройную и грациозную фигуру. Несколько поседевших прядей выделялись на ее темно-коричневых волосах и не только не портили ее облик, но, наоборот, даже подчеркивали моложавость лица, как будто были выкрашены специально. Такая редкая в этих краях одежда, свободно спадавшая по ее фигуре, придавала ей необыкновенно элегантный вид. Глубокая складка, пролегшая между бровями, показывала, что эта прекрасная женщина много страдала в своей жизни и, может быть, страдает до сих пор. Все это вместе взятое привлекало к Мэгги взгляды прохожих и вызывало увеличенное внимание мужчин. Они с любопытством оглядывали стоявшую в нерешительности женщину и некоторые, наиболее смелые, уже направлялись к ней, чтобы предложить свою помощь.

Мэгги осмотрелась, заметила устремленные на нее внимательные взгляды и, подхватив чемодан и сумку, направилась к стоянке такси, которую заметила неподалеку. Хотя до пристани было не так уж и далеко, но тащиться туда по жаре с вещами не хотелось, к тому же Мэгги теперь сама распоряжалась своими средствами и могла не беспокоиться, что Люк узнает, как она бросает деньги на ветер, нанимая такси. А что он сказал бы именно так, в этом у нее не было никаких сомнений. К черту Люка! Что это вдруг он полез ей в голову?

Проделав долгий путь до Таунсвилла, Мэгги как будто вернулась в свое прошлое и то и дело ловила себя на мысли, что она чувствует почти то же самое, что и в те далекие годы. Как будто нет прожитых лет, нет пережитых трагедий, и она только в начале своего этого пути. И снова к ней на остров под именем Люка О'Нила неожиданно приедет Ральф, и она, уже почти что зная об этом или предчувствуя свое счастье, стремится туда, на встречу с ним. Иногда ей в голову закрадывались совершенно дикие мысли, что теперь она знает, что могло бы произойти с ними, и сделает все по-другому. Во всяком случае, не отпустит от себя Дэна ни на шаг.

— Мадам, вам куда ехать? Позвольте ваш чемодан. — Голос водителя такси напомнил ей о том, где она находится на самом деле. Оказывается, она уже подошла к стоянке такси и остановилась у первой машины. Остальные водители с интересом и некоторой завистью смотрели на своего удачливого товарища, который заполучил такую красотку, правда, уже не молоденькую и печальную, но все равно очень интересную женщину с необыкновенно светлыми и какими-то отрешенными глазами.

Молодой водитель, склонившись к Мэгги, уже брал вещи из ее рук. Он быстро и ловко поместил все это в багажник и распахнул перед женщиной дверцу такси.

— Прошу, мадам!

Мэгги уселась на заднее сиденье и облегченно откинулась на мягкую спинку.

— Мне на пристань, но времени еще немного есть, и я бы хотела проехать по городу. Я уже когда-то была здесь, но тогда мне так и не удалось посмотреть город, — сказала женщина.

Водитель кивнул и, когда машина выехала на многолюдные, залитые знойными солнечными потоками улицы, принялся подробно рассказывать о тех зданиях, мимо которых они проезжали. Когда за окном машины показалось величественное, вознесенное ввысь здание католического костела, у Мэгги только на миг сжалось сердце. «Неужели я сошла с ума и на самом деле верю, что Ральф приедет ко мне на Матлок, и все начнется сначала?» — мелькнуло у нее в голове, но эта абсурдная мысль мелькнула и так же моментально исчезла, не оставив даже разочарования от своей несбыточности.

Удалившись от Дрохеды на многие десятки километров, она как будто оставила там ту часть своей жизни, в которой было так много страданий и потерь. Станет ли Матлок началом ее душевного выздоровления и новой жизни или ее концом, Мэгги сейчас об этом не думала. Она ни о чем не думала и даже ничего не видела за окном машины, находясь как будто в невесомости, только машинально кивала, слушая молодой голос водителя, который увлеченно рассказывал ей о своем городе, с интересом поглядывая на нее в зеркало. Он давно понял, что его странная пассажирка не слушает его объяснений, но продолжал говорить, а потом уже, подъезжая к пристани, спросил:

— А куда вы направляетесь, если не секрет?

— Не секрет, — засмеялась Мэгги. — Я еду на остров Матлок.

— На Матлок!? — не удержался от восклицания молодой человек. — Но ведь… — Он вовремя спохватился и замолчал, густо покраснев от своей неловкости, но Мэгги поняла, что он хотел сказать — «на этом острове отдыхают только новобрачные» — и улыбнулась.

— Я донесу ваши вещи до трапа, — предложил шофер, чтобы хоть как-то скрасить свою неловкость. Мэгги поблагодарила его и неторопливо направилась следом за ним к трапу небольшого пароходика, который уже поджидал у причала своих немногочисленных пассажиров.


Через небольшой промежуток времени пароходик воинственно свистнул и зашлепал по зеркальной водной глади. Море было тихое и ласковое. Знойные лучи солнца здесь не обжигали, в воздухе разливалось легкое марево, от которого нестерпимо тянуло в сон. Мэгги не стала противиться своему желанию и так крепко заснула в своей каюте, как не спала уже, наверное, несколько лет. Проснулась она только утром, свежая и обновленная, и засмеялась, когда в дверь постучал стюард, который принес ей чай и печенье.

Стюард любезно улыбнулся, немного удивившись тому, что эта милая леди встретила его веселым смехом, и Мэгги пришлось сказать ему, почему она смеется:

— Просто много-много лет назад, когда я в первый раз плыла на этом же или другом, но очень похожем пароходе, я вела себя точно так же. Как только вошла в каюту, сразу же крепко заснула, а когда проснулась, стюард тоже принес мне чай и тарелочку с пирожным. Наверное, даже в это же самое время. Ничего не меняется.

— К сожалению, это был не я, — улыбнулся стюард, — я служу здесь недавно.

— Нет-нет, конечно, не вы, тому стюарду было примерно столько же лет, сколько вам сейчас, а это было очень давно, — задумчиво проговорила Мэгги.

— Мадам тогда была совсем маленькой девочкой? — польстил ей стюард, подставляя поближе тарелочку с печеньем.

— Не совсем, — слегка кокетливо улыбнулась Мэгги, после чего разговорчивый стюард понял, что ему пора уходить. Он поклонился Мэгги и тихонько прикрыл дверь каюты.

Подкрепившись, Мэгги еще немного расслабленно посидела в каюте и поднялась на палубу. Она полной грудью вдохнула легкий, немного посвежевший за ночь воздух и заглянула вниз за перила. Вода здесь была удивительно прозрачной, так что видны были сновавшие в глубине косяки разноцветных рыб, стелющиеся по дну водоросли и скопления кораллов. Матрос проводил Мэгги под полосатый тент, где вразброс стояли легкие кресла. В некоторых из них уже расположились совершающие утренний моцион пассажиры. Мэгги кивком головы поприветствовала своих попутчиков и прошла к свободному креслу, стоявшему поодаль от остальных. Она попросила матроса повернуть кресло так, чтобы видеть только море и с наслаждением погрузилась в созерцание раскинувшейся перед ней голубой зеркальной глади.

Пароход был маленький, и пассажиров на нем было совсем немного. Создавалось впечатление, что многие из них не раз встречались в прежних рейсах и знали конечные пункты маршрута друг друга. Мэгги чувствовала себя среди них чужестранкой и даже затылком ощущала направление на нее любопытные взгляды. Было очевидно, что особый интерес к ее персоне объясняется просто: немолодая уже женщина в одиночестве едет на остров Матлок, романтическое пристанище юных новобрачных…

2

К вечеру, когда бледное зимнее солнце уже готовилось закатиться за горизонт, пароходик причалил к пристани, за которой далеко в небо уходили уже знакомые Мэгги скалистые горы. Одинокая фигура атлетически сложенного мужчины, стоявшего на пристани, оживилась с появлением парохода. Он приподнял широкополую шляпу и направился к причалу. Матрос сбросил старенький, видавший виды трап и, подхватив чемодан Мэгги, помог ей спуститься на берег. Остальные пассажиры высыпали на палубу и, стараясь делать это незаметно и ненавязчиво, все же с интересом следили, как встречавший Мэгги мужчина взял у матроса ее чемодан и сумку и, слегка поклонившись женщине, жестом пригласил ее к ожидавшему их неподалеку старенькому автомобилю. Из своих наблюдений пассажиры сделали вывод, что их симпатичная попутчица и в самом деле прибыла на остров одна, а с мужчиной, который ее встречал, она незнакома. Кое-кто узнал его. Это был сам Боб Уолтер, управляющий туристическим комплексом на острове.

Боб Уолтер был высокий, жилистый, уже немолодой мужчина, похожий на ковбоя, которых Мэгги запомнила из тех немногих американских фильмов, что ей довелось видеть. Глаза у него как осколки летнего неба, улыбка такая широкая и открытая, что невольно вызывала ответную симпатию. Казалось, что этот человек излучал тепло. Он еще раз дотронулся до шляпы в знак приветствия. Его самого, по-видимому, мало волновал вопрос, почему женщина приехала одна. Его дело встречать и устраивать всех, кто захотел отдохнуть на их острове. Если даже он и удивлялся, то это никак не отразилось на его загорелом лице.

— С приездом, миссис О'Нил! — приветствовал он Мэгги. — Я Боб Уолтер. Думаю, вам у нас понравится. Сейчас здесь никого нет. Зима, знаете ли, не время для свадебных путешествий. У молодых свои брачные сезоны. Вот летом все домики были нарасхват. — Он весело балагурил, то и дело касаясь свободной рукой локтя Мэгги, поддерживая ее, пока они шли по шатким мосткам, а потом пробирались по каменистой тропинке к дороге, на которой стояла машина.

Пароходик постоял еще несколько минут у пристани, но поскольку желающих ни спуститься, ни подняться на него больше не нашлось, то он и отчалил, гулко шлепая лопастями по потемневшей вечерней воде и послав на прощание пронзительный свист. Мэгги обернулась и с улыбкой помахала отъезжающим, все еще толпившимся на палубе. Они только заулыбались и замахали ей в ответ. После этого на палубе возникла одна небольшая стычка, правда, Мэгги ее уже не увидела. Какой-то шутник попытался было несколько нескромно прокомментировать эту оживившую их обыденный рейс ситуацию, но остальные пассажиры быстро пресекли его. Несмотря на грубоватую внешность, австрийцы, слава Богу, народ деликатный и не позволяют себе лезть в чужие дела. Можешь думать о других что угодно, но упаси тебя Бог злословить по их поводу в открытую. Тем более эта женщина, что только что сошла на острове, такая милая и приветливая, мало ли что ее привело на Матлок. И пароходик отправился дальше в сгущающиеся предвечерние сумерки, а Мэгги со своим спутником уже ехала по пустынной дороге под хруст дробившихся под колесами кораллов.

— А вы давно здесь? — поинтересовалась Мэгги, искоса поглядывая на своего широкоплечего спутника. — Я знала прежнего хозяина и его жену. Она была очень строгой женщиной, — добавила она шутливо, но тут же отвлеклась, с замиранием сердца погрузившись в узнавание чудесных пальмовых рощ, мимо которых они проезжали, покрытую нежнейшей легкой пеной прибрежную полоску воды…

Спутник Мэгги немного помолчал, давая ей возможность насладиться Открывшимся видом, а потом сказал:

— Роб был моим братом. К сожалению, он умер, а управление своим хозяйством завещал мне. И мне это пришлось по душе, если говорить откровенно. После войны где только меня не носило. Жил в Европе, потом махнул в Штаты, работал управляющим на ранчо в Калифорнии…

— Интересно, — сразу же откликнулась Мэгги. Она много слышала о Штатах, побывавшие там люди рассказывали о крупных фермах, которые там называются «ранчо», где, в основном, разводят крупный скот и лошадей, о прекрасных условиях, в которых там работают люди. Ни тебе опустошительных песчаных бурь, ни все пожирающих пожаров. Хотя засуха, говорят, тоже бывает. А раз так, то, конечно, есть и пожары, но, наверное, все-таки не такие жестокие, как здесь, в Австралии. Особенно, в тех местах, где Дрохеда…

— Да… — задумчиво проговорил Боб и, как будто прочитав ее мысли, добавил. — Условия, конечно, там хорошие, но… — он улыбнулся, — тем не менее австралийцев там не так уж и много. Австралийцы предпочитают свою Австралию. Здесь масштабы другие, просторно и все такое… Возьмите хотя бы меня. Я там был не на последнем счету, мне доверяли, я заработал достаточно денег, чтобы начать собственное дело, купить ранчо или что-нибудь такое, но… здесь я как будто заново родился. Жалко, конечно, что Роб умер, — закончил он неожиданно.

— Примите мои соболезнования, — с чувством сказала Мэгги. Она действительно испытывала искреннее сожаление. К этому примешивалась горечь и ее личных потерь. Неожиданно Мэгги поняла, что на месте Боба она хотела видеть Роба Уолтера, ведь он был свидетелем тех счастливых дней, которые она провела здесь с Ральфом. Только он да еще, пожалуй, его жена, единственные во всем мире не подозревали, что прекрасная и без ума влюбленная друг в друга чета О'Нилов — не муж и жена. Здесь, на острове Матлок, Ральф де Брикассар был мужем Мэгги, и она хотела оплакать его здесь как своего мужа.

— А жена? Жена Роба тоже умерла? — нерешительно спросила Мэгги.

— Нет, Этель живет здесь, — коротко ответил Боб Уолтер, и Мэгги решила больше не возвращаться к этой, как ей показалось, щекотливой теме. Но Боб заговорил снова.

— Этель сказала мне, что вы много лет назад уже отдыхали здесь на острове вместе с мужем. Она вспомнила вас, когда прочитала вашу фамилию в телеграмме… — Он не спросил, что стало с ее «мужем», и Мэгги ограничилась односложным «да». После этого они замолчали, Мэгги сосредоточенно смотрела прямо перед собой, уже не замечая расстилающихся вокруг красот.

Вскоре машина остановилась у знакомого Мэгги приземистого, выкрашенного белой краской дома, на веранде которого в плетеном кресле сидела несколько постаревшая, но все еще миловидная женщина. Мэгги сразу же узнала в ней Этель Уолтер, хозяйку острова, и улыбнулась ей. Неожиданно для Мэгги женщина порывисто поднялась с кресла и стала торопливо спускаться по ступенькам.

— О миссис О'Нил! — воскликнула она приветливо. — Я рада, что вы снова приехали к нам!

Боб Уолтер помог Мэгги выйти из машины, и женщины обнялись. Они молча постояли, прижавшись друг к другу, каждый заново переживая все случившееся с ними со времени их первой встречи. Мэгги не ожидала такой теплой встречи со стороны Этель Уолтер. Она помнила ее ревнивый, подозрительный характер и ту сдержанность, с которой жена Роба Уолтера отнеслась к ней в ее первый приезд сюда. Очевидно, и эта женщина тяжело перенесла смерть своего мужа и смягчилась.

Этель овдовела пятнадцать лет назад и тогда же поняла, что ни один мужчина в мире не заменит ей Роба. С ним она чувствовала себя женщиной, желанной, любимой, и страшно ревновала его, хотя весь его интерес к другим женщинам заключался только в комплиментах им, на которые он не скупился по своей доброте. Да и все его увлечения были только на словах. Уж об этом он любил поговорить, не забывая красноречиво посматривать на жену. Все годы, что они были вместе, Этель боялась потерять Роба, опасаясь, что он и в самом деле увлечется другой женщиной и оставит ее. Но ей никогда и в голову не приходило, что она может потерять его по-другому. Хотя Роб и был много старше ее, но Этель почему-то думала, что они доживут вместе до глубокой старости и умрут вместе.

Два года оставалась на острове совершенно одна. Это было тягостное и невыносимое время. Потом неожиданно для всех, ничего не объяснив никому из своих немногих родственников, она пропала. Год провела в Сиднее, потом поехала в Штаты разыскивать родного брата мужа, Боба Уолтера. Это был единственный человек, которого Роб по-настоящему любил и за судьбу которого всегда тревожился.

Женщины, прильнув друг к другу, словно и не собирались разжимать сцепленный рук, пока не услышали спокойный неторопливый голос Боба:

— Дорогие дамы, а вы разве не собираетесь пройти в дом? Нам еще надо решить, как устроить нашу гостью.

3

— О простите, мадам О'Нил, — спохватилась Этель, — ведь вы с дороги, а я вас держу здесь. Пожалуйста, проходите, скажите нам, где вы хотите поселиться. У нас в это время года пусто. Впрочем, вы ведь об этом знаете, а с тех пор ничего не изменилось.

Женщины пошли вперед, следом за ними Боб Уолтер понес вещи Мэгги.

— Мэгги! Можно я буду вас называть по имени? Я прошу сегодня быть нашей гостьей, а завтра утром мы отвезем вас в ваш домик, — попросила Этель, и Мэгги согласно кивнула. Вообще-то ей уже сегодня хотелось остаться наедине со своими мыслями, но она не могла отказать Этель, понимая, что она для нее как весточка с того далекого, счастливого прошлого.

В дом вело большое широкое крыльцо, парадная нарядная лестница, и он весь утопал в цветах, полыхающих разноцветными красками. За домом раскинулась красивая пальмовая роща, а дальше на большом расстоянии друг от друга располагались уютные уединенные коттеджи.

В свой первый приезд сюда Мэгги не заходила в хозяйский дом и сейчас была приятно поражена его убранством, которое показывало незаурядный вкус хозяйки. В переднем холле, прямо посредине, находился изумительный старинный стол, на котором стояла прелестная нефритовая ваза с розами. Из холла распахнутая дверь вела в гостиную с камином. Вряд ли в нем часто разжигали огонь, но тем не менее он создавал необыкновенный уют, который подчеркивали стоявшие перед ним уютные, с удобными спинками, покрытые темно-голубыми накидками кресла, по цвету гармонировавшие с красками антикварного ковра, украшенного рисунками из цветов, сплетенных в венок. Комната была убрана, в основном, в голубые, красные и зеленые тона, что придавало ей еще большую яркость и красоту. Повсюду на старинной из хорошего дерева мебели были расположены антикварные вещички. Мэгги заметила книги в кожаных переплетах, медные статуэтки, железную подставку для дров перед камином, бронзовые канделябры, висящие на стенах картины с видами Австралии. Все это освещалось светом, падающим из бронзовой тяжелой люстры и напоминающим огонь свечей. Пожалуй, никогда в жизни Мэгги не видела такой чудесной элегантной комнаты, в то же время необыкновенно уютной и теплой. Даже трудно было представить, что такая изысканная комната находится в доме на далеком уединенном острове. Она могла бы украсить какой-нибудь богатый роскошный особняк в центре Сиднея. Дальше этого города воображение Мэгги не простиралось.

Этель заметила, с каким вниманием гостья разглядывала ее дом, ей было это особенно приятно. Жила она замкнуто, и гости редко посещали ее.

— Могу ли я еще чем-нибудь быть полезен милым дамам? — Боб смотрел на женщин с высоты своего роста, поседевшие волосы его слегка растрепались после того, как он снял свою широкополую шляпу и теперь держал ее в руках.

Этель улыбнулась и покачала головой. Мэгги перевела взгляд с нее на Боба и каким-то особым, присущим только женщинам, чутьем поняла, что этих двух людей, одинокого мужчину и одинокую женщину, связывают не только хозяйственные проблемы.

— Нет, спасибо, Боб. А ты разве не поужинаешь с нами?

— Я зайду навестить вас попозже, а сейчас у меня еще дела. — Боб улыбнулся Этель, учтиво поклонился Мэгги и широким шагом вышел из комнаты. Слышно было, как за ним тихо закрылась дверь.

Пока Мэгги задумалась над приоткрывшейся перед ней тайной, Этель поставила на невысокий столик у камина поднос, разлила по чашкам горячий шоколад, сняла салфетку с тарелки с сэндвичами и пригласила Мэгги к столу.

— Идите сюда, Мэгги, садитесь, чувствуйте себя как дома. — А когда Мэгги устроилась в удобном кресле, хозяйка ласково улыбнулась ей: — Добро пожаловать, милая Мэгги. Я рада видеть вас.

Неожиданно Мэгги почувствовала, что ее глаза наполняются слезами, и она протянула Этель тонкую изящную руку. Их руки сплелись, и Мэгги крепко сжала худые пальцы Этель. Женщина осторожно прикоснулась кончиками пальцев к склоненной голове Мэгги и задала вопрос, который, казалось, витал в воздухе:

— А ваш очаровательный муж? Наверное, он тоже скоро будет здесь?

Лицо Мэгги омрачилось, и она покачала головой.

— Его больше нет, — коротко ответила она, и Этель еще сильнее сжала ее вздрагивающие пальцы, а Мэгги, чтобы больше не оставалось неясностей, сказала. — Он умер 4 года назад вскоре после того, как утонул наш сын.

— О Боже! — прошептала Этель. Некоторое время в комнате висело молчание, но оно не было тягостным, скорее печальным и пронзительным. — Расскажите, как это случилось? Я часто вспоминала вас, мне еще ни разу в жизни не приходилось видеть такую великолепную пару, какой были вы с мистером О'Нилом.

Теперь уже Мэгги прошептала: «О Боже!», услышав, как Этель называет Ральфа де Брикассара именем ничтожного О'Нила. Ирония судьбы продолжает преследовать ее и в этом райском уголке. А Этель истолковала вздох Мэгги по-своему. Когда после смерти Роба она осталась совсем одна и поняла, как это ужасно таить в самой себе свое страшное горе. Поэтому она и металась по свету, нигде не находя пристанища. Очевидно, и Мэгги сейчас в таком же состоянии, и Этель очень захотелось помочь этой несчастной женщине. Но Мэгги только покачала головой. Нет, она не хочет обманывать Этель, а правду сказать не может.

— Вы должны научиться жить без них, Мэгги, — Этель с сочувствием смотрела на печальную женщину. — Вам нужно вернуться на грешную многострадальную землю, прийти в себя и жить не машинально, по инерции. Вы должны жить полной жизнью и не избегать встреч с новыми людьми. Когда-то так говорили и мне. Вы еще не старая женщина. — Этель слово в слово повторила все слова, которые женщины говорят, утешая друг друга. Мэгги слышала их уже предостаточно с тех пор, как исчез Люк О'Нил. Ведь только Этель считает, что она овдовела всего четыре года назад, как, впрочем, и Мэгги. А для остальных она уже соломенная вдова со стажем.

Женщины так и не дождались Боба, и после ужина Этель проводила Мэгги в спальню. Она с удовольствием наблюдала, с каким восторгом гостья осматривала комнату. Она была совсем не похожа на ту, в которой Мэгги жила у себя в Дрохеде, белоснежно-белая и очень женственная. Все здесь радовало глаз, начиная с кровати под балдахином и заканчивая рукодельными подушечками, украшающими кушетку. Яркие краски привносило только изумительной работы домотканое покрывало, расстеленное на постели. Это был всполох цветов: красного, голубого, желтого. Две вышитых подушечки лежали на невысоких креслицах, расположенных возле окна, из которого открывался чудесный вид на гряду скалистых гор, уходящих в звездное небо. На маленьком столике стояла большая керамическая ваза с белыми цветами. В этой комнате хотелось провести не только несколько часов подряд, но и всю жизнь. Только сейчас Мэгги почувствовала, что очень устала. Она присела на край кровати и с благодарностью посмотрела на Этель.

Женщины обменялись улыбками, поцеловались, и Этель тихо прикрыла за собой дверь. Мэгги слышала стук ее каблучков, гулким эхом отдававшихся по деревянному полу, пока они не затихли в противоположной части дома, где у нее были свои комнаты: большая спальня, маленький кабинет, гардероб, ванная, все отделанное яркими, но удивительно гармонирующими друг с другом красками.

Оставшись одна в комнате, Мэгги вытащила из чемодана халат и ночную рубашку, прошла в ванную комнату и, с удовольствием поплескавшись под теплыми струйками воды, набросив на голое тело халат, присела на низенькое кресло перед распахнутым окном спальни. Это был совершенно другой мир, и Мэгги в который уже раз подумала, как правильно она сделала, что приехала сюда. В открытое окно проникал легкий зимний ветерок, нежно прикасаясь к разгоряченному лицу и снимая напряжение. Все вокруг озарялось волшебным светом луны, сверкавшей на темном небе посреди бриллиантовой россыпи звезд.

Глухая, как будто навечно поселившаяся в ее сердце боль утихла, уступив место легкой грусти. Неожиданно Мэгги услышала тихий скрип со стороны входной двери, осторожные шаги, а потом легкий стук захлопнувшейся двери в той половине дома, где находилась спальня хозяйки. Она сразу же поняла, что это вернулся Боб Уолтер и что Этель нашла с ним если не счастье, то утешение.

4

На следующее утро Боб Уолтер с Этель отвезли Мэгги в тот самый уединенный домик, где она жила много лет назад. Когда Мэгги осталась одна, она осмотрелась вокруг, желая вернуть себе те чувства, с которыми когда-то вот так же сидела на краю просторной двуспальной кровати.

Ей это не удалось, и она, вздохнув, принялась разбирать свои вещи. Состояние подъема, в котором она пребывала всю дорогу до острова Матлок, бесследно исчезло, и она опять ощутила в душе холодный ветерок пустоты и потери. «Неужели всего несколько часов назад я надеялась излечиться здесь? — подумала она с удивлением. — Боже, как я могла рассчитывать на это?» Невыносимая тоска холодными щупальцами сжала ее сердце, и Мэгги со стоном опустилась на постель. Так она лежала долго, ни о чем не думая. Ей нестерпимо захотелось домой, в Дрохеду, к своим дорогим могилам. Потом, пересилив слабость, она вышла из дома и медленно побрела на берег моря. Не раздеваясь присела на песок и долго сидела, бездумно глядя на белые барашки волн, пока не ощутила нестерпимый жар в голове. Солнце так нажгло ей волосы, что, казалось, они сейчас вспыхнут ярким пламенем.

Боб Уолтер с Этель навестили Мэгги на следующий же день, и Этель с ужасом увидела, что за это короткое время их гостья неузнаваемо изменилась. Бледная, без румянца кожа обтянула ее скулы, тусклые глаза безучастно следили за тем, как Боб выгружает из машины корзину с фруктами. Этель, убедившись, что Мэгги даже не притронулась ни к чему, что в изобилии лежало в холодильнике и на полках, обеспокоенно воскликнула:

— Ты что, хочешь уморить себя голодом, — не замечая того, что перешла на «ты». — Тебе нельзя оставаться тут одной. Рядом с нашим домом есть очень удобный домик, собирайся, мы перевезем тебя туда.

Но Мэгги отчаянно затрясла головой:

— Нет-нет, я останусь здесь, не волнуйтесь, все будет в порядке. Мне просто надо свыкнуться.

Этель с сомнением посмотрела на нее, но спорить не стала. Только на обратном пути она поделилась своей тревогой с Бобом, и они решили почаще приезжать к Мэгги, чтобы не оставлять ее надолго одну.


Однажды она, как всегда одетая, сидела на берегу моря. Она оделась, неведомо для кого и для чего, просто по привычке, потерявшей уже всякий смысл. Но эта сила привычки поддерживала в ней жизнь. На какой-то миг ей показалось, что она не одна. Мэгги резко обернулась и в мареве ослепительного солнечного сияния увидела, что от домика голая по пояс в одних только шортах по на правлению к ней движется мужская фигура. Мэгги вскочила на вмиг ослабевшие, дрожащие ноги и, распахнув глаза, всмотрелась пристальнее в продолжавшую бесшумно двигаться фигуру.

— Ральф! — хотела закричать она, но почувствовала, что во рту у нее пересохло, и из сдавленного спазмами горла вырвался только хриплый всхлип. Фигура расплывалась у нее перед глазами, сливаясь с солнечными лучами. Теперь ей казалось, что то, что движется к ней, не идет по земле, а плывет по воздуху, но почему-то перебирает ногами, как это бывает при ходьбе. Мэгги судорожно зажмурила глаза, а когда снова открыла их, видение не исчезло. Но это не мог быть Ральф, хотя то, что она видела, было очень похоже на него, только совсем юного.

— Дэн! — снова всхлипнула Мэгги, уже не соображая, на каком она свете, страстно желая только одного: чтобы видение не исчезало. Распахнув руки, Мэгги кинулась вперед, чтобы хотя бы прикоснуться к родному существу, опять почувствовать его тепло, ощутить живую плоть. Но фигура, безмолвная и безучастная, даже не отстранилась, а как будто прошла сквозь Мэгги, не задев ее. Боясь пошевелиться, Мэгги обхватила руками пылающую от нестерпимой боли голову, а когда все-таки нашла в себе силы и обернулась, как будто сотканное из солнечных лучей видение скользило по водной глади, все дальше и дальше удаляясь в море, пока не превратилось в маленькую сияющую точку, которая через секунду смешалась со сверкающей водной рябью. Теперь она до конца почувствовала свое одиночество. До сих пор рядом с ней был мужчина, пусть даже мертвый. Но он был на земле. Теперь же он под землей… ушел… его больше нет.

У Мэгги хватило здравого смысла понять, что это ей привиделось и что все это никак не связано с реальностью. Просто потому, что она постоянно думает о них, о самых своих близких людях, Ральфе и Дэне. Но и эта мысль не принесла ей облегчения.

— Они приходили за мной, они хотят, чтобы я присоединилась к ним! — шептала она, лихорадочно сбрасывая с себя одежду. Мэгги с разбегу бросилась в море, сначала она бежала по мелководью, потом поплыла, судорожно загребая воду, пытаясь настигнуть сияющую точку в глубине моря. Когда силы иссякли, она перевернулась на спину и, отдавшись на волю волн, бездумно лежала, уставившись в равнодушное голубое небо.

Мэгги лишь в самых общих чертах знала, как утонул Дэн, но сейчас ей вдруг показалось, что она переживает то же самое состояние, в котором он находился перед тем, как навсегда покинуть этот мир.

Судорога сжала ее уставшее тело, и она забилась в конвульсиях. Наверное, Дэн молил Бога о сострадании, ведь он так хотел служить ему. Но в ее оглушенном болью мозге билась одна-единственная мысль: «Боже, забери меня к ним. Я не могу больше жить в таких страданиях! Боже, прости меня и забери поскорее!»

Но судорога отпустила ее тело, и Мэгги обессиленно лежала на воде, слезы вперемешку с морской водой омывали ее лицо, она чувствовала на губах их соленый вкус и еще горше плакала от осознания того, что не может утонуть. Наконец, она решилась и, повернувшись на живот, зажала руками нос, с силой ввинчиваясь в морскую глубину. Тело ее судорожно дергалось, не желая расставаться с жизнью, и сначала Мэгги только усилием воли держала свою голову под водой, потом сознание ее затуманилось, сразу стало легко и спокойно, и волны бесшумно накрыли ее податливое теперь и безвольное тело…

5

Полная темнота неожиданно сменилась бледноватым светом, и вместо легкости и невесомости, которые должны были наступить после смерти (об этом Мэгги слышала при жизни) она ощутила невероятную тяжесть и в ее сумеречном сознании промелькнуло что-то похожее на разочарование. Ей представлялось, что она попадет в радостный сияющий мир, в котором увидит легкокрылых существ — ангелов и когда-нибудь встретит среди них Ральфа и Дэна. Скорее всего они уже соединились здесь, на небесах. Все это продолжалось лишь мгновение, но в ту же секунду сознание Мэгги пронзила ужасная мысль, что за грехи она попала в ад и ей уже никогда не доведется встретиться со своими любимыми.

Потом все опять исчезло, и Мэгги провалилась в глубокую пустоту.

Боб Уолтер мельком взглянул на расстроенное лицо Этель и с удвоенной энергией взялся за Мэгги. Она, распластанная и бездыханная, лежала на песке. Бобу показалось, что мгновенье назад веки Мэгги чуть-чуть дрогнули, но, наверное, ему это только показалось. Во всяком случае, он не был в этом вполне уверен.

— Я чувствовала, что она что-нибудь сделает с собой… Я знала, что так случится… — всхлипнула Этель.

— Она не так долго была под водой… — неуверенно проговорил Боб, продолжая делать Мэгги искусственное дыхание. — Может быть, все обойдется.

Этель и в самом деле как будто предчувствовала несчастье. Она не давала покоя Бобу, заставляя его то и дело заезжать в домик Мэгги, часто увязывалась с ним сама, хотя и чувствовала, что Мэгги тяготится их визитами. Этель постоянно придумывала разные предлоги, чтобы снова приехать к Мэгги, и теперь точно знала, что была совершенно права.

Вечерним рейсом к ним на остров должна была прибыть молодая пара и в связи с этим предстояло много дел: проверить еще раз, все ли в порядке в том домике, который они им хотели предложить, сделать там запас продуктов и напитков, а потом поехать на пристань и встретить их, Этель то и дело мыслями возвращалась к Мэгги и в конце концов упросила Боба поехать к ней. Накануне ей очень не понравилось выражение ее глаз: в них была какая-то обреченность.

— Какое счастье, что мы оказались здесь вовремя, — Этель не заметила, как вслух произнесла то, о чем постоянно думала все то время, пока Боб тащил Мэгги из воды, намотав на руку ее волосы. Ей сначала и в голову не пришло, что может быть уже поздно и Мэгги уже ничем не поможешь. Ведь и в самом деле они подоспели вовремя. Даже успели заметить, как Мэгги изо всех сил старалась утонуть. Этель пронзительно закричала, но Мэгги ничего не слышала, и пока Боб, сильными гребками рассекая воду, плыл к ней, она успела скрыться под водой. Волны накрыли ее, и Бобу пришлось довольно долго нырять, прежде чем он сумел найти ее и уцепиться рукой за волосы.

Когда он вытащил Мэгги на песок, она не подавала признаков жизни. Не обращая внимания на ее наготу, Боб быстро перевернул ее лицом вниз и положил на свое колено. Ее голова безжизненно свесилась вниз, а Боб принялся сильно надавливать на спину женщины, чтобы из легких вышла вода. Он даже не замечал, что делает все одной рукой, другая намертво вцепилась в волосы Мэгги, пока Этель не заметила это и начала осторожно, как будто боясь причинить лишнюю боль Мэгги, распутывать ее волосы.

— Быстрее, Этель! Помоги мне, массируй ей спину! — крикнул Боб.

Когда вода перестала течь, они положили Мэгги на спину, и Боб приказал Этель держать язык Мэгги, а сам, ухватив ее за руки, начал размеренно и сильно поднимать и опускать их.

Казалось, что прошла целая вечность. Впрочем, так оно и было. Солнце уже перевалило далеко за полдень, когда Боб заметил, или ему всего-навсего так показалось, что веки женщины вздрогнули и грудь чуть-чуть приподнялась, как бывает при легком вздохе.

— Растирай ей ноги и руки! — почему-то шепотом крикнул он Этель, и та судорожно исполнила его приказание. Она так растерялась, что сама уже ничего не могла вспомнить, что надо делать в таких случаях. Боб понял это и отдавал ей короткие четкие приказы.

— Боб, мне кажется, она вздохнула! — так же шепотом воскликнула Этель. Несмотря на паническое состояние, ужас, отчаяние, на Этель совершенно непостижимым образом и даже как-то завораживающе действовало это таинство возвращения из небытия, и она боялась спугнуть громким звуком тоненькую ниточку, которая, как ей казалось, снова связала Мэгги с жизнью. Боб, очевидно, чувствовал то же самое. Эти долгие трудные часы они работали молча, только Боб время от времени подавал Этель отрывистые команды.

Наконец щеки Мэгги чуть-чуть порозовели, ресницы дрогнули и немного приподнялись, открыв тусклые, еще бессмысленные глаза. Этель взяла вялую руку Мэгги и ощутила еще совсем слабый, но тем не менее явный толчок пульса.

— Боб, она дышит!

— Принеси из дома плед, одеяло, все, что там есть теплое. Быстро!

Этель со всех ног бросилась бежать к домику, а Боб, одной рукой похлопывая Мэгги по щекам, другой продолжал массировать ей грудную клетку, помогая восстановить дыхание, и безостановочно повторял: «Мэгги, Мэгги! Открой глаза! Посмотри на меня! Мэгги, Мэгги, Мэгги!»

Откуда-то издалека до Мэгги долетел голос, настойчиво повторяющий ее имя: — Мэгги! Мэгги! Мэгги! Открой глаза, Мэгги! Посмотри на меня!

Он не был похож ни на голос Ральфа, ни на голос Дэна. Но она невольно подчинилась ему и, открыв глаза, сквозь пелену тумана, застилавшего ее взор, увидела склонившееся к ней напряженное лицо Боба Уолтера.

— Слава Богу! — выдохнул он, а по лицу Мэгги полились слезы. Это были слезы обиды и разочарования.

В это время подоспела Этель с целым ворохом теплых вещей, они подняли Мэгги и начали укутывать ее. Это было как раз кстати и вовремя, потому что Мэгги уже била крупная дрожь. Все ее тело сотрясалось, она, не переставая, плакала, ее губы зашевелились, и когда Этель наклонилась к ней поближе, она услышала:

— Зачем вы это сделали? — шептала Мэгги. — Теперь они ушли навсегда, и я никогда не догоню их.

Этель поцеловала Мэгги и со слезами на глазах начала что-то шептать ей ласковым и успокаивающим голосом, но Боб решительно поднял закутанную Мэгги на руки и потащил ее к машине.

— Куда вы меня несете? — запротестовала Мэгги слабым голосом. Она хотела остаться в своем домике, уснуть, забыться.

— Мы увезем вас к себе, мадам! — коротко и твердо ответил Боб Уолтер. — Вы не можете оставаться одна. И потом, я думаю, что вам пока лучше побыть подальше от моря и уж, во всяком случае, воздержаться от водных процедур.

Мэгги была так слаба и так оглушена случившимся, что почти не слышала, о чем говорит этот сильный и решительный мужчина, который легко, словно перышко, донес Мэгги до машины и опустил на заднее сиденье. Подбежавшая Этель устроилась рядом и положила голову Мэгги к себе на колени.

Время клонилось к вечеру, скоро должен был прибыть пароход из Таунсвилла с новыми гостями, пожелавшими провести свой медовый месяц на их острове, и Боб на большой скорости погнал автомобиль по направлению к дому. Такая вот странная жизнь, где все рядом: и трагедия и счастье. Кто знает, где кончается одно и начинается другое, так все перемешано. Боб вспомнил себя, сколько ему пришлось испытать в жизни, но, к счастью, углубляться в свои воспоминания было некогда, машина подкатила прямо к ступенькам их дома. Мужчина быстро выскочил из нее, открыл заднюю дверцу и легко поднял куль из одеял и пледов, в котором почти не было видно Мэгги. Она уже не дрожала, только была совсем белой, без единой кровинки в лице. Правда, ресницы ее чуть вздрагивали, и это было единственным свидетельством того, что она все-таки жива.

Этель побежала вперед, распахивая перед Бобом все двери. Он принес Мэгги в ту самую, так восхитившую ее в первый вечер, белую комнату и опустил на широкую кровать. Потом внимательно всмотрелся в лицо женщины и с облегчением убедился, что она дышит ровно и как будто заснула.

— Справишься тут без меня? — обернулся он к Этель, — мне уже давно пора быть на пристани. Боюсь, что опоздаю к прибытию.

— Конечно, поезжай побыстрее, только будь осторожен, — ласково ответила ему женщина и, не удержавшись (глаза у Мэгги закрыты, так что она ничего не увидит), погладила его по щеке. Боб наклонил голову к плечу, прижал руку Этель, нежно заглянув ей в глаза.

— Мне пора, — шепнул он, поцеловав женщину, и, тихонько притворив дверь, побежал вниз по лестнице.

6

Несколько дней Мэгги была на грани между жизнью и смертью. В том сумеречном состоянии, в котором она находилась, она никого не узнавала, и мелькающие перед ней лица были для нее одинаково реальны. Она видела, как над ней склонялись и Ральф и Дэн, которых сменяли Этель и какой-то мужчина с лицом словно высеченным из камня. Приходили Фиона, иногда Джастина, но дочь появлялась очень редко и всегда как будто из тумана, она смотрела на Мэгги издалека, и в глазах ее светилось презрение. Одни посетители мягко улыбались Мэгги и бесшумно ускользали в темноту, другие чего-то требовали, тормошили, заставляли что-то пить, есть. Особенно настойчива была Этель, она вытаскивала Мэгги из покойного, умиротворяющего забытья, заставляла глотать лекарства и не разрешала закрывать глаза. Но Мэгги и с открытыми глазами ничего не видела и не слышала. Или не хотела видеть и слышать. Ей было так удобнее и спокойнее, она не хотела возвращаться в жизнь. И если ей не позволили утонуть, она надеялась, что сумеет просто угаснуть.

Этель чувствовала настроение Мэгги и плакала от бессилия, когда спускалась из ее комнаты в гостиную. У них уже не раз побывал врач, которому Этель постоянно звонила, приходя в отчаяние от состояния Мэгги.

— Успокойтесь, — сказал ей врач несколько дней назад, — к счастью, ее здоровью больше ничего не угрожает, во всяком случае, организм хотя и очень слабый, но постепенно поправляется. — Он замолчал и задумчиво посмотрел в окно на гряду остроконечных горных вершин. — Я бы не взял на себя смелость утверждать то же самое в отношении психики вашей гостьи. Нет-нет, она не сошла с ума, — успокоил он Этель, заметив ее испуг, — я скорее имею в виду ее сильное нервное истощение. Очевидно, в ее жизни произошла какая-то большая трагедия.

— Да, — подтвердила Этель. — У нее умерли сын и муж, которых она безмерно любила.

— Это многое объясняет, — проговорил врач, — я предполагал нечто подобное. Она поправляется, а выздоровление идет медленно потому, что женщина сама не хочет помочь своему организму. И даже наоборот. Я бы вам посоветовал отправить миссис О'Нил в клинику, там опытные врачи…

Этель даже не дала ему закончить и протестующе подняла обе руки.

— Нет-нет. Ни в коем случае. Пожалуйста, назначьте лечение, и я сама подниму ее на ноги. Здесь ей будет лучше.

— Ну как хотите, — согласился доктор, — хотя предупреждаю, это будет нелегко. Повторяю, миссис О'Нил не желает выздоравливать.

Сразу же после отъезда доктора Этель позвонила в Таунсвилл, и оттуда ближайшим же рейсом на остров были доставлены все необходимые лекарства.

Прошло еще несколько дней, а может быть недель, Этель даже потеряла счет времени, когда однажды, войдя в комнату Мэгги с очередной порцией лекарства, Этель увидела устремленный на себя ясный и осмысленный взгляд Мэгги.

— Наконец-то! — воскликнула женщина и, не удержавшись, залилась слезами облегчения, а Мэгги, неуверенно улыбаясь, продолжала смотреть на нее. Этель бросилась к Мэгги, и обе женщины порывисто обнялись.

— Тебе лучше? — спрашивала Этель, гладя растрепавшиеся волосы Мэгги.

— Наверное, — отвечала Мэгги с улыбкой, — я так думаю, потому что мне зверски хочется есть. И еще я хочу помыться и встать наконец с постели…

— Ну уж за этим дело не встанет, — засмеялась Этель.

7

После купания Мэгги почувствовала новый прилив сил, хотя болезнь все еще давала себя знать. Она с аппетитом поела приготовленный Этель обед и снова уснула. Но теперь ее сон совсем не походил на то изнуряющее сумеречное забытье, в котором она находилась последние недели. Мэгги легко уснула и спала без сновидений, а к вечеру проснулась возрожденная. Она еще немного полежала в постели, а потом перебралась в удобное кресло у окна. Солнце уже закатилось за острые пики горных вершин и как будто высветило их снизу розовым светом. Черные пики на розовом небосклоне были изумительно красивы и походили на чудесную графическую картину, нарисованную рукой большого мастера. Откуда-то со стороны слышался приглушенный шум морского прибоя. На Мэгги нашло какое-то удивительное умиротворение, и она с наслаждением вздохнула сладкий, напоенный ароматами трав вечерний воздух.

В комнату заглянула Этель и с облегчением вздохнула, заметив на лице Мэгги блаженную умиротворенную улыбку. Мэгги обернулась на звук открывшейся двери.

— Это ты, Этель? Посмотри, какой чудесный вечер. Оказывается, как это прекрасно — жить и видеть все это. Мне кажется, я еще никогда в жизни не ощущала такое блаженство.

— Я рада, что ты наконец-то поняла это, — засмеялась Этель. — По этому поводу мы устраиваем сегодня праздничный ужин. Одевайся, наш единственный кавалер ждет нас в гостиной.

— Ой, — встрепенулась Мэгги, — а у меня же все вещи в моем домике.

— Теперь твой дом здесь, а все твои вещи в шкафу, — улыбнулась Этель, — я даю тебе на туалет полчаса. Хватит?

— Вполне! — Мэгги поднялась с кресла. У нее еще немного кружилась голова, чувствовалась легкая слабость, да и ноги еще не совсем ей подчинялись. Она немного покачнулась, и Этель заботливо поддержала ее под руку.

— Я так обрадовалась, что ты ожила, что, наверное, поспешила сдернуть тебя с постели, — сказала она с тревогой в голосе.

— Это пройдет, — успокоила ее Мэгги, — я и сама больше не могу лежать в постели. Хочу двигаться, дышать полной грудью, пойти на море…

— Только не на море! — решительно заявила Этель. — Куда угодно, но только не на море. Или, во всяком случае, только со мной!

Мэгги улыбнулась и покачала головой:

— Все, Этель, благодаря вам с Бобом, я вынуждена жить и, откровенно говоря, мне кажется, что я буду делать это с удовольствием.

— Ну вот и чудесно, моя милая Мэгги! А теперь одевайся, мы ждем тебя внизу.

Этель вышла из комнаты, а Мэгги подошла к шкафу, где и в самом деле аккуратно висели все ее наряды, и принялась перебирать их, обдумывая свой вечерний туалет. Она с сожалением вспомнила, что взяла с собой в основном траурные платья, а ей сегодня хотелось надеть что-нибудь яркое, праздничное. И вдруг она увидела свое любимое шелковое платье цвета чайной розы. Она всегда раньше его надевала, когда приезжал Ральф. Воспоминание о любимом не вызвало у Мэгги обычного страдания. Его образ больше не давил ее и вспоминала она его теперь со светлой грустью и нежностью.

Мэгги расчесала волосы, уложила их тяжелым узлом на затылке и с удовольствием натянула платье. Легкий скользящий шелк приятно холодил кожу, вызывая в памяти забытые ощущения праздника. Мэгги внимательно осмотрела себя в зеркало. Да, вид, конечно, не блестящий, но и не так уж плох. За время болезни женщина похудела и стала еще изящней. К счастью, худоба не портит ее, а только придает грации. На бледном худом лице еще больше выделялись огромные светлые глаза, опушенные темными густыми ресницами. Если бы не тоненькие морщинки возле глаз, Мэгги вполне можно было бы принять за молоденькую девушку, собирающуюся на свидание. Мэгги чуть-чуть тронула помадой бледные губы и была готова к своему первому выходу в «свет» после долгого перерыва.

Она вышла из комнаты и, медленно спустившись по лестнице, оказалась в холле, откуда через широко распахнутую дверь был виден празднично накрытый стол и часть украшенной цветами гостиной. Боб Уолтер, услышав шаги Мэгги, вышел ей навстречу, с улыбкой подал руку и повел к столу. Этель постаралась. Гостиная была нарядно убрана, а ужин превзошел все ожидания. Хозяйка приготовила к ужину австралийские национальные блюда: в глубоком блюде истекали соком капиты — большие бифштексы с начинкой из грибов и устриц. Аппетитными горами возвышались, разложенные по блюдам пирожки с мясом, зелень, салатницы были полны всевозможными салатами из фруктов, соусницы наполнены ароматными приправами.

— Неужели мы съедим все это? — изумленно воскликнула Мэгги, тем не менее чувствуя, как у нее разгорается аппетит.

Этель довольная произведенным эффектом пригласила своих гостей к столу, а Боб, наклонившись к Мэгги, заговорщицки шепнул:

— Это еще не все. Оставь местечко для десерта. Никто лучше Этель так не готовит фруктового торта.

— Боюсь, что скоро мне придется перешивать все свои туалеты, — засмеялась Мэгги, — несколько таких пиршеств — и я буду вынуждена распрощаться со своей изящной фигурой.

Ужин проходил весело, Боб галантно ухаживал за дамами, подшучивая над их аппетитом, хвалил блюда, ласково поглядывая на хозяйку. Никто и словом не обмолвился о происшедшем с Мэгги, говорили о том, что сейчас австралийцы предпочитают ездить отдыхать в Европу, свои красоты их уже не привлекают. Зато из Европы и даже из Штатов люди едут посмотреть Австралию. И это не так уж плохо. Во всяком случае, Матлок редко остается без гостей, особенно летом. Этель вспомнила разные смешные истории из жизни отдыхающих и с юмором рассказывала о них. Ее было приятно слушать, она так забавно умела подать, казалось бы, совсем незначительные детали, что они и в самом деле казались невероятно смешными. Мэгги рассказывала друзьям о своей дочери Джастине, которая жила в Европе и была замужем за видным политиком. Этель с Бобом незаметно переглянулись, когда Мэгги заговорила о дочери.

Когда стемнело, Этель зажгла свечи в изящных бронзовых канделябрах, и в гостиной стало еще уютнее. На десерт, как и обещал Боб, подали изумительные торты. Кроме фруктового, который просто таял во рту, был еще и шоколадный с кокосовыми орехами. Так что шутливые опасения Мэгги насчет своей талии вполне могли подтвердиться. Конечно, Мэгги могла отведать только по маленькому кусочку от всего этого изобилия. Она была еще все-таки очень слаба и к концу ужина почувствовала даже легкое головокружение. Но уходить в свою комнату не хотелось. Если раньше она упорно стремилась к одиночеству, то теперь, наоборот, одиночество было ей тягостно.

Наконец стол был убран, Боб Уолтер, распрощавшись с дамами, ушел к себе в коттедж, чтобы, как полагала Мэгги, позже вернуться обратно к Этель.

Женщины устроились в креслах напротив друг друга, помолчали, глядя на усыпанное звездами ночное небо.

— Этель, — тихо заговорила Мэгги, — я хочу, чтобы ты знала, что я никогда не забуду того, что ты для меня сделала. Ты вернула меня к жизни… Я многим тебе обязана. И мне неудобно что…

Этель легким движением руки остановила Мэгги:

— Я бы не хотела, чтобы ты чувствовала себя виноватой передо мной или перед Бобом. Каждый из нас в свое время пережил то же самое: и Боб и я. Мы вернули друг друга к жизни, а теперь вот помогли тебе, и этом нет ничего особенного. Спасая тебя, мы спасли и себя тоже, тех, какими мы когда-то были.

— Это большое счастье, что вы нашли друг друга. Самое страшное, когда ты никому не нужен. — Мэгги раньше редко задумывалась об этом. Пусть она была одна, без мужа, но у нее был Ральф, был Дэн, и жизнь имела смысл, а теперь смысла не стало. Два года, которые прошли после их смерти, убедили ее в этом окончательно и привели к мысли о самоубийстве.

— Твоя мать звонила сюда и дочь, — неожиданно сказала Этель. — Дочь даже собиралась приехать сюда из Рима. Они с мужем сейчас живут там.

— Мама? Джастина? — Мэгги не могла поверить услышанному. Она испуганно смотрела на подругу — И что ты им сказала? Почему они звонили?

— Не волнуйся, — успокоила ее Этель. — Просто от тебя долго ничего не было, и они забеспокоились. Ты прости меня, но я от них скрывала все, что с тобой случилось. Думаю, что об этом никому не следует знать. Особенно твоим близким. Я им сказала, что ты на дальнем конце острова и там нет телефона. Маме обещала, что позвонишь домой сразу же, как приедешь сюда, а Джастину отговорила от приезда, сказала, что здесь сейчас отвратительная погода и отдыхать невозможно. Вот видишь, какая я нерасчетливая хозяйка, упустила такую важную туристку! Так что вот тебе и ответ на твои глупости, что ты никому не нужна.

— Да, наверное, — неопределенно сказала Мэгги. — И все-таки я благодарна тебе за все, что ты для меня сделала. Я рада, что приехала сюда. Теперь я понимаю, что мне необходимо было пережить, переболеть свое горе не только душевно, но и физически. И сделать это именно здесь. Теперь я начала выздоравливать и снова почувствовала вкус к жизни. И все это благодаря вам с Бобом. Кстати, извини за нескромный вопрос, а почему вы с Бобом не поженитесь? — Мэгги взглянула подруге прямо в глаза, и Этель, немного помолчав, искренне ответила:

— Не знаю. Вероятнее всего, потому, что все это время мы, как две соломинки, поддерживали друг друга, оба думали, что мы только спасаем друг друга от одиночества и отчаяния, и это нам мешало. — И Этель рассказала Мэгги, как она в безумном отчаянии от потери Роба кинулась искать единственного близкого ему человека, его брата, надеясь через него сохранить ощущение присутствия Роба в своей жизни. Как она боялась потерять эту единственную ниточку, связывающую ее с мужем.

Когда она нашла Боба, то оказалось, что ему не меньше, чем ей, нужна ее помощь. Вернувшись с войны, он узнал, что его жена умерла, и он не смог жить на одном месте. Сначала уехал в Европу, перебрал там много занятий, работая в разных городах, но так нигде надолго и не остановился.

— Ты сама знаешь, как тяжело жить, когда болит душа. Любая работа из рук валится. Он и сюда приезжал несколько раз, пытался помогать Робу, но долго не задерживался. Ни один человек не может работать как машина. Особенно, когда у него горе.


Боб уехал в Штаты, от него иногда приходили письма, он и там часто переезжал с места на место. Потом письма перестали приходить, а когда Роб умер, Этель послала ему телеграмму по тому адресу, откуда пришло последнее письмо. Ему сообщили о смерти брата, правда, на похороны он не успел приехать, пока его искали там, Роба похоронили. Но его все-таки нашли, везде есть хорошие люди. Боб прислал Этель телеграмму, потом она получила от него очень теплое письмо. А когда через год она поехала к нему в Штаты, то, к своему изумлению, нашла его в одном из самых дешевых и заплеванных баров Сан-Франциско. Оказывается, за это время у него случилось большое горе, его единственный сын умер в госпитале от полученных во время войны ранений. Его долго лечили, но ранения оказались настолько серьезными, что он в конце концов скончался. К тому времени, как Этель разыскала его, он уже три месяца, не работая, дневал и ночевал в дешевых забегаловках, и был так убит горем, что не мог даже разговаривать.

И только Этель помогла Бобу пережить это страшное горе, она практически выходила его, внимательно выслушивала его пьяный бред, заботилась о нем. В конце концов она привезла его домой, сюда на остров. Здесь все оказалось в страшном запустении, работы было очень много, и Этель предложила Бобу заняться делом, тем более, что Роб перед смертью просил Этель пригласить сюда брата, чтобы он управлял всем хозяйством.

— Так что выходит, что это Роб сам соединил нас, — Этель задумчиво смотрела в окно. Казалось, они с Мэгги поменялись ролями, теперь Мэгги успокаивающе гладила ее руки, понимая, как тяжело подруге вспоминать пережитое, и от души сочувствуя ей.

Этель вспомнила, как первое время у Боба все валилось из рук, он часто исчезал, уезжал в Таунсвилл и возвращался оттуда помятый, с заплывшим от многодневной попойки лицом. Этель, не удержавшись, кричала на Боба, как сержант на солдат-новичков, пыталась нагрузить его работой и в конце концов нагрузила таким количеством работы, что ему казалось, что он умрет от непосильного труда. А она продолжала кричать на него, визжала, убеждала, запугивала. И вот однажды они чуть-чуть не дошли до кулаков в одном из отдаленных частей острова, где проходил ремонт коттеджа. Этель набросилась на Боба и ему ничего не оставалось делать, как скрутить ей руки за спиной. А женщина неожиданно рассмеялась, то ли от отчаяния, то ли от того, что это и в самом деле была смешная ситуация. Она и сама не понимала отчего, но хохотала до слез. Такая ее реакция вызвала смех и у Боба. Он тоже хохотал, продолжая держать ее в объятиях. Тогда же случился и их первый поцелуй.

Это произошло в один из летних дней 10 лет назад, и с тех пор они были вместе. Бобу казалось, что он ни одну женщину еще не любил так сильно, как Этель. И в то же время он чувствовал, что даже в самые интимные моменты, когда, казалось, взаимная страсть поглощает их обоих полностью, она ни на секунду не забывает о Робе. Он ни разу не упрекнул Этель, но в то же время ощущение того, что она не может полностью принадлежать ему, не давало Бобу покоя.

Этель уже давно готова была открыто признаться всем о своих отношениях с Бобом, даже если они и не оформят брак официально, но он не позволял ей делать этого. Первые годы жизни с Бобом Этель и в самом деле всегда представляла себе на его месте Роба. Это он сжимал ее в страстных объятиях, он целовал нежно и упоительно. Но со временем его образ отдалился, и теперь она была только с Бобом и чувствовала только его, но он никак не мог этому поверить…

Мэгги слушала Этель, впитывала каждое ее слово и не то чтобы соизмеряла свое горе и страдание с горем и страданиями, выпавшими на долю этой женщины и близкого ей человека, нет. Это и невозможно. Каждый по-своему переживает случившееся с ним. И кто может сказать, кому больнее?

Воспринимая чужие страдания, Мэгги вдруг почувствовала, что она только-только начинает учиться сопереживать другим. Раньше почему-то так получалось, что она была замкнута только на себе, да еще, пожалуй, на своих детях и Ральфе. Все, что происходило вокруг, трогало ее только в той мере, в какой это касалось ее. Наверное, так живут многие. Но вспоминая сейчас, какое участие приняли в ее судьбе Энн и Людвиг Мюллеры, сама Этель и Боб Уолтер, Мэгги поняла, что можно жить и по-другому. Во всяком случае, Матлок излечил ее, и она начинает новую жизнь?

8

Джастина не поверила женщине, с которой она говорила по телефону, когда наконец-то ее соединили с островом Матлок. Очень уж был у этой женщины… Как же она отрекомендовалась?.. миссис Уолтер, кажется… напряженный голос. И как она отговаривала ее приезжать, хотя это странно для хозяйки пансионата.

Джастина поделилась своими сомнениями с Лионом.

— Ну почему, herzchen, ты решила, что с твоей мамой что-то случилось? Во всяком случае, когда мы ее видели в последний раз, она не производила впечатление страдающей женщины. Миссис О'Нил прекрасно выглядит, она как будто спокойна и вполне довольна жизнью, — удивился Лион.

— О нет, ты плохо знаешь мою маму. — Возразила Джастина и почему-то разнервничалась. — Наверное, с ней что-то случилось. Иначе почему же мне не дали поговорить с ней? Я поеду туда. Ливень, я должна видеть ее.

— Да разве же я возражаю, — удивился Лион. — Просто я не хочу, чтобы ты паниковала. К тому же, если бы что-то случилось, нам бы сообщили. Я не вижу причин для беспокойства. Может быть, у твоей мамы есть причины для уединения. Почему ты отказываешь ей в личной жизни? И тут появляешься ты… Представь себе, как это ей будет приятно.

— Что ты имеешь в виду?! — рассердилась Джастина, — Ты говоришь глупости… Ладно, я еще попробую дозвониться туда.

О поездке в Австралию Джастина больше не заговаривала, но на Лиона продолжала дуться. Ей в последнее время казалось, что муж перестал понимать ее. Она в первый же год замужества почувствовала, что совсем задыхается в чопорном официальном Бонне, где они обосновались с Лионом. Джастина просто кожей ощущала недоуменные и изучающие взгляды холеных дам на светских приемах и раутах, которые оглядывали ее с ног до головы, потом переводили взгляд на спокойное, невозмутимое лицо Лиона Хартгейма, его мужественную, словно глыба, фигуру. Он им нравился, а его жена нет. Они так не поняли, как мог этот перспективный, преуспевающий политик выбрать себе в жены эту рыжую и совсем неинтересную актрису. Говорят даже, что он долго ее добивался. В печати даже были намеки на какую-то тайну, связанную с Ватиканом. Как будто они там и познакомились и что она племянница кардинала. Непостижимо. Как везет иным женщинам.

Джастина знала, что говорят о них с Лионом. Она давно бы плюнула на всю эту совершенно ненужную ей мишуру, с кем-то обязательно надо встречаться, кому-то улыбаться, кого-то приглашать к себе. Но обязанности жены министра заставляли ее терпеть, и она, великолепно причесанная и элегантно одетая, — Лион настоял, что они будут вместе подбирать ей наряды, — появлялась под руку с ним на приемах, холодной улыбкой приветствуя толпившихся вокруг них людей. Правда, мужчины не разделяли мнения женщин и относились к Джастине более приветливо, хотя она никого особенно не баловала своим вниманием.

— Неужели ты не можешь быть полюбезнее с людьми? — хмурился Лион. — Ведь я же не настаиваю, чтобы ты непременно подружилась с ними. Не нравятся они тебе, не надо, но элементарную вежливость проявлять ты обязана, хотя бы как жена политика. Используй хотя бы свой талант актрисы и улыбайся так, как будто только их ты и мечтала всю жизнь увидеть.

Джастина не хотела огорчать мужа и первое время старалась изо всех сил понравиться его окружению. И все-таки у нее не всегда это получалось. Одно дело на сцене, а в жизни совсем другое. Слишком уж она была вызывающе независима. Ее непокорная натура не хотела вписываться в раз и навсегда установленные в этом обществе рамки приличия.

Джастина все чаще и чаще ловила на себе испытующий взгляд мужа, он перестал говорить с ней на эту неприятную для них обоих тему и бывало даже отправлялся на приемы без нее.

— Я знала, что ты разочаруешься во мне, Ливень, — однажды расплакалась Джастина. — Я не могу жить в постоянной узде. Я такая, какая есть, и ты это прекрасно знал. Зачем ты заставляешь меня притворяться? Ты всегда знал, что я не умею этого делать, и ты готов был принять меня такой, какая я есть.

Лион обнял Джастину, посадил ее себе на колени, и она, зареванная, уткнулась ему в грудь лицом.

— Я и сейчас не отказываюсь от своих слов, herzchen. Прости, если я настаивал слишком резко. Наверное, я сам сошел с ума настолько, что решил уподобить тебя этим засушенным селедкам.

— Почему селедки, да еще засушенные? — хихикнула Джастина, глубже зарываясь в широкую грудь мужа и потихоньку расстегивая ему Пуговицы на рубашке. Она засунула руку в образовавшуюся щель и пробежала пальцами по его покрытой густыми волосами груди. Лион вздрогнул, крепче прижал к себе жену и, легко подняв ее на руки, осторожно ступая мимо детской, понес Джастину в спальню. Мир был восстановлен. Той же ночью Джастина уговорила Лиона купить дом в Риме, чтобы они, когда вместе, а если он не сможет, то с маленькой Дженнифер могли уезжать туда пожить.

Малышке Дженнифер было уже около года, и она была чудо. Ее маленькую головку покрывали роскошные каштановые локоны, а на симпатичной мордашке с пухлыми, вечно улыбающимися губками выделялись огромные светлые глаза. Она была ни в мать и ни в отца, а так — сама по себе. Единственное, что она переняла от матери, если не считать ее странных светлых глаз, так это невероятное упрямство и независимость.

— Везет мне на самостоятельных женщин, — смеялся отец, когда услышал первое слово от своей дочери. Это слово было не «мама» и не «папа».

— Сама, — пролепетала малышка, пытаясь ухватить ручонкой ускользающую игрушку, которую Лион хотел подвинуть к ребенку.

— Нет, ты только послушай, Джас, что она сказала! — восхитился он. — Скажи «папа». Ну, пожалуйста, Дженни, скажи «папа»! — И малышка, широко улыбнувшись отцу своим беззубым ротиком, залепетала:

— Папа, сама, папа, сама…

— Потрясающе! — никак не мог успокоиться Лион. — Это она от тебя наслушалась. Вылитая мать, все сама да сама!

— Ну отец ее тоже никому не кланялся и ни от кого не ждал помощи! — парировала Джастина. — Зато наша дочь не пропадет в этой жизни.

— Надеюсь, ты меня простила за то, что я тебя, как ты говоришь, «наградил» дочерью? — хитро улыбнувшись, спросил Лион. — Ты уже вполне освоилась с ролью мамы?

Джастина фыркнула, тряхнула рыжей гривой волос и в тон мужу ответила:

— Если бы я тогда сама не захотела ребенка, доблестный Лион Мерлинг Хартгейм так бы и остался наедине со своими желаниями.

— Пожалуй что ты и права, — сокрушенно согласился Лион и подставил малышке руку, уцепившись за которую она решительно затопала по полу.

9

Несмотря на то, что Джастина сказала Лиону, что сама хотела ребенка, это было не совсем так. Сразу, когда она поняла, что беременна, ее охватила паника. Это было для нее уже слишком. И без того из-за замужества ей практически пришлось оставить сцену. Немецкий язык она знала плохо, а без этого в Германии, где во всех театрах пьесы ставились на немецком языке, получить достойные роли она не могла. Подолгу оставаться в Лондоне в то время, когда Лиона дела держали в Бонне, тоже было невозможно. И хоть муж обещал ей, что она не оставит сцену и будет играть, если сама захочет, в реальности все оказалось гораздо труднее.

Джастина пыталась найти какой-то выход из этого своего положения, а тут еще оказалось, что она забеременела. Весь ее мир, к которому она так стремилась и который так настойчиво выстраивала, рушится. Какого черта! Для чего он влез в ее жизнь? Она никогда не стремилась выйти замуж и ничего ей не было нужно, кроме сцены, а он опутал ее своими сетями, подкупил своим многолетним присутствием рядом. И вот что из этого получилось! Джастина была вне себя от ярости. Она ненавидела Лиона, ненавидела своего будущего ребенка, а тут еще надо улыбаться направо и налево всем его лживым партнерам по играм в политику. Не много ли вы хотите, дорогой Лион Мерлинг Хартгейм?

Но Лион тогда твердо и даже жестоко заявил ей, что, если она что-нибудь сделает и ребенка не будет, он оставит ее. Она вспылила, хотела крикнуть ему: «Ну и черт с тобой!» — но вовремя спохватилась. Джастина хорошо знала Лиона Хартгейма. Он мог годами терпеливо ждать, когда она наконец созреет и ответит на его чувства, но оскорбления не потерпит даже от нее. От нее, тем более. Она просто его не увидит никогда. И все.

И Джастина притихла. Ей пришлось смириться даже с тем, что в связи с ребенком ее мысли о сцене отодвигаются на неопределенное время. Ведь она уже не молоденькая, появляются другие актрисы — юные и талантливые — да еще такой долгий перерыв. Кому она потом будет нужна. Боже мой! Боже мой! Неужели респектабельный муж, ребенок, шикарный дом — это то, к чему она стремилась в жизни? Джастина зарыдала, она не хочет этой тусклой размеренной жизни, ее место на сцене!.. И вдруг ее пронзила мысль. Конечно, как же она об этом не подумала! Ведь мать точно так же не хотела появления ее, Джастины! Да, наверное, так оно и было. Мать не любила своего мужа и не хотела от него ребенка. Джастина чувствовала это с раннего детства. Она, наверное, вот так же ненавидела ребенка еще в своем чреве. Неужели Джастина хочет такой же участи и для своего малыша. Тем более она-то ведь любит Лиона, своего чудесного упрямого Ливеня. Нет-нет, она хочет то него ребенка! И обязательно будет рожать. А с театром? Ладно, потом разберемся.

Обида на мать, тоска по материнской любви нет-нет да будоражили все существо Джастины. Может быть, давал себя знать возраст, но теперь Джастина все больше и больше сожалела, что они с матерью никогда не были близки. Джастина давно уже поняла или думала, что поняла из-за чего все это происходило. Мать не любила ее отца, поэтому не полюбила и ребенка от него. Но почему же в таком случае она души не чаяла в Дэне. Ведь не просто потому, что Дэна невозможно было не любить. Это, конечно, так. Но что-то здесь было еще. Всем было ясно, что Дэн с самого начала был желанным ребенком, а Джастина нет, хотя у них один отец. А что если?.. Джастина даже вздрогнула от той чудовищной мысли, которая внезапно пришла ей в голову. Но кто?.. В памяти Джастины возникло прекрасное лицо брата, а рядом с ним, как она привыкла видеть в последние годы, старое, покрытое морщинами лицо кардинала Ральфа де Брикассара. А что если представить его помолодевшим лет на пятьдесят, где-то в возрасте Дэна. Фу, черт! Придет же такое в голову. Ведь кардинал же! Хотя он ведь не всегда был кардиналом. Молодой священник и весьма недурен собой. Если Дэн и в самом деле похож на него, то его преосвященство был в молодости неотразим. Джастина почувствовала, что разозлилась и язвит. «Господи, прости меня, если даже я и права, пусть душа его успокоится там».

Даже если это и так, какое имеет она право ковыряться в чувствах матери. Значит, отец был полное ничтожество, если ее милая, такая домашняя мать, для которой семейный очаг — все в жизни, не захотела жить с ним.

Вот так получилось, что Джастина ребенка оставила и с тех пор, как приняла такое решение, ни разу не пожалела об этом.

— Я знал, herzchen, что ты в конце концов всегда принимаешь верное решение. Главное, поставить перед тобой точную задачу и потом не мешать тебе, — радовался Лион. Теперь-то мог признаться себе, что ужасно боялся, как бы Джастина не заупрямилась и настояла бы на аборте. Он сказал, что ушел бы от нее в этом случае, и точно бы ушел, но вот как бы он пережил потерю Джастины, Лион старался теперь об этом не думать. А Джастина скоро успокоилась и даже находила в своем положении известное преимущество. Лион оберегал ее от всяческих волнений, и она теперь могла вполне оправданно не ходить на раздражающие ее приемы или приглашать к себе людей, которых она не признавала.

Беременность она переносила легко, а роды, хотя они и были первыми, нисколько ее не потрясли. Все прошло, как положено, и вот блистательная чета Хартгейм обрела крошечную, но очень своенравную дочь, которая с самого рождения вела себя чрезвычайно самостоятельно, спала, сколько хотела, и ела, когда и сколько хотела. Джастина не хотела брать кормилицу и пыталась сама кормить дочку, но Дженнифер, несколько раз приложившись к материнской груди, скоро отказалась от нее и с удовольствием перешла на искусственное питание.

Джастина писала матери о том, что она стала бабушкой, а еще раньше, пока Джастина находилась в больнице, Лион послал Мэгги телеграмму, в которой поздравлял с красавицей внучкой, но болела Фиона, опять начались пожары, братья неделями не приезжали домой, пытаясь спасать овец и хоть как-то уменьшить потерю от этой опустошающей стихии, поэтому Мэгги не смогла выехать к дочери. Джастина, наверное, обиделась. Письма продолжали приходить, но приглашения больше не было, а сама Мэгги отчего-то стеснялась ехать без приглашения. Она много думала о маленькой внучке, переживала о том, что все так нескладно получилось, но так и не решилась поехать. Но была еще другая причина, и она была главной. Мэгги боялась очутиться в том городе, в котором жил, смеялся дышал ее Дэн откуда он уехал на время и не вернулся. Она не могла ступать по тем камням, на которых, наверное, еще остались его следы… Так она и не поехала к Джастине.

10

Наступила весна, и воздух просто благоухал от аромата цветущих деревьев, пышная растительность распустилась даже на каменистых склонах. Душа Мэгги обновлялась вместе с природой, и скоро она почувствовала, что совсем здорова. Пора было возвращаться домой. Когда Мэгги последний раз неделю назад звонила в Дрохеду, Фиона, услышав ее голос, неожиданно заплакала.

— Мэгги, я очень волнуюсь за тебя. Боялась, что не увижу больше.

У Мэгги у самой навернулись слезы на глаза, когда она представила маленькую сухонькую старушку, свою мать с тусклым взглядом и дрожащими руками. Как быстро идет время. Ведь совсем недавно красавица Фиона незаметно сновала по дому, рожала и растила одного за другим своих сыновей.

— Со мной все в порядке, мама. Не волнуйся. Со мной все в порядке. Я приеду. Теперь уже скоро вернусь, — закричала Мэгги. — Как там у нас в Дрохеде? Я соскучилась по вас.

— У нас пошли дожди. Все размыло. Но, Мэгги, мы все ждем тебя…


В день отъезда Мэгги проснулась рано утром и вышла на веранду. Она в последний раз окинула взглядом сонную, ленивую красоту острова, которая уже через какой-то час проснется, прорвется наружу всеми своими неистово сверкающими красками, распустится пестрое изобилие цветов, а еще позже наступит ликующий день. Но Мэгги здесь уже не будет. Она уезжает. Уже сложены вещи, а накануне вечером они долго сидели с Этель и Бобом в их уютной гостиной и говорили. Друзья уже давно не скрывали от Мэгги своих отношений, и всем стало проще. Сегодня Боб отвезет Мэгги на пристань, куда подойдет пароход рейсом на Таунсвилл. А сейчас Мэгги прощалась с Матлоком, который помог ей снова ощутить радость от того, что она живет, дышит, любуется вот этим бирюзовым небом.

Воздух, пронизанный первыми солнечными лучами, был так прозрачен, что горы тоже посветлели и приблизились, словно желая попрощаться с Мэгги. Ну вот и все. Прощай, Матлок!

Когда уже и автомобиль с заведенным мотором стоял у подъезда, и вещи лежали на заднем сиденье, пора было отправляться, а женщины, вцепившись друг в друга никак не могли разжать объятий. Этель всхлипывала:

— Как я буду жить без тебя?

— У тебя есть Боб. Да и я к тебе еще приеду. Теперь я уже не смогу жить без Матлока. Я здесь заново родилась, — успокаивала подругу Мэгги.

Автомобиль покатил по коралловой дороге к пристани, и Этель все стояла на веранде с поднятой в прощальном взмахе рукой, пока он не скрылся вдали. Когда Боб с Мэгги подъехали к пристани, пароход уже стоял у причала и времени на долгое прощание не было, но их даже обрадовало это обстоятельство. Ничего нет глупее, как бессмысленно топтаться рядом друг с другом и вымучивать из себя какие-то малозначащие слова в тоскливом ожидании сигнала отправления.

Пока Боб вытаскивал из машины вещи, Мэгги пошла по тропинке к причалу. Неожиданно она опять почувствовала растерянность: что-то ожидает ее впереди? Ее тянуло домой, в Дрохеду. Но как только она представляла себе череду однообразных дней, наполненных одними и теми же хозяйственными заботами, и так неделя за неделей, месяц за месяцем, ей стало тоскливо. В первые недели выздоровления у нее было какое-то предчувствие перемен. Она просто надеялась, но отчего-то знала, что в ее жизни произойдет какое-то захватывающее событие и все оставшееся до отъезда время она жила в предвкушении чуда. Но вот она уже ступила на трап, и это согревающее душу ощущение исчезло. Все возвращается на круги своя. Сейчас Мэгги направлялась к Энн Мюллер в Химмельхох, чтобы хотя бы морально подготовить себя к возвращению в Дрохеду.

Они с Этель уже позвонили Энн и Людвигу и обрадовали их этой новостью.

Матрос подхватил из рук Боба вещи их новой пассажирки, и Боб на правах друга расцеловал Мэгги на глазах у всех.

— Ты нас не забывай, Мэгги. Наш дом всегда открыт для тебя.

— Спасибо, Боб! Я знаю, что теперь у меня здесь есть друзья. Я еще не успела уехать, а уже мечтаю вернуться, — сквозь слезы улыбнулась Мэгги.

— А ты не плачь. Какие проблемы? Я забираю твои вещи, и мы сейчас же возвращаемся, вот и все, — смеялся Боб.

— Нет-нет, Боб, давай я сначала все-таки уеду.

Мэгги поцеловала его на прощание и, больше не оглядываясь, побежала по трапу. И сразу же старенький трап заскрипел, поднимаясь и отрезая для женщины путь назад. Пароход свистнул и медленно, не особенно торопясь, начал отдаляться от причала, на котором все еще стоял Боб. Он снял шляпу, и подняв ее высоко над головой, стоял, не двигаясь, как каменное изваяние на затерянном в безбрежном море острове.

Почти всю обратную дорогу Мэгги провела в каюте, разговаривать ни с кем не хотелось, и она в одиночестве сидела на постели, пытаясь представить себе, как будет жить дальше. «Я хочу жить, жить, а не просто существовать, как последние четыре года», — твердила она про себя и все придумывала себе разные дела, которыми непременно займется, чтобы подняться над обыденностью. Во-первых, поедет все-таки к внучке в Рим, может быть, заберет ее, и они вместе с малышкой приедут на Матлок. Ничего занимательнее этого Мэгги придумать не могла и даже развеселилась, представив себя в роли заботливой бабушки.

Утром, когда стюард постучал в дверь каюты, чтобы предупредить пассажирку, что их пароход прибывает в Таунсвилл, он застал Мэгги уже одетой и готовой к выходу. Молодой стюард не удержался от изумленного возгласа, взглянув на таинственную затворницу. На Мэгги было элегантное легкое платье из голубого поплина, красиво оттеняющее ее загорелое лицо. Наряд дополняли белая шляпка и сумка.

Старания Этель не пропали даром. Элегантный наряд совершенно преобразил Мэгги. Она и сама чувствовала свою привлекательность и ступала теперь мягко, с достоинством, не опуская глаз от направленных на нее восхищенных взглядов.

«Держись, Мэгги, держись, ты начинаешь новую жизнь!» — подбадривала она себя, спускаясь по трапу и краешком глаза замечая, как, словно по команде, мужские головы поворачиваются следом за ней. «О Боже, Мэгги! Надо тебе это? Ты никогда раньше не была обольстительницей». Пристыдив себя таким образом, Мэгги все-таки решила, что иногда для самоутверждения это не помешает.

Чудеса продолжались. Едва Мэгги спустилась по трапу, как со всех сторон к ней побежали носильщики, стараясь перехватить друг у друга вещи этой красивой женщины, тут же подкатило такси, и не успела Мэгги опомниться, как она уже ехала по улицам Таунсвилла по направлению к вокзалу. Состав уже стоял на путях, по перрону суетливо бежали пассажиры с тюками в руках и на загривках, но Мэгги прошла к вагонам первого класса и сразу же почувствовала разницу. Здесь все было чинно и пристойно. Хорошо одетые люди спокойно беседовали возле своих вагонов, носильщики вежливо, то и дело извиняясь, вносили в вагоны вещи припозднившихся пассажиров, а сами они, не спеша, прощались с близкими, ничуть не сомневаясь, что поезд без них не уйдет. Провожатых у Мэгги не было, и она, не задерживаясь, прошла в вагон. Она и здесь обратила на себя внимание, но приняла это уже как должное. Мэгги уже продумала, как будет вести себя в дороге. Она решила и в поезде оставаться загадочной затворницей, которая по чистой случайности или каким-то таинственным причинам путешествует одна. Этель предлагала Мэгги лететь самолетом. И быстрее, и удобнее, не надо сутками тащиться через всю страну. Но Мэгги отказалась, она побаивалась самолетов, хотя и не сказала об этом Этель. К тому же хотелось посмотреть, как все изменилось с тех пор, когда она в далекой молодости проехала здесь однажды.

И вот наконец Данглоу. Мэгги помнила, что раньше джунгли подступали почти к самому городу. Она вспомнила и свои неприятные ощущения: джунгли подступали прямо к железнодорожному полотну и, сколько не смотри за окно, кругом только густые непроходимые заросли, буйная и какая-то жирная растительность, перевитая лианами. Казалось, что отсюда уже никогда не выберешься, и тогда сердце Мэгги еще больше сжималось от непреодолимой тоски. Она привыкла к широким просторам Нового Южного Уэльса, необозримым полям своей родной Дрохеды.

Сейчас джунгли уступили место обширным плантациям сахарного тростника, а сам город разросся, то тут, то там виднелись новостройки, бывшие окраины, застроенные богатыми коттеджами и многоэтажными красивыми домами, давно уже вошли в черту города. Вот только многочисленные кокосовые пальмы все так же колышут своими широкими резными листьями, возвышаясь над разноцветными крышами.

Тяжело отдуваясь после длительной дороги, поезд подкатил к перрону, и Мэгги заскользила взглядом по оживленным лицам встречающих в надежде увидеть Людвига Мюллера или кого-нибудь еще из Химмельхоха. Но никого знакомых не было, и Мэгги, дождавшись, когда все ее попутчики покинули вагон, вышла последней и остановилась рядом. Проводник вынес ее вещи и любезно осведомился:

— Вас встретят, миссис О'Нил, или, может быть, взять вам такси? Я могу вам помочь.

— Я надеюсь, что за мной приедут, — ответила ему Мэгги и растерянно осмотрелась по сторонам. «Забыли они что ли, а может быть, случилось что?»

— Миссис О'Нил? — тут же услышала она густой мужской голос и, обернувшись, уткнулась взглядом в широкую грудь, прикрытую легкой хлопчатобумажной рубашкой с короткими рукавами, обтягивающими сильные мускулистые руки.

— Да! — глаза Мэгги поднимались вверх, пока она не встретилась взглядом с парой мужских глаз такого цвета, какой ей никогда раньше не приходилось видеть. Глаза были почти что изумрудные с золотыми искорками. Черные волосы подернуты на висках заметной сединой.

Сердце Мэгги неистово толкнулось в груди и испуганно замерло. В этом высоком широкоплечем мужчине ничего не было от Ральфа де Брикассара, он ни единой черточкой не был на него похож внешне, но при первом же взгляде на него Мэгги сразу же обреченно поняла, нет, даже не то чтобы поняла, почувствовала, ощутила каждой клеточкой своего существа, что он предназначен для нее. И сразу же вспомнила Ральфа, он тоже был предназначен для нее. Она еще в раннем детстве ощутила это своей незрелой детской душой. И Ральф это знал, поэтому не мог преодолевать зова природы, нарушил обет. Никогда еще в жизни Мэгги не встречала мужчины, кроме Ральфа, от которого бы у нее захолонуло сердце. И вот он стоял перед ней.

— Я управляющий. Мистер Мюллер попросил меня встретить вас. — Мужчина сообщил ей эту новость, но не назвал себя. Его голос был ровным и спокойным, но не теплым и даже не дружелюбным. Наоборот, Мэгги услышала в нем что-то отстраняющее, как будто мужчина, непонятно, правда, из каких соображений, прочертил между собой и ею четкую и резкую черту, переступать которую никому из них не будет дозволено. Этот непонятный запрет слышался даже в его тоне, хотя и говорил он вежливо и любезно. Может быть, даже чересчур вежливо и любезно.

Мэгги продолжала оцепенело смотреть на мужчину, не замечая, что это становится неприличным. «О Боже! Надо было сразу ехать домой. Мне ничего этого не надо!» В глазах мужчины появилось что-то похожее на удивление, но он истолковал растерянность женщины по-своему и, как бы успокаивая ее, сказал:

— Мистер Мюллер не совсем здоров. Поэтому он и отправил за вами меня. Это все ваши вещи? Тогда мы можем идти.

Он легко подхватил чемодан и сумку Мэгги и, повернувшись, направился к выходу с перрона.

— А что, Людвиг…? Простите, что с мистером Мюллером? Что-нибудь серьезное? — запоздало спохватилась Мэгги.

— Ничего серьезного. Простуда, — коротко ответил мужчина не останавливаясь. Ей приходилось почти что бежать за своим спутником, приноравливаясь к его широкому шагу. Неожиданно в ней вспыхнула ярость. «Что он себе позволяет? Грубиян! Невежа! Воображает о себе невесть что. Думает, что все женщины раскисают от единственного его взгляда! Да и я тоже хороша, застыла, как истукан!»

— Мистер управляющий! Простите, не знаю вашего имени, вы ведь не представились, — запыхаясь, но тем не менее стараясь, чтобы у нее это прозвучало ядовито, заговорила Мэгги. — Я просто хотела узнать, вы всегда так любезны с дамами?

Мужчина замедлил шаг, обернулся через плечо на Мэгги и, улыбнувшись краешком губ, ответил спокойно:

— Я вообще с ними не разговариваю. Исключение представляет только миссис Мюллер и теперь вот вы. — Но тем не менее, заметив неприязненный взгляд Мэгги, остановился.

— Простите, я не привык гулять с женщинами и не подумал, что вы не поспеваете за мной, — мужчина явно издевался над ней, но Мэгги никак не могла взять в толк, что происходит и почему этот мужчина так агрессивно настроен по отношению к ней. «Может, он вообще какой-нибудь бывший каторжник. Да нет вроде, Энн сказала бы. Странно, за что она его так хвалила? Не вижу ничего особенного».

Тем временем они подошли к большому вместительному автомобилю, и Мэгги, подождав, пока мужчина положит вещи и откроет перед ней дверцу, опасливо забралась на сиденье.

— Не бойтесь меня, — засмеялся мужчина, — да кстати, меня зовут Дик Джоунс. Устраиваетесь поудобнее. Можно ехать?

— Давно уже! — буркнула Мэгги, решив больше не обращать на него внимания. Пусть он только довезет ее до Химмельхоха, а там она даже не взглянет на него ни одного раза. Слишком много чести!

По дороге они оба молчали. Мужчина, казалось, ушел в свои мысли. Прищурившись, он смотрел прямо перед собой на дорогу, и Мэгги, искоса посматривая на него, видела, как его темные волосы прикасаются к воротнику рубахи. Морщины на его мужественном лице разгладились, очевидно, ему нравилось быть за рулем, и он расслаблялся, подчиняя себе этого мощного стального зверя. Он и сам был похож на мощного зверя, этот огромный, чувственный мужчина. Сейчас она уже не боялась его, и все-таки что-то в нем настораживало и в то же время привлекало ее. Что-то неудержимое, горячее, упрямое и жесткое. Мэгги поймала себя на мысли, что ей хочется победить его, сломить его упрямство, заставить улыбнуться эти плотно сжатые твердые губы. «Что за чушь! — остановила она себя, — хватит мне Ральфа. Ведь я и его хотела победить, завоевать, отнять у Бога, сломать! И сломала, на горе себе и ему. Не надо больше испытывать судьбу, Мэгг. Ты уже не молоденькая девочка и успокойся.

Мэгги еще издалека заметила стоявших на открытой веранде Энн и Людвига Мюллер. Они тоже увидели приближающийся автомобиль и махали руками, приветствуя Мэгги. Мощный автомобиль в один миг одолел крутой подъем, обсаженный банановыми и кокосовыми пальмами, и подъехал к большому белому дому на столбах — Химмельхоху — Поднебесье, как называли его Мюллеры, обожавшие все романтическое.

Дик Джоунс вышел из машины и распахнул дверцу со стороны Мэгги. Она, как молоденькая, выпрыгнула из машины и бросилась по ступенькам навстречу своим друзьям.

Энн, волнуясь и от этого как-то неуклюже переставляя костыли, заспешила навстречу подруге, и женщины обнялись. Людвиг Мюллер с замотанной чем-то белым шеей топтался вокруг, пытаясь подойти к Мэгги то с одной, то с другой стороны, и ему все никак не удавалось тоже обнять и расцеловать ее. От прикосновения к своим щекам пушистых седых волос старой и верной подруги у Мэгги на глаза навернулись слезы и ее охватило чувство, что она вернулась домой.

11

Herzchen, как ты отнесешься к тому, чтобы наконец вернуться домой и опять взять на себя обязанности хозяйки? — спросил однажды Лион во время своего очередного визита в Рим. Дженнифер в сопровождении няни отправилась спать, и Джастина с Лионом остались одни на веранде, с которой открывался чудесный вид затянутого вечерней дымкой вечного города. Джастина облокотилась на перила, всматриваясь в мерцающие внизу огни, и молчала, как будто не слышала того, что ей сказал Лион.

— Ты можешь сколько угодно делать вид, что не слышишь меня, — продолжал Лион, — но тебе придется принять к сведению мои желания и, если уж на то пошло, мои права. Я хочу чаще видеть свою дочь и сам ее воспитывать.

Джастина усмехнулась.

— Вот как! Мы уже начинаем заявлять свои права! Но ты и без того часто видишь дочь. И кроме того, что же тебе мешает, приезжай чаще.

— Я не могу жить на два дома. Сейчас дела складываются так, что я не могу надолго выезжать из Бонна. Так что придется тебе пожертвовать своей свободой и вернуться домой, — настаивал Лион. Он не сердился и не повышал голос, но в его тоне прозвучало нечто такое, что заставило Джастину унять вспыхнувшую было в ней ярость. Она подбежала к мужу и обвила руками его шею.

— Не сердись, Ливень. Я не хотела тебя обидеть. Но пойми и ты меня. Я только-только нашла себе интересное дело. Представляешь, у меня появилась возможность сняться в кино. Правда, сначала только в эпизоде, а если получится, то я могу рассчитывать и на более серьезную роль… Мне необходимо находиться здесь, Ливень.

Лион поморщился и разжал руки Джастины.

— Сядь, Джас. У нас слишком серьезный разговор, чтобы сводить все к детским ужимкам: — Прости. Не сердись. Ведь дело не в этом. Тебе не кажется, что наш брак превращается в странный союз двух просто знакомых людей. Мы живем в разных городах и даже в разных странах, практически ничего друг о друге не знаем. Дженнифер растет без отца. И ты считаешь такое положение дел нормальным? Ты можешь что угодно думать обо мне, можешь считать меня тираном… кем тебе еще угодно меня считать? Но я настаиваю, чтобы ты вернулась домой.

Джастина потянулась всем телом как дикая кошка, готовая к прыжку. Она ощутила внутри холодок, в голове у нее зазвенело как всегда, когда ее охватывал гнев. В такие минуты женщина уже не думала ни о том, кто прав, кто виноват, ни о последствиях своей вспышки. Джастина уже давно готовилась к этому разговору, у нее не было иллюзий относительно давних заверений мужа, что она всегда будет заниматься тем, чем захочет, и никогда не оставит сцену. Однако ее небольшой опыт общения с мужчинами убеждал ее, что так будет не всегда.

— Ты не смеешь так со мной разговаривать! — звенящим голосом заговорила Джастина. — В конце концов я сама отвечаю за себя. Ты увез меня из Лондона, по вашей милости, Лион Хартгейм, я потеряла театр. Но в кино я сниматься буду. Я долго ждала этого и теперь, когда меня пригласил Феллини, второй раз такую жертву я приносить не собираюсь.

— Решай сама, herzchen, — спокойно и холодно сказал Лион, направляясь к выходу, и уже от двери добавил: — О своем решении сообщишь в гостиницу. А сейчас, спокойной ночи!

Джастина растерялась. От этого чертова немца можно ждать всего, чего угодно. Какая гостиница? Он не хочет даже ее выслушать.

— Почему уходишь, Лион? Ведь это и твой дом тоже!

— Человек может жить где угодно, дорогая, но дом у него всегда один. И если ты до сих пор этого не поняла, мне остается только сожалеть об этом. А ухожу я потому, чтобы дать тебе возможность подумать и принять решение. Наши многолетние переговоры на этот счет закончены.

Лион решительно повернулся и вышел. Джастина слышала, как он направился в комнату дочери, потом опять послышались его шаги — он шел обратно — и она взволнованно перевела дух. Значит, он не уходит, она еще имеет власть над ним. Но шаги начали удаляться, и через некоторое время внизу послышался стук входной двери. Лион ушел в ночь, и Джастина знала, что больше в этот дом он не вернется.

Ей хотелось закричать, заплакать. Но плакать она не умела, даже в детстве никто не видел ее слез. Да и кричать что толку, Лиона криком не вернешь. И тут Джастина задумалась, а хочет ли она возвращать Лиона? У нее было сложное к нему отношение. Она даже не знала, можно ли то, что она испытывала к Лиону, назвать любовью. Сначала, когда она большую часть времени стала проводить в Риме, ей его не хватало. Нет, она не тосковала по нему, но скучать скучала. Ее муж такая каменная глыба, за которой чувствуешь себя защищенной от всех житейских бурь. Дженнифер же вполне обходилась без отца, хотя и радовалась, когда он к ним приезжал. Но стоило Лиону появиться в их доме, как Джастина уже скоро начинала злиться. Лион подавлял ее своей непогрешимостью. Он всегда знал, как надо поступать и как не следует. И что самое обидное, он всегда оказывался прав. Рядом с ним Джастина чувствовала себя маленькой глупенькой девочкой, этаким капризным несмышленышем. Даже ее постоянная задиристость и неуступчивость воспринималась им как детские капризы. Лион относился к ней снисходительно, и это раздражало Джастину. Хотя внешне все было великолепно, они были прекрасной любящей парой. Разве что только жили большей частью раздельно: он в Бонне, она с Дженнифер в Риме. В «светской хронике» иногда появлялись едкие заметки по этому поводу, но Джастина газет не читала, а Лион, как ей казалось, не придавал им никакого значения.

Конечно, в глубине души Джастина понимала, что семейная жизнь такой не бывает, но вернуться в Бонн…

— Я не вынесу этой тухлятины! — прошептала она, и злые слезы все-таки повисли на ее ресницах. — Лион знает это, но менять ничего не хочет. Его дело! Ну и что ж из того, что Федерико предложил мне только маленький эпизод в своей «Дороге», — продолжала шепотом убеждать себя Джастина. — Надо же с чего-то начинать, иначе я так на всю жизнь останусь «одаренной австралийской актрисой, которой прочат большое будущее».

Джастина наизусть знала те немногие упоминания о ней в театральной прессе, но когда это было? Теперь ее имя никто не упоминает. «Но я хочу, хочу, хочу играть! Пусть это будет кино. В Бонн я не вернусь! Решено!»

Сразу стало легче на душе. Лион позлится, пусть он даже разведется с ней, но Джастина надеялась, что они с Лионом Хартгеймом все равно останутся друзьями. Может быть, не сразу, но он поймет, что она не может жить в клетке, пусть и золотой.

Настроение Джастины улучшилось. Да, она будет жить самостоятельно. Дженнифер ей не помешает. Это даже хорошо, что она у нее есть. Такой независимый своенравный человечек. Джастина откинулась в кресле и закурила сигарету. Она чувствовала приятную расслабленность во всем теле, как у нее всегда бывало после того, как она принимала какое-то важное для себя решение.

Неожиданно в гостиной зазвонил телефон, и Джастина, вскочив с кресла, побежала в комнату. «Лион! — мелькнула мысль. — Он все-таки не выдержал. Но, к сожалению, я должна вас огорчить, дорогой». Она поспешно взяла трубку и, затаив дыхание, отозвалась:

— Хэлло!

— Это ты, Джас? — услышала она издалека голос матери и облегченно перевела дух.

— Мамочка! Здравствуй, моя милая! Да, да, это я! — обрадованно закричала Джастина. — Да нет, у меня все в порядке, с чего ты взяла? Лучше расскажи, как ты себя чувствуешь. Я знаю, что ты в Химмельхохе. Да это не так уж и сложно, — засмеялась она, когда мать никак не могла взять себе в толк, откуда Джастина могла знать о ее передвижениях. А Мэгги и на самом деле, оглушенная радостным возгласом дочери «Мамочка, милая!» встревожилась, это было совсем не похоже на Джастину.

«Не иначе, как что-то у нее там произошло». А Джастина продолжала:

— Сняла трубку, позвонила на Матлок, и Этель мне сказала, что ты уже уехала. Откровенно говоря, я сначала ей не поверила, что-то вы там раньше с ней темнили. То ты на другом конце острова, то на пляже, то в Таунсвилл уехала. Что там у вас было? Сознавайся, — весело допрашивала Джастина мать, оттягивая время, когда мать впрямую спросит о Лионе. Обманывать не хотелось, а правда была еще очень и очень неопределенной, ведь неизвестно еще, как сам Лион отнесется к ее решению. Может быть, он к утру остынет, и все останется по-прежнему. Джастина мало верила в такой поворот дела, но матери пока не обязательно знать о том, что тут у них происходит.

— Ты долго собираешься оставаться в Химмельхохе? Как там мои любимые тетушка с дядюшкой? Передавай им привет, я крепко их обнимаю. О, конечно, приеду, обязательно. Дженнифер просто прелесть. Здоровая, веселая. Приедем, приедем, непременно приедем и в Дрохеду, и в Химмельхох. — И все-таки нежелательный вопрос о Лионе прозвучал, и Джастина весело ответила:

— Лион в порядке. Нет, сейчас он не здесь, но мы с ним видимся часто. Ну хорошо, мам, обещаю тебе, что я решу этот вопрос. Целую вас всех. До свидания. Я рада, что ты мне позвонила. Нет, правда, очень рада.

Джастина с облегчением положила трубку и засмеялась: «Как нашкодившая девчонка. Ничего, если мать и узнает все, она поймет меня. Она у меня женщина что надо».

Джастина еще немного посидела возле телефона, задумчиво поглаживая трубку, потом решила отправиться в постель. Спать, правда, не хотелось, но час был поздний, надо немного отдохнуть. Завтра с утра встреча с Феллини, надо хорошо выглядеть, да и разговор с Лионом отнимет много сил. Джастина поплелась в спальню, на ходу стягивая платье, а забравшись в постель, тут же и уснула как убитая.

12

После разговора с Джастиной Мэгги ощутила какое-то беспокойство. Она и сама не могла определить, что же ей не понравилось в тоне дочери. Может быть, излишняя веселость или несвойственная Джастине нежность по отношению к матери. Во всяком случае Мэгги явно почувствовала, что Джастина что-то от нее скрывает.

— Что она тебе сказала? — спросила Энн. Они рядом сидели на диване, и Энн заметила тень беспокойства на лице Мэгги.

— Да ничего особенного. В том-то и дело. Мне показалось, что она не хотела говорить о Лионе. Хотя, может быть, мне и показалось. Хорошо, если я ошибаюсь, Лион мне нравится, он достойный человек, в нем есть основательность. Джастина много потеряет, если они расстанутся. — Мэгги никак не могла освободиться от чувства тревоги. Энн успокаивающе похлопала ее по руке.

— Наверное, тебе это показалось. Если мои впечатления от этого Хартгейма верны, он не из тех, кто упустит свое. Пока Джастина ему дорога, он ее не отпустит.

Услышав такое от Энн, Мэгги засмеялась.

— Мне кажется, ты не очень-то лестного мнения о муже Джастины, в отличие от всех Клири. Может быть, ты и права относительно Лиона Хартгейма, но ты не знаешь нашу Джас. А что если всему виной не он, а она. Если ей стала в тягость семейная жизнь, то тут уж никакой силой ее не остановишь.

— И что мы с тобой раскудахтались, как две курицы. Я не сомневаюсь, что у них все в порядке. А у тебя просто разыгралась воображение. Нам с тобой надо что-то придумать, чем заняться. Тебе, наверное, скучно здесь с нами. Да еще Людвиг разболелся. — Энн начала тяжело подниматься с дивана, и Мэгги поспешно вскочив первой, подала ей костыли.

— Ты приготовь лекарство, а я отнесу его Людвигу. Тебе надо побольше отдыхать, целыми днями на ногах. Я чувствую себя неудобно, ты ничего не позволяешь мне делать, — выговаривала Мэгги подруге, наблюдая, как она тщательно смешивает лекарство.

Уже вечером, сидя, как обычно, с Энн на диване, Мэгги неожиданно сказала:

— Я могла бы пока вместо Людвига заняться хозяйством. Конечно, в сахарном тростнике я ничего не понимаю, но ведь ты говорила, что Людвиг начал разводить телят. Так что это вполне по моим силам. Наверное, вашему управляющему трудно одному со всем управляться. — Мэгги постаралась, чтобы Энн не заметила ее смущения. С момента приезда и своего путешествия с Диком Джоунсом из Данглоу Мэгги постоянно думала об этом хмуром, неразговорчивом человеке. Она не хотела даже себе признаваться в том, что этот человек ее заинтересовал, чего никогда не бывало. Никогда и никто за всю ее жизнь ее не интересовал, кроме Ральфа де Брикассара. «Ничего нет особенного в этом Дике Джоунсе, — убеждала она себя. — Стоит присмотреться к нему поближе, и он окажется голым королем». Энн, однако, была настолько далека от подозрений, что Мэгги напрасно беспокоилась. Подруга, как всегда, была чрезвычайно высокого мнения о своем управляющем.

— Ну что ты, Мэг, — сказала она, — мистер Джоунс очень толковый управляющий, везде поспевает. Целыми днями в седле и не возвращается, пока за всем не проследит. Правда, сейчас ему трудновато. Ты права. Обычно он занимается плантациями, а Людвиг взял на себя ферму. Но вот сейчас ему приходится следить за всем. Но он вполне справляется.

— В седле? — воскликнула Мэгги. — Так вы завели лошадей? Что же ты молчишь? С каким бы удовольствием я поездила верхом! И хочу поработать. Я уже столько наотдыхалась на Матлоке, что теперь мне не терпится заняться делом. Разреши мне, Энн, пожалуйста. Я буду очень стараться, — умоляла Мэгги подругу, заглядывая ей в глаза.

Энн сдалась.

— Ну хорошо. Только не переусердствуй, Мэг. Покататься верхом ты можешь в любое время, заодно заглянешь, присмотришь за чем-нибудь. Я скажу мистеру Джоунсу, чтобы он подобрал для тебя подходящую лошадь. Завтра днем и поездишь. Людвиг считает, что на ферме удобнее ездить на лошадях, как у вас в Дрохеде. Автомобиль тут не годится.

— А во сколько выезжают работники? — невинно поинтересовалась Мэгги.

— В 5 утра, — ответила Энн, — да, кстати, а зачем тебе это знать, ты что, собираешься устроиться рабочим у нас? Не выдумывай, Мэг, отдыхай, набирайся сил.

13

На следующее утро будильник в комнате Мэгги зазвенел в 4 часа утра. Мэгги протянула руку, чтобы заглушить резкий звон, но тут же вспомнила, что она собиралась сегодня поехать на работу. Идея эта показалась сейчас Мэгги менее заманчивой, чем накануне вечером, но она пересилила желание вставать в такую рань и со стоном выползла из-под одеяла. Женщина, поеживаясь от прохлады, натянула на себя брюки, белую рубашку, надела легкие сапожки и выглянула в окно, за которым увидела тонкую пелену дождя. Это не прибавило ей вдохновения, но делать было нечего, если уж она решила ехать, то надо уже выходить. В конце концов, она должна доказать этому невеже, что с ней следует считаться.

Мэгги стянула волосы в тугой узел на шее, плеснула еще немного холодной воды на лицо, натянула старую куртку, которую она взяла у Энн накануне, и пару коричневых кожаных перчаток. Гармонии в этой случайно подобранной одежде, конечно, не было. Но это было и неважно в той работе, которую Мэгги собиралась делать. Элегантность не играла в этом никакой роли, были нужны только тепло и удобство. Мэгги знала, что вернется сегодня вечером домой с ноющими мышцами, больными связками, онемевшим задом, сырыми коленями, с воспаленными от ветра глазами, обветренным лицом и руками, скрюченными в том положении, к которому они привыкли за день, ведь она уже столько времени не садилась на лошадь. Мэгги выскользнула из комнаты и заметила узкую полоску серебряного света под дверью Энн. Сначала она решила поздороваться, но потом передумала, считая неудобным тревожить еще кого-то в такую раннюю пору. Мэгги на цыпочках прошла к входной двери, тихо закрыла ее за собой, натянула капюшон на голову и нырнула под струи дождя. Сапоги начали хлюпать по лужам, которые уже во множестве появились на земле.

Мэгги показалось, что она шла целую вечность к тому зданию, где ели рабочие и где некоторые из них собирались по ночам играть в бильярд или карты. Это было большое, свежевыкрашенное здание с камином из кирпича, проигрывателем, несколькими игорными столами и изумительным антикварным бильярдным столом. Как знала Мэгги, Мюллеры очень хорошо относились к своим рабочим.

Наконец Мэгги подошла к двери этого здания, ощутила холод ручки на входной двери, и до нее неожиданно дошло, что же она сделала. Она была на пороге вступления в мужское святилище, собиралась делить с ними ту еду, которой они питались, работать вместе с ними, делать вид, что она одна из них. Но как отнесутся мужчины к этому вторжению? Неожиданно у Мэгги затряслось под коленями, она засомневалась, предупредили ли Энн или Людвиг о ее появлении. Здесь Мэгги ждала, от ужаса не решаясь войти. Она стояла под дождем, держась за ручку входной двери, как вдруг у нее над головой раздался голос: «Да заходи же, холодно». Мэгги обернулась, удивляясь неожиданному голосу, и лицом к лицу столкнулась с огромным темноволосым и кареглазым мужчиной примерно одного с ней возраста. Мужчина был удивлен не менее Мэгги, но его лицо тут же осветилось широкой улыбкой.

— Вы подруга миссис Энн, не так ли? — Мэгги молча кивнула, делая попытку улыбнуться.

— Извините… Вы не могли бы все-таки открыть дверь? Холодно.

— Ах, да! — Мэгги толкнула дверь. — Извините… я просто… миссис Энн… говорила ли она что-нибудь обо мне? — Щеки Мэгги покраснели от смущения.

— Ну, конечно. Добро пожаловать к нам на ферму, миссис. — Мужчина улыбнулся и последовал за Мэгги.

Он по ходу поздоровался с двумя — тремя работниками, и двинулся прямо к огромной открытой кухне, поприветствовал повара, взял чашку кофе и тарелку со взбитыми сливками.

Мэгги увидела, что комнатка была заполнена мужчинами, такими же, как только что вошедший, все в голубых джинсах, плотных грубых куртках, толстых свитерах. Шляпы висели на гвоздиках стены.

В это утро в комнате собралось 20 мужчин. Они разговаривали, собравшись небольшими группами, или пили в одиночестве кофе. Около десятка уже сидели за длинным столом, ели яйца, бекон, горячую овсяную кашу или допивали вторую, а то и третью чашку кофе. Куда ни бросишь взгляд, повсюду были мужчины, занятые исполнением своего обычного утреннего ритуала, совершаемого в их, мужском, мире, все было сосредоточено на подготовке к работе, их, мужской, работе. Впервые в жизни Мэгги ощутила себя не в своей тарелке. Она снова почувствовала, как зарделось ее лицо, когда она торопливо прошла на кухню, нервно улыбнувшись по дороге двум мужчинам, взяла чашку черного кофе, делая попытку скрыться за деревянным столом в дальнем конце комнаты. И вдруг она увидела Дика Джоунса.

Он тоже бросил взгляд на Мэгги и тут же отвернулся, заговорив с молодым веснушчатым парнем с огненно рыжими волосами. Они чему-то засмеялись, двигаясь по комнате, и присоединились к двум другим мужчинам, которые сидели за столом и ели.

Первым движением Мэгги было вскочить и уйти отсюда. Она уже ругала себя за ту блажь, которая пришла ей в голову. Но потом сдержала себя. В конце концов, она должна посмотреть, как работает ферма. Энн с Людвигом опять подтвердили свое желание оставить все Джастине и даже показали ей завещание, сделанное по всей форме у нотариуса. Значит, Мэгги должна все увидеть сама, чтобы потом, если что случится с Людвигом, а он уже не молод и в последнее время, как говорит Энн, часто болеет, так что Мэгги должна вникнуть в дела, чтобы потом ввести Джастину в курс дела. А Дик Джоунс пусть успокоится, он совсем не интересует Мэгги и вовсе не ради его прекрасных глаз она здесь и вынуждена терпеть все эти неудобства.

Мэгги решила держать себя независимо, то есть так, как могло не понравиться Дику Джоунсу, если он вообще помнит о ее присутствии.

— Не хотите позавтракать? — Голос, раздавшийся рядом, был хриплый, но добрый. Мэгги взглянула в лицо этого человека, примерно одного возраста с управляющим. Этот мужчина не был ей так неприятен, как первый. А взглянув на него еще раз, Мэгги воскликнула:

— Пит! Пит! Это я, Мэгги! — Этого человека она помнила еще с тех пор, когда жила здесь много лет назад. Людвиг ценил его за старательность и всегда выделял среди своих работников. Пит выполнял разные поручения Людвига и часто по разным делам заходил в дом, где она тогда служила по милости Люка. Мэгги помнила, что у него была жена и шестеро детей, но никогда не видала их здесь. Подобно остальным мужчинам, с которыми работал Пит, он привык к своему образу жизни, к своему исключительно мужскому миру. Это была странная, уединенная жизнь, одинокое существование, проходящее среди равных, таких же отшельников. Общество одиночек, объединенных вместе как будто для тепла. И сейчас мужчина взглянул на Мэгги, сначала отрешенно, а затем, узнавая, с теплой улыбкой. Без всяких колебаний он притянул женщину к себе, обнял. Мэгги ощутила колючую щетину его бороды на своей щеке.

— Будь я проклят, это ты Мэгги? — радостно вскрикнул Пит, и Мэгги засмеялась вместе с ним. — Как же я сразу не понял, что это ты, когда миссис Энн говорила нам о своей подруге. Как ты живешь? Выглядишь ты прекрасно! — Вряд ли с этим можно было согласиться, лицо Мэгги было заспанное, а фигура укутана в старую куртку.

— Ты тоже. Как твои жена и дети?

— Выросли и отошли, слава Богу! Кроме одного, а жена со мной. — Пит понизил при этих словах голос, как будто делился ужасным секретом. — Они живут сейчас здесь. Миссис Энн позволила мне. Согласись, это был непорядок, что они жили в городе, а я здесь.

— Я рада.

Пит округлил в ответ глаза, и оба засмеялись.

— Ты пришла позавтракать? Миссис Энн сказала нам, что ее подруга приехала издалека и хочет поехать с нами. Пит ехидно улыбнулся. — Если бы ты только видела лица работников, когда они узнали, что с нами поедет женщина.

— Они, должно быть, были шокированы, — заметила с сарказмом Мэгги в то время, когда они продвигались в сторону кухни, откуда шли аппетитные запахи, и Мэгги почувствовала, что ужасно хочет есть, особенно сейчас, когда она встретила Пита и немного успокоилась.

Когда Мэгги взяла тарелку пшеничной каши и села за стол, Пит наклонился к ней и заговорщицки спросил:

— Что ты делаешь здесь, Мэг? Разве ты не замужем?

— Уже нет. — Пит кивнул, а Мэгги не добавила к сказанному больше никакой информации. Продолжительное время, пока Мэгги ела кашу и грызла гренки, никто не садился с ними за стол, но затем любопытство привлекло нескольких мужчин. Пит представлял их Мэгги одного за другим. Многие из них были моложе Мэгги, но уже с тяжелым взглядом утомленных работой людей, проводивших большую часть времени на свежем воздухе. Конечно, у этих людей была нелегкая работа, особенно в это время года. Неудивительно, что лицо Людвига Мюллера избороздили морщины и он стал похож на растрескавшуюся статую. Во всем было виновато время и тяжелая работа. Лицо же Пита, казалось, совсем не изменилось.

Мэгги заметила, что большие часы над камином показывали 4-45. Через 15 минут все присутствующие направятся в конный выгон, кликнут своих лошадей, и начнется рабочий день. Мэгги подумала, что, очевидно, ей надо подойти к управляющему и напомнить ему о себе или хотя бы спросить, где она может взять лошадь. Она хотела спросить об этом Пита и попыталась отыскать его взглядом. Но он где-то пропал с одним из своих закадычных дружков, и Мэгги начала озираться вокруг, как потерявшийся ребенок. Не считая отдельных любопытных взглядов, казалось, что никто не проявляет к ней никакого интереса, и она подумала, что они и дальше не станут замечать ее, проигнорируют так же, как сейчас совсем не смотрят в ее сторону. Ей хотелось вскочить на стол, чтобы привлечь к себе внимание, сказать им, что она просит прощения за вторжение в их мир, и если они захотят, она сейчас же уйдет домой. Та манера, в какой относились к Мэгги окружающие, начала злить ее. Ей казалось, что все считают, что ей не место здесь, поэтому и делают вид, что этой женщины не существует.

— Миссис О'Нил? — услышала она знакомый голос и, резко обернувшись, столкнулась взглядом с управляющим. Он спокойно, без всякого выражения смотрел на нее, ничем не показывая, что они знакомы. Мэгги тоже холодно и равнодушно взглянула на него, чувствуя, как внутри нее закипает раздражение. Что такого нашла Энн в этом грубияне? Ну доведись только ей взяться за дело, она его немедленно уволит. Мэгги даже стало полегче, когда она представила себе такую картину. Хотелось бы видеть его лицо в тот момент. Оно, уж конечно, не останется таким надменным.

— Как вы себя чувствуете? — неожиданно спросил он, и Мэгги не нашлась, что ответить ему, в то время, как собеседник смотрел на нее сверху вниз напряженно-холодным взглядом.

— Пойдете на конюшню? — Мэгги молча кивнула в ответ, раздраженная его командным тоном. Она заметила, что окружающие наблюдают, как разговаривает с ней этот человек и как он относится к тому, что хозяйка подсунула им такого работника.

Вообще-то ей хотелось еще чашку кофе, но она решила не затягивать время, пора было выходить. Мэгги сняла куртку с гвоздя, где оставляла ее, и вышла, тихо закрыв за собой дверь, с чувством неудовлетворения от начавшегося дня. Мысль о совместной с Мэгги поездке верхом, казалось, раздражала и мужчину, который быстро шагал в конюшню. Гостья, заходя в помещение, стряхнула дождь с капюшона, из-под которого выбивались волосы, и остановилась взглядом на сопровождающем ее мужчине. Он достал список работников и список лошадей, посмотрел, как будто оценивая каждого, и направился к ближайшему стойлу, на котором было обозначено имя лошади «Леди». Мэгги сразу же поняла, что эта лошадь предназначена ей, и неожиданно опять почувствовала раздражение от этого выбора. Только потому, что она женщина, ей предстоит ехать на лошади по кличке «Леди?» Мэгги инстинктивно поняла, что пока всем тут распоряжается Дик Джоунс, она до конца своего пребывания в Химмельхохе должна будет довольствоваться этой лошадью. Оставалось надеяться, что Леди все-таки окажется не самой последней клячей.

— Хорошо ли вы сидите в седле? — Мэгги только кивнула, боясь не сдержаться и обидеть спутника, особенно, если случится так, что верхом она ездит лучше большинства мужчин. Но управляющий должен убедиться в этом сам, лишь бы только он не отказался посмотреть, как она держится в седле. Мэгги заметила, что мужчина вновь заглянул в список, а потом опять повернулся к ней и покачал головой.

— Не пойдет. Она слишком велика для Вас. Я дам вам Строптивую. Она стоит в другом конце конюшни. Возьмите в кладовке одно из свободных седел и можете садиться верхом. Через 10 минут мы выезжаем. — И добавил с непонятным раздражением. — Будете готовы?

С чего этот человек решил, что ей потребуется два часа, чтобы оседлать лошадь?

Мельком взглянув на мужчину, Мэгги холодно заметила:

— Я могу быть готова и через пять минут, даже меньше.

Мужчина ничего не ответил, спокойно вышел, положив списки назад, на полку, где взял их, и зашагал широкой поступью по конюшне от стойла к стойлу, потом оседлал свою собственную лошадь и вывел ее из конюшни. Через пять минут все мужчины пришли с завтрака и конюшня превратилась в сумасшедший дом, наполненный свистом, смехом, шумом, смешанными со звуками лошадиного ржания, стука копыт коней, приветствующих своих хозяев, выводящих скакунов из стойл, создавая при этом неразбериху у входа. Как при дорожном движении, когда вся группа пыталась в одно и то же время выйти во двор, собираясь под небольшим дождем, как будто радуясь ему.

Большинство из мужчин надели накидки поверх курток, Пит дал такую же накидку Мэгги, когда она медленно выводила лошадь из конюшни. Лошадь была гнедой с печальным взглядом, без единой искры, без огонька в движениях и живости поступи. Как Мэгги и предполагала, то, что ей предложили, было настоящей клячей, которая будет останавливаться перед каждым ручейком, идти вперед, когда ей самой захочется, щипать кусты, глазеть в поисках травы и мечтать о возвращении домой, стоит только Мэгги повернуть голову в сторону конюшни. День обещал быть не особенно приятным, и неожиданно Мэгги пожалела, что так плохо подумала о, может быть, совсем неплохой лошади Леди. Но это была не главная причина, теперь Мэгги была убеждена в этом. Просто ей хотелось показать управляющему, что она достойна лучшей лошади. Это было наивное детское желание, но Мэгги ничего не могла с собой поделать, хотя и понимала, как это смешно и глупо. Взять хотя бы ее детскую обиду на управляющего. Почему он должен вести себя по-другому? Очевидно, у него есть причины чуждаться женщин. Он не проявил по отношению к ней теплоты и внимания, только и всего, но с другой стороны, он ведь не сделал ничего плохого, кроме того, что предложил укрощенную, покорную лошадь, не заметив того, что Мэгги хотела другую. Но это было резонно по отношению к незнакомой наезднице. Откуда управляющий мог знать, как она сидит на лошади? Тем более, если Энн не предупредила его об этом.

Мужчины садились на коней под дождем, в наброшенных на плечи накидках, собираясь в небольшие группы в ожидании, пока помощник управляющего даст им указания на день. 28 работников фермы никогда не совершали объезды все вместе, а обычно разделялись на 4–5 групп, чтобы выполнить все, что требовалось в разных ее концах. Каждое утро чаще управляющий, а иногда и сам Людвиг Мюллер давали им инструкции, распределяли, кто, с кем и где должны были работать в этот день. Сегодня, как обычно, когда не было Людвига, высокий, темноволосый управляющий спокойно двигался среди рабочих, организовывая их работу на день. Пит во главе четырех человек должен был объехать выпасы в поисках заблудившегося или попавшего в беду скота. Другая четверка должна была привести двух больных коров из-за реки. Он сам, четверо работников и Мэгги имели задачу объехать северные владения, найти трех заблудившихся коров, которые должны были вот-вот отелиться. Мэгги ехала в хвосте группы тихо, молча, уверенно управляя Строптивой, мечтая только об одном, чтобы закончился дождь. Но он казался бесконечным. Группа перешла на легкий галоп, давая Мэгги возможность убедиться, что ее скакун не предназначен для бега рысью. Кроме того, и седло на лошади было западного образца. Было очень странно сидеть в этом большом, комфортабельном седле. Мэгги больше привыкла к меньшему, более плоскому, английского типа седлу, которым она пользовалась у себя дома, в Дрохеде, но с тех пор, как ей теперь кажется, прошла уже целая жизнь.

Только однажды за этот день Мэгги улыбнулась про себя, подумав, что происходит сейчас в доме Уолтеров на острове Матлок. Казалось невероятным, что только несколько дней назад Мэгги купалась в море, проводила дни в неторопливой беседе с Этель, любуясь скалистой грядой гор, а сейчас она ищет заблудившихся в джунглях коров. Эта мысль вызвала у Мэгги улыбку, а группа уже пересекла небольшой холм, и женщине пришлось сдерживать себя, чтобы не рассмеяться вслух от этой мысли, от этого контраста и от абсурдности всего происходящего. Несколько раз Мэгги замечала на себе взгляд управляющего, оценивающего, как она держится в седле, как правит лошадью. Однажды Мэгги готова была высказать этому человеку все, что она о нем думает, когда он прикрикнул, торопя ее в то время, как ее лошадь решила пощипать травку. Мэгги сама приостановила лошадь и позволила ей передохнуть, в надежде поднять дух тоскливо настроенного животного, чтобы потом ехать хоть как-то двигаться дальше. А темноволосому тирану показалось, что женщина не может управлять лошадью. Такое предположение привело наездницу в ярость.

— Я сделала это специально, — процедила Мэгги сквозь зубы, ей хотелось поставить управляющего на место, но она сдержалась, а он казался абсолютно безразличным к ее состоянию, продолжая разговаривать с двумя работниками. Мэгги заметила, что к этому человеку все относятся с почтением и беспрекословно подчиняются ему.

Работники слушали его, как, очевидно, и самого Людвига Мюллера, уважительно, коротко отвечая на его вопросы, склонив при этом головы. Никто не спорил, не ставил под сомнение, сказанное им. Юмор полностью отсутствовал в разговорах между управляющим и рабочими, никто не позволял себе шуточек. Разговаривая, этот человек очень редко улыбался, Мэгги неожиданно почувствовала, что он ее раздражает все больше и больше. Самоуверенность, с которой он разговаривал с Мэгги, была почти открытым вызовом ей.

— Как вам нравится ехать верхом? — спросил мужчина немного погодя, поравнявшись с женщиной и какое-то время сопровождая ее.

— Это доставляет мне большую радость, — сквозь стиснутые зубы произнесла она, не испытывая восторга от общения с ним, к тому же и дождь еще усилился. — И погода чудная. — Мэгги через силу улыбнулась, но попутчик не ответил ей тем же, а только кивнул и двинулся дальше, за что Мэгги мысленно назвала его скучной занозой в заднице. День продолжался, ноги уже ощутили усталость, спина болела, внутренняя поверхность коленей воспалилась от непривычного трения ног о седло. Ноги замерзли, руки скрючились и онемели, и Мэгги уже потеряла всякую надежду, что это когда-нибудь кончится, как объявили перерыв на обед. Группа остановилась в маленьком домике самого дальнего уголка фермы, построенного как раз для такой цели. Там стояли стол, несколько стульев и кое-какая утварь для приготовления обеда, водопровод, кастрюли. Мэгги обнаружила, что управляющий привез с собой в пристежной к седлу сумке достаточное количество продуктов, и каждый получил по очень питательному бутерброду с телятиной или ветчиной. Достали два больших термоса, которые были молниеносно опустошены. Один из них был с супом, второй с кофе. Мэгги с наслаждением допивала свой кофе, когда управляющий вновь заговорил с ней.

— Как самочувствие, миссис О'Нил? — В его голосе поначалу слышалась легкая ирония, но при этих словах в глазах вспыхнули искорки доброты.

— Спасибо, прекрасно. А у вас, мистер… э-э-э… мистер Джоунс? — Мэгги, постаралась как можно приветливее улыбнуться мужчине, и он в этот раз ответил ей тем же. В этой еще не старой женщине чувствовалось что-то особенное. Он понял это сразу же еще на вокзале. Мужчина заметил тогда недоумение, мелькнувшее во взгляде гостьи, вызванное, очевидно, его холодностью, но она и виду не подала, что ее это задело. Или, во всяком случае, ему так показалось. Этим утром она тоже была недовольна выбором лошади и опять не показала этого, хотя он совершенно не собирался обижать ее. Просто он хотел дать Мэгги самую спокойную лошадь среди всех. Ему совсем ни к чему было падение от головокружения заезжей гостьи здесь, на северных границах фермы. Только такие мотивы двигали мужчиной. Но наездница, как видно, была опытной и хорошо справлялась с лошадью. Хотя мужчина понимал, что на этой ленивой лошади было трудно до конца определить степень умения женщины в искусстве верховой езды.

Мужчина протянул руку, и Мэгги вновь не поняла, издевается он над ней или нет.

— Как вам у нас нравится?

— Безумно. — Мэгги ангельски улыбнулась, — Отличная погода. Превосходная лошадь. Чудесные люди… — Мэгги на мгновение замолчала, не договорив, и Дик поднял брови.

— Ну, а как вам еда?

— Я думаю кое о чем.

— Уверен, что вам есть о чем подумать. Я очень удивлен, что вы отважились поехать сегодня верхом. Вам следовало подождать более благоприятных условий для начала.

— Ну, зачем же? Ведь вы же не стали бы откладывать?

— Нет, — мистер Джоунс смотрел на Мэгги почти с насмешкой. — Но это разные вещи.

— Добровольцы всегда выбирают, где трудно. Не так ли, мистер Джоунс?

— Но вам можно было бы повременить. У нас не так много работы. Вы здесь бывали раньше? — Джоунс впервые с интересом посмотрел на Мэгги, но во взгляде чувствовалось больше любопытство, чем дружелюбие.

— Да, я была здесь, но очень давно.

— И миссис Энн позволяла вам и раньше ездить с мужчинами?

— Нет… ну, мне… тогда было не до этого…, — засмеялась Мэгги.

— А сейчас? — Его брови вновь вопросительно поднялись.

— Мне кажется, сейчас больше для развлечения. — Мэгги весело улыбнулась Дику и почувствовала себя хотя бы капельку отмщенной. Она хотела было добавить, что поехала с ними вместо Людвига, но решила промолчать. И неожиданно для самой себя сказала:

— Я благодарна, что вы позволили мне поехать с вами. Понимаю, насколько трудно иметь в команде новичка. — Мэгги совсем не была намерена извиняться за то, что она женщина. Это было бы уже совсем невыносимо. — Но, может быть, и от меня будет, в конце концов, какая-то польза.

— Все может быть. — Дик кивнул и двинулся дальше. Больше он не разговаривал с Мэгги в этот день. Они никак не могли найти заблудившихся коров, в два часа дня группа Джоунса встретилась с другой группой, ремонтировавшей забор, и обе группы объединились. От Мэгги была самая минимальная польза во всём этом деле, а, по правде сказать, к трем часам дня она уже настолько устала, что была готова уснуть и замертво упасть даже в проливной дождь, даже верхом на лошади. К 4 часам дня женщина казалась совсем несчастной, к 5-30, когда компания возвращалась домой, Мэгги казалось, что стоит ей слезть с лошади, и она не сможет больше пошевелиться. Она находилась в седле в этот дождливый день одиннадцать с половиной часов, и это для нее, привыкшей к верховой езде, было слишком. Женщина едва смогла сползти с лошади, когда они вернулись в загон, и только заботливые руки Пита, надежно поддерживающие ее, помогли ей, изнеможенной и с онемевшими ногами, не упасть на землю. Мэгги поймала вопрошающий взгляд старого товарища, ответила на него вымученным подобием улыбки и благодарно сжала его руку.

— Я думаю, ты переборщила на сегодня, Мэг. Почему ты не вернулась раньше?

— Ты шутишь? Я бы лучше умерла. Ведь мистер Мюллер тоже остается до конца со всеми… — Мэгги спокойно взглянула на Пита. — А разве я могла вернуться раньше?

— Я так ругаю себя за то, что не сказал тебе об этом, но мистер Мюллер возвращается всегда раньше, каждый день. Завтра у тебя все будет чертовски болеть.

— Да что говорить о завтра! Ты не представляешь, что происходит сейчас.

Говорили они об этом шепотом рядом со стойлом Строптивой. Лошадь, не обращая никакого внимания на Мэгги с Питом, стояла, уткнувшись в сено.

— Можешь ли ты сама идти?

— Мне уже лучше, хотя не знаю, как дойду отсюда, может быть, ползком.

— Хочешь, чтобы я понес тебя?

— Я бы очень этого хотела, — Мэгги усмехнулась, — но что скажут окружающие? — Оба засмеялись над этой шуткой.

— Ну а все-таки ты дойдешь сама? — все еще смеясь, повторил Пит свой вопрос.

— Если ты еще раз задашь мне этот вопрос, Пит, я убью тебя, — рассердилась Мэгги.

— Ради Бога, ничего у тебя не получится, — снова засмеялся Пит. — У тебя не хватит сил даже на то, чтобы поднять ногу и пнуть маленькую собачку, Мэг, — он ласково посмотрел на женщину. Она и на самом деле казалась совсем обессиленной, с уставшим лицом и в промокшей одежде.

Было уже начало седьмого, когда Мэгги добралась до дома, где Пит передал ее заботам хозяйки. Энн не могла возгласа огорчения при виде подруги, которая буквально вползла в комнату и со стоном свалилась на тахту.

— Боже! Неужели ты скакала верхом весь день? — И когда Мэгги кивнула не в состоянии вымолвить слово, Энн в сердцах начала ее отчитывать. — Ведь ты хотела просто проехаться верхом. Зачем надо было так себя мучать? Неужели ты всерьез решила заменить Людвига? Это совершенно не нужно, я же тебе говорила, что мистер Джоунс со всем справляется.

Мэгги блаженно улыбалась, слушая ворчание Энн.

— Дело не в этом, — ответила она, с трудом поворачиваясь на другой бок. — Конечно, я не смогу заменить Людвига, даже не помышляю об этом, особенно теперь, когда немного познакомилась с хозяйством. Такой размах не по моим силам. Ты же знаешь, что у нас в Дрохеде всем этим тоже занимаются мужчины. Мне бы только лошадь другую, эта совсем меня замучила, — пожаловалась под конец Мэгги. — Скажи своему управляющему, чтобы он больше не давал мне Строптивую. У нее только имя такое бодрое, а сама она кляча клячей.

Энн от неожиданности даже поперхнулась воздухом:

— Никуда ты больше не поедешь, ни на Строптивой, ни на другой лошади. Ты приехала сюда отдохнуть и повидаться с нами, вот и отдыхай. Я тебя больше не отпущу на целый день.

— Ну как ты не понимаешь, Энн. Сегодня я почувствовала, что работа для меня лучшее лекарство. Мне показалось, что я на Матлоке вылечилась от своей тоски, но вот приехала сюда, и мне опять начал мерещиться Ральф. Во сне ко мне постоянно приходит Дэн, мой мальчик. Я должна занять свое время, свои мозги, переключиться на что-нибудь другое. В конце концов уставать до изнеможения и ни о чем больше не думать.

Энн с жалостью посмотрела на подругу.

— Ну хорошо, Мэгги. Только не доводи себя до крайности. Я скажу мистеру Джоунсу, чтобы он поменял тебе лошадь.

14

Помывшись и расчесав волосы, Мэгги почувствовала себя совсем хорошо и во время ужина дала Людвигу полный отчет о проведенном дне. Он еще не поправился и очень по этому поводу переживал, ему хотелось уже заняться делами. Он с восторгом рассуждал о своем нововведении, которое здесь всех удивило. Никогда еще в этих местах не устраивали такие крупные фермы. Все занимались производством сахара. Сахарный тростник рос здесь великолепно, чего еще надо? Но Людвиг, пожив в Дрохеде, увлекся фермерским хозяйством и решил, что, может быть, это дело пойдет и здесь. И наладил его. Получилось на удивление выгодное дело. Мясо шло нарасхват. И то ведь надо же было кому-то решиться. Раньше-то мясо привозили из других мест, часто издалека, а теперь — его можно было купить рядом. Другие плантаторы с интересом присматривались к новому делу, но пока не решались следовать примеру Мюллера. Конечно, хлопотное дело. Живой скот, выпасов не так много. Всю свободную землю отводили под сахарный тростник. Хоть и тяжкий это труд, но привычный. А тут не знаешь, с какого боку подступиться, то падеж, то хворь какая-нибудь, то корма добывать. Но Людвиг ни на кого не обращал внимания, и дело у него шло отлично. Мэгги похвалила его, как он все устроил, и он расплылся от удовольствия.

— Теперь ты сама все видела. Конечно, не просто, но ведь можно и здесь разводить скот, — начал он свою излюбленную тему. Энн с любовью посматривала на мужа, заботливо поправляя плед, в который он был укутан. Мэгги украдкой наблюдала за ними. Оба очень сильно сдали. Особенно Людвиг. Глубокие морщины избороздили его лицо, волосы совсем седые и редкие, кое-где на голове просвечивалась бледно-розовая кожа. Никогда не подумаешь, что Энн намного старше своего мужа. Удивительный мужчина. Всю жизнь прожить фактически с калекой и оставаться верным, любящим человеком.

Людвиг не стал засиживаться за столом и ушел к себе, а Мэгги с Энн, захватив с собой чашечки с кофе, перебрались на свой любимый диван.

— Может быть, тебе все-таки не стоит ехать завтра, Мэгги. Ты должна поберечь свои силы, — продолжала Энн начатый в начале вечера разговор.

Мэгги еще оставалась под впечатлением своих мыслей об этой удивительной паре, о том, как, должно быть, им хорошо вдвоем и старость не кажется такой печальной. Она не сразу ответила подруге, и та решила, что Мэгги ее не услышала. Некоторое время длилось молчание, потом Мэгги тихонько ответила:

— А для чего мне беречь их? Жизнь проходит, и все, что у меня было хорошего, осталось в прошлом. Я даже и не заметила, как все произошло, — и, помолчав добавила, — а теперь и вовсе ничего не осталось.

Энн молчала, не находя слов утешения. Впрочем, она знала, что Мэгги только рассердится, если ее начать утешать. А вообще-то она, конечно, была права. Энн повезло, что рядом с ней в жизни оказался такой человек, как Людвиг. А если бы его не было? Энн даже не могла представить себе такого и не хотела об этом думать. Единственное, что она знала, окажись она на месте Мэгги, состояние у нее было бы такое же, если не хуже. Обе молчали, глядя на сгущающиеся за окном сумерки. Энн первой нарушила молчание.

— Как тебе наш управляющий? Он очень незаурядный человек, правда?

— Мерзкий сукин сын! — не удержавшись, заявила Мэгги. — Он всегда такой?

Энн улыбнулась.

— Вероятно. Но мне кажется, что он намеренно так себя ведет с незнакомыми женщинами. Людвиг рассказывал мне, что у него не все удачно сложилось в жизни. Как будто бы жена оставила его много лет назад, уехала с сыном хозяина, у которого они в то время работали. Потом она вышла за него замуж, и ее новый муж даже усыновил сыновей Джоунса. Еще до того, как его жена погибла. Жена Джоунса и ее муж погибли в автомобильной катастрофе. Джоунсу удалось вернуть себе одного из сыновей, хотя мальчик уже не носил его имя. А другого, младшего, увезла сестра его жены к себе в Америку. И Джоунс его потерял. Так что с ним остался только один сын. Мне кажется, что Джоунса не особенно волнует, какое у мальчика имя, он просто без ума от сына. Джоунс никогда не упоминает даже имени жены. Но, наверное, вся эта история с ней определила на стиль его отношений с женщинами на всю жизнь, за исключением… — щеки Энн зарделись, и она на мгновение задумалась, — … за исключением женщин легкого поведения. До меня доходили слухи об этом. Он говорит, что его сыну где-то около 30 лет, так что вся эта история произошла очень давно.

Мэгги внимательно слушала Энн.

— Ты знаешь его сына?

Энн пожала плечами и покачала головой.

— Нет. Я знаю только, что Джоунс нашел ему работу в прошлом году неподалеку отсюда. А так Джоунс вообще мало рассказывает и о себе, и о сыне. Не любит распространяться о личном, как и большинство мужчин. Но Дик ездит навещать сына каждую неделю.

«Такая же одинокая и брошенная душа», — подумала Мэгги, пытаясь разобраться, что же так притягивает ее в характере Дика Джоунса. Может быть, как раз то, что они оба одиноки и изо всех сил стараются не показывать окружающим, как они одиноки. Им и остается только демонстрировать свою независимость, чтобы, не дай Бог, люди не поняли их душевных терзаний, не обнаружили их незаживающие раны и не начали еще больше растравлять их.

— Не волнуйся, Мэг, — услышала она голос Энн, — Дик не причинит тебе вреда. Своей внешней грубоватостью он отгораживается от вмешательства в его жизнь. А вообще-то он добрый. Ты бы видела, как он преображается, когда играет с детьми. Вероятно, он был хорошим отцом своему сыну. И потом, он образован. Может быть, здесь это и не столь важно, но все-таки. У его отца были неплохие плантации сахарного тростника, и он посылал сына в лучшие школы. Дик даже посещал колледж в Сиднее, занимался наукой. Но потом отец умер и как-то так получилось, что они потеряли все. Думаю, что именно тогда Дику и пришлось наняться управляющим на чужие плантации и тогда же от него сбежала жена с сыном владельца. Мне кажется, что все это произвело на Джоунса такое гнетущее впечатление. Я думаю, что Дик достоин много большего, чем имеет. Для себя и для сына. Дик умен, и рано или поздно он начнет свое дело. Может быть, здесь, а может быть, и в другом месте. Неважно. Но, думаю, что будет именно так. Никто из наших знакомых не сомневается в его деловых качествах. Нам, конечно, будет жалко терять его, но он заслуживает большего. — Энн замолчала, молчала, задумавшись, и Мэгги. Она сейчас знала много больше того, что ей хотелось бы знать об этом человеке. Его образ неожиданно приобрел значение. Оказывается, он не был обычным мужчиной, скрывающим за грубостью и высокомерием простую невоспитанность. И таким он еще больше заинтересовал Мэгги, хотя она не сомневалась, что при первой же встрече, если он будет продолжать так же пренебрегать ею, она, как и раньше, сумеет поставить его на место. Его сложная судьба вовсе не дает ему права высокомерно относиться ко всем без разбору женщинам.

— Пойдем спать, Энн. Я завтра все-таки опять поеду с ними. Не запрещай мне. Только скажи ему, чтобы он дал мне другую лошадь. Эта меня доконает своей убогостью.

— Ладно-ладно, — засмеялась Энн, — я попрошу мистера Джоунса, чтобы он дал тебе Принца. Да он и вам, наверное, уже убедился, что ты прекрасная наездница.

15

Съемки у Феллини только начались, но для Джастины скоро уже и подошли к концу. Съемки всего лишь одного небольшого эпизода, в котором она была занята, много времени не потребовали, и Джастина опять была свободна. Наверное, только ее упорный характер помогал ей держать себя в форме и не раскисать. Хотя свою артистическую судьбу она раньше представляла себе совсем не такой.

Наутро, после того разговора с Лионом, она умчалась по делам, а когда к обеду освободилась и позвонила ему в гостиницу, ей сказали, что господин Лион Хартгейм уехал в Бонн. В первую минуту Джастина расстроилась, но потом подумала, что, может быть, так оно и лучше, ведь Лион знает ее ответ, так для чего еще терзать друг друга. Ее задело лишь сообщение няни, что господин Хартгейм не заходил домой. Значит, он не захотел повидаться даже с дочерью. Это казалось странным он был примерным отцом.

Джастина не стала долго занимать этим свою голову. Она забрала телефон с собой на веранду и устроилась там в кресле, попросив, чтобы ей принесли туда чего-нибудь перекусить. Хоть к этому ее приучил господин Хартгейм, теперь она не носилась, как взъерошенная коза, по дому в поисках какой-нибудь вещи или еды. У нее была прислуга, у Дженнифер няня, и Джастина уже привыкла к определенному порядку.

Закинув ногу на ногу и постукивая концом изящной туфельки по ножке стола, она набрала номер своей давней подруги графини Матинелли, которая одно время занималась кинобизнесом, потом еще чем-то, в общем, всем понемножку, ничего серьезного. Она была богата, но не придавала этому большого значения, веселилась и не отказывала себе в удовольствиях. Джастина познакомилась с ней еще в то время, когда они с Лионом лишь изредка наезжали в Рим, и Джастина мечтала получить хоть небольшую роль в кино. Джульетта, так звали графиню Матинелли, и познакомила ее с Федерико Феллини. Сама она была продюсером, но скорее так, для развлечения, и ее все любили за веселый нрав, за отзывчивость, она всегда всем старалась помочь, хотя чаще всего и безрезультатно.

Джульетта сразу же сама сняла трубку и, услышав голос Джастины, весело закричала:

— Джас! Ты куда пропала? Я тебе звонила все утро.

— А что случилось? — встрепенулась Джастина. Она надеялась, что Джульетте удалось найти для нее какой-нибудь контракт. — У тебя есть для меня хорошая новость?

— Это будет зависеть от тебя самой, — засмеялась Джульетта. — Пока я тебе предлагаю встретиться вечером в ресторане у Джулио.

— Не испытывай моего терпения! — возмутилась Джастина. — Ты же знаешь, я уже на пределе.

Но Джульетта только хихикнула, крикнув на прощание:

— До вечера, Джас! Оденься поприличнее! — и положила трубку.

Джастина едва дождалась вечера и в назначенное время была на одной из фешенебельных улочек Рима, у входа в изысканный ресторан, где собиралась светская публика. Приходила и богема, особенно приезжая, киношники, театральные деятели, известные художники. Его хозяином был полный весельчак и гурман Джулио, и все завсегдатаи называли его заведение «У Джулио».

Метрдотель, хорошо знавший Джастину, проводил ее к столику, за которым уже сидела Джульетта, потягивая двойной мартини.

— Привет, Джас! — приветствовала она подругу. — Присаживайся, тебе то же самое? Я так и думала, тебе сейчас принесут.

Джастина в нетерпении оглянулась по сторонам. Джульетта слишком долго тянула со своими секретами и, как показалось Джастине, наслаждалась этим. За соседним столом сидели усыпанные бриллиантами богатые греки в одежде, сочетавшей в себе роскошь и изысканность Парижа, великолепие шелков и бархата, с прическами — только от парикмахера, со свежим маникюром на холеных руках. Джастина с гримаской презрения отвернулась от них и посмотрела в сторону бара, который располагался рядом. Бар тоже был переполнен, в основном, пятидесятилетними мужчинами, которые сопровождали молоденьких женщин с тщательно наложенным макияжем и длинными волосами.

Само помещение было достаточно темным, скатерти были так накрахмалены, что создавалось впечатление, что они могут стоять и сами по себе. Над головами висели модели автомобилей разных марок, старинных и совсем новых. Стоило взглянуть на потолок, и каждый сразу же понимал, что находится «У Джулио». Нежный звон серебра, изумительный фарфор, тончайшие накрахмаленные салфетки и легкое жужжание разговора оживляли зал.

— Что ты там рассматриваешь? — Джульетта удивленно посмотрела на подругу.

— Все поражаюсь твоему коварству. Вся так и светишься от удовольствия, что можешь помучить меня.

— Ты сегодня прекрасно выглядишь, — ушла от ответа Джульетта. На Джастине было белое шелковое платье, крупный жемчуг красиво выделялся на ее загорелой коже, волосы стянуты в узел на шее. — Этот парень, справа, от тебя без ума. Ты действительно хорошо выглядишь.

— Спасибо, но ты преувеличиваешь, черт побери!

— Мадам Хартгейм! Такой грубый язык в таком изысканном ресторане! Ах! Я не возьму вас больше никуда с собой.

— Ах, прекрати! И закрой рот! — усмехнулась Джастина.

— Не могу, пока не услышу, почему ты злишься?

— А ты не догадываешься? — Джастина оглядела еще раз зал. Она любила Джульетту, но ее подруга просто обожала разные тайны. Ей обязательно надо было разыгрывать целые спектакли, прежде чем она выкладывала то, что знала. — Ну поиграйся пока, хотя я убеждена, что у тебя нет ничего особенного, что бы могло меня заинтересовать, — небрежно заметила Джастина.

— Да я и не говорю тебе, что это что-то особенное, — засмеялась Джульетта.

— Неужели? Разве твоя мама никогда не рассказывала тебе сказку о Пинеккис, Джул? нужно следить за своим носом… он становится все длинней и длинней…

— Джас Хартгейм, ты как заноза в заднице. Я просто позвала тебя и все, мне захотелось с тобой встретиться.

— Я в шоке. Мне казалось, что мы подруги.

— Так оно и есть. — Джульетта понизила голос и принялась за свой коктейль.

— Ну, хорошо, оставим пока так, как есть. Что мы будем есть?

— Что-нибудь легкое.

Джастина больше не пыталась выпытать у Джульетты ее жгучую тайну, и они принялись обсуждать последний фильм Феллини.

— Да, кстати, ты читала, что Джульетта Мазина уехала с Ричардом Бейзхартом, — вспомнила Джастина.

— Ерунда, — отмахнулась Джульетта, — живут с Федерико прекрасно и радуются жизни. Завистники! — заключила Джульетта.

В это время к их столику подошел невысокий, но весьма крепкого телосложения, с черными волосами и кустистыми бровями мужчина.

— Привет, Джульетта! А вот и я! — Мужчина обращался к Джульетте, но внимательно и как-то оценивающе смотрел на Джастину.

— Ну наконец-то, Уго! Я уже боялась, что ты не придешь и моя подруга съест меня на закуску. Она уже не раз порывалась сделать это.

Джастина сделала подруге страшные глаза, но та не слушала и весело болтала обо всем, что ей взбредет в голову.

— Извини. Задержался немного, — сказал он, не спуская глаз с Джастины.

— Джастина Хартгейм, о которой я тебе говорила. Уго Джанини.

— Очень приятно. — Уго с Джастиной пожали друг другу руки, и Джульетта, довольная, засмеялась.

— Как насчет выпить, леди? — спросил новый знакомый. Джастина хотела было отказаться, но Джульетта многозначительно посмотрела на нее и согласилась.

Новый знакомый Джастины оказался одним из директоров одной небольшой студии в Голливуде.

Он приехал в Италию к родственникам, Джульетта со свойственной ей энергией перехватила его на какой-то вечеринке и, к слову, рассказала ему о мытарствах своей талантливой подруги-австралийки. Уго Джанини ничего особенного не обещал, но познакомиться согласился. У Джастины затрепетало сердце. «Боже мой! Неужели?» Она сразу же простила свою взбалмошную подругу и теперь готова была расцеловать ее. Джастина не надеялась, что этот неожиданный пришелец из Голливуда сразу же предложит ей главную роль в фильме, но такое знакомство могло быть очень полезным. К тому же Джанини оказался неплохим парнем. Он забавно рассказывал о голливудских светилах, о разных смешных случаях, которые с ними происходили. Джастина давно уже так весело не проводила время и вернулась домой невероятно окрыленная. Она напрочь забыла о своей размолвке с Лионом. Какое это имеет значение, если она поедет в Голливуд! Она бесконечно вспоминала, как у дверей ее дома Уго, оставив Джульетту в машине, сказал ей:

— Я позвоню вам завтра.

— Ох! — только и успела передохнуть Джастина, как Уго уже захлопнул за собой дверцу, и его машина влилась в сверкающий автомобильный поток.

16

На следующее утро телефон зазвонил, когда Джастина допивала вторую чашку кофе. Она сразу же схватила трубку.

— Привет! — это была Джульетта. — Как он тебе понравился?

— Не говори глупости, Джул. Я его толком даже не рассмотрела. Ты же знаешь, для меня другое важно.

— Так я ведь тоже об этом, — засмеялась Джульетта. — Мне кажется, ты на него произвела впечатление. Он с восторгом отзывался о твоей неординарной внешности. Думаю, он что-нибудь придумает для тебя в Голливуде.

При этих словах сердце Джастины радостно вздрогнуло: неужели это свершится?

— Я не сомневаюсь, что у тебя все будет хорошо, — уже серьезно сказала Джульетта и распрощалась, Она, как всегда куда-то спешила.

Едва Джастина повесила трубку, как телефон зазвонил снова.

— Джастина?

— Да.

— Доброе утро. Это Уго Джанини.

— Доброе утро, Уго!

— Я собирался пригласить вас на ужин, Джастина, но кое-что помешало мне сделать это. — Странное начало, но Джастина ждала, что же Уго скажет дальше. — Один их наших партнеров предложил мне два билета на открытие оперы сегодня вечером. Вы согласны? — Джастина была немного разочарована, ей хотелось, чтобы Уго сразу заговорил о делах, но предложение звучало заманчиво.

— Это было бы замечательно, Уго. Если это удобно.

— Что за глупости! Опера начинается в восемь, и мы можем пообедать позже. Я заеду за вами в 7-30.

— Замечательно. До встречи. И спасибо вам.

Джастина посмотрела на себя в зеркало и на мгновение почувствовала вину перед Лионом за то, что она совсем не переживает из-за их размолвки, но тут же и забыла об этом.


Уго приехал ровно в 7-30 и подал продолжительный гудок, вызвавший любопытство Дженнифер.

— Куда тебя увезет этот дядя? — спросила она мать.

— Совсем недалеко, не волнуйся, — засмеялась Джастина. Она быстро поцеловала девочку и побежала вниз по лестнице.

На ней было шелковое платье кремового цвета, лучшее в гардеробе. На минуту остановившись перед зеркалом, она внимательно оглядела себя, тряхнула медными кудрями и осталась вполне довольна своим отражением.

Уго выглядел очень аккуратным и привлекательным в вечернем костюме с небольшими запонками из сапфира. На какой-то момент он напомнил Джастине ее мужа. Ей показалось, что она снова вступала в спокойный, размеренный мир, пусть хотя бы на этот единственный вечер. И этот мир был удален на миллион световых лет от того мира, к которому стремилась Джастина.

Они доехали на такси до театра, на площади перед которым возвышался изящный, великолепный фонтан. Несколько групп превосходно одетых любителей оперы шли и ехали в том же направлении, что и Уго с Джастиной. Царило радостное оживление, у всех было приподнятое настроение. Несомненно, предстояло Событие. По площади уже сновали фотокорреспонденты, они снимали из самых неожиданных уголков. То и дело вспыхивали огни в темноте. Особое внимание привлекали сидевшие в ложе. Они были одеты не просто великолепно, а исключительно роскошно, их туалеты не походили один на другой, сверкали обилием ювелирных изделий.

— Сеньор Джанини, минуточку, пожалуйста, — Уго повернул голову налево, чтобы посмотреть, кто окликнул его. Джастина последовала за его взглядом, и в этот момент сверкнула вспышка в глаза, и фотокорреспондент запечатлел их.

— Могу я спросить, что за сеньора с вами? — Спросила черная девушка, стоявшая рядом с фотокорреспондентом. На ней было ярко-красное платье, а волосы распущены в естественной манере. Девушка подняла блокнот и с улыбкой записала имя Джастины. Джастина с недоумением смотрела на все происходящее. Скорее всего, даже не верила своим глазам. Все напоминало спектакль. Вокруг была сцена, а люди выступали на ней, проходили, как сквозь фильтр, через ряды корреспондентов. Скорее, все это походило на слет фотокорреспондентов и журналистов.

Уго проводил Джастину по пролету лестницы в ложу, и немолодая билетерша улыбнулась ему.

— Добрый вечер, сеньор Джанини.

— Вы часто приезжаете сюда, Уго?

— Стараюсь. Я скучаю по Италии.

Шла опера «Лючия ди Ламмермур». Спектакль был захватывающим. Во время антракта шампанское лилось рекой, а фотокорреспонденты продолжали свое дело.

— Я заказал ужин в «Раффаэлло», поскольку вчера мы не смогли туда пойти. Вы согласны?

— Замечательно.

Каждый попадавшийся навстречу официант в «Раффаэлло» приветствовал: «Добрый вечер, сеньор Джанини» и старался держать Уго в поле зрения. Джульетта была права, Уго отличался необыкновенной общительностью.

Вечер прошел замечательно, разговор протекал ненавязчиво. Уго обладал удивительным чувством юмора. Он заказал копченую осетрину, жареную утку и суфле. Они пили шампанское и танцевали под плавную музыку. Оформление в зале было сделано превосходно, тепло и изысканно, да и публика, без всякого сомнения, представляла собой элиту Рима.

Джастина вернулась домой уже в час ночи. Она пожала руку Джанини. Вечер превзошел ее ожидания. Открытие сезона в опере. Возможная поездка в Голливуд. Джастина не придавала большого значения тому, что провела вечер с мужчиной, пока не прочитала на следующий день газеты.

Телефон снова зазвонил в девять часов утра на следующий день, но Джастина еще спала.

— Поздравляю! — Это была Джульетта. — Я надеюсь, ты провела превосходный вечер.

— Да, — еще сонным голосом откликнулась Джастина.

— Как опера?

— Прекрасно, спасибо… — Джастина потянулась, чтобы окончательно проснуться, а потом ей на ум пришел вопрос. — Откуда ты знаешь, что я ходила в оперу? Уго звонил тебе? — Такое предположение было первым, что пришло ей в голову.

— Нет. Я читаю газеты.

— Ты врешь. Он звонил тебе. — Джастина уже сидела в кровати.

— Нет, не звонил. Я держу в руках сегодняшний номер «Сьерры». Вот «Светская хроника», цитирую: «Кто последняя любовница голливудского магната? Сеньора Джастина Хартгейм, конечно, супруга известного немецкого политика. Они посетили открытие оперы прошлым вечером, которое стало… и т. д. и т. п. Они сидели в ложе его отца. Позже их видели в «Раффаэлло», где они пили шампанское и танцевали допоздна».

— Боже, но я же была дома уже в час! — Джастина была ошеломлена. «Последняя любовь голливудского магната.» О Боже! А что, если всю эту чепуху прочитает Лион? Он ведь получает итальянские газеты.

— Подожди, я еще не закончила. «Сеньора Хартгейм надела шелковое платье кремового цвета, с обнаженными плечами, похоже, от Диора. Она самая привлекательная из женщин. Браво, Уго!»

— Премного благодарна. Боже мой, Джул! Ничего хуже я никогда не слышала. Я убита наповал.

— Успокойся. Они дают только твою фотографию. Ты выглядишь прекрасно. Ну, а сейчас… он нравится тебе?

— Конечно, нет. Боже, ну разве я могла предположить? Я была так рада возможности пойти в оперу, а он мне нужен только для дела. Уго совсем не в моем вкусе. Он хороший парень, но я не думала с ним заводить роман. И если честно, я полностью уничтожена сейчас этими газетами, назвавшими меня «последней любовью магната». Господи!

— Не скули, Джас. Радуйся этому.

— Что за глупости! Он что, на самом деле такая уж большая шишка в Голливуде?

— Не знаю, ну, по крайней мере, сделай с ним еще несколько выходов.

— Что? И чтобы все газеты проанализировали, что у нас было на ужин? Не стоит этого. Но спасибо, что сообщила мне обо всем этом.

— Ты глупая. Может быть, ты и права, что не стоит с ним заводить роман. В любом случае, я запомнила, что написано в газетах. Моя подруга, Джастина Хартгейм — последняя любовь магната.

— Ах, ты, шакал. — На этих словах Джастина повесила трубку и рассмеялась. Дело приняло неожиданный оборот. «Лион Хартгейм, вы глупец, если поверите этой белиберде!»

Невероятных размеров букет роз появился, когда Джастина села завтракать. Визитка гласила: «Мне жаль по поводу написанного в газетах. Надеюсь, что Вы переживете эту бурю. Поужинаем следующий раз «У Джулио». И подпись: «Уго». А буря ли это была?

Во всяком случае, Джастина так не думала. Она положила цветы на стол и подошла к звонившему телефону. Может быть, снова Джульетта?

— Джастина? Вы простили меня? — Это был Уго.

— Вы ничем не обидели меня, чтобы просить у меня прощения. Я очень неплохо провела вчерашний вечер. Но как оказалось, вы слишком известны, сеньор Джанини.

— Не настолько, как хотели показать это журналисты. Не поужинаем ли мы сегодня вечером вместе?

— И подтвердим слухи?

— Почему бы нет?

— Простите, но я не могу сделать этого, Уго. Хотя вчера я прекрасно провела время.

— Не совсем верю вашим словам, но рад их слышать. Я позвоню вам в конце недели, и мы решим, как нам поступить, чтобы ошеломить прессу. Как вы относитесь к лошадям?

— В каком смысле? В качестве продукта питания или средства передвижения?

— В плане развлечения. В смысле лошадиного шоу. Не привлекает вас это?

— Ну, вообще, это интересно, но ничего не могу пока сказать, Уго у меня много дел на этих днях. — У Джастины не было никакого намерения пускаться во вдохновленный прессой роман. Это вовсе не входило в ее планы. Она решила дать понять Уго, что не собирается бросаться на шею первому встречному мужчине, будь он хоть и из Голливуда.

— Ну, хорошо, занятая леди, я вам позвоню. Всего хорошего!

— Спасибо, и вам того же. Спасибо за розы.

17

Все еще Мэгги оставалась в Химмельхохе, хотя из дома уже несколько раз звонила мать и просила ее приехать в Дрохеду. Она совсем сдала, и, несмотря на то, что у нее было несколько служанок, которые поддерживали порядок в доме, она настаивала на приезде дочери, хотела передать ей все дела и бумаги. Но Мэгги все оттягивала свой отъезд. Здесь она чувствовала себя снова молодой и сильной. Душевная тоска больше не терзала ее, и ей даже иногда казалось, что жизнь еще не совсем прошла и судьба может снова улыбнуться ей.

Хотя и не каждый день, но часто она выезжала с работниками фермы, и тогда она опять встречалась с Диком Джоунсом. Он заметно изменил к ней свое отношение, и часто она ловила на себе его внимательный теплый взгляд.

Пит тоже всегда старался держаться рядом с Мэгги. Он знал, что она когда-то была замужем за Люком О'Нилом и однажды даже видел его, когда Люк ненадолго заскочил в Химмельхох, но потом, очевидно, что-то между ними произошло, раз Мэгги здесь одна. Пит ни о чем не спрашивал Мэгги и не знал истинной причины ее приезда сюда. Только догадывался. Химмельхох как раз подходящее место для человека, у которого тяжело на душе. Много работы, свежий воздух, полноценное питание и замечательные лошади — удивительное лекарство от всех душевных невзгод. Желудок полон, крестец устал, солнце встало и зашло — каждый новый день не приносит иных забот кроме того, не надо, лошади новые подковы или не требует ли забор где-нибудь починки. Пит не знал другой жизни, но перед его глазами прошло много людей, пытавшихся начать жить иначе, но рано или поздно все равно возвращавшихся сюда. Хорошая здесь жизнь. Пит знал, что она и Мэгги принесет пользу. Неважно, от чего она захотела здесь спрятаться. В Химмельхохе можно пережить любые проблемы. Раньше Пит замечал темные круги под глазами женщины, а сейчас их уже нет. Значит, все идет на пользу.

Работники уже признали ее и принимают за свою. Когда она выезжала с ними, то работала на равных и так старательно вникала во все дела.

В этот день Людвиг с раннего утра уехал по делам на сахарный завод, а Мэгги, уже одетая к выезду, вышла с Энн на веранду. Неожиданно она услышала, что ее кто-то зовет и, посмотрев в ту сторону, откуда раздавались возгласы, увидела своих постоянных спутников — мужчин.

— Хей! Мы здесь!.. Мэг!.. Хей, Мэг, идите сюда! — кричали они. Дика Джоунса среди них не было. Очевидно, он с кем-то задержался на конюшне.

— Ну, Мэг! — засмеялась Энн. — Ты просто неподражаема, только ты могла растопить их. Эти люди никого не допускают в свой круг.

— Да я ничего особенного и не делала, — ответила Мэгги, очень довольная таким проявлением чувств. — Они меня признали, потому что я старалась ничем не выделяться среди них. И не требовала снисхождения к себе как к женщине. Работали вместе, вот и все. Зато я теперь хорошо узнала ферму.

— Это очень хорошо, Мэг, — серьезно сказала Энн. — Скоро Людвиг уже будет не в силах заниматься делами, все перейдет Джастине, но, я думаю, она сюда уже никогда не приедет, так что придется тебе самой тут всем управлять.

— Не говори глупостей, Энн, — отмахнулась сердито Мэгги. — Если Людвиг перестанет заниматься делом, он совсем сникнет.

Из дверей конюшни появился Дик Джоунс уже с оседланной лошадью, и Мэгги, торопливо чмокнув Энн в щеку, кинулась в ту сторону:

— Я побежала, а то ваш управляющий съест меня за опоздание.

Энн с довольной улыбкой смотрела вслед подруге. «Как хорошо, что Мэгги приехала сюда. Дай Бог, чтобы у нее все сложилось удачно», — подумала она, наблюдая, как Мэгги на ходу поздоровавшись с Джоунсом, нырнула в открытые двери конюшни и через некоторое время появилась снова, уже ведя под уздцы свою лошадь.

Все мужчины уже были в седлах, и Мэгги, вскочив на своего великолепного Койота, присоединилась к ним. Дик Джоунс все-таки выдал ей другую лошадь. Конечно, помогло вмешательство Энн, да и Людвиг замолвил за нее словечко. Но, очевидно, не только это. Он и сам смог, наконец, убедиться, что она не новичок и умеет обращаться с лошадьми. И вот теперь она получила прекрасного скакуна и очень красивого. Он был весь пестрый, с мордой цвета взбитых сливок и шоколада, сам в коричневых пятнах. Конь поначалу вел себя строптиво, но Мэгги быстро укротила его. Иногда еще она, правда, ловила на себе оценивающий и немного изумленный взгляд Дика, когда она, пустив Койота галопом, неслась на нем впереди всей группы. Все-таки трудно ему было привыкнуть к тому, что женщина в таком сугубо мужском деле может не уступить ему. Мэгги от души веселилась, замечая не то чтобы изумление Дика, скорее недоумение.

— Вы не устали? Как вы себя чувствуете? — услышала она голос Джоунса и, обернувшись, встретилась с ним взглядом.

— Великолепно! Спасибо. — Мэгги охватило чувство торжества. Дик Джоунс все чаще и чаще подъезжал к ней и заговаривал первым. «Только не показать ему видом, что я торжествую, — подумала она внезапно, — иначе это будет самый последний раз, когда я его увижу». И все-таки Мэгги торжествовала победу, она чувствовала, что заинтересовала его, и если он даже в душе и не очень доволен этим обстоятельством, это уже неважно. Он не может больше держаться по отношению к ней жестко и надменно и постоянно оказывается где-то поблизости от нее.

Вот и сейчас Мэгги спокойно посмотрела в эти изумрудные глаза, чуть прищуренные от ярких солнечных лучей, потом пришпорила своего коня и смешалась с остальной группой. Чуть позже они обнаружили новорожденного теленка, его мать умерла несколько часов назад, и младенец был готов последовать ее примеру. Он уже едва дышал, раскинув дрожащие слабенькие ножки.

Один из мужчин пристроил еще теплого сосунка спереди своего седла, чтобы доставить его на ферму. Через полчаса уже Мэгги пристраивала в своем седле еще одного теленка, еще меньшего, чем первый. Его мать, вероятно, умерла еще раньше. Мэгги без чьей-то помощи устроила гнездо для теленка в своем седле. Один из молодых работников помог ей поднять теленка. Затем совершенно самостоятельно, не пользуясь ничьими инструкциями, женщина медленной поступью начала двигаться следом за остальными работниками в сторону главных сооружений фермы.

— Вы сами устроили теленка? Вам никто не помогал? — Мэгги с удивлением повернулась на голос, увидела Дика Джоунса, который оказался рядом с ней. Черно-белый конь Джоунса составлял удивительную пару с ее бело-коричневым скакуном.

— А что? Разве это так важно? — Затем, озабоченно взглянув на теленка, лежащего спереди в седле, Мэгги спросила:

— Как вы думаете, он выживет?

— Сомневаюсь. — Дик сказал это как бы между прочим. — Но попробовать спасти этих сосунков нужно каждый раз, в любом случае. — Мэгги кивнула, соглашаясь, и поехала быстрее, а Дик повернул лошадь и поскакал назад. Через несколько минут работники прибыли на главную ферму, а осиротевшие телята были переданы в опытные руки. Над ними возились больше часа, но маленький теленочек не выжил. Мэгги вернулась к Койоту, терпеливо ожидавшему хозяйку у стен фермы. Глаза Мэгги наполнились слезами, а когда она вскинула ногу, чтобы сесть на коня, то почувствовала злость. Злость от того, что они не смогли спасти этого малыша, что это маленькое создание не выжило. Мэгги знала, что на ферме много подобных телят, чьи матери по той или иной причине погибли, потерялись в холодной ночи. Работники все время внимательно следят за стадом, но это неизбежно, что какая-то корова иногда пропадает и погибает среди зарослей. Такие случаи происходят каждый год. Работники фермы уже привыкли к этому, но да и Мэгги по Дрохеде знала, что это всегда бывает, но привыкнуть не могла. Эти телята-сироты так напоминали ей детей-сирот. А их миссис О'Нил жалела больше всего на свете. Само понятие сирота было для нее непереносимо. И сейчас Мэгги догоняла свою группу с обидой и уверенностью в том, что следующий теленок, которого она найдет, выживет.

Мэгги в тот день привезла еще троих телят, завернутых в одеяло. Она скакала туда-сюда на Койоте. Мужчины наблюдали за ней с интересом и почтением. Эта удивительная, невесть откуда появившаяся женщина, низко нагибавшаяся над гривой лошади, скакала как мужчина и даже лучше иных мужчин.

Койот, как выпущенная из лука коричневая стрела, скрывался из вида, исчезал в зарослях, но никто почему-то не беспокоился, все были уверены, что с Мэгги ничего не может случиться. Вот и сейчас, стремительным аллюром вернувшись к группе, Мэгги снова услышала голос Джоунса:

— Вы всегда были такой любительницей скачек? — Волосы управляющего выбились из-под широкополой шляпы, глаза горели, к концу дня уже наметилась тень бороды. Мэгги уже в который раз должна была отметить про себя, какая удивительная мужская сила была у этого человека. Наверное, женщины без ума от него. Про себя Мэгги решила, что будет изо всех сил сопротивляться его обаянию. Как он ни привлекал ее, в нем все-таки слишком много самоуверенности, очевидно, он не сомневается в своей неотразимости. Этот человек ни минуты не сомневался ни в том мире, в котором он жил, ни в работе, которую выполнял, ни в отношении к нему окружающих людей, и, вероятно, в женщинах ему также все было ясно и понятно. Мэгги не сразу ответила на вопрос Джоунса, а потом кивнула, дерзко улыбнувшись.

— Когда есть причина.

— Что же это за причина? — Зеленые глаза Дика неотступно следовали за Мэгги, пока они возвращались домой.

Мэгги открыто и прямо посмотрела в глаза спутнику. Взгляд ее серебристо-серых глаз перекрестился с зелеными Джоунса.

— Очень важная причина. Это помогло мне вновь ощутить себя живой, мистер Джоунс. Эти скачки дали мне ощущение свободы и, как ни странно, покоя. Давно не чувствовала я себя так легко и непринужденно. — Дик медленно кивнул и промолчал. Мэгги не была уверена, что он понял или хотя бы задумался над ее словами. Последний раз посмотрев на Мэгги, Джоунс поехал дальше.

Мэгги так наработалась днем, разъезжая в поисках потерявшихся телят, что добравшись до дома, она не чувствовала под собой ног. Из кухни уже доносились аппетитные запахи.

— М-м-м! Что это? — спросила Мэгги встречавшую ее Энн, поведя носом в сторону кухни.

— Толченая кукуруза с мясом и красным перцем, мое любимое блюдо. Надеюсь, понравится и тебе.

Мэгги радостно посмотрела на хозяйку.

— После такого дня я могу съесть что угодно, а потом в ванну и спать, спать!

Энн забеспокоилась.

— Ты опять переусердствовала, Мэг. Сколько можно тебя уговаривать поберечь свои силы.

— Не волнуйся, Энн! — Несмотря на усталость, у Мэгги было отличное настроение. — Ты не поверишь, но я чувствую, что от такой работы у меня только прибывает сил.

— Ну ладно-ладно, я рада. Сегодня мы с тобой опять ужинаем вдвоем. Людвиг с Джоунсом куда-то собирались поехать вечером.

— Я вижу, ваш Джоунс действительно незаменимый человек, — съехидничала Мэгги.

Энн с интересом посмотрела на нее.

— А что ты, собственно, имеешь против Джоунса? Он что, продолжает игнорировать тебя?

— Я бы не сказала так. — Мэгги почувствовала, что кровь приливает к ее щекам, она поспешила склониться на тарелкой и пробурчала: — И все равно он странный человек.

— Странный? — Казалось, это замечание удивило Энн. — Вероятно, ты заблуждаешься. Но может быть, так оно и есть, я уже тебе говорила, что он человек образованный и в то же время готов до седьмого пота работать как простой работник. Дик Джоунс — один из последних представителей старого поколения. Настоящий труженик, достойный, ответственный, готовый умереть за дело. Джоунс — просто находка для нас. Я не представляю себе, что мы будем делать, если он уйдет.

Эта мысль, казалось, заинтересовала Мэгги. Она подняла голову и в недоумении взглянула на Энн.

— Почему же он уйдет? Разве ему здесь плохо? Вы с Людвигом устроили для своих работников отличную жизнь. Пусть они попробуют найти что-нибудь подобное в других местах. — Мэгги говорила так горячо, как будто сама почувствовала себя задетой тем обстоятельством, хотя и предполагаемым, что кто-то из обитателей Химмельхоха отправится искать себе лучшую долю.

— Я согласна с тобой. Мы с Людвигом действительно стараемся делать все, что возможно, — задумчиво проговорила Энн, — но, знаешь, мне все время кажется, что не это имеет для них самое большое значение. Особенно для таких людей, как Дик Джоунс и Пит. Удивительные люди. Для них главное — гордость и честь. И все, что они делают, именно этому и посвящено — гордости и чести. Они многое могут сделать для человека даром только потому, что они уважают его, боготворят, считают очень хорошим человеком, а могут уйти тоже просто так, только потому, что им кажется, что они должны уйти. Их поступки непредсказуемы. Джоунс как раз относится к числу таких людей. Даже Людвиг, не говоря уж обо мне, не знает, как поступит Джоунс в следующую минуту.

— В таком случае, все время сюрпризы, не соскучишься вести хозяйство с такими людьми.

— Тебе нравится Дик Джоунс? — неожиданно спросила Энн. Этот вопрос заставил Мэгги рассмеяться, но ее смех прозвучал несколько смущенно.

— Нравится ли он мне? Конечно, нет, и, думаю, это вряд ли когда-нибудь случится. Он деловой человек, и я, вероятно, даже уважаю его, но он очень не простой человек, с ним трудно общаться. Он привлекателен, если ты это имеешь в виду, но слишком самоуверен. Все-таки он очень странный человек, Энн. А почему ты спросила меня об этом? — Мэгги было любопытно: неужели она как-то выдала себя?

— Просто так. Мне кажется, что ты нравишься ему. — Энн сказала об этом как-то очень наивно, как говорят молоденьким девочкам об их первых воздыхателях.

— Я сомневаюсь, что это так на самом деле, — ответила Мэгги, а про себя подумала: «В любом случае я остаюсь здесь не из-за него. Я совсем не намерена навязывать себе еще одно несчастье»; потом сказала вслух:

— Кроме того, я не вижу подходящей кандидатуры.

— Ты так считаешь? — Энн как-то странно взглянула на Мэгги, а Мэгги растерялась. «Почему же все-таки Энн заговорила об этом? Неужели она решила, что Джоунс нравится ей. Но ведь это совсем не так! Чаще всего он вызывает у нее раздражение. А вызывает ли?» Неожиданно Мэгги почувствовала, что уже не совсем уверена в этом. Этот мужчина был обаятелен в своей суровости и сдержанности, совсем не из реального мира. Скорее из мечты или из сна. Но это была не ее мечта. «Да, высокий, темноволосый, красивый», — Мэгги улыбнулась про себя, а мысли ее неожиданно умчались в прошлое к Ральфу де Брикассару… Джон во всем своем великолепии, в черной сутане, которая придавала его облику особую изысканность. В своих воспоминаниях она представляла его только молодым, с волнистыми черными кудрями и изумительными синими глазами цвета сапфира. Она всегда знала, что охи были бы с Ральфом великолепной парой и никогда бы не разлучились, если бы… если бы не его всепоглощающая любовь к церкви. Здесь для Мэгги места не было.

— Я, пожалуй, пойду спать. Спокойной ночи, Энн. — Мэгги поцеловала подругу и, улыбнувшись ей, пошла к себе. Энн, конечно же, будет дожидаться Людвига, как бы поздно он ни приехал. Наверное, неудобно оставлять Энн одну, но Мэгги чувствовала, что глаза у нее уже слипаются. Она свалилась на постель и только успела подумать, как правильно сделала, что приехала сюда, но мозг ее затуманился, и она заснула. И в ее снах вместе с Ральфом, Дэном, матерью были уже другие люди: Этель, которая снова обрела счастье рядом с Бобом Уолтером, Пит и постоянно суровый, высокий темноволосый мужчина на великолепной вороной лошади с белой звездой во лбу и аккуратных белых носочках. И сама Мэгги на сказочном коне вместе с красавцем мужчиной, который крепко и бережно прижимал ее к себе, и они мчались сквозь ночь.

Мэгги не знала, куда или откуда они неслись, но чувствовала себя в полной безопасности рядом с ним…

18

Джастина на огромной скорости гнала свой серебристый «Мерседес» по шоссе, не замечая удивленных взглядов встречных водителей. Наверное, Уго уже давно ждет ее, но ничего, если она и опоздает, то ненадолго. Накануне, когда он звонил ей из Сан-Франциско, он весь просто кипел от негодования.

— Выбрось из головы эти глупости, — орал он в трубку, — какой идиот едет на съемки из Лос-Анджелеса до Сан-Франциско на машине? Садись в самолет и прилетай, я тебя встречу.

— Успокойся, Уго, — пыталась уговорить его Джастина, — ты же знаешь, я дисциплинированна и буду вовремя.

Его крики, уговоры так ни к чему и не привели, и он в сердцах швырнул трубку. Конечно, можно было послушаться его, но Джастина не капризничала. Просто она хотела приехать туда сама и на машине. Она обожала быть за рулем, ей доставляло удовольствие мчаться на своем «Мерседесе» по пустынным дорогам, они удивительно напоминали ей бесконечные просторы Дрохеды, почему-то в последнее время она все чаще и чаще думала о ней.

Джастина уже год жила в Голливуде и успела сняться в фильме, который имел громкий успех. Он недавно вышел на экраны, и огромные афиши с лицом рыжей австралийки заполонили весь Лос-Анджелес. В одно мгновение она стала звездой, ее узнавали, молодые актрисы, которым еще не улыбнулось счастье, провожали ее завистливыми взглядами. Впрочем, сама Джастина не считала, что этот фильм раскрыл какие-то ее особые таланты. Просто здесь она играла себя, даже, скорее, не себя, а свою мать в молодости. Фильм был об Австралии, и играла она австралийку. Смешно, конечно, что снимался он в Америке. Поэтому австралийка была настоящей, а Австралия нет, хотя американцам что ни подсунь, они всему поверят. Раз говорят, что это Австралия, значит, так оно и есть.

Теперь Уго Джанини задумал новый фильм с ее участием. Похоже, они сработались. Просто потрясающим человеком оказался этот Уго.

Тогда в Риме она не очень-то верила, что он сможет так круто перевернуть всю ее жизнь. Особенно, когда он уехал и от него некоторое время не было никаких известий. А потом он неожиданно позвонил ей и предложил приехать в Голливуд, где уже готовились съемки первого с ее участием фильма. Джастина схватила Дженнифер и, не успев предупредить Лиона, кинулась на зов Уго. «Лион… Ливень… Решительный он человек…»

Джастина, не сбавляя скорости, стремительно вылетела на холм и на крутом повороте чуть было не столкнулась с такой же мощной машиной, которая секунду спустя, подобно черной стреле, промчалась мимо. Джастина почувствовала, как на лбу у нее выступила испарина, хотя она и не особенно испугалась. «Аккуратнее, Джас, — приструнила она себя, — не расслабляйся».

Джастина потому и любила свою машину, здесь она оставалась одна и могла сколько угодно думать, вспоминать. Мысли о Лионе угнетали ее. Нехорошо все-таки с ним получилось. Полгода назад его адвокат позвонил ей и сказал, чтобы она прислала свое согласие на развод. Хотя Джастина не ожидала такого поворота, но возражать не стала.

Открывшийся перед ней великолепный вид с ее любимым мостом «Золотые ворота» отвлек ее от мыслей о Лионе.

Значит, она все-таки успевает вовремя. «Уго просто лопнет от удивления!» Каждый раз, когда она бывала в Сан-Франциско, Джастина стремилась попасть к «Золотым воротам». Он восхищал ее, изумлял, потрясал. Она не отказала себе в удовольствии и сейчас проехать мимо. Ее опять переполнило чувство мощи и красоты этого удивительного сооружения. Она притормозила машину, любуясь ярко-оранжевым цветом его пролетов, ажурными линиями, уходящими в голубое небо.

«Ну вот и все, напиталась впечатлениями, пора ехать, иначе я лишу себя удовольствия увидеть, как лопается Уго».

Джастина включила скорость, и ее серебристый «Мерседес» сорвался с места. На выезде из города ее мысли снова вернулись к Лиону.

Он иногда звонит им, но всегда разговаривает только с Дженнифер. Наверное, у него кто-то есть, а может быть, он просто хочет, чтобы она покаялась перед ним. «Нет уж, этого он не дождется», — тряхнула головой Джастина. В конце концов, она уехала от него не из-за мужчины, он должен понять это. За все время она не переспала ни с одним мужчиной, ей это и не надо было, хотя возможностей представлялось достаточно. Грегори Пэк после любовной сцены в фильме, они в нем снимались вместе, так вот он после этого готов был продолжить их отношения, но Джастина отказалась. Теперь она не хотела заниматься этим без любви, уж этому-то Лион сумел ее научить…

Джастина миновала Саусамето и Милл Вэлли и по извилистой дороге устремилась к Стинсон Бич. Вдоль нее росли деревья удивительной красоты, и в окно машины вливался запах эвкалиптов. Автомобиль спустился по холму, и перед Джастиной открылся захватывающий дыхание вид. Гряда скалистых гор в самых неожиданных местах вздымала в небо высоченными утесами, на которые с грозным ревом набрасывались волны, обдавая их фонтанами брызг. Кругом переливались искристо-зеленые, золотисто-коричневые и ярко-голубые цвета. Райская страна. Джастина была рада, что приехала сюда.

Впереди на отлогах живописного холма показалась приземистая фигура Уго, и Джастина с облегчением вздохнула и даже не оттого, что все-таки немного устала за рулем, она больше устала от постоянных мыслей о Лионе. Ее задело, что он так легко, не объяснившись, порвал с ней. Пусть теперь радуется и успокоится наконец с какой-нибудь из этих индюшек, которая будет счастлива иметь такого преуспевающего мужа-политика…

Джастина засмеялась, заметив, как Уго, смешно размахивая руками, запрыгал от радости, завидев ее машину. Странно, что он был один, очевидно, другие уже уехали дальше. Для своего нового, «такого же потрясающего фильма, какие я обычно делаю», — он не умрет от скромности — Уго взял совершенно другой состав. «Они еще молодые, но очень талантливые, — заявил он. — Один сумасшедший молодой парень и его группа. Они кажутся на первый взгляд ленивыми, ни на что не способными, но делают удивительные вещи, хотя и запросы у них огромные. Я думаю, они понравятся тебе».

Едва машина остановилась, Уго с воплем восторга кинулся к ней и, вытаскивая Джастину из машины, удивленно уставился на нее.

— Ты выглядишь так, как будто у тебя день рождения, Джас.

— Во всем виноват пейзаж. Я от него просто в восторге. Мы будем работать здесь?

— Не совсем, просто поджидал тебя.

— Тогда зачем же ты меня вытащил из машины, если нам придется ехать дальше?

— И то правда. В таком случае залезай обратно, и я с тобой.

Они свернули с дороги на какую-то грязную широкую тропу, нехоженую и неезженую, которая пересекла несколько холмов чуть выше линии моря. Здесь смотреть было не на что. Никаких признаков цивилизации на мили вокруг, не наблюдалось и основной съемочной группы.

— Когда же мы приедем? — Пейзаж потерял свое очарование, и Джастине стало скучно.

— Через минуту увидишь, — успокоил ее Уго. — Операторы три месяца искали это место. Оно фантастично. Принадлежит одной немолодой леди, которая живет на Гавайях и не бывает здесь по нескольку лет. Нам его сдали на день.

Они проехали последний изгиб дороги и очутились на удивительном плато, затерянном среди холмов и скал. Море устремлялось на берег с еще большей силой и страстью, чем это было в Биг Сюр, а на утесах высились деревья, создавая впечатление гигантских флагов. Огромные камни торчали из воды, и морские брызги так высоко взлетали над ними, что, казалось, они оросят и деревья. А, может быть, так и бывало.

Впереди, почти посередине плато, стоял джип. Это и была съемочная группа.

— Ты думаешь, что они способны сделать что-нибудь стоящее? — спросила Джастина, останавливая свою машину неподалеку. — Во всяком случае, у них такой вид, как будто днем раньше они сбежали из дома.

— Нормальный вид. — Не сдавался Уго. — Чем они тебе не понравились?

— Какие-то они ненадежные. — С сомнением ответила Джастина. — Я, пожалуй, пока останусь в машине.

— Ты все захватила, что надо? — поинтересовался Уго, вылезая из машины.

— А разве что-то еще надо было? — Я оделась так, как ты велел, и все. — На Джастине были совершенно выцветшие джинсы и старенькая хлопчатобумажная рубашка с закатанными рукавами. Волосы уложены узлом на затылке. — Ты ведь сказал, что это пробные съемки.

— Да-да, ты, как всегда, в порядке, Джас. Ну я пошел, позову тебя, когда все будет готово. — Уго торопливо чмокнул ее в щеку и побежал к ожидавшим его парням.

Он был непредсказуем. За целый год Джастина так и не поняла, как ему удается делать приличные фильмы. Уго мог в самый решающий момент вдрызг разругаться со съемочной группой, потом так же внезапно помириться с ними, съемки останавливались, бывало, надолго, иногда их не бывало неделями и месяцами, а потом все опять закручивалось с неимоверной скоростью. Странно, что на Уго никто не держал зуб, хотя он вел себя более чем непоследовательно. Джастина так и не могла понять, как он умудрялся ладить со всеми. Уго входил в правление компании, у него были обширные связи помимо кино, и, несмотря на его взрывной характер, его любили и многое прощали. Уго был буквально напичкан идеями и умел увлечь ими даже закоренелых скептиков. Когда он пригласил Джастину, никому не известную австралийку, это тоже было воспринято как очередной пассаж, но и на этот раз интуиция не подвела Уго.

Съемки нового фильма начинались в большой неразберихе, даже сама съемочная группа еще не была толком сформирована, хотя все были уверены, что в результате все будет сделано как надо. Все прежние их фильмы снимались точно так же. Так что когда в последний момент Уго сообщил Джастине о том, что они будут работать с новой группой, она особенно не удивилась.

Джастина вышла из машины, чтобы немного размяться и, прохаживаясь по заросшей изумрудной травой лужайке, время от времени поглядывала, как эти показавшиеся ей ненадежными парни таскали тяжелое оборудование, которое казалось в их руках невесомым. Уго стоял рядом с их джипом и разговаривал с высоким блондином. У парня было сильное, мускулистое тело, лохматые волосы, до странности широко посаженные глаза, потрясающая улыбка, делающая две глубокие ямочки на щеках. Джастина заметила, что парень смотрит на нее.

— Джас, подойди сюда на минутку, — позвал Уго, помахав ей рукой, и Джастина не торопясь и не обижаясь на Уго, направилась в их сторону, пытаясь отгадать, что это за человек. Мужчина казался моложе остальных, и складывалось впечатление, что у него было меньше, чем у других работы.

— Джастина Хартгейм, Стэн Уитни. — Он правит всей этой неразберихой.

— Привет, — Улыбка стала шире, и обнажились два ряда ослепительных белых зубов. Глаза Стэна были нежно-зеленого цвета. Он не протянул руку для пожатия, и казалось, совсем не был заинтересован, кто такая эта женщина. Стэн просто кивнул ей, продолжая осматривать издали свою команду и по-прежнему, разговаривая с Уго. Неожиданно Джастина почувствовала раздражение.

— Эй, куда же ты? — спросил Стэн, увидев, что она решительно направилась к своей машине.

— Я подумала, что вы оба заняты. Пойду назад.

— Минуточку, я пойду с тобой. Хочу посмотреть, что же нам нужно снимать. — Стэн оставил Уго. Пошел за Джастиной по склону холма, не выбирая особенно дороги и посматривая на небо. Она хмыкнула, отметив про себя, что он по всей вероятности просто рисуется перед ней. Во всяком случае, у него не замечалось недостатка в позерстве.

— Я тебя раньше никогда не видел, — заявил он Джастине безо всяких церемоний, оценивающе оглядывая ее с головы до ног. Бросив на него мимолетный взгляд, она не увидела в его глазах восхищения, но где-то в самой глубине плескался совершенно неожиданный для его самоуверенного вида непосредственный, почти что мальчишеский, интерес.

— Я тоже не имела счастья, — ехидно ответила Джастина, стараясь придать своему голосу как можно больше безразличия. Но его, казалось, совсем не беспокоили эмоции Джастины, и он простодушно ответил:

— А ты и не могла его иметь, я ведь никогда раньше не работал в Голливуде. Новичок в чистом виде.

Джастина вытаращила на него глаза. Конечно, Уго сказал ей, что взял совершенно новую группу, но она не ожидала, что до такой степени новую.

— А вы хотя бы имеете представление, как снимать кино? — спросила она, не в состоянии скрывать своего потрясения и, не дождавшись ответа, поинтересовалась:

— Где же Уго нашел вас?

— Да здесь же, в Сан-Франциско, — небрежно бросил парень и, неожиданно отвернувшись от нее, бегом бросился обратно.

Их новый фильм должен был быть о наркоманах, проститутках, «голубых» и прочих «аморальных!», как высокопарно выразился Уго, типах. В глубине души он был пуританином и теперь был одержим новой идеей показать Америке нарождающиеся язвы, которые могут погубить ее. Когда он впервые изложил Джастине идею своего нового фильма, она засмеялась и назидательно заметила:

— А тебе не кажется, что в этом и заключается смысл свободы по-американски, все живут так, как они желают жить, и не приехавшим итальянцам их учить, морали.

— В таком случае я тоже обладаю свободой высказывать свое мнение по поводу того, что мне кажется ненормальным, — заявил Уго.

Джастине в этом фильме отводилась главная роль. Она должна была играть женщину, которая в ранней юности сама была подвержена пагубным наклонностям: занималась проституцией, пробовала наркотики, но ей удалось избежать окончательного падения. И вот теперь она, жена и мать, пытается уберечь от этого своих детей, к своему ужасу убеждаясь, что не в силах этого сделать и что общество уже поражено этими страшными язвами, хотя внешне все как будто обстояло вполне благополучно.

Уго решил начать съемки с самого конца, когда Главная героиня, осознавая свое бессилие, в панике бежит на природу, надеясь обрести в ней живительные силы.

Как ни была Джастина шокирована неожиданным сообщением Стэна, что он новичок в их деле, а может быть, именно поэтому, но, сидя перед зеркалом и укладывая с помощью парикмахера в надлежащем беспорядке волосы, она то и дело взглядывала в ту сторону, где под его и Уго руководством готовилась съемочная площадка. Скоро Джастина уже с нескрываемым интересом и восхищением смотрела на эти приготовления. Во всяком случае, Стэн не производил впечатления новичка и не опытного в этом деле человека. Он отдавал короткие распоряжения, и все, что он требовал, выполнялось его помощниками четко и безукоризненно.

Потом пригласили Джастину, и Стэн встал за камеру. Не переставая зубоскалить, он вносил поправки в придуманные Уго мизансцены, без конца делал Джастине критические замечания и за полчаса съемок довел ее до изнеможения. Уго казался мрачнее тучи и объявил перекур. Пока Джастина, которая решила вытерпеть все до конца и посмотреть, чем все завершится, пыталась отвлечь Уго от мрачных ожиданий полного краха от его затеи, прошло уже немало времени, и пора было продолжать съемки, оказалось, что Стэна на площадке нет. Он исчез, как будто соскользнул по склону холма и провалился в пропасть. Все были в оцепенении, одни только помощники как сквозь землю провалившегося оператора сохраняли невозмутимость и отдыхали, развалившись на траве.

Уго с Джастиной, сорвавшись с места, подбежали к краю пропасти, ожидая увидеть самое страшное, но на дне ее никого не было. И все-таки, наклонившись вперед, Уго заорал куда-то вниз:

— Эй! Ты где? — Но ответа не последовало, и никто не появился.

— Стэн! — Снова позвал Уго. Эхо подхватило звук его голоса и размножило его, и вдруг Джастина увидела Стэна.

— Ш-ш-ш-ш! Что вы собрались делать? Я курю. Спускайтесь сюда. — Оператор сидел на пологом, спрятанном в скале выступе футов на шесть ниже вершины, ухватившись за колючий кустарник, с опиумной сигаретой в руках.

— Ах ты сумасшедший сукин сын, какого черта… — Уго был взбешен, но уже немного расслабился. Джастина нервно рассмеялась. Этот парень был, конечно, не подарок, но он делал все настолько искренне, что ему легко прощались все проделки.

— У нас, кажется, перерыв? — невозмутимо заявил Стэн. — Вы что-то имеете против моего занятия?

— Да, конечно. Но он уже кончается. А твое занятие мне глубоко противно, — заорал итальянец, — об этом я снимаю свой фильм и считаю…

— А мне наплевать на то, что ты считаешь, — отвечал Стэн, даже не делая попытки подняться наверх.

Вся сцена была удивительно нелепа. Джастине стало ужасно смешно. Они с Уго, свесившись вниз, разговаривали с невидимым кустом на одном из сколов скалы, а этот гений, командовавший ими весь день, наслаждается, праздно куря наркотик. Неожиданно он пружинисто подкинул свое тело и в одно мгновение оказался рядом с Джастиной и Уго наверху холма.

— Итак, леди, съемки начнутся через 5 минут, — заявил Стэн. — Если вы не готовы, все очень просто. Мы прекращаем съемки. Вы считаете, что я буду снимать день и ночь напролет? Ни за что! — Ни с того ни с сего он обнял Уго за плечи и подмигнул ему. Это было так неожиданно, что даже Уго растерялся, а Джастина уже покатывалась со смеху, наблюдая гамму чувств на лице Уго и в восторге от того, как мастерски этот парень разыграл их.

— Послушай, ленивый негодяй, прекрати эти свои шуточки! — наконец пришел в себя Уго, — И вообще убирайся, я сам буду снимать! — орал он, размахивая руками. Стэн засмеялся, бегом спустился с холма, и съемки продолжались.

Это были самые замечательные съемки, в которых ей когда-либо приходилось участвовать. Когда Стэн уже снимал планы природы, она присела в стороне, наблюдая за его легкими, артистическими движениями.

— О чем думаешь, Джас? — Уго примостился рядом с ней, закуривая сигарету.

— Трудно сказать. То ли он талантлив, то ли это трагедия для нас. Я сделаю вывод, когда посмотрю готовый фильм. Но работать с ним интересно тем не менее. Сколько ему лет? — Джастина подумала, что ему могло быть где-то около 22 и что он безбожно врал относительно того, что он новичок в кино.

— Не знаю точно. Где-нибудь за двадцать, но никто не дает ему своего возраста. Его поступки похожи на двенадцатилетнего. Но работает он удивительно. — Они оглядели его коллег, и Уго сокрушенно покачал головой. Стэн и в самом деле работал артистично, как бы компенсируя этим свои неожиданные выходки. Сейчас он снимал пасущихся на лугу лошадей, которые еще с утра были специально сюда доставлены и наконец-то дождались своей очереди. С камерой на плече на фоне голубого неба Стэн мягко, по-кошачьи кружил вокруг мирно пощипывающих траву лошадей, то приседал, то распластывался по земле и, передвигаясь чуть ли не ползком, старался ухватить какой-нибудь неожиданный ракурс лошадиной морды или взмах ее хвоста. Это было захватывающее зрелище, и Джастина с Уго следили за ним, завороженные.

Вдруг Стэн поднялся на ноги, какое-то мгновение постоял, как вкопанный, пустым взглядом оглядывая группу, и начал падать, схватившись за сердце.

Было похоже, что он и на этот раз просто валяет дурака, у Джастины даже мелькнула мысль, не наглотался ли он чего-нибудь, и они с Уго, сорвавшись с места, побежали к парню.

Стэн лежал, уткнувшись лицом в землю. Уго перевернул его на спину, а когда Джастина взяла Стэна за руку и принялась щупать пульс, его лицо расплылось в широкой озорной улыбке.

— Как я вас обманул? — засмеялся он, и хотел встать, но Уго не дал ему даже приподняться. Он прижал Стэна к земле и сделал Джастине знак глазами. Она моментально поняла: он хочет отомстить этому негодяю за издевательство, она побежала туда, где стояли ведра с водой для лошадей и, схватив одно, с трудом приволокла обратно, с ходу выплеснув на шутника всю воду. Стэн завопил, потом расхохотался и, вывернувшись из рук Уго, растрепал и без того всклокоченные волосы Джастины.

Вся группа с удовольствием наблюдала за этим представлением, а Уго, повернувшись к ним, почему-то закричал, что они отрабатывают новую мизансцену! Пока Уго, как ему казалось, успокаивал людей, Джастина почувствовала, что оказалась в железной хватке, потом ощутила толчок в ребра какого-то острого предмета. Она попыталась извернуться и хотя бы посмотреть, что это такое.

— Не двигайся, Хардинг. Вставай и уходи. — Его лицо и слова походили на сцену из вестерна…

— Во-первых, меня зовут Хартгейм, а во-вторых, ты думаешь о том, что делаешь или нет? — Джастина старалась придать голосу суровое звучание, но ей это не совсем удалось.

— Мы отправляемся верхом на лошади, леди. И вы с нами. Ступайте легко и непринужденно… — Джастина окончательно поняла, что парень немножко не в себе, обнаружив, что он приставил к ее ребрам автомат. Где этот мерзавец Уго? Что он ей подстроил? Не хочу работать на него, чтобы оказаться, в конце концов, застреленной… Как будет, в таком случае, жить Дженнифер?

— Так шагайте же… в том направлении… — Стэн приблизился к Джастине, а она глазами продолжала искать Уго, среди множества людей, которые таскали к машинам оборудование. Движение вперед продолжалось. Джастина поняла, что Стэн ведет ее к лошадям и послушно шла за ним, пока из-за угла трейлера не высунулась рука с другим автоматом.

— Складывайте оружие. Вы повержены. Шутки окончены. — Наконец, хоть кто-то вступился за нее.

— Нет. Все только начинается. — Стэн подхватил мегафон, валявшийся рядом с трейлером, придвинул его ногой ближе, подкинул в воздух и поймал не оставляя при этом руку с автоматом и ослепительно улыбаясь.

К черту его улыбку! Джастина рассвирепела.

— Пино! — прогремел в мегафон голос Стэна. — Забери меня завтра у Ватсона в Болинас в 8 часов. — Она увидела, как из толпы ему махнули рукой, и Стэн еще сильнее сжал ее руку. Кто такой Ватсон? И почему завтра? Время едва приближалось к вечеру. И какого черта он намерен делать с ней.

— Вперед! Ты же умеешь кататься верхом, не так ли? — В какой-то момент в его глазах появилась озабоченность, как будто ему дали капсюльные пистоны без капсюля в них.

— Умею. Но не думаю, что все это так забавно, как ты считаешь. У меня есть маленькая дочка… и если ты застрелишь меня, ты загубишь и ее жизнь. — Очень мелодраматические слова, но ничего другого она не могла придумать при таких обстоятельствах.

— Буду иметь это в виду… — Казалось, ее речь совсем не тронула его, и Джастина взлетела в седло, счастливая хотя бы тем, что была обута в подходящие ботинки, в полном неведении относительно своего будущего. Стэн взгромоздился позади нее, все так же упирая автоматом в ее ребра, и пустил лошадь медленной рысцой, переходя на галоп. Джастина и сама была способна на любые выходки, но все, что с ней происходило сейчас, никак не укладывалось в сознание. А если автомат выстрелит случайно? Чем же все это может закончится? Горы — не самое ровное место для верховой езды, лошадь может подскользнуться, и тогда… Она услышала позади крики Уго, но через минуту они уже были далеко от съемочной площадки.

В ней поднялась ярость на этого невинного полумальчишку, полумужчину с его дурацкими шуточками. Он был наглый, самоуверенный, беззаботный, глупый хиппи, считающий, что он может делать все, что захочет, начиная с того, что в любой момент по его желанию прекращается работа, и заканчивая его притворством, что он умер или упал без сознания. Тело у нее налилось свинцом от напряжения. Она вздрагивала при каждом ударе хлыста, которым он погонял лошадь, и единственным ее желанием было при первом удобном случае скинуть этого негодяя с седла. Но первая же попытка окончилась неудачей, Стэн поднял свой автомат и брызнул ей в лицо струей воды. Водяной пистолет!.. Так это его дуло воткнулось ей между ребрами.

— Ах, ты негодяй… — Джастина плюнула в дюйме от его лица, стараясь протереть глаза, — Скотина… ты… я думала…

— Замолчи, — Стэн направил струю воды ей в рот, и Джастина от неожиданности разразилась взрывом хохота. Стэнли Уитни не был похож ни на кого.

Лошадь остановилась, но Джастина даже не заметила этого, а когда наконец протерла глаза, то обнаружила, что они стояли у одной из скал, откуда открывался безграничный, насколько позволял глаз, Тихий океан.

— Великолепно, не так ли? — Лицо Стэна было совершенно спокойным, и он очень напоминал ковбоя, глупое мальчишество покинуло его. Джастина кивнула и посмотрела на море, и ее снова охватило чувство, что она нашла свое место в жизни в этом удивительном краю. Истерическое состояние, в котором она пребывала во время этой верховой езды по горам с дулом автомата в боку, прошло, и женщина наблюдала, как птица пикирует к воде, раздумывая, что можно ощущать при таком полете. Стэн неожиданно повернул к себе ее лицо и поцеловал ее. Это был продолжительный, нежный, страстный поцелуй. Совсем не похожий на неопытный поцелуй подростка. Это был поцелуй мужчины.

Когда они отстранились друг от друга, Джастина открыла глаза и увидела, что Стэн улыбается и выглядит очень довольным.

— Вы понравились мне, леди. Так как же Вас зовут?

— Ах, иди ты к черту. — Джастина взяла поводья из рук Стэна и стала править сама. Это она умела делать неплохо, они с Дэном уже в детстве лихо скакали на лошадях у себя в Дрохеде. А здесь в горах это было ни с чем не сравнимое сказочное чувство: на горизонте не было ни человека, ни животного, под ногами — дивная лошадь, и сзади в седле красивый мужчина, каким бы сумасшедшим он ни казался.

— Ну, хорошо, наездница, ты умеешь держать в руках поводья. Но знаешь ли ты, куда мы едем? — Джастина усмехнулась, подумав, что этого она и в самом деле не знала. Она покачала головой, подставив лицо навстречу ветру, волосы разметались по лицу, но она не придавала этому большого значения. Волосы у них со Стэном были примерно одной длины.

— Так куда же ты хочешь направиться? — Если бы она только знала, как добраться верхом на лошади в то место, где она хотела бы в эту минуту оказаться. — Не знаю, — ответила Джастина. — Тогда едем в Болинас. Поверни голову назад и посмотри на дорогу вон там внизу, если бы только преодолеть первый поворот, не упав при этом в воду. Я не умею плавать.

— Ненормальный. — Но следуя его указаниям, она пустила лошадь вниз и, проскакав вдоль петляющих дорожек, увидела тропу направо.

— Нам сюда? — Они уже выехали почти что к самому берегу, где кроме деревьев ничего не было.

— Езжай через эти деревья… там увидишь. — Скоро перед ними открылась узкая песчаная полоса пляжа, море, небольшая бухточка. На другой стороне залива еще более удивительный пляж, протянувшийся на пару миль и ограниченный горами, спускающимися вниз как будто на встречу с морем. Вид был замечательный.

— Потрясающе!

— Это Болинас, а там — Стинсон Бич. Ты умеешь плавать? — Джастина состроила на своем лице презрительную гримасу: «Смешной вопрос». Стэн спешился, подставил руки, чтобы принять ее на земле. И она снова подумала о том, как он высок и хорошо сложен. Она соскользнула на землю и стала рядом с ним. Ее рост был чуть больше пяти футов, а его, по крайней мере, приближался к шести.

— Конечно, я умею плавать, но ты-то нет. Помнишь?

— Ну, вот заодно и научусь. — Джастина с удивлением уставилась на парня, а он между тем уже снял куртку и обувь, намереваясь снять футболку. А дальше что? Джинсы?

— Что ты так смотришь?

— Позволь мне первой спросить. Что ты делаешь? — Стэн остановился и долго смотрел на нее.

— Я думаю, что мы вместе с лошадьми переплывем на тот берег. Это не очень большое расстояние. А затем снова поедем верхом по другому берегу. Снимай одежду, я привяжу ее к седлу. — Да?

— Конечно… поплывем… и привяжешь к седлу. Ну, хорошо.

Джастина собрала волосы, сняла куртку и ботинки, рубашку, джинсы, трусы. На пляже больше никого не было. Они были совершенно одни. Стэн и Джастина стояли, с улыбкой глядя друг на друга, у подножия горы, абсолютно раздетые. Джастина смотрела на Стена и думала, что же он предпримет дальше: уронит и изнасилует ее, обрызнет водой из пистолета или сделает что-то еще. Этот мужчина был совершенно непредсказуем. Но он, как бы между прочим, взял ее одежду, привязал к седлу и направил лошадь к морю. Все трое они зашли в залив. Стэн как будто даже не заметил ледяной воды, он медленно ввел туда лошадь и обернулся назад, чтобы только узнать, все ли в порядке с Джастиной. Все было нормально, не считая того, что она сразу же безумно замерзла, но совсем не хотела показывать этого. Она нырнула и поплыла на противоположный берег. Это были неописуемые чувства, Джастина улыбнулась про себя и, выглядывая над поверхностью, оборачивалась назад, чтобы взглянуть на Стэна. Она находилась в Калифорнии, переплывала залив с одного берега на другой вместе с лошадью и этим сумасшедшим молодым создателем фильма. Не плохо, миссис Хартгейм, совсем не плохо.

Они медленно вышли на противоположном берегу, и Стэн привязал лошадь к дереву. На пляже снова не было никого, кроме них. Все было как в кино или во сне. Стэн растянулся на песке, закрыл глаза и как будто даже задремал. Он делал то, что ему хотелось, и Джастину снова поразила его совершеннейшая раскованность.

— Ты всегда проводишь съемки так, как сегодня, Стэн? — Она тоже легла на песок на почтительном от мужчины расстоянии, подперев голову и глядя на море.

— Не всегда. Но в большинстве случаев. Нет смысла работать, если кругом царит скука. — Вероятно, Стэн действительно верил в это.

— Уго говорит, что ты хорошо снимаешь.

— Уго лучше заткнуться, хотя он хороший парень. Он много раз привлекал меня к работе, хотя всегда всем рассказывает, что мы с ним работаем впервые.

— С Уго хорошо работать, — заступилась за своего друга Джастина, а сама подумала, что это все-таки очень забавно болтать о работе, лежа раздетыми на солнечном берегу.

— Откуда ты, Джас? С Востока?

— Из Рима, нет, скорее, из Австралии.

— Вот как? Очень интересно. И Рим и Австралия. Экзотические места. Мне еще не довелось побывать там. А что же ты уехала из Рима? Там снимают хорошее кино.


— Так получилось. — Джастине не хотелось рассказывать ему, что ее-то там как раз и не снимали. Итальянцы любят снимать итальянских актрис. Но это не стоило ему говорить. Судя по всему, он дитя мира и не поймет, что можно не получить роль из-за цвета волос.

— Так получилось, — повторила она, и Стэн кивнул головой.

— Замужем? — Джастине показалось, вопрос был задан с некоторым опозданием, но может быть, это снова был его стиль.

— Нет. Разведена. А ты?

— Не женат. Свободен, как птица над этим заливом. — Стэн показал рукой на чайку, медленно спускавшуюся к воде. — Это хороший способ существования.

— Иногда немного одиноко. Тебе не кажется? — Хотя не складывалось впечатления, что Стэн особенно страдает от одиночества. В его глазах даже не было и намека на печальное выражение, свидетельствовавшее о каких-то душевных переживаниях.

— Может быть, иногда и одиноко, но… Я много работаю. И не задумываюсь о своем одиночестве. — Джастина не сомневалась в том, что у него не бывает проблем с женщинами, но уточнять, что он имеет в виду под одиночеством, не стала. Стэн был первым мужчиной со своим очень индивидуальным стилем, манерами, необыкновенным чувством юмора, который встретился ей на пути.

— Ты напоминаешь мне мыслителя. Я не ошибаюсь? — Стэн перевернулся на живот и посмотрел на нее с удивленной улыбкой.

— Мыслитель? — Он кивнул. Да, со мной такое случается… бывает, я задумаюсь… ну и что из этого?… Да, бывает.

— Вот ты, наверное, чертовски одинока? — Джастина удивленно посмотрела на него и неожиданно разозлилась. Он вел себя так, как будто сам находится на вершине Олимпа и свысока смотрит оттуда на всех остальных.

— Не слишком ли ты много говоришь. — Она поднялась, мельком глянула на Стэна и нырнула в волны. Ей нравился этот парень, но он все-таки слишком самоуверен. С ним вообще не стоит откровенничать, иначе он потом все может высмеять, а Джастина терпеть не могла, когда над ней смеялись. Хотя она уже понимала, что он привлекает ее и что Стэн Уитни — тот самый человек, которого она так долго ждала.

Неожиданный всплеск рядом удивил Джастину, она резко повернулась, чтобы разглядеть, что это могло быть. Но это был всего-навсего плывущий рядом Стэн. Он снова напоминал большого, просто гигантского ребенка. Джастина уже ожидала, что он вынырнет из воды и напугает ее или начнет в шутку топить, но он не сделал ничего подобного, а просто подплыл и поцеловал ее, и волны подхватили их и подняли на гребень.

— Пошли назад. — Взгляд Стэна был очень спокойным и теплым, и Джастина б душе обрадовалась, ей не хотелось, чтобы он в такую минуту принялся шутить.

Они поплыли к берегу бок о бок, а выйдя из воды, Джастина уже направилась было к тому месту, где они лежали раньше, но Стэн схватил ее за руку и посмотрел в глаза.

— Здесь есть красивая бухта. Я покажу тебе. — Стэн взял ее руку и повел к крохотной бухточке, закрытой стеной высокой травы, через которую приходилось пробираться, как через волшебный сад. Неожиданно женщину охватили сильные, непреодолимые желания, каких она не ощущала уже много-много лет. Она хотела этого мужчину, и он знал об этом, и она понимала, что он также хочет ее… «Но все так быстро… мы едва знакомы… так не должно быть… это…» Джастина испугалась.

— Стэн…я…

— Ш-ш-ш-ш! Все будет хорошо. — Стэн обнял ее, и они остановились среди высокой травы, утопая ногами в песке. Потом она почувствовала, как их тела сливаются. И вот они уже лежали на песке, превратившись в одно целое…

19

Наступило Рождество, и в Химмельхоке царило радостное возбуждение. Мэгги собралась в клуб наряжать елку и пошла к Энн, чтобы предупредить ее. Но Энн, поспешно переставляя костыли, уже сама шла ей навстречу. В руках у нее белел листок бумаги, и Мэгги вздрогнула: «Неужели что-нибудь случилось с мамой. Они ведь только два дня назад говорили по телефону, и в Дрохеде все было в порядке». Увидев испуганное лицо Мэгги, Энн воскликнула:

— Телеграмма от Джастины! Она поздравляет нас с Рождеством.

— Слава Богу! — Мэгги перевела дух. — Что еще она там пишет? Как у нее дела?

— Думаю, что все в порядке, хотя она об этом и не сообщает, — засмеялась Энн. — Но у меня такое чувство, что она не раскаивается, что уехала туда.

— Я сожалею, что они расстались с Лионом, но, очевидно, у нее были на это какие-то причины, — лицо Мэгги немного омрачилось, и она добавила, усмехнувшись:

— Я не могу упрекать ее за это, хотя Лион показался мне достойным человеком. Ведь я сама сбежала от Люка и до сих пор не раскаиваюсь в этом. Хотя, когда я думаю о Джастине и о том, что у них произошло с Лионом, мне становится не по себе. Получается, что у нас в семье женщины повторяют судьбу друг друга. Это уже рок. Я боюсь за Джастину и не хочу, чтобы ее судьба была похожей на мою. Я так радовалась, когда она полюбила Лиона и вышла за него замуж. «Она избежит моей участи», — думала я тогда. Но в конце концов получилось так, что она тоже сбежала от него. Но у меня был Ральф, а у Джастины? Нет, меня все-таки очень тревожит ее судьба. Я маме говорила, что это кровь Армстронгов не дает нам жить спокойно, как все люди.

— Только почему-то она будоражит, в основном, женскую половину вашей семьи, — поддразнила подругу Энн. — Ну давай не будем грустить, ведь сегодня Рождество. В Дрохеде все живы и здоровы, у Джастины тоже полный порядок, и мы, слава Богу, держимся. Отправляйся в клуб, мы с Людвигом приедем попозже.

Мэгги поцеловала свою преданную Энни, накинув плащ, вышла из дома. На улице было тепло и тихо, и Мэгги, спустившись по ступенькам, медленно направилась в сторону клуба. Ей хотелось немного побыть одной до того, как она окунется в радостное предрождественское оживление. Она постаралась вспомнить свои мысли и ощущения в прошлое Рождество. Они его праздновали всей семьей в Дрохеде. Мэгги до мельчайших деталей восстановила в памяти все, что происходило в это же время год назад и неожиданно почувствовала, насколько с тех пор изменилось ее мироощущение. Она как будто обрела второе дыхание и снова ощутила радость от того, что живет, дышит, любуется вот этим ясным небом, общается с приятными ее сердцу людьми.

У входа в клуб уже толпилось несколько мужчин, и, завидев ее, они довольно загудели.

— С праздником, Мэг! Счастья тебе!

— Спасибо. И вас тоже с праздником. Что это вы тут так горячо обсуждаете?

Мужчины, заулыбавшись, переглянулись, и один их них, тот, кто посмелее, ответил за всех.

— Мы вот тут гадали, откуда ты появилась и почему живешь так долго. Ты не обижаешься на нас, Мэг?

— Да нет же, — засмеялась Мэгги. — Ну и что же вы тут нагадали?

Тот же мужчина, смущенно хмыкнув, сказал:

— Наверное, Мэг, ты сбежала от своего друга, потому что он избивал тебя. Я так думаю.

— Ну это уж чересчур, Рэн, — шутливо возмутилась Мэгги. — Неужели я тебе кажусь такой слабой? Ты серьезно веришь, что я позволю, чтобы кто-то меня избивал?

Все засмеялись, и шутник был посрамлен. Но он тоже смеялся вместе со всеми, очень довольный своей шуткой.

— И что же, вы считаете, что я сбежала от друга-изверга? — весело поинтересовалась Мэгги.

— Нет, Мэг, есть и другие мысли, — откликнулся молодой голос. — Я так думаю, у тебя одиннадцать детей, и они тебя выпроводили из дома, потому что ты не любишь готовить и держала их впроголодь.

Эта шутка вызвала новый взрыв смеха, который еще усилился, когда Мэгги заявила:

— Истина в том, что законных детей у меня четырнадцать, и все они избивали меня, поэтому я и сбежала от них к вам. Как вам нравится эта идея?

Мэгги подозревала, что обитатели фермы как-то объясняют себе ее затянувшееся пребывание здесь, поэтому их шутки, пусть и грубоватые, ее не обижали. В это время к их компании присоединился Пит, он был одет, как и все остальные мужчины, в новую куртку и брюки и выглядел очень привлекательно. Высокий, загорелый, мускулистый. Мэгги еще с минуту постояла с ними и вошла в клуб. Пит проводил ее теплой улыбкой.

— А что случилось с ней в самом деле, Пит? — спросил его один из мужчин. — Что-нибудь с детьми?

— Не знаю, — ответил Пит.

— Неудачное замужество? — не унимался мужчина.

— Откуда мне знать. — Пит старался не говорить ничего лишнего. Он всегда хорошо относился к Мэгги и понимал, что ей не очень-то хотелось, чтобы о ее личных делах чесали языки, к тому же Пит и сам очень мало что знал о ее жизни.

— А мне кажется, что она здесь спасается от чего-то, — предложил тот же молодой мужчина, который присвоил Мэгги одиннадцать детей.

— Может быть, — согласился Пит и, отвернувшись, тоже пошел в клуб.

В большом помещении, посреди которого стояло зеленое дерево, такое высокое, что его верхушка почти упиралась в потолок, стояли шум и гам. Дети попросили Мэгги помочь им развесить игрушки. Она поднялась повыше на лестницу, а они подавали ей серебристые, зеленые и красные, голубые и желтые шары, заодно украшая нижние ветки. Самые маленькие возились с бумажными гирляндами.

Здесь же неподалеку гомонили и взрослые. Женщины обносили всех чашками с воздушной кукурузой, тарелками со сладостями, коробками конфет. Поглядывая с высоты на этих веселых людей, Мэгги еще раз с теплотой подумала о своих друзьях, Энн и Людвиге Мюллерах, и порадовалась их умению так прекрасно наладить быт своих работников.

Неожиданно она заметила входившего в дверь Дика Джоунса. Дети тут же кинулись к нему и попросили надеть звезду на верхушку дерева. Он улыбнулся им, поднял сразу двух малышей, посадил их себе на плечи и направился к дереву. Он не видел Мэгги и заметил, только когда подошел совсем близко. Дик опустил детишек на пол и улыбнулся, глядя на Мэгги снизу вверх.

— Как всегда в трудах, Мэгги?

— Да вот приходится, — ответила ему улыбкой на улыбку Мэгги. Дик поставил вторую лестницу рядом с той, на которой стояла Мэгги, и, поднявшись по ней, водрузил на верхушку огромную золотую звезду, добавил еще несколько шаров на верхние ветки и, спустившись вниз, удовлетворенно отметил:

— Очень красиво! Хотите кофе? — И, получив согласие Мэгги, тут же отошел.

Мэгги отметила про себя, что сегодня Дик Джоунс как будто расслабился, сбросил обычное свое напряжение и к ней обращался так, как будто они были старыми друзьями.

Дик вернулся с двумя чашечками кофе и тарелкой с пирожными. Они стояли рядом, прихлебывая кофе, и Мэгги чувствовала себя в эту минуту очень хорошо. Неожиданно она решилась задать Дику вопрос, который ее немного волновал:

— Скажите, почему вы так бывали недовольны, когда я устраивала скачки на лошади?

Дик оцепенел на мгновение, потом поставил чашку с кофе и посмотрел прямо в лицо Мэгги.

— Я решил, что это опасно для вас.

Мэгги ничего на это не сказала и немного погодя отвела взгляд, когда Дик продолжил:

— Вам не стоит так рисковать, и я очень рад, что вы теперь перестали ездить вместе со всеми на работу. Я, конечно, понимаю, что у вас на это есть какие-то свои причины и это был просто способ отвлечься, но все равно, — он помолчал и добавил. — Это ни к чему. Но вряд ли вы послушаетесь моего совета.

Мэгги молчала, ошеломленная услышанным. Этот Дик Джоунс большой психолог.

— Что вы имеете в виду? — задала она ему вопрос.

Джоунс посмотрел прямо в глаза женщине и ответил:

— У меня такое ощущение, что вы потеряли что-то очень для вас дорогое… кого-то очень любимого… Ведь только в таком случае нам все становится безразлично. Может быть, поэтому вы и не бережете себя, как следовало бы.

Мэгги молчала, а Джоунс, склонившись к ней, проговорил мягко и настойчиво:

— Такие потери случаются у всех, и пережить это трудно. Кажется, что жизнь остановилась. Но рано или поздно раны рубцуются. Не делайте глупости, Мэгги. Многое не вернуть назад.

Мэгги с удивлением посмотрела на него и, улыбнувшись, кивнула. Этот человек был очень проницательным. Сейчас она обнаружила в нем качества, которых не замечала раньше. Раньше он казался ей несколько странным и даже деспотичным человеком. Но нет. Он очень хорошо понимает людей и сочувствует им.

— Еще кофе? — Дик с высоты своего роста с улыбкой смотрел на нее, и Мэгги покачала головой.

— Нет, спасибо, Дик. — Она легко и с удовольствием назвала его по имени и, отвернувшись, увидела Энн и Людвига. Они только что вошли и уже стояли в окружении людей, которые поздравляли их с наступающим Рождеством.

— А вот и Мюллеры. Пойдемте к ним, — пригласила Мэгги Джоунса, но он отказался: — Мне пора, я ведь Дед Мороз.

— Что?

— Я Дед Мороз, — засмеялся Дик и, наклонившись поближе, прошептал: — Вы только никому не говорите об этом, хотя все знают, но так интереснее. Каждый год я переодеваюсь в Деда Мороза. А миссис Энн, а когда ее здесь не бывает, то мистер Людвиг дают мне мешок с игрушками для детей. А у вас есть дети?

— Дочь. Ее зовут Джастина. И кроме того, я еще и бабушка, — улыбнулась Мэгги. — А у вас? — спросила она, как будто не знала об этом.

— Есть один. Он работает в другом хозяйстве недалеко отсюда. Хороший парень.

— Похож на вас?

— Нет, совсем не похож. Худощавый и рыжий, как мать. — Дик явно гордился сыном.

— Вы счастливый человек!

— Я тоже так думаю. — Дик понизил голос и ласково шепнул на ухо женщине. — Не печальтесь, милая Мэгги, рано или поздно вам тоже повезет.

20

В среду, в 11–15, зазвонил телефон. Помедлив, Джастина протянула руку и подождала еще немного, прежде чем снять трубку. Она надеялась, что это наконец Стэн. Он так ни разу и не объявился с того самого вечера. Съемок пока тоже не было. Джастине уже казалось, что все, что произошло между ней и Стэном, приснилось ей во сне. Уго она тоже не видела и не созванивалась с ним. Если она будет нужна, он позвонит сам.

— Да?

— Джас? Это Уго. Привет.

— А-а! Привет… Ты хочешь сказать, что возобновляются съемки?

— Да. Скоро. Я уезжал на пару дней. А теперь звоню и боюсь, что ты обрушишь на меня весь гнев за то, что вовлек тебя в это сумасшедшее представление. Я захотел убедиться, что он не скинул тебя с утеса или что-нибудь в этом роде…

— Ничего подобного. Я прекрасно провела время. Это были самые приятные съемки, в которых мне приходилось участвовать. Хотя, конечно, он заставил меня поволноваться своим водяным пистолетом.

— Ты волновалась? А я думал, ты знаешь.

— Нет, не знала. Я чуть не сбросила его с лошади за это, но все закончилось благополучно. Да… Закончилось…

— Я рад. Послушай, я звоню тебе, чтобы спросить, свободна ли ты в пятницу вечером. — Что? В пятницу вечером? Это совсем не работа? Просто свидание? — Но я бы хотела больше пойти со Стэном, а совсем не с Уго. — Будет ежегодный бал рекламщиков. Они меня приглашают. Я подумал, может быть, ты захочешь пойти. — А почему бы нет?

— Конечно, Уго, пойду с радостью. — А если позвонит Стэн? Что если…

— Ну, и прекрасно. Надевай, что хочешь. Там будут все свои, никаких официальностей. Они собираются провести бал на складе в центре города. Это похоже на безумство, но, должно быть, забавно.

— Это не просто безумство, это сумасшествие, Уго. Спасибо за приглашение.

— Пожалуйста, сеньора, пожалуйста. Я рад, что ты согласилась. Заеду за тобой в 8 часов. До встречи. Пока, Джас.

— Пока. — Джастина повесила трубку, задумалась, правильное ли приняла решение. Уго никогда раньше не приглашал ее на свидания. А ей не хотелось бы вступать в очень близкие отношения с кем-нибудь, кто дает работу. Это неправильная политика. Кроме того, Уго совсем не в ее вкусе… а что, если Стэн позвонит… ах, черт побери! Джастина решила, что Стэн должен понять ее, к тому же она уже согласилась, так стоит ли больше думать об этом. Она сможет поговорить со Стэном потом. Сможет, если он позвонит.

Но неделя прошла без единого звонка от Стэна. Джастина могла бы и сама позвонить ему, но не хотела. Они расстались тогда рано утром, с первым солнечным лучом, и Стэн сказал, что позвонит. Но он не сказал, когда… может быть, в следующем году? Может быть, просто его пыл остыл, хотя это не похоже на него. Может быть, Стэн просто занят… работает, но только работа и никаких развлечений были не в его духе. Джастина была очень огорчена, когда наступил вечер пятницы. Они обедали вместе с Дженнифер, и девочка болтала без умолку.

— Зачем же ты идешь сегодня, мама?

— Я думаю, там будет весело. А ты будешь спать, и не успеешь сильно соскучиться по мне. — Джастина старалась говорить весело, чтобы не расстроить Дженни, хотя сама пребывала в мрачном настроении.

— Я все равно буду скучать. А со мной кто-нибудь останется? — Джастина кивнула и показала на обед, который девочка прекратила есть. — А что, если я привяжу няню к стулу и подожгу веревку, которой она будет привязана. Так делают индейцы. Это будет называться подарком индейцев.

— Нет, индейский подарок дается кому-то, а при этом получается что-то взамен, равноценное твоему подарку. — Джастина думала о Стэне и плакала в душе. — Тебе не нужно привязывать няню к стулу или к чему-то другому. Иначе я накажу тебя, когда вернусь. Поняла?

— Хорошо, мама. — Девочка уткнулась в свое молоко с тоскующим и отчаянным видом, а Джастина поднялась в спальню собираться на бал. Уго сказал, что будут все свои, и надеть нужно что-то необыкновенное. Она осмотрелась, наткнулась глазами на пеструю цыганскую юбку, о которой совсем забыла, и оранжевую блузу. У нее была пара новых замшевых туфель оранжевого цвета и пара золотых сережек кольцами, которые прекрасно подходили к остальному наряду… Вот бы Лион увидел ее!

Звонок в дверь прозвучал ровно в восемь, и Уго Джанини вместе с няней Дженнифер вошли в дом.

— Привет, Дженни в своей комнате. Ей пора спать, а я готова идти. Привет, Уго. Спокойной ночи, Барбара. Пока, Джен. — Джастина послала воздушный поцелуй в сторону комнаты дочери и вышла с Уго, хотя ей уже не хотелось никуда идти. Непонятно отчего, она чувствовала себя очень уставшей.

— Боже, Джас, ты выглядишь просто фантастично! — Джастина видела по глазам Уго, что он говорит искренне, и почувствовала себя виноватой, что совершенно не вдохновлена предстоящим вечером. Может быть, там и правда будет весело.

— Ты и сам выглядишь великолепно, мистер Джанини. Очень очарователен. — На Уго были табачного цвета замшевые брюки «левис» и темно-красный свитер с высоким воротником. Вместе они создавали удивительную пару. Вот если бы еще Джастина чувствовала себя немного получше. Они направились к машине Уго, стоявшей недалеко от дома, и он помог ей сесть. Было очень неестественно чувствовать себя женщиной с человеком, с которым уже давно имеешь отношения «своего парня». Но так всегда бывает, когда общаешься с человеком, который дает тебе работу. Это всегда казалось Джастине забавным.

— Я думаю, мы можем поужинать где-нибудь по дороге. Ты знаешь «Вотерхаус»?

— Нет, Я же новенькая в городе. Забыл?

— Тебе там понравится морская кухня. Это божественно. — Он так хотел сделать Джастине приятное, что ей стало его жаль. Бедный Уго. Она знала, что его считали завидным женихом. Он не был красавцем, ему исполнилось уже тридцать шесть лет. Но Уго не производил на нее нужного впечатления. Не производил и раньше, а сейчас тем более. Он был не Стэн.

Джастина и Уго шутили на протяжении всего ужина. Она старалась сохранять и поддерживать дружеский, веселый тон беседы. А Уго старался чем-нибудь удивить ее. Он уговорил ее выпить крепкого красного вина, у них был один из самых лучших столиков в ресторане. А ресторан Уго выбрал, в самом деле, Один из самых замечательных. Он напоминал большую палубу океанского лайнера. В зале стояли огромные бочки из мореного дуба, с потолка свисали тяжелые тюки в сетях, как это бывает на настоящем корабле.

— Кто собирается быть на вечере, Уго? Будет ли кто-нибудь из моих знакомых? — Джастина пыталась придать разговору оттенок беззаботности, но у нее это, как ни странно, плохо получалось.

— Обычный состав. Художественные директора из большинства рекламных агентств, много артистов, Кое-кто из съемочных групп, никого постороннего. — Но Уго понял кого она имела в виду. Он знал, что Джастина хочет спросить о Стэне и ждал, когда она задаст этот вопрос.

— Звучит заманчиво. Подобные мероприятия проводятся в Риме каждый год, но город так велик, что знакомых там почти никогда не встречается. Просто большая гудящая толпа, подобная Риму в целом.

— Здесь все по-другому. Каждый знает дела другого. — О чем это он? — Например, я знаю, что если ты влюбишься, то начнешь немедленно страдать. Я имею в виду Стена, Джас. — Ну, вот, наконец, он все высказал.

— Ты так думаешь? Это означает, что ты меня плохо знаешь, — резко ответила Джастина, но Уго как будто не слышал ее.

— Я не хотел, чтобы вы встречались. Стэн — ужасный человек, хотя я люблю его, но он аморален, он перебирает всех женщин подряд, его не волнуют переживания других, только собственные. Стэн только дурачится. Не влюбляйся в него. Может быть, я лезу не в свои дела, но я подумал, что мне нужно поговорить с тобой на эту тему. И не питай никаких надежд по этому поводу. Сегодня Стана та будет на вечере. Он не переносит подобного рода вечера. Ведь он — хиппи. А ты хорошая женщина из Рима, вероятно, из очень порядочной семьи. У тебя были свои проблемы, этот развод… так не наживай себе новых трудностей… — Уго произнес целую речь, выражая свое беспокойство, и Джастина спокойно выслушала его.

— Мне нечего сказать, Уго. Конечно, я не влюблена в Стэна. Я встретила его на прошлой неделе и с тех пор не видала, к большому моему сожалению, я согласна с тобой, с ним замечательно работать, но влюбляться не стоит. Но я взрослая женщина и сама могу подумать о себе. Не сомневайся, я не влюблена… все в порядке… кто говорит?

— Я поверю тебе. Но мне будет печально, если я когда-нибудь услышу, что между вами что-то серьезное. Я буду чувствовать себя виноватым… И подорву стены студии в порыве ревности. За тебя! Уго поднял бокал вина и многозначительно посмотрел на Джастину, а она подумала, что была бы счастлива, если для такой ревности появился повод.

Они покинули «Ватерхаус» и поехали к центру города по Мариндель Рей, проезжая мимо неоновой истерии танцплощадок, поворачивая на Беверли Хиллс.

Уго припарковался у одного из домов, и они вошли в здание. От потолка до пола зал был украшен огромным количеством крохотных сверкающих зеркал, освещенных неоновыми огнями. Создавалось впечатление, что комната вот-вот взорвется, Повсюду на полу были разбросаны целлофановые конфетти. Музыкальный оркестр был одет в блестящие серебристые костюмы и издавал ударяющую по ушам и заставляющую сердце падать музыку. В одном из углов зала находился невероятного вида бар. Он напоминал айсберг, а девушка, разливавшая напитки была одета в юбку, собранную из пластмассовых льдинок. В центре зала и вдоль стен находились гости. На всех была одежда, которая, как говорил Уго, была совершенно необыкновенная. Тафта, шелк, зеленая замша, платья с обнаженным передом или с полностью оголенной спиной, а то и с отсутствием того и другого. Прически всех форм, волосы всех цветов. Сцена была сумасшедшей. Ее могли создать только люди, наделенные художественным складом ума. Никто другой до такого не додумался бы. Джастина не знала еще, уместен ли здесь ее цыганский наряд, но была рада, что так оделась. Он давал ей шанс не отличаться от остальных.

У одной стены она заметила группу людей, уставившихся в потолок, и в это время Уго подергал ее за рукав.

— Посмотри. — Она взглянула и рассмеялась. Подвешенный к потолку на расстоянии двенадцати футов от пола, находился маленький, но абсолютно настоящий каток, по которому скользила фигуристка, выполняя сложные пируэты. Она двигалась легко и грациозно, отстраненная от всей этой сумасшедшей толпы и безумных музыкантов. Фигуристка была восхитительна.

— Боже, где они взяли ее?

— Не знаю, но ты еще не все видела. Посмотри туда — Джастина посмотрела в том направлении, куда показывал Уго, и там увидела балерину, танцевавшую в углу зала. Через каждые несколько минут она замирала на полу, чтобы потом снова закружиться в танце. На нее было даже интересней смотреть, чем на фигуристку. Джастина начала с интересом осматривать зал, чтобы ничего не пропустить. Но ей попал на глаза только один джентльмен, очень приличного вида, хорошо одетый, напоминающий внешним видом президента банка. Он медленно ходил по залу, ни с кем не разговаривая, выдувая огромные пузыри из жвачки размером с ее кулак. Это было ужасно. Все это было организовано и создано художественной фирмой «Рент-а-Фрик», возглавляемой молодым художником из Сан-Франциско, посчитавшим эти затеи очень удачными. Он был прав, все производило неплохое впечатление и придавало вечеру настроение.

Джастина и Уго теряли и находили друг друга много раз в течение вечера. Она встретила многих знакомых со студии. И танцевала с людьми, которые тоже казались знакомыми. Они были очень похожи друг на друга, но никто не напоминал Стэна. Самого Стэна на вечере не было. Но, оказалось, что и без него Джастина неплохо провела время.

Домой она отправилась в начале четвертого утра. Вечер был еще в полном разгаре, но Джастина утомилась и решила уехать. Уго повез ее домой, и по пути они еще остановились, чтобы выпить ирландского кофе.

— Спасибо, Уго. Вечер был удивительным. Он был одним из лучших, на каких я была в последние годы. — Они вышли из машины у дома Джастины, и Уго печально посмотрел на женщину.

— А я сегодня имел одно из лучших свиданий за последние годы. — Наконец сказал он. — Сможем ли мы как-нибудь повторить такую прогулку?

— Конечно, Уго. Спасибо. — Джастина потрепала друга по щеке, вставила ключ в скважину замка и быстро повернула, с облегчением увидев, что Уго направляется к своей машине. Без всяких ухаживаний. Без стука в дверь. Спокойно.

21

На следующий день после обеда позвонил Уго и сказал, что съемки продолжатся через неделю, и поблагодарил Джастину за проведенный вечер. О Стэне он ничего не сказал, и она даже подумала, не сменил ли он оператора. Но спрашивать не стала. Вот и прекрасно. Они смогут всю эту неделю провести вдвоем с Дженнифер, потому что потом, когда начнутся съемки, Джастине не удастся часто видеть дочь.

Они решили назавтра с утра отправиться на пляж, и весь остаток дня Дженнифер была на удивление послушной.

Солнце стояло уже высоко, когда Джастина с дочкой приехали на море. Пока Джастина валялась на песке, наслаждаясь покоем, Дженнифер облазила все вокруг и со всеми перезнакомилась. В полдень они перекусили горячие бутерброды и чипсы, а потом, усевшись на каменных ступенях, принялись кормить морских чаек, которые с пронзительными криками кидались на куски булки.

— Мам, а что мы еще будем делать сегодня? — поинтересовалась Дженнифер. Ей нравилось на пляже, но хотелось большего разнообразия.

— Надо подумать. Может быть, поехать посмотреть на лошадей в парке.

— Мне кажется, это хорошее предложение. — Раздался голос, который не мог принадлежать Дженнифер. Это был мужской голос. Джастина резко повернулась, она уже знала, кто это.

— Привет, Джас, привет, малышка! Девочки, вы когда-нибудь бываете дома? Я пытался найти вас уже два раза на этой неделе. И все напрасно.

— Почему же напрасно? — невозмутимо произнесла Дженнифер совершенно неожиданно для Джастины.

— Меня ведь один раз ты застал.

— Один раз не считается, — сказал Стэн и, подхватив девочку, подбросил ее высоко над головой, чем вызвал безумный восторг малышки.

— Эй, Стэн, осторожнее, ты что делаешь? — закричала Джастина, бросаясь к нему. Стэн в это время уже успел поймать Дженнифер и посадил ее себе на плечо. Необыкновенно довольная девочка тут же вцепилась обеими руками в волосы Стэна и начала ворошить их.

— Боже мой, Дженнифер, как ты можешь так вести себя с незнакомым мужчиной? — возмутилась Джастина, не понимая, что говорит. Дженнифер с высоты лукаво посмотрела на мать и ничего не ответила, а Стэн возразил:

— Почему же с незнакомым? Мы с Дженнифер уже успели познакомиться, ведь я же говорил, что заезжал к вам и однажды застал там эту прелестную леди с ее няней.

— А почему ты мне ничего об этом не сказала, Джен? — возмутилась Джастина. — А ты почему не оставил хотя бы записку?

— Какая у тебя любопытная мать, — обратился Стэн к Дженнифер, придерживая ее за ножки. — Скажи ей, почему ты не сказала ей о нашем знакомстве?

— Потому что ты мне не велел, — весело ответила девочка. Похоже было, что одной встречи им было достаточно для того, чтобы подружиться. Во всяком случае, они действовали как сообщники. Джастина засмеялась.

— Ну ладно. Откуда ты здесь появился?

— Не все равно. Можно пойти с вами? Джастина не успела ответить, как сверху раздался звонкий голосок Дженнифер.

— Пойдемте с нами, мистер Стэнли, пожалуйста.

Джастина с улыбкой тоже кивнула головой: «Вот видишь, приглашение получено».

— Спасибо, леди. Но не зови мистер Стэнли, юная леди, иначе я буду называть тебя мисс Хартгейм. Тебе это понравится?

— Нет! — И Дженнифер сделала такую уморительную гримаску, что Джастина со Стэном рассмеялись.

— Я так и думал. В таком случае ты можешь звать меня просто Стэн. Договорились? Ну вот и прекрасно.

Стэн взял Джастину за руку, Дженнифер все еще восседала на его плечах, и они отправились на стоянку. На двух машинах, причем, девочка захотела остаться в машине Стэна, они подъехали к дому Джастины. Там они усадили Стэна за стол и, пока Джастина приводила в порядок волосы, а Дженни искала своего плюшевого медвежонка, он с большим аппетитом уничтожил предложенные ему сэндвичи с тунцом.

После всех приготовлений они погрузились в машину Стэна и отправились в парк, где взяли лошадей и катались, пока им не надоело.

Дженнифер сидела на лошади вместе со Стэном, и он рассказывал ей упрощенную версию рассказа, как они с ее мамой катались верхом по пляжу в день съемок и переплывали с одного берега залива на другой вместе с лошадью. Дженнифер с восхищением слушала. Причем с таким же восторгом слушала его и Джастина.

Затем они пошли в японский чайный домик, где ели странные маленькие пирожные и пили чай. После этого до пяти часов все вместе пролежали на траве в ботаническом саду. Дженнифер играла с плюшевым медвежонком, а Джастина со Стэном выпили бутылку сухого вина, и после этого они вместе играли в прятки. День был славный. Домой совсем не хотелось возвращаться, но было уже прохладно, и Дженнифер пора было спать.

— Как вы относитесь к пище домашнего приготовления, мистер Уитни? Сваренной в простом горшке.

— Ты умеешь готовить? — Казалось, что Стэн обдумывает приглашение, и Джастина внезапно вспомнила о предостережениях Уго. Может быть, Стэна кто-то ждал сегодня.

— Не то чтобы умею, но иногда делаю это. Но если ты выбираешь между сегодняшними развлечениями, то иди к черту!

— Премного благодарен. Я лучше поем у тебя, чем пойду к черту. Если ты даешь мне такой выбор, то лучше выберу ужин. — Стэн отрывисто кивнул головой, Дженнифер испустила радостный вопль, выразивший все, что ощущала и сама Джастина.

Они купили фруктов и зелени в магазине, И пока Джастина готовила спагетти с мясным соусом и салатом, Стэн выкупал Дженни.

Новоявленные друзья вышли из ванной рука в руке, и девочка казалась чем-то очень довольной. По их лицам можно было заподозрить, что они вообще пренебрегли мытьем. Ну и что? Никто не умер от небольшого количества грязи. Всем троим им было очень хорошо вместе. Джастина никогда не испытывала ничего подобного, даже с Лионом. А все предупреждения Уго Джанини оказались совершенно напрасными. Ничего опасного не было заметно в Стэне Уитни. У него был свой собственный стиль, вкус, образ жизни, он любил шутить, у него был всегда такой мальчишески-озорной вид, что временами ей казалось, что больше друг дочери, а не ее. Стэн был хорошим парнем, а что будет впереди, она об этом не думала.

— У меня предложение, Джас, — небрежно сказал Стэн, развалившись на тахте, после того как они поужинали, и девочка отправилась спать в совершеннейшем восторге от проведенного дня. — Ты слушаешь меня?

— Я вся внимание.

— Давай завтра с утра махнем в Сан-Франциско, — он замолчал, с улыбкой поглядывая на ошеломленное лицо Джастины и, не дождавшись от нее ответа, предложил:

— Все равно съемки будут проходить там. Начнутся они, как говорит твой друг, через неделю, а я так думаю, что и через две-три, если не позже. Ты же знаешь Уго, он тянет до бесконечности, улаживая какие-то проблемы, а потом загоняет всех до смерти…

— Ну уж в этом ты ему не уступаешь, — съязвила Джастина. Она еще не была готова к ответу насчет поездки и тянула время. С Уго, конечно, можно договориться, хотя, она это знала, он будет недоволен. Но зачем ей ехать в Сан-Франциско раньше?

— Ну если ты, конечно, не хочешь…, — все так же небрежно заметил Стэн, — …а мы бы прекрасно провели время…

— Я поеду, — внезапно решилась Джастина. — Вот только Дженни… она расстроится, когда узнает, что я опять уезжаю… Я, конечно, попробую уговорить ее.

— Я уже это сделал. Надо уметь обращаться с детьми, — назидательно изрек Стэн. — Дети любят, когда с ними советуются. Вот я и посоветовался с Дженни, и мы с ней решили, что тебе надо поехать на съемки пораньше, чтобы войти в образ.

Джастина от неожиданности громко расхохоталась: «Откуда у тебя такие глубокие познания в детском вопросе?» — Стэн не переставал ее удивлять и все больше и больше привлекал к себе. И теперь он с кошачьей грацией кинулся на нее и, подмяв под себя, хрипло проговорил:

— Мне кажется, я влюбился в тебя, рыжая…

Задыхаясь, Джастина неожиданно для самой себя услышала свой голос: «То же самое я могу сказать о себе. Я люблю тебя, Стэн». Стэн накрыл ее рот своими чувственными губами, и Джастина забыла обо всем на свете, ощущая на своем теле только его горячие нежные руки.

— Ты часто занимаешься этим, Стэн? — спросила она позже, когда они, счастливые и расслабленные, оторвались друг от друга.

— Чем? Съемками? Да, я провел их много.

— Нет, чудовище, я не это имею в виду, и ты прекрасно знаешь, что…

Стэн тихонько засмеялся, а потом внезапно повернулся к ней и сказал серьезно:

— В один прекрасный день ты можешь пожалеть, что полюбила меня.

— Сомневаюсь, — ответила Джастина беспечно и поцеловала его в шею. Стэн зарылся лицом в ее волосы, и она была награждена новым наслаждением плоти. «О Боже!» — стонала она, уносясь куда-то в безбрежную сияющую высь. Она всегда думала, что это Лион разбудил в ней женщину, но, оказывается, она до сих пор не испытывала всей глубины наслаждения и того неземного потрясения, которое открылось ей со Стэном. Конечно, она поедет с ним в Сан-Франциско и куда угодно, если он позовет ее. Джастина снова впилась губами в шею Стэна, а он, задыхаясь, хрипло смеялся:

— Прекрати целовать меня так или я буду любить тебя всю ночь напролет.

— Не давай обещаний, которых ты не способен выполнить, — поддразнила его Джастина, и Стэн со свирепым рычанием сгреб ее, подмял под себя и секунду спустя Джастина снова почувствовала невыразимый восторг, когда его горячая плоть проникла в нее, заполняя жаром все ее существо.

22

С того самого рождественского вечера Мэгги редко встречалась с Диком Джоунсом. Он только иногда заходил в дом когда его просил об этом Людвиг, да и то ненадолго. Они с Мэгги обменивались коротким приветствием и все. Он исчезал так же внезапно, как и появлялся. Впрочем, Мэгги уже решила, что ей не стоит морочить себе голову новым приключением, все равно это ни к чему хорошему не приведет.

Накануне она сказала Энн, что собирается домой, в Дрохеду. Пора уже и честь знать. Энн удивилась и расстроилась. Она уже совсем решилась, что у Мэгги с Диком Джоунсом все улаживается как нельзя лучше, и уже подумывала в скором будущем выдать, наконец, подругу замуж по-настоящему. А тогда уж можно и в Дрохеду поехать, она тоже с удовольствием составит им компанию. Конечно, жалко будет отпускать мистера Джоуна, но ради счастья Мэгги они с Людвигом готовы пойти на любые жертвы. Тем более, что Энн была уверена: Мэгги с Диком потом и сами захотят жить в Химмельхохе, ведь он фактически принадлежит Мэгги. О приезде Джастины и думать нечего, а Мэгги любит Химмельхох. Все равно в Дрохеде она не хозяйка, несмотря на то, что там все вроде бы и принадлежит семье Клири. Но, во-первых, там братья, кто-то из них наверняка женится, ведь не монахи же. Энн вспомнила прекрасное лицо Ральфа де Брикассара и опять, в который уже раз, подумала: «Угораздило же Мэгги выбрать именно его, хотя на ее месте любая женщина потеряла бы голову».

Да, Дрохеда, конечно, принадлежит Клири, но Энн со своей сметливостью догадывалась, что после смерти кардинала кто-то другой вместо него управляет теперь всем огромным наследством Мэри Карсон. Кто-то, но только не Клири. Уж слишком они неопытные в этих делах и простодушные.

Энн никогда не говорила об этом с Мэгги, но ей почему-то казалось, что тут не обошлось без Лиона Хартгейма. Когда он однажды приезжал в Дрохеду, Энн заметила, что он как-то уж очень внимательно ко всему присматривался, хотя и старался не показать своего интереса. С тех пор Энн и относилась к нему подозрительно. Это было не совсем справедливо по отношению к нему, может быть, даже лучше, что распорядителем остался Господин Хартгейм, а не кто-то другой. Но лучше было, когда они с Джастиной были мужем и женой, а что теперь будет, кто скажет и кто даст гарантию, что все в Дрохеде останется по-прежнему. Конечно, сам дом принадлежит семейству Клири, но что такое в наше время дом без земли?

Энн так огорчилась, когда Мэгги сообщила ей о своем решении уехать в Дрохеду, что у нее даже слезы выступили на глазах, и Мэгги, хотя ей тоже было невесело, рассмеялась.

— Энн, ну не переживай ты так. Не томи мою душу. Я ведь не могу навсегда остаться в Химмельхохе.

— Почему же не можешь? Если ты решишься на это, твои братья быстрее женятся. А если ты всю жизнь будешь у них нянькой, они никогда этого не сделают. Оставайся, Мэг, тебе здесь будет лучше.

Вместо ответа Мэгги спросила:

— Можно я возьму Койота, мне хочется проехаться верхом. Заодно и попрощаюсь со всеми.

— Ты забыла, что сегодня выходной и на ферме никого нет? Так что попрощаешься в другой раз. А насчет Койота можешь не спрашивать, он твой, как и все остальное здесь.


Когда Мэгги выводила из конюшни коня, во дворе и в самом деле никого не было. Она отвела Койота немного в сторону и вскочила в седло. Поудобней устроившись в седле, туже натянув узду, Мэгги поскакала в сторону уже знакомых холмов. Она точно знала, куда хочет направить коня. Несколько дней назад Мэгги заметила небольшую тропинку за деревьями, и именно туда она хотела сейчас отправиться. Сначала женщина двигалась легкой рысцой, немного погодя она почувствовала желание коня ускорить шаг и пустила его аллюром, переходя на галоп и летя навстречу восходящему солнцу. Мэгги переполняли чувства, каких она раньше не испытывала. Всадница крепко сжимала коленками бока коня, прижимаясь надежно к его шее, потому что то тут, то там попадались кусты и даже небольшой ручей. Она вспомнила, как когда-то уже перелетала на коне через ручей, но это был другой ручей и не здесь, а в Дрохеде. Она не рискнула пустить своего коня в прыжке через ручей, но сейчас у нее и не было такого желания. Ей просто хотелось слиться со скакуном телом и душой. Этот полет на чудном, сказочном коне напоминал ей древний миф или иудейскую легенду, когда они двигались на вершину холма, где всходил ясный, чистый круг солнца. Неожиданно Мэгги услышала за собой звук такого же конского галопа, поняла, что ее преследуют, и с удивлением оглянулась. Увидев скачущего на рысаке цвета слоновой кости с проблесками оникса Дика Джоунса, Мэгги не удивилась. Как будто он тоже был частью этой легенды, как будто, подобно солнцу, тоже спустился с этого золотого сказочного неба.

Джоунс по прямой поскакал к Мэгги полным галопом, очень решительно и не колеблясь, потом, когда до нее оставались считанные метры, он свернул вправо. Мэгги внимательно наблюдала за Джоунсом, не уверенная в том, что он заметил ее, боясь и в то же время опасаясь, что управляющий снова рассердится из-за ее скачки и испортит очарование утра, а их установившаяся накануне дружба увянет. Но в глубоких зеленых глазах мужчины Мэгги увидела совсем не злость, а глубокую нежность. Дик ничего не говорил, только смотрел на нее, потом кивнул и направил рысака в ее сторону. Было ясно, что Дик хочет, чтобы Мэгги последовала за ним. Женщина выполнила его желание. Койот без труда находил одному ему заметную тропу, пересекал холмы, спустился в долину, пока они не подъехали к сооружению, которого Мэгги никогда не видела раньше. Она увидела маленькое озеро, а на его берегу маленькую хижину.

Преодолев последний холм, скакун замедлил ход. Дик повернулся с улыбкой к Мэгги, и она ответила ему тем же.

— Мы все еще на землях Мюллеров?

— Да. — Джоунс — посмотрел на Мэгги. — Это почти на границе их земель. — Раздел проходил как раз за хижиной.

Мэгги кивнула.

— Чья это хижина?

Дик, довольный, улыбнулся.

— Я обнаружил ее очень давно. Бывает я прихожу сюда, не очень часто, когда хочу побыть в одиночестве. Я закрываюсь изнутри, и никто не может догадаться, что я там нахожусь. — У Вас есть ключ?

— Красивое лицо Джоунса осветилось в улыбке. — Конечно, я здесь все оборудовал, и теперь это мой загородный дом, если вам это нравится. — Увидев замешательство на лице Мэгги, Джоунс весело рассмеялся, — Да вы не переживайте, мистер Людвиг знает об этом и ничего не имеет против. Он даже сам отдал мне ключи от хижины и сказал, что она моя. — Теперь Мэгги с интересом осматривалась вокруг, а Джоунс сказал:

— Я храню здесь кофе, если его еще не украли. Хотите посмотреть, зайти внутрь? — Он не сказал Мэгги, что хранит здесь и бутылку виски. Она была нужна ему совсем не для того, чтобы напиться, просто чтобы согреться и успокоить мысли. Джоунс приходил сюда, когда его что-то мучило, волновало, когда ему нужно было побыть одному. Много воскресений провел здесь Дик, но об этом он не стал говорить Мэгги.

— Итак, миссис О'Нил? — Дик Джоунс пристально смотрел на Мэгги, и она согласилась. — Интересно посмотреть. — Она захотела горячего кофе. Утро было необычайно прохладным.

Джоунс подал Мэгги руку, помог сойти с коня, привязал ее красавца и повел женщину на порог хижины. Джоунс был весьма галантен. Энн была права, называя его одним из последних представителей старого поколения. Мэгги посмотрела на него и улыбнулась, входя в хижину.

В хижине стоял сухой, но застоявшийся запах, но глаза Мэгги округлились от удивления, когда она оглянулась вокруг. Единственная, достаточно большая по площади комната была драпирована красивыми цветастыми ситцами. В этом было что-то старомодное, но тем не менее очень привлекательное и милое. В хижине стоял маленький диванчик, два высоких мягких стула, а в углу около камина огромное, обтянутое кожей кресло. В углу находился маленький журнальный столик с радиоприемником и проигрывателем. На стенах висели полки с книгами. В стене был сооружен уютный камин. Мэгги заметила много необычных предметов, которые имели, вероятно, большую ценность для обладателя хижины: охотничьи трофеи, коллекция старых бутылок, забавные старые фотографии в рамках. Перед очагом лежала медвежья шкура, а рядом стояла изящная скамеечка для ног с вышитой подушечкой. Хижина напоминала собой рай, затерянный в лесу, подобие дворца, куда можно было прийти и спрятаться от остального мира, от суеты. Через открытую дверь Мэгги увидела милую голубую комнату с большой, широкой красивой кроватью, украшенной бронзой и покрытой удивительным стеганым одеялом. Стены были голубыми, на полу лежала еще одна впечатляющая медвежья шкура. Комнату освещала небольшая бронзовая лампа с аккуратным абажуром. Бело-голубые занавески были украшены рюшем. Над кроватью висела картина, изображающая живописный пейзаж. В комнате, подобной этой, любой готов провести остаток жизни.

— Дик, чья это хижина? — Мэгги была просто шокирована. А Дик кивком головы показал на один из трофеев, помещенный на небольшую полочку на стене.

— Посмотрите.

Мэгги приблизилась, глаза ее расширились от удивления. Когда же она разглядела предмет, она вновь взглянула на Дика. Надпись на сувенире гласила: «Дик Б. Джоунс. 1934». Стоящий рядом предмет также принадлежал Дику Джоунсу, но был датирован 1939 годом. Оглянувшись через плечо, Мэгги обратила к Дику взор, исполненный нового интереса.

— Так это и в самом деле ваша хижина, Дик? До чего же здесь чудесно!

— Я же говорю вам, Мэгги, что вы у меня в гостях. Я перенес сюда многое из того, что когда-то принадлежало моей матери, и устроил комнату так, как было у нее. — Он посмотрел Мэгги прямо в глаза и сказал:

— Вы единственная, кого я пригласил сюда. Я прихожу сюда и как будто возвращаюсь в свою юность.

Дик прошел на кухню, а Мэгги начала рассматривать старинные фотографии, пытаясь найти знакомое лицо, не уверенная, что найдет его. В полном смущении Мэгги забрела в спальню, ее взгляд привлек пейзаж над кроватью. Художник оставил свой автограф, выполненный красной краской в правом верхнем углу. А. Джоунс. Мэгги стало неловко, словно она невольно вмешалась в чужую жизнь, и она повернулась, чтобы убежать из этой уютной спальни, но проход двери загораживала огромная фигура Джоунса. Он держал чашку с ароматным дымящимся кофе и смотрел на Мэгги.

— Это картина, которую нарисовала моя мать. Ее звали Агнесс.

Мэгги незаметно перевела дух и даже почувствовала некоторое облегчение. Ей почему-то пришло в голову, что Дик хранит картину своей жены, и она отчаянно смутилась, как будто ненароком заглянула в замочную скважину и увидела то, что ей не положено было видеть. Неожиданно Мэгги стало смешно: «Боже мой, я как будто молоденькая девчонка, впервые попавшая в гости к мужчине. Смущаюсь. Краснею. Даже если он хранит здесь вещи своей жены в память о ней, меня это совершенно не касается. Успокойся, Мэгги, ведь ты уже немолодая женщина, мать, бабушка», — урезонивала она себя. И это, как ни странно, помогло. Мэгги уже спокойнее взглянула на Джоунса и улыбнулась.

— Извините, я, не спрашивая разрешения, осматриваю тут все. Поэтому мне стало неловко.

Дик протянул ей яркую желтую чашку с кофе.

— Вам можно, Мэгги, — подчеркнув это — «Вам».

Мэгги почувствовала, что опять краснеет, но наконец-то решилась и сказала твердо:

— Не говорите так, Дик, вы меня смущаете этим.

— Почему же?

— Наверное, потому, что у меня, несмотря на возраст, совсем нет опыта общения с мужчинами.

Дик внимательно посмотрел на Мэгги и неожиданно спросил:

— Вы долго были замужем, Мэгги?

— Да, то есть нет. Но это совсем не важно. — Внезапно Мэгги захотелось рассказать этому человеку все, что произошло в ее жизни. И даже о Ральфе с Дэном. Но она вовремя остановила себя. То, что он пригласил ее сюда и приоткрыл перед ней тайну своей личной жизни, еще ничего не значило. Почему она должна раскрываться перед ним? Она к нему испытывает не больше, чем симпатию, причем только дружескую. Да и он тоже, что бы там Энн ни говорила. Она не собирается менять свой образ жизни, он ее вполне устраивает. Она попрощается с ним сегодня и уедет в Дрохеду. Там ее давно ждут.

— Это не важно, — повторила она еще раз я взглянула на Джоунса. — Мне очень приятно, что вы пригласили меня в свой дом. Ведь это и есть ваш настоящий дом, правда?

На лице Джоунса в отблеске свечей заиграла двусмысленная улыбка, хотя и не предвещавшая пока саркастических выпадов. Он сидел слева от Мэгги, упершись локтями в стол, и, видимо, ждал, какой оборот она придаст их разговору. Кистью руки он чуть прикрывал полоску огня, бьющую от свечи и как бы образующую экран, мешавший им смотреть друг на друга. Склонившись к своему соседу — на нем была голубая вельветовая куртка, — Мэгги, не удержавшись, погладила его по предплечью, пожалуй, чересчур мощному, и тут же поняла, что это половодье нежности, подымающееся в ней, идет от него.

— Я рад, что он вам нравится, Мэгги. Не хотите присесть в кресло? — Мэгги кивнула и с удовольствием устроилась в старинном кресле: «Боже, как здесь уютно и покойно».

Джоунс устроился на скамеечке у ее ног и снизу вверх, как уже было однажды в рождественский вечер, смотрел на нее. Мэгги обводила взглядом стену, увешанную фотографиями, и увидела на одной из них маленького мальчика верхом на пони. Он чем-то удивительно напоминал Дика Джонса. Дик проследил за ее взглядом и просто сказал:

— Это один из моих сыновей. Он был совсем маленьким, когда его мать сбежала от меня.

— Наверное, вы обрадовались, Когда он вернулся к вам? — спросила Мэгги, не упоминая о другом его сыне, но тут же лицо ее вспыхнуло, как будто она спросила несусветную глупость. До чего же неловко получилось. — Простите, — поспешно произнесла она, — я не имела в виду…

— Все нормально. — Джоунс махнул рукой. — Я понял, что вы имели в виду. Конечно, я был рад. Хотя очень жаль, что его мать погибла.

Мэгги с интересом смотрела на Джоунса. Это был откровенный разговор, и она поняла, что он хотел его. Очевидно, ему не часто доводилось раскрывать сердце, но выговориться, хотя бы иногда, было необходимо каждому человеку. Может быть, ему ни разу в жизни так и не удалось этого сделать.

— Ты любил ее даже после того, как она оставила тебя? — Мэгги специально перешла на «ты», чтобы помочь ему. Пусть он расскажет, и ему станет легче. Она не обратила внимания на то, что повторяет про себя слова Этель, которыми она уговаривала саму Мэгги облегчить душу.

Дик медленно кивнул, не глядя на Мэгги.

— Да, я любил ее. Иногда мне кажется, что я и сейчас люблю свою бывшую жену, хотя она и погибла пятнадцать лет назад. А может быть, именно поэтому. Обиды забылись, осталась горечь. Забавно. В конце концов многое забывается. А у тебя, Мэгги, как все случилось? Вы расстались с мужем?

— Да. Давно. Но я любила не его, а другого. И он умер.

Дик кивнул и после небольшого молчания сказал:

— Я думал, что не переживу эту боль.

— Так было и со мной. — Мэгги напряженно смотрела на Дика. — Поэтому я здесь, чтобы успокоиться. Чтобы отвлечься от этого горя.

Странно, но ни раньше на Матлоке, ни в разговорах с Энн Мэгги ни разу не испытывала такого облегчения, как сейчас. Она как будто исповедовалась и получила наконец-то долгожданное освобождение. Раньше ей только казалось, что она выздоровела, пережила свое горе. Может быть, так оно и есть. Но освободилась она от прошлого только сейчас. Вызывая Джоунса на откровенность с желанием облегчить его боль, она неожиданно получила облегчение и сама. Мэгги заметила, что Дик смотрит на нее с сочувствием.

— Прости, если доставил тебе боль от воспоминаний.

— Нам не в чем прощать друг друга. — Мэгги встала и подошла к окну.

Время множилось. Все это Мэгги прозрела в какую-то ничтожную долю секунды, он стал моей жизнью, он был совсем рядом, но вне моей досягаемости, вне моей власти.

Мэгги догадывалась, что в Дике вскипает какое-то иное чувство: не удивление и сострадание, нет, и чувство это было направлено на нее, сейчас оно прорвется наружу, прорвется, конечно, в слове, а Мэгги так боялась слов…

Она смотрела на озеро и не слышала, как Дик подошел к ней и обнял за плечи. Он повернул ее к себе лицом, и Мэгги почувствовала, что не может и не хочет сопротивляться могучим и нежным рукам Дика. Он ласково поцеловал глаза Мэгги и наконец их губы слились в сладком упоительном поцелуе.

— Дик, не надо… нет, — Мэгги попыталась бороться, но попытки эти были очень слабыми, и Джоунс только сильней прижал ее к себе. Мэгги ощущала запах табака, чувствовала щекой грубую шерсть его рубашки, когда отдыхала на груди Дика.

Он притянул ее к себе. И ощутив его тело рядом с собой, она вдруг осознала, что именно сейчас, в этот миг с ней происходит самая естественная на свете вещь, то, что должно было произойти, и по-другому просто и быть не может. Что-то мягкое и влажное таяло в ней, наполняло ее жизнью. Выжженное поле зазеленело вновь, и что-то в нем медленно отступило назад. Утраченное равновесие восстанавливалось.

Она сидела неподвижно, она не решалась пошевельнуться, боясь вспугнуть возникшее чувство. А оно все росло и росло, оно словно искрилось и играло в душе; она сидела тихо, еще не осознав происходящего во всей его полноте, но уже ощущая и зная — избавление пришло… Она думала, что тень Ральфа де Брикассара будет неотступно преследовать ее. Но рядом с ней как бы сидела только ее собственная жизнь, она вернулась и глядела на нее…

И вдруг ее озарила мысль: неужели это любовь, это палящий яд, который течет теперь по моим жилам и в каждой из них бьется тысячью аневризмов? Да, я люблю его, люблю, это ясно. Мое счастье будет достойно меня. Каждый день моей жизни не будет бессмысленным повторением вчерашнего дня.

Его губы коснулись ее губ, он целовал ее все глубже, все требовательнее… Невозможно, немыслимо! Теперь Мэгги обнимала его с силой, поражавшей ее саму, ей казалось, что она не может поцеловать его достаточно глубоко. И еще, еще… Его руки ласкали ее тело, сначала нежно, потом все настойчивее, проникая вглубь. И все же чувства преобладали в ней над чисто физическими ощущениями. Он рядом, она обнимает его… они вместе, можно целовать его без конца, касаться губами его глаз, лба, губ… И он хочет ее, теперь, она знает это, ему не все равно…

И вдруг тень другого мужчины пронеслась по хижине, и Мэгги очнувшись отпрянула от него.

— Но почему? — он пальцем поднял ее подбородок, заставляя ее вновь посмотреть ему в глаза. — Мэг? — Мэгги ничего не ответила, и Дик снова поцеловал ее. Джоунс нежным голосом нашептывал ласковые слова на ухо Мэгги. И она чувствовала, как бешено бьется в груди сердце. — Мэг, я хочу тебя так, как никогда не хотел ни одну женщину. Я хочу быть рядом с тобой. И горе тому, кто попробует меня удержать.


— Хорошо покаталась, милая? — спросила Энн, встречая вернувшуюся Мэгги. Она сразу заметила взволнованное выражение лица подруги, но ни о чем спрашивать не стала. Дай Бог, если произошло то, на что она надеялась и о чем мечтала. Дик Джоунс — прекрасный человек, и Мэгги будет с ним счастлива. Она это заслужила.

— Очень хорошо. Прекрасно! — Мэгги захотелось тут же все рассказать подруге, где они были с Джоунсом, что произошло в хижине и до последнего поцелуя, которым они с Диком обменялись, когда ставили лошадей в стойла. Но она молчала. Почему-то ей стало неудобно перед Энн за свое волнение, радостное возбуждение, которым было наполнено все ее существо. «Вспомни свой возраст, Мэгги». И она решила пока ничего не говорить.

— Встретила кого-нибудь? — Энн задала вопрос как будто случайно, и по сути своей, он был совершенно невинным, ведь Энн еще утром говорила, что в выходной день на ферме никого нет. И все-таки Мэгги почувствовала, что обо всем Энн догадалась по ее лицу, и решила ничего не скрывать.

— Да, Дика Джоунса. Ты пока ни о чем меня не спрашивай, Энн, и не говори Людвигу. Я должна еще сама сначала хорошенько во всем разобраться.

Энн поцеловала Мэгги, шепнула ей на ухо, совершенно счастливая: — Никто ни о чем не узнает, пока ты сама не захочешь сказать… или объявить о чем-нибудь. — Она лукаво посмотрела на подругу и снова крепко прижала ее к себе. — Пойдем ужинать, сейчас мы заставим Людвига открыть бутылку шампанского!

— Да он же догадается, — испугалась Мэгги.

— Боже мой, ты совсем не знаешь мужчин. Даже если бы вы сегодня пришли сюда вместе с Диком и сели рядом за стол, он и тогда бы подумал, что вы встретились, чтобы обсудить, чем лучше кормить телят.

— Неужели они все такие? — засмеялась Мэгги, представив Джоунса на месте Людвига Мюллера.

— Не сразу. Но в конце концов все становятся одинаковыми, — авторитетно заявила Энн, искренне считая, что все на свете мужчины являются лишь бледной копией ее Людвига и поэтому не составляют для нее никакой загадки.

23

Джастина сообщила Уго о своем решении уехать в Сан-Франциско за неделю до съемок по телефону. Он молчал так долго, что она уже подумала, не повесил ли он трубку, хотя щелчка не слышала. Наконец на другом конце провода раздался его тихий и, как показалось Джастине, печальный голос.

— Я надеюсь, что ты не будешь раскаиваться, Джас.

— Обещаю, Уго, — засмеялась Джастина, — что этого не будет никогда. Смысл жизни я вижу в том, чтобы жить так, как тебе хочется жить в данный момент. И я всегда следую этому своему правилу: никогда ни в чем не раскаиваться. Ты не сердишься на меня, Уго?

— Разве это для тебя имеет какое-нибудь значение? — обиженно осведомился Уго.

— Уго, ты мой самый лучший друг, и я ценю все, что ты для меня сделал. Но ведь ничего не случилось, просто я уезжаю на неделю раньше и буду вас там встречать.

Джастине не обязательно было так долго уговаривать Уго и просить у него разрешения на свой отъезд. Достаточно было сообщить ему об этом и повесить трубку. Но Уго не заслуживал такого отношения к себе. Он относился к ней искренне, и она хотела платить ему тем же.

— Ладно, Джас, — сказал Уго. — Ведь ты это уже решила, не так ли? Я надеюсь найти тебя живой и здоровой через неделю.

Джастина прилетела в Сан-Франциско к вечеру, и прямо из аэропорта Стэн (он прилетел сюда утренним рейсом и теперь встречал ее) отвез Джастину в гостиницу, где она останавливалась, когда бывала здесь раньше.

Швейцар в ливрее помог им выйти из машины и улыбнулся Джастине. Два мальчика-посыльных тут же кинулись к ним, чтобы унести вещи. Джастина следом за Стэном прошла через турникет, и они направились к стойке администратора.

— Добрый вечер, мадам! Мы рады видеть вас у себя, — приветствовал ее величественный седой мужчина. Стэн насмешливо скосил на нее один глаз и шепнул ей на ухо: — Слава опережает вас, мадам!

— Мы оставили для вас обычный номер, — продолжал администратор, — но если мадам желает…

— Благодарю вас. Вы очень любезны. — Джастина улыбнулась администратору. Ей было приятно, что он узнал ее.

Скоростной лифт в одну минуту доставил их на место и, минуя холлы, устланные коврами, они следом за мальчиком-посыльным направились к своему номеру. Джастина никогда особенно не обращала внимания на обстановку и предпочитала удобство роскоши, но здесь ей нравилось. В холлах стояли небольшие столики с мраморными столешницами времен Людовика XV. Двери были ненавязчиво пронумерованы маленькими позолоченными табличками и украшены большими медными ручками.

Мальчик открыл дверь в конце холла, и она широко распахнулась, открывая им свой изысканный уют. Посыльный, получив чаевые, удалился, и Джастина со Стэном остались одни. Джастина сразу же подошла к окну и раздвинула тяжелые дамасские занавеси. Перед ней открылся залитый огнями город, а вдалеке, в темноте неба вырисовывался ее любимый мост «Золотые ворота». Желтые огоньки пунктирными линиями высвечивали все его изгибы, и он подобно гигантской сказочной птице как будто парил над городом. Вот за этот вид и за те необыкновенные ощущения, который он вызывал в ней, Джастина и любила эту гостиницу и этот номер. Она, удовлетворенная, обернулась назад и увидела, что Стэн уже расположился в удобном низком кресле и звонил в ресторан, заказывая ужин. Жизнь в Сан-Франциско начиналась очень неплохо!

В один из этих упоительных дней Стэн попросил Джастину, чтобы она оделась как-нибудь необычно.

— Сногсшибательно! — сказал он, хитро улыбаясь.

— Я хочу вывести тебя в свет.

«Неужели уже до знакомства с близкими друзьями дошло дело», — подумала Джастина, а Стэн перехватил ее своими сильными руками, когда она проходила мимо, и шепнул на ухо: «И между прочим, миссис Хартгейм, я так люблю тебя, что просто схожу с ума. Я умираю от любви».

— Рада слышать это, — ответила Джастина, пытаясь вывернуться из его рук. — По-моему, ты дал мне на сборы всего полчаса, мы не успеем совместить все это.

— Нахалка. Еще как успеем. — Стэн накрыл губы Джастины своими требовательными губами, а руками начал срывать с нее одежду. Она увидела над собой его бесшабашные глаза и, ощущая во всем теле сладкую истому, неожиданно подумала: «А я ведь и в самом деле люблю этого мальчишку… и чем дальше, тем больше… люблю…»

— Я люблю тебя! — выкрикнула она вслух, чувствуя невыразимое блаженство от близости с ним, от прикосновения его горячих рук, губ, всего его молодого сильного тела.


— Куда мы едем?

— На ужин на Клей Стрит. Там сегодня собирается кое-кто. Но прежде мне нужно кое-что сказать тебе. — Сейчас? Стэн остановил автомобиль, свернул на обочину дороги, повернулся к Джастине с озорным взглядом, притянул ее к себе, поцеловал так крепко, что ей стало больно. — Ты выглядишь неотразимо. Я сказал тебе одеться сногсшибательно, но я не хотел бы быть повергнутым сам.

— Глупости. — Но слышать их было приятно. На Джастине были зеленая с золотым рубашка а-ля-хиппи и облегающие черные бархатные брюки, черные замшевые туфли. Она распустила волосы, как Стэн и просил. А под рубашкой ничего не надела. Вот это казалось самым обескураживающим и эффектным. Стэн, казалось, совсем потерял голову, пока они ехали в машине.

Вечер организовал создатель фильмов из Сан-Франциско, выпустивший недавно хит с рекламой лекарств. Он давал вечер, чтобы отпраздновать это событие в новом доме. Когда Стэн и Джастина прибыли, по пустому дому под звуки печального блюза бродило уже около двухсот человек. Они стекались, чтобы посмотреть на них, как Джастине показалось, из всех уголков дома. В доме не было ни мебели и ничего на стенах. Единственной декорацией были люди, а они оказались, удивительно живописны, все молодые, все в стиле Стэна, на них было приятно посмотреть. Девочки в хипповых юбочках, в джинсах в облипочку, с торчащими, как будто наэлектризованными волосами и причудливым взглядом. Длинноволосые юноши в такого же стиля одежде. Почти все были уже в небольшом подпитии, а в воздухе стоял запах травки.

Сам дом был великолепен, в викторианском стиле, с огромными лестницами, казалось, взметнувшимися в поднебесье. Люди разбрелись группами по углам, занятые откровенными беседами. Это был очень типичный для Сан-Франциско вечер, который нельзя было встретить нигде больше.

— Слишком непривычно для тебя, Джас? Джастина действительно чувствовала себя немного не в своей тарелке, но вопрос Стэна заставил ее подобраться, чтобы ее чувства не отражались на лице.

— Нет, все хорошо. Я так думаю, ты привел меня сюда, чтобы я вживалась в образ? Мне даже нравится.

— А мне кажется, что мне очень нравишься ты. Пойдем, я представлю тебя кое-кому из группы.

— А что, они уже здесь?

— Частично.

Стэн взял ее за руку, и они поплыли в толпе, неожиданно плотной и тесной, им то наступали на ноги, то пускали дым опия в лицо, то они сами остановились, чтобы взять бокалы предложенного красного вина, которое наливал из кувшина кто-то сидящий прямо на полу. Всего разливающих на полу вино было человек пятьдесят.

Это был очень своеобразный вечер, значительно тише и спокойней того, что было на бале в Лос-Анджелесе в прошлую пятницу. Однако Джастина была готова к тому, что самые сверхординарные вещи могут произойти в любую минуту. Например, как одна группа начнет раздеваться и устроит на полу сексуальные оргии или что-то в этом роде. Но вместо этого толпа, казалось, поредела. Незаметно прошло уже часа два, и Джастина взглянула на Стэна с некоторым удивлением.

— Мне кажется, что-то должно произойти. Может быть, я что-то пропустила и не поняла? — Стэна удивил ее вопрос, он казался немного смущенным.

— Что например?

— Не знаю. — Джастина чувствовала себя довольно глупо. Может быть, она ошиблась.

— Ну, хорошо, малышка Джас, ты немного отошла от истины, но я думаю, что нам лучше присоединиться к группе вверху. Они все еще находились на первом этаже здания. Так считалось в Сан-Франциско. Первый этаж был на два пролета выше со двора, чем смотрелся с улицы.

— Наверху что-то происходит? — полюбопытствовала Джастина.

— Может быть. — Стэн был загадочным, он интриговал ее, а может быть, речь шла всего-навсего о травке и опиуме.

— Хочу посмотреть, Стэн, — загорелась Джастина, — покажи мне.

— Сейчас посмотрим. — Он представил ее еще каким-то людям, кивнувшим ей головой, и они сели на пол поговорить. Через некоторое время Джастина заметила, что толпа с основного этажа уходит вверх, чтобы не вернуться сюда вновь. Вечер продолжался, но они смотрелись как редкая галька, оставленная на берегу после прилива. Их осталось всего с дюжину.

— Вечер закончился или действие идет по намеченному плану?

— Джастина Хартгейм, ты ужасно надоедлива, но ты спросила, итак… иди сюда… вставай. Пойдем наверх. — Стэн произносил это как заклинания. — Не уверен, что тебе это понравится.

— От какого сущего дьявола Вы так предохраняете меня, мистер Уитни? Или мне нужно подождать, чтобы увидеть самой. — Они прокладывали путь среди оставшихся людей. Все были или пьяны, или одурели от наркотиков, но жизнь едва теплилась в них. Музыка блюз переросла в тяжелый джаз и пронзала душу, в то же время наполняя весь дом ударами и толчками.

На площадке после первого пролета Стэн повернулся, посмотрел на Джастину долгим взглядом прежде чем поцеловать так же продолжительно, держа руку на ее груди. Рубашка, которую она надела, была настолько тонка, что Джастина чувствовала себя раздетой и ощутила прикосновение к груди, как будто к голому телу. Неожиданно ей захотелось немедленно домой, в кровать со Стэном.

— Джас, здесь два развлечения… Одно, когда группа людей курит. Но здесь нечего смотреть, и я не советую это тебе, а вот наверху занимаются совсем другим.

— Чем же? Колют героин? — Ее глаза расширились от удивления. Ей еще никогда не доводилось видеть ничего подобного. И самое неожиданное было то, что Стэн чувствовал себя здесь своим. Был в курсе, кто чем занимается, где и зачем.

— Нет, не героин. Не связано с наркотиками. Совсем другое… пойдем, я посмотрю, как ты отреагируешь на это. — Стэн усмехнулся про себя, взял Джастину крепко под локоть и уже почти силой потянул наверх. Они оказались почти под небесами, и только две большие свечи освещали комнату. За минуту ее глаза привыкли к темноте. Там, куда они пришли, было много людей, трудно было сказать точно, сколько, так же трудно сказать, чем они занимались и что это была за комната. А потом она увидела помещение.

Джастина, которую Стэн все так же вел за руку, оказалась в комнате длиной и шириной с весь дом, некое подобие чердака, прямо под небосклоном. В помещении было несколько окон, и, как во всем остальном здании, отсутствовала мебель. Но зато присутствовало действие. В избытке. Все пространство вокруг них занимали большинство из тех двухсот тел, которые мы видели внизу немного раньше. Джинсы и рубашки были скинуты, тела скрючены в странных положениях, соединенные в группы по четыре, пять, шесть человек, связанных половым контактом. Это была оргия.

— Джас, тебе нравится? — Джастина видела, как смотрит на нее Стэн, освещенный светом свечи.

— Я… ну… конечно…. Стэн… но…

— Ну что же, любимая? Мы можем не присоединяться к ним. — Сцена за спиной Стэна привлекла ее внимание. Две дамы ублажали друг друга, а двое мужчин с жадным удовольствием подставляли свои тела услужливому языку одной девицы, ласкавшей их прелести.

— Я… Стэн… Не думаю, что я хочу этого. — Джастина точно знала, что не хочет совсем, но ей было немного неловко говорить об этом открыто. Очевидно, у нее уже возраст неподходящий, чтобы понять подобные вещи, хотя, черт с ними, пусть занимаются. Но зачем ей-то видеть?

— Ну что, вошла в образ? Теперь у тебя получится, как надо.

Стэн взял у ее за руку и повел вниз, улыбаясь через плечо и останавливаясь, чтобы поцеловать. Поцелуй был нежным, а улыбка теплой. Казалось, он совсем не огорчился тому, что они ушли.

— Я отвезу тебя домой. — И вернешься сюда один? — Она почувствовала отвращение, и это, кажется, отразилось на лице. — Нет, я не хочу этого, просто покурю травки. Нет, дорогая. Без этого я не могу прожить. Групповой секс очень скучен. — Джастине стало интересно, как долго Стэн занимался этим, прежде чем стал считать его скучным. Но ничего не спросила. Она была благодарна ему за такую реакцию. К тому же радовалась, что они возвращаются домой. Ей уже было всего достаточно. На этом ее образование закончилось без непосредственного участия в действии. Для роли хватит. Достаточно того, что она увидела все это.

— Спасибо, Стэн. Моя рубашка, наверное, нелепо смотрится здесь?

— Нет. Как раз наоборот. — Он весело потрепал ее рубашку, нагнулся, чтобы поцеловать одну из грудей, и вывел ее из двери. Они шли домой.

Возвращение домой было быстрым и прошло в приятном молчании, Джастина чувствовала себя еще ближе к Стэну, чем раньше. Он остановил машину перед домом, помог ей выйти, и она вопросительно глянула на него: останется он с ней или все-таки вернется обратно в эту свою привычную жизнь. Он пошел за ней.

— Вина, Стэн? — Он покачал головой, посмотрел на Джастину внимательно. — Ты сердишься, что мы ушли?

— Нет. Мне нравится твой стиль. — Пойдем, Джас. Уже поздно. Пора спать. У меня завтра много работы.

Появилось удивительное ощущение домашности, которое неожиданно понравилось Джастине. Она была рада, что Стэн остался, ей было удивительно приятно, что их отношения так легко перешли на новый этап, когда можно сказать: «Пойдем спать, уже поздно. Завтра много работы». Она ждала, пока Стэн снимет джинсы, сядет лениво на край кровати, заведет будильник, поцелует ее на ночь, прежде чем уснуть. Она даже не имела ничего против того, чтобы так повторялось изо дня в день, а может быть, даже и всю жизнь. Домашний очаг со Стэном ей не казался таким удушающим, как с Лионом, и это было необычное ощущение.

Она улыбалась своим мыслям, расчесывая волосы, а Стэн нетерпеливо поглядывал на нее.

— Что ты делаешь, Джас?

— А на что это похоже? Расчесываю волосы.

— Ты удивительная женщина. Зачем мне групповой секс, я принес это наслаждение сюда… иди сюда и мы вместе порадуемся. — Стэн встал, встретил ее посреди комнаты, его руки нетерпеливо скинули остатки ее одежды. Она расстегнула его рубашку, и так они стояли прильнув друг к другу, ощущая разгорающийся жар тел, пока они не слились в одно, и все его тело, казалось, полностью поглотило тело Джастины.

24

Об отъезде Мэгги больше не заговаривала, и Энн ее ни о чем не спрашивала. Она была мудрой женщиной и решила дать событиям развиваться своим чередом. Уже хорошо то, что Мэгги остается и по ее виду нельзя было сказать, что она несчастлива. Лицо Мэгги посвежело, тонкие морщины разгладились, и в глазах поселилось выражение тихой радости, хотя с того самого вечера они с Диком Джоунсом ни разу не оставались наедине и едва сказали друг другу пару слов.

Но глаза его и то, как он смотрел на нее при встречах, были красноречивее многих слов. Мэгги даже начала опасаться, что работники фермы что-нибудь заметят и начнут обсуждать их отношения. Это было совершенно ни к чему ни ей, ни Джоунсу. Она знала, как на фермах рядом вспыхивают и молниеносно передаются сплетни, словно по невидимой сверхскоростной связи. Мэгги знала, что те мужчины, с которыми она познакомилась, когда несколько раз выезжала поработать, ничего плохого ни о ней, ни о Джоунсе не скажут. Но даже шутка или неосторожное слово могли нарушить их трогательные, едва нарождающиеся отношения. Иногда вдруг, словно очнувшись, Мэгги спрашивала себя с удивлением и ужасом: «Что я делаю! Ведь это же совершенно безумная идея!»

Но никто ничего не замечал, и Мэгги скоро поняла, почему, когда в одну из встреч на людях Джоунс скользнул по ней взглядом и как ни в чем не бывало заговорил с одним из подошедших мужчин. Как ни хотела женщина оставить в тайне их отношения, такое явное невнимание ее обидело. А глаза? Но ведь на этот раз она и в глазах его ничего не прочитала.

— Что-нибудь случилось, Мэг? — Это подошел Пит, заметив ее на веранде. Ты очень бледная, не заболела ли и ты случаем? — спросил он участливо.

— Да нет, все в порядке, Пит, просто немного устала, — ответила ему Мэгги, бросая мимолетный взгляд в спину удалявшегося Джоунса, и неожиданно подумала, что вся эта сцена в затерявшейся на краю владений хижине была просто умопомрачением, всплеском, когда они оба потеряли над собой контроль. Мэгги почувствовала облегчение от того, что тогда у нее хватило благоразумия не поддаться окончательному срыву. Будь оно трижды проклято, это благоразумие! Все не так просто! Жизнь есть жизнь: она не стоит ничего и стоит бесконечно много. От нее можно отказаться — это нехитро. Хотя она и пуста, твоя жизнь, но ее не выбросишь, как стеклянную гильзу. Вот бы Джоунс сейчас посмеялся над ней!

Мэгги очнулась от своих раздумий, заметив, что Пит все еще стоит внизу под верандой и что-то говорит ей.

— Тебе надо принять лекарство и полежать, — дружеская забота Пита тронула ее, и чтобы его не волновать, она улыбнулась.

— Все пройдет, Пит. Главное, не поддаваться и не раскисать, иначе будет еще хуже.

Пит удивленно слушал женщину, догадываясь, что она имеет в виду нечто совсем другое, но чего? Кто их разберет, этих женщин? Хоть Мэгги и не похожа на всех остальных, а все одно племя.

— Ладно, Мэг. Иди полежи, тебе станет полегче. — Пит махнул ей рукой и пошел по своим делам.

Мэгги пришла на высокий утес и, стоя на нем, глядела в небо, накаленное жарким солнцем.

Она вспомнила хижину, сильные мужские руки, сжимающие ее талию, тихий шепот Дика. Это ощущение было удивительно целостным. От него нельзя было уйти, оно пронизывало душу, и ничто не сопротивлялось ему.

Все стало невесомым и словно парило в пространстве. Будущее встретилось с прошлым, и не было больше ни желаний, ни боли. Прошедшее и будущее казались одинаково важными и значительными. Горизонты сравнялись, и на какое-то удивительное мгновение чаши бытия уравновесились. Все было хорошо. И то, что произошло, и то, что еще произойдет. И какая-то прозрачная, не изведанная ею доселе усталость — словно она не спала много ночей подряд и теперь будет спать очень долго или никогда уже не уснет…

Кузнечики заливались на лугу, под самым утесом, а когда они вдруг смолкали, всюду вокруг него наступало безмолвие. Мэгги могла охватить взглядом местность, простиравшуюся у ее ног на двадцать лье в окружности. Ястреб, сорвавшись со скалы над ее головой, бесшумно описывал громадные круги, время от времени появляясь в поле зрения. Мэгги машинально следила взором за пернатым хищником. Его спокойные могучие движения поражали ее; она завидовала этой силе, она завидовала этому одиночеству.

Какая судьба ожидала ее с Диком Джоунсом…?

25

Вернувшись домой Мэгги почувствовала себя одинокой. Людвигу пришлось все-таки лечь в больницу в Данглоу. Постоянные недомогания совсем измучили его. Он похудел, потерял аппетит, и врачи предложили ему пройти комплексное обследование. Энн часто ездила к нему и иногда оставалась в Данглоу на ночь. Она даже сняла себе постоянный номер в гостинице неподалеку от больницы, чтобы с раннего утра быть рядом с Людвигом. Ее отвозил в город на машине Джоунс, а теперь они даже взяли шофера, ездить приходилось часто, практически каждый день, да и в Данглоу Энн всегда была нужна машина. На костылях она далеко по городу не уйдет. А состояние Людвига очень тревожило Энн. Теперь на Джоунсе лежали все заботы об их огромном хозяйстве.

Мэгги тоже часто наведывалась к Людвигу и старалась ободрить подругу. Конечно, какая теперь Дрохеда? Она не могла оставить Мюллеров одних в такой ситуации. Хотя врачи ничего серьезного не находили, очевидно, возраст давал себя знать, да еще постоянные перегрузки по хозяйству, так что Людвигу надо было как следует подлечиться.

Фиона больше не настаивала на приезде Мэгги. В Дрохеде все шло своим чередом. Денег хватало, и они продолжали исправно поступать. Смерть Ральфа де Брикассара никак не повлияла на их материальное положение, хотя никто из Клири не знал и ни разу не поинтересовался, кому он завещал управление наследством Мэри Карсон. Пока все идет нормально и дай Бог, чтобы так было всегда.

Вернувшись в дом, Мэгги прошла в гостиную и, забравшись с ногами на диван, укрылась еще и пледом. Пора было ужинать, но садиться за стол одной не хотелось, и Мэгги решила, что немного погодя приготовит себе сэндвич. Она взяла книгу, но читать тоже не могла. Ее мысли переключились на Джастину. Все-таки ее своенравная дочка не захотела размеренной жизни. Мэгги и раньше не сомневалась в том, что это рано или поздно случится. Она теперь почти мистически верила в судьбу, но все-таки надеялась, что Джастина со своим волевым характером сумеет преодолеть ее роковое течение. Хотя характер тут, очевидно, ни при чем. Именно с таким характером в омут и бросаются. А то, что Джастина бросилась в омут, Мэгги чувствовала материнским сердцем. Только бы она выплыла оттуда не опустошенная душевно и не погубила Дженнифер. «Надо девочку со временем забрать в Дрохеду».

Мэгги не сразу услышала, что кто-то стучит в дверь, так далека она была в своих мыслях от Химмельхоха. Но стук продолжался, и Мэгги очнулась от своих раздумий.

— Неужели что-то случилось с Людвигом, — пронеслось у нее в голове, и она, поспешно вскочив с дивана, подбежала к двери. Рывком распахнув дверь, Мэгги не сразу увидела в темноте, кто пришел, но потом она различила мужскую фигуру, а когда мужчина приблизился, Мэгги увидела перед собой вопросительный взгляд Дика Джоунса.

— Слава Богу! — воскликнул он облегченно. — С тобой все в порядке.

— А что-то должно было случиться? — с недоумением поинтересовалась Мэгги. — Я дала какой-то повод к беспокойству?

Дик Джоунс стоял в дверях, засунув руки в карманы и с высоты своего роста ласково смотрел на нее. Мэгги немного отстранилась и пригласила его:

— Может быть, зайдешь?

— Не хочу беспокоить тебя, Мэгги. Просто я знал, что ты дома, но в течение всего вечера ни в одном окне так и не появился свет. Вот я и подумал, что ты заболела или еще что-нибудь… Мало ли. Решил проверить, все ли у тебя в порядке.

Мэгги стало очень приятно от его слов. Значит, она была к нему несправедлива. Он тоже думает о ней и следит, как она живет и чем занимается. На душе сразу потеплело, и жизнь уже снова не казалось такой пустой и безрадостной. Она протянула руку, ухватила его за рукав куртки и потянула в дом.

— Входи. Я совершенно одна и даже не ужинала сегодня.

— Я знаю. Мистер Мюллер сегодня звонил мне. У него как будто все в порядке, но его еще какое-то время продержат там. Я даже рад этому, ему не стоит так много работать. Дома он постельный режим не выдерживает, так что лучше ему побыть в больнице.

Дик Джоунс переступил порог и стоял теперь в холле, не решаясь пройти дальше. Мэгги, не отпуская Джоунса, легонько подергала его за рукав:

— Пойдем, чего же ты остановился. Поужинай со мной, мне одной кусок в горло не лезет.

Мэгги махнула рукой в сторону кухни.

— Это доставит тебе много хлопот? — Казалось, что Джоунс колеблется. Его огромная фигура показалась Мэгги слишком большой под этими низкими потолками. Она покачала головой:

— Не говори глупостей. Во-первых, у меня уже все готово и здесь хватит на целую армию, а, во-вторых… — Мэгги неожиданно смешалась.

— Что, во-вторых, Мэгги? — спросил он.

— Во-вторых, мне доставит удовольствие кормить тебя.

Он подошел к ней и хотел взять за плечи, но она вывернулась и приказала:

— Оставляй шляпу на вешалке. Проходи. Я сейчас накрою на стол.

Это заняло не больше десяти минут, и скоро они уже сидели за столом, с аппетитом поедая жареного цыпленка, запеченный картофель и салат. За едой напряжение, которое испытывали оба, ушло, и им стало легко и свободно, как будто они обедали вместе каждый день.

— Ты все-таки была чем-то озабочена, когда открыла мне дверь, — сказал Дик. — Может быть, я могу быть тебе полезен? Я готов помочь тебе, Мэг.

Мэгги ответила не сразу, она думала, стоит ли рассказывать Джоунсу о Джастине и ее жизни. Ведь они так еще мало знают друг друга. Но потом решила, что расскажет. Не все, конечно, но пусть знает, пусть он знает, что она доверяет ему.

— Меня беспокоит дочь. У нее не все в порядке с мужем. Он остался в Европе, а она с ребенком перебралась в Америку. Живет там в Лос-Анджелесе. Снимается в кино, ей это безумно нравится, но что дальше… я слышала, что там совершенно ненормальная жизнь… Ты ведь был в Америке, расскажи мне, как там живут?

— По-разному, как и везде, — задумчиво ответил Дик, — В городах сплошное сумасшествие. Мне кажется, это самая точная характеристика той жизни. Города суматошные, шумные, грязные. И в то же время что-то в той жизни есть особенное, притягательное, хотя все как будто сами по себе и ни минуты не сидят дома, всегда чем-то заняты, в основном бизнесом. Кто-то богатеет, кто-то, разбогатев, все разом теряет. Известность и славу там получить не так уж и сложно, но она быстро проходит, если постоянно что-то не делать, чтобы ее удержать. Многие не выдерживают этой гонки. Американские города — не для простых смертных, если ты, конечно, не захочешь прозябать.

Джоунс накрыл своими крепкими руками руки Мэгги и ласково улыбнулся:

— Я совсем напугал тебя. Но все не так уж страшно. Все будет зависеть от самой Джастины и от того, есть ли у нее голова на плечах. Ты говорила, что она не из тех, кто легко поддается обстоятельствам. В любом случае, если у нее ничего не получится там, она всегда может вернуться к мужу. Думаю, он примет ее, если любит. — Глаза Джастины печально блеснули, и он отпил большой глоток обжигающего кофе.

— Боюсь, что не может. Они разведены. Хотя я была уверена, что он ее очень любит. Он даже однажды приезжал в Дрохеду и убедил меня оставить заниматься тем, чем она хочет заниматься. Тогда это был театр, и она жила в Лондоне. У нее одно время было желание вернуться в Дрохеду и жить там. Может быть, так и следовало сделать… На моей совести лежит то, что я ее тогда отговорила. Вернее, написала ей и отпустила с миром. А теперь думаю… по миру… и сделала напрасно.

Дик погладил Мэгги по голове и заговорил тихо, спокойно:

— Не терзай себя. Как я представляю себе твою дочь из твоих рассказов, она долго бы не осталась в Дрохеде, это не для нее. Не все дети остаются с родителями, и их нельзя привязывать к себе насильно. Чужой опыт, даже родительский, ничему не учит. Каждый в этой жизни сам набивает себе шишки. У нее все будет в порядке. Я рядом, Мэг, и готов помогать тебе. Только скажи, что ты во мне нуждаешься, — неожиданно завершил Джоунс, потом наклонился к Мэгги и поцеловал ее, медленно и с упоением, как делал это в предыдущий раз. Женщина снова почувствовала частое биение сердца, всем телом приникая к нему. А он одной рукой гладил ее волосы, а другой обхватил ее вокруг спины, прижимая к себе.

— Боже! Как ты прекрасна, Мэгги. Глядя на тебя, у меня перехватывает дыхание. Ты можешь себе это представить. — Дик снова поцеловал Мэгги, еще раз и еще. Потом отодвинул тарелки и притянул женщину к себе. Они слились в одном поцелуе у тишине комнаты. И только потом Мэгги отодвинулась от Джоунса со смущенной улыбкой.

— Энн была бы в шоке, Дик.

— Ты так считаешь? — По виду можно было догадаться, что Джоунс думает иначе. — Сомневаюсь в этом. — Оба они думали об одном и том же: о Людвиге и Энн, об их жизни, о той безграничной любви, которую Людвиг всю жизнь испытывал к своей искалеченной жене. Неожиданно Мэгги ощутила желание снова оказаться в отдаленной хижине, там был их с Диком дом, там они были у себя. Дик улыбнулся, так как его мысли были там же.

— Если бы не было так темно, мы могли отправиться туда. Мне понравилось находиться там с тобой, Мэг.

— В хижине? — Мэгги моментально поняла, о чем говорит Джоунс.

— На другой день, — Дик поднялся, и голос его летел поверх головы Мэгги, — я подумал, что это убежище в лесу я как будто специально готовил для нас с тобой, для двоих. Я знал, что ты когда-нибудь появишься, — Мэгги улыбнулась в ответ, а Дик медленно поднял ее, поставил перед собой. Она казалась совсем крохотной по сравнению с огромной фигурой Джоунса. Она грудью прикасалась к нему, и Джоунс с силой прижал ее к себе, страстно целуя губы женщины. Потом он отстранился и почти прошептал:

— Я знаю, это безумие, но я люблю тебя, Мэг. Я понял это с первой минуты, как увидел тебя. Мне все хотелось прикоснуться к тебе, обнять, погладить эту удивительную копну волос — я видел, я знал, да, знал тебя раньше. И в этом никто не разуверит меня. Я знал тебя где-то; ты была тогда ангелом божьим! И следы грусти на твоем лице, и этот взор, искавший кого-то, — все сказывает, что ты жила где-то в той стране, где я видел тебя, где ты знала меня… Но где, где? Я позабыл все, все, как будто б ничего и не было. Везде, все — ты и я. Я не дышу, не живу — я только люблю. Все мои предыдущие любовные романы, если только можно применить свою любовь к тому, что было между мной и той или другой женщиной, мои предыдущие связи ни разу не дали мне того, что я испытываю сейчас. В этом-то все и дело! Сексуальные удовольствия доступны всякому. Бог мой, это же самая дешевая штука во всей Вселенной после человеческой жизни. Но любовь — редкость, любовь — особый дар судьбы. Господи, когда я все понял, мне хотелось устроить фейерверк. Я давно уже перестал надеяться, что со мной это произойдет — что женщина, которую я обожаю, полюбит меня ради меня самого. Ты понимаешь, что для меня это означает. Мне уже за сорок, я многому учился и переучивался, падал под ударами и поднимался вновь. Я умудрен опытом и знаниями, пропущенными сквозь фильтр многих лет, я стал более закаленным, более скептичным, более невозмутимым… Я не хотел любви и не верил в нее, я не думал, что она снова придет… Но она пришла, и весь мой опыт оказался бесполезным. Я люблю тебя, Мэгги. Я это твердо знаю. Ты мой горизонт, и все мои мысли сходятся к тебе. Пусть будет что угодно — все всегда будет замыкаться на тебе. Мне нужна не любая женщина, а только одна, определенная. Мне нужна ты, Мэг!

Дик нежно смотрел в глаза Мэгги с высоты своего роста, но она казалась очень сдержанной.

— Ты веришь мне, Мэг?

Серые глаза женщины встретились с его зелеными, Мэгги казалась озадаченной.

— Я не знаю, Дик, во что я сейчас верю, а во что нет. Я долго думала над нашим разговором, когда я сказала тебе, что не так просто решиться лечь с мужчиной в кровать, не чувствуя любви. Ты по этой причине сказал мне сейчас эти слова?

— Нет. — Голос Джоунса все больше был похож на шепот, он произносил слова прямо в ухо Мэгги, нежно целуя ее при этом. — Нет, совсем по другой причине. Просто я чувствую все это. Я много думал о тебе после нашей встречи. То, чего ты хочешь, абсолютно совпадает с тем, что я ощущаю. — Его голос стал еще убедительней, Дик взял Мэгги за руку. — Ты просто облекла тогда в слова мои чувства. Я не привык и совсем не умею говорить такие слова. Ведь значительно проще и легче сказать: «Я хочу тебя», чем «Я люблю тебя». Но я никогда не встречал раньше женщины, которую я бы хотел так же страстно, как тебя.

— Но почему? — Мэгги говорила хриплым шепотом. В мыслях у нее промчалась вся боль, которую причинил ей Ральф. Это было неизгладимо в памяти. — Но почему ты так хочешь меня?

— Потому что ты необыкновенно красива… — Дик подался вперед, протянул нежную ласковую руку и погладил грудь женщины. — Мне нравится, как ты смеешься, как разговариваешь… как ты скачешь на своем Койоте… как ты неутомимо работаешь наравне с мужчинами, хотя совсем не обязана это делать… просто потому что я люблю тебя… — Дик усмехнулся и обнял Мэгги. — Мне нравится каждая черточка в тебе, даже в строении фигуры. — Мэгги рассмеялась в ответ, шутя оттолкнула его руки. — Разве это достаточная причина?

— Достаточная причина для чего, мистер Джоунс? — Неожиданно Мэгги захотелось по-женски подразнить Дика, она повернулась к нему спиной, начала убирать со стола. Но не успела женщина убрать тарелки в мойку, Дик отнял их, поставил на место, сгреб Мэгги в охапку и понес из комнаты, двигаясь по коридору в сторону ее комнаты.

— Ну зачем ты так, Мэгги? — Голос его был нежен, а глаза смотрели прямо в глаза. Мэгги хотела сказать Дику, чтобы он остановился, опустил ее, но поняла, что не может этого сделать. Она только слабым жестом руки показала в сторону своей комнаты. Но затем неожиданно она решилась и сделала попытку освободиться из объятий Дика.

— Прекрати, Дик… поставь меня на пол! — Смех мужчины присоединился к ее серебристому смеху, но он и не подумал сделать то, что Мэгги просила. Вместо этого он остановился на пороге полуоткрытой двери в конце коридора.

— Это твоя комната?

— Да, — Мэгги обнимала Дика за шею, держалась за него, как маленькая девочка. — Но я не приглашала тебя, не так ли?

— Неужели? — Одна бровь мужчины с удивлением поднялась, он оглядывался вокруг, осматриваясь. А дальше, не произнося ни слова, Дик положил Мэгги на кровать, взял ее за руки, крепко поцеловал в губы.

Граница между ними рухнула, страсть прорвалась наружу, вызывая в Мэгги разные чувства, начиная с удивления. Она была удивлена той силе, с какой обнимал ее Дик, жадности его и неустанности рук и нетерпению всего тела. Несколько мгновений спустя, Дик оказался рядом с Мэгги, одежда быстро таяла на ее фигуре, Мэгги ощутила тепло его кожи и нежность рук, трепетных и волнующих, ноги, обвивающие ее собственные, горячие беспрерывные поцелуи. Дик изо всей силы прижимал к себе женщину до тех пор, пока у нее совсем не перехватило дыхание. Она что-то невнятно бормотала, счастливая от того, что принадлежала этому мужчине. Затем Джоунс резко отпрянул от Мэгги, пристально глядя ей в глаза, задавая вопрос без слов. Дик Джоунс никогда силой не овладевал женщиной. Не хотел он этого и с Мэгги. Ни в этот раз, ни потом. Ему хотелось, чтобы женщина сама хотела его, поэтому он так заглядывал ей в глаза в поисках ответного взгляда. Мэгги медленно кивнула, и через минуту она всецело принадлежала Дику, охваченная его могучей плотью, проникавшей все глубже и глубже под сладострастные звуки, которые она не могла удержать, перешедшие в конце концов в сплошной стон, требовавший нового и нового повторения полета в экстазе.

Казалось, прошли часы, прежде чем Дик оторвался от Мэгги, и они так и остались лежать рядом. Их тела соприкасались в полной истоме, блаженстве, и Мэгги с радостью ощутила прикосновение нежных губ Дика к своей шее. Это было давно не испытываемое его ощущения счастья, которое она чувствовала в своей жизни только несколько раз, когда была с Ральфом.

— Я люблю тебя, желанная, люблю. — Слова звучали так искренне, но неожиданно Мэгги спросила:

— Правда? — Неужели это был не сон? И кто-то снова любит ее? Любит ее и признается в этом, любит и не хочет обидеть, любит и не собирается уйти прочь от нее? Маленькая слезинка выбежала из уголка глаза и упала на подушку. Дик заметил это и только покачал головой, обнимая ее и поглаживая по голове, нашептывал ничего не значащие слова, какие обычно говорят маленьким детям.

— Все хорошо, малышка. Все хорошо. Я с тобой.

— Прости меня, — Мэгги бормотала сквозь всхлипывания, которые она как будто копила всю жизнь, а сейчас дала им волю. И подобно стае диких птиц все собравшееся в душе горе вылетело наружу. Так и лежали они, сплетенные в объятиях, больше часа. Когда слезы на глазах женщины высохли, она почувствовала знакомое волнение внутри себя и все повторилось сначала.

— Тебе хорошо? — прошептал в темноте голос Джоунса, — ответь мне.

— Замечательно. — Мэгги не уточняла подробностей, и Дик нашел ее глаза, чтобы заглянуть в них и убедиться.

— Точно?

— Разве ты не веришь мне?

— Послушай, Дик, я уже сказала, что люблю тебя?

— Нет, Мэг.

— Почему же ты меня не спросил?

— Честно говоря, боялся.

— Спроси сейчас.

— Ты любишь меня, Мэгги?

— А ты как думаешь?

— Наверное. Может быть.

Дик поцеловал ее в шею.

— Дик?

— Да?

— Я тебя не то, что люблю… — Господи, что это? — Я тебя очень люблю.

Все ее тело выражало такую благодарность, какую нельзя было облечь в слова. И только жесты, движения могли объяснить Дику, какую радость он ей доставил. И радость эта была взаимной. Встретились два человека, соскучившиеся по любви, обретшие счастье друг в друге. Мэгги уснула, лежа рядом с Диком, и с лица не сходила счастливая детская улыбка.

На следующее утро Мэгги разбудил будильник, она нехотя отходила ото сна, с улыбкой вспоминая минувший вечер, в надежде увидеть рядом Дика. Но вместо него лежал листок бумаги, прижатый часами.

Джоунс оставил записку для Мэгги, когда уходил от нее тихо-тихо в два часа утра.

Он завел будильник и написал на листке всего несколько слов: «Я люблю тебя, желанная». Прочитав ее, Мэгги снова откинулась на подушке, закрыла глаза и улыбнулась. Больше в ее глазах не было слез.

26

Волнующее ощущение домашнего очага не оставляло Джастину и на следующее утро, когда они вдвоем пили кофе, расположившись в низеньких креслах за столиком друг напротив друга.

— Ты когда сегодня освободишься, Стэн? — спросила она, наблюдая, как он одевается, расхаживая по комнате, заглядывает во все углы, разыскивая сброшенную накануне одежду.

— Не знаю, я позвоню тебе.

Неожиданно Джастина вспылила.

— А я что, должна сидеть в номере и ждать твоего звонка?

Стэн спокойно взглянул на нее через плечо, он как раз натягивал куртку и, как будто не замечая ее раздражения, сказал:

— Ну зачем же, Джас? Ты погуляй пока, сходи на пляж или еще куда-нибудь. В общем, подыщи себе занятие, а я тебя найду. Пока. — Он приподнял Джастину из кресла, нежно, как один только он умел, скользнул губами по ее шее, снова вызывая в ней сладкую истому, коснулся языком ее губ, раздвинул их и припал к ней, как истосковавшийся по воде путник. — Ну ладно, Джас, пока, не будем расслабляться. Я люблю тебя. — И убежал, махнув ей на прощание рукой.

— Сумасшедший, — выдохнула ему вслед Джастина. — Боже мой, какой же ты сумасшедший. Мальчишка! — Она, как кошка, потянулась всем телом и, поднявшись, подошла к окну. «Золотые ворота» были ярко освещены лучами утреннего солнца, и казалось, что от них исходит сияние. Джастина еще немного полюбовалась великолепием подернутого дымкой утреннего города, а потом стала придумывать, чем же ей сегодня заняться. Резкий звонок заставил ее отвлечься от этих мыслей. Это звонил Уго и, услышав спокойный голос Джастины, взволнованно закричал:

— Слава Богу, Джас! Ты в порядке? Этот негодяй не обижает тебя? У меня тут кое-какие неувязки, съемки откладываются. Я тебе позвоню, скажу, когда мы приедем, а еще лучше, если ты сама вернешься. Может быть, мы и не будем снимать в Сан-Франциско, таких городов полно по всей Америке…

Он еще что-то кричал, но Джастина не прислушивалась. «Странно, что он заговорил так. Ведь все вроде бы было решено: и Сан-Франциско, и Стэн. Неужели он хочет сменить оператора и всю его группу. Значит, съемки откладываются на неопределенное время? А может быть, Уго обиделся на них со Стэном и решил расстаться с ними обоими? Интересно… — Джастина почувствовала, как голова у нее посветлела, мысли обострились, как всегда бывало, когда что-то случалось или происходила ситуация, требующая выбора: или-или. — Так вот, а если или-или? Что она выберет? Вернется в Лос-Анджелес и продолжит работать с Уго Джанини или останется со Стэном, и тогда в кино ей доступа не будет?»

В ушах Джастины зазвенело, где-то далеко о чем-то кричал Уго, но ничего она не слышала. Может быть, Уго и не думал ни о чем подобном, но ведь он может подумать и застать ее врасплох. Было очевидно, что его неприятно задели их отношения со Стэном Уитни. Ну ладно бы еще небольшой флирт в первый день после съемок. Но раз Джастина сломя голову ринулась за ним в Сан-Франциско, значит, дело серьезнее. Хотя он же предупреждал ее, что у Стэна таких увлечений на каждом шагу, так что и волноваться особенно не стоит. Рано или поздно она вернется. Ну а если все-таки он заставит ее выбирать. Уго только с виду такой взбалмошный и добродушный, но характер у него железный. Джастина уже поняла это, как и то, что, пригласив ее в Голливуд, он как бы заимел на нее право. Уго Джанини никогда об этом не говорил, но и он, и Джастина знали об этом.

— Не хочу выбирать! — зло процедила она, не отнимая трубки от губ. Уго или не услышал ее, или только сделал вид, что не услышал, но через некоторое время он спокойно попрощался и сказал, что еще позвонит ей.

Очарование великолепного утра исчезло, и Джастина принялась бесцельно бродить по комнате. Потом, кое-как похватав вещи, она оделась и спустилась вниз. За стойкой администратора сидела холеная женщина с высокой прической. Ее волосы отливали сиреневым цветом, и, когда она наклоняла голову и поднимала ее, солнечные блики играли на ее диковинной прическе. Джастина задержалась на ней взглядом, и женщина, в очередной раз подняв голову, приветливо кивнула ей, радуясь, что может вот так запросто поприветствовать голливудскую знаменитость. Джастина ответила на приветствие, поймала на себе любопытные взгляды толпившихся в холле людей и прошла к выходу. Перед отелем стояли шикарные машины, какие-то поджидали своих пассажиров, какие-то только что остановились, высаживая своих. Вовсю кипела жизнь, величественный, похожий на русского царя, швейцар возвышался у распахнутой двери. Увидев Джастину, он тоже поприветствовал ее, приложив два пальца к фуражке.

— Доброе утро, мадам! Вы сегодня рано.

«Рано! Еще бы. После такого известия и вообще спать не захочется!» Джастина, улыбнувшись огромному швейцару, вышла на улицу и некоторое время шла ни о чем не думая, подставив лицо теплым лучам утреннего солнца.

Она прошла по площади и свернула в небольшой скверик, где на зеленой лужайке стояли чистенькие белые скамеечки. Несмотря на гнетущее впечатление от звонка Уго, она чувствовала себя прекрасно и, откинувшись на спинку скамейки понаблюдала, как поднимается солнце над Восточным Заливом. Тумана совсем не было, и день намечался прекрасным. «Удачный день для съемок», — неожиданно подумала она и опять вспомнила свой разговор с Уго. Интересно все-таки, действительно там какие-то посторонние осложнения или он и в самом деле решил наказать их со Стэном?

Только теперь Джастина поняла, почему у нее так легко на душе, будто бы этого разговора и не было. Просто она ничего не станет менять, как идет, пусть все так и идет. Откажет ей Уго в работе, значит, так тому и быть. Но она живет так, как ей нравится жить в данный момент, и ломать себя в угоду этому обидчивому итальянцу она не будет. Значит, Стэн мне дороже, чем кино, мечта и все такое. Лион не дороже, а Стэн дороже? Подумала Джастина, осознавая, что сделала выбор, но долго задерживаться на этой мысли не стала. Она поднялась и пошла дальше по улице, на ходу придумывая, чем бы ей сегодня заняться до приезда Стэна. Тохиа обтекала ее со всех сторон, но нет-нет, да и мелькали любопытные взгляды, которыми прохожие оглядывали ее с ног до головы.

В какой-то момент на глаза Джастине попалась вывеска магазина мехов И. Магнина и в голову пришла неожиданная мысль: «А что, если купить маме шикарное меховое манто, она ведь никогда такого не носила. Чудесно! И как я раньше не подумала послать ей какой-нибудь подарок? Вот сейчас я это и сделаю. Только куда же отправлять? В Дрохеду? В Химмельхох? Она сейчас в Химмельхохе, но долго ли там пробудет? Отправлю в Химмельхох, а там, если она уже уехала, Энн найдет, как переправить».

Обрадованная такой удачной мыслью, Джастина, уже не думая о том, зачем ее маме в Дрохеде и особенно в Химмельхохе с его изнуряюще влажным климатом шикарное меховое манто, вошла в магазин и с помощью тут же набежавших сотрудников долго перебирала роскошные изделия из соболя, норки, леопарда, лисы… Находиться тут было удивительно приятно, Джастина раньше никогда особенно не занималась своими туалетами, покупала, не раздумывая, все, что ей нравилось. А потом и вообще эту обязанность взял на себя Лион. Наконец Джастина выбрала для матери великолепное манто из серебристо-серой норки, которое должно очень хорошо оттенять ее глаза. Потом, немного поразмышляв, купила такое же и себе. Оставив в магазине адреса Химмельхоха и своего дома в Лос-Анджелесе, куда отправить покупки, Джастина решила вернуться домой. Она и так провела в магазине много времени и забеспокоилась, что Стэн может позвонить и не застанет ее. А потом они вместе поедут обедать. Настроение было превосходным. Джастина шла по улице, отвечая улыбками на взгляды прохожих, и вернулась в отель совсем с другими ощущениями, чем когда покидала его.

Джастина заказала в номер апельсиновый сок с сэндвичами и стала ждать Стэна или хотя бы звонка от него. Но Стэн не появлялся, молчал и телефон. Время уже клонилось к вечеру, потом за окном начали сгущаться сумерки, а потом и совсем стемнело. Джастина уже не прислушивалась к шагам за дверью и не ждала звонка. Она уже знала, что Стэн не придет. И он не пришел. Джастина решила подождать еще день на тот случай, если со Стэном что-то случилось и кто-нибудь (правда, она даже и предположить не могла, кто это мог быть) сообщит ей об этом. Хотя Джастина чувствовала, что со Стэном ничего не случилось, просто его нет и все. Позвонить ему тоже было некуда. Она не знала, где он живет, не знала его номера телефона. Как оказалось, она вообще ничего о нем не знала. Так вот, если он не появится через день, она уедет к себе домой, в Лос-Анджелес. А если даже и появится, то она все равно уедет. Но сначала она должна узнать, не случилось ли чего с ним.

Вечером, когда Джастина в ярости поедала очередную партию сэндвичей, ей внезапно пришла в голову мысль, что вовсе не обязательно сидеть весь вечер в номере, исходя злостью.

Она подумала, что может позвонить своей подруге Сюзанне Вайнтруб. Сюзанна была редактором очень известного журнала мод и несколько раз приезжала в Лондон на выставки. На одном из приемов Лион познакомил их, потом они встречались еще в Риме и в Париже, куда Сюзанна ездила особенно часто и охотно. Джастина и Сюзанна познакомились и сразу подружились. Их дружба не была похожа на яркую шумную дружбу Джастины с Джульеттой. Сюзанна была более утонченной, и Джастина получала от нее какое-то особое душевное удовлетворение, всегда чувствуя, что ей необходимо подняться до ее уровня. Это было полезно для нее с любой точки зрения. Но никакие ее усилия не приводили к этому. Сюзанна всегда спокойная, беспристрастная, элегантная, остроумная. Очевидно, сильная и не очень мягкая в душе. Очень шикарная, настоящая американка. Она всегда привлекала Джастину. Лет ей было около 35 или что-то около того. Возраст Сюзанны всегда был окутан аурой тайны… она мало говорила о себе. Джастина только знала, что она тоже была в разводе, жила в Милане, Париже и Токио. Ее первый муж находился под следствием итальянского суда, но после развода с Сюзанной он успел жениться на семнадцатилетней девушке.

Сюзанна сразу же подняла трубку.

— Да?

— Сюзанна? Это Джастина.

— С приездом, дорогая. Я рада слышать тебя. Что привело мою маленькую птичку в наш божественный город? — Сюзанна была в своем репертуаре.

— Можно сказать, случайно. Я не надеялась, что застану тебя дома.

— Могла и не застать. Я только что вернулась из Парижа.

— Как там дела? Я соскучилась по Европе.

— Изумительно. И дождливо. Но выставка была не особенно хороша. В Риме она прошла лучше.

— Ты была и в Риме?

— Да, я встречалась со своим бывшим мужем. У него новая жена. Великолепная женщина, очень похожая на Клеопатру.

— Как он живет?

— Жив, что само по себе удивительно. Я поражаюсь, вспоминая, насколько он стар… вероятно, ему стоит целого состояния менять данные паспорта… Паспорт должен разбухнуть от многочисленных записей… — Они обе засмеялись, иногда Сюзанна бывала ужасно язвительной.

— А как ты, дорогая? Впрочем, почему мы должны говорить об этом по телефону? Ты свободна сейчас? Вот и прекрасно, приезжай. У меня собирается небольшая компания, и мы чудесно проведем время.

Конечно, Джастина была свободна. А этот сумасшедший наркоман пусть таскается, где ему будет угодно.

Когда Сюзанна открыла дверь, она выглядела изумительно. Смесь Генри Бендель, Парижа и Сюзанны. Доведенное все это до совершенства, вызывало у остальных женщин зависть, а мужчины испытывали при этом некоторую неловкость — им не хотелось разрушить прическу Сюзанны своими прикосновениями. Это была женщина, проводившая много времени с гомосексуалистами, другими женщинами и старыми друзьями. Все любовники были временными, некоторые из них до неприличия молодые, хотя безумно привлекательные, большинство становилось тут же друзьями. Сюзанну, вероятно, было очень трудно любить. Джастина даже немного жалела подругу, хотя делать этого не стоило. Жалость не относилась к тем явлениям, которые были приняты в компании Сюзанны Вайнтруб. Куда более распространено в этих кругах было уважение, даже преклонение. Нечто похожее на то чувство, которое вызывала, как Джастине всегда казалось, ее бабушка. Женщины, подобные Фионе Клири и Сюзанне созданы, чтобы повелевать, причем делают это незаметно.

Сюзанна обладала удивительным чувством вкуса. Все, к чему она прикасалась, было верхом совершенства ее маникюр, ее жилище, приготовленный ею обед, ее работа, ее дружба.

Гости еще не собрались, у подруг было еще около часа на беседу, до прихода первого гостя. И они успели сказать все самое основное из того, что хотели сообщить друг другу. Сюзанна сказала кратко и без большой страсти, что у нее был новый любовник. Молодой немец по имени Вальтер. Он был поэтом, по возрасту значительно более молодым, чем Сюзанна, «очень милый мальчик», по словам Сюзанны.

Уго тоже ожидали на ужин. Сюзанна продолжала жить одна, ей так больше нравилось. Принцы мечты Сюзанны уже давно умерли, если вообще когда-то существовали.

Джастина не собиралась говорить ей о Стэне, но Сюзанна вытянула это из нее, пока готовила для себя второй бокал джина.

— Если судьбе угодно, то все решится, Джас. И решится в твою пользу. Но если этого не случится, не думай о нем, как о большой потере. Я уверена, что Стэн хороший парень, но мне кажется, он не подходит тебе. Откровенно говоря, ты заслуживаешь большего. Я всегда сожалела, что у вас не сложилось с Лионом, он именно тот мужчина, который тебе нужен. Но что бы с тобой ни случилось, я хочу, чтобы ты знала, что я все время с тобой, готова помочь тебе или хотя бы выслушать. Ничего другого по этому поводу я не могу сказать тебе.

Слова Сюзанны тронули Джастину, но и расстроили тем, что она могла подумать, что Стэн не подходил ей. Он подходил, он был… и Джастине, несмотря ни на что, хотелось, чтобы он подходил ей, неважно, чего бы ей это стоило.

А Сюзанна прошла в свою библиотеку, несколько минут искала что-то, пока Джастина собиралась с мыслями, и вышла с книгой в руках. В кожаной обложке, старинная книга очень подходила и ей, и Фионе, и всем женщинам, похожим на них.

— Вот, посмотри, может быть, тебе это покажется грубым, но во всяком случае, очень точно, — и Сюзанна протянула Джастине книгу, открытую на нужном месте, где кто-то подчеркнул сильной рукой красными чернилами:

Кто счастье извлекает из страданий,

Тот разрушает жизнь свою напрасно.

Кто радость каждую использует умело,

Тот вечно жизнь проводит в счастьи

Вместо подписи стояла заглавная буква «Л» и дата.

— Это написал человек, который стал первым мужчиной в моей жизни, Джастина. Он был на 30 лет старше меня, а мне исполнилось в то время всего 17 лет. Он был самым великим скрипачом в Европе, я любила его безмерно. Мне казалось, что я умру, когда он сказал мне, что я «уже большая девочка» и ему кажется, что он мне больше не нужен. Я хотела умереть, но не умерла. И никто не умирает от этого, а я поняла, что в этих словах много смысла, они близки к истине. С ними в сердце я и живу.

Джастина была тронута и все еще держала книгу открытой на коленях, когда прозвенел звонок в дверь. Сюзанна встала, чтобы открыть дверь, и в дом вошел красивый высокий молодой человек, года на три моложе Джастины, с белокурыми волосами и большими зелеными глазами. В нем чувствовалась грация молодого зверя, лишенного напрочь неуклюжести. Огромное чувственное наслаждение доставляло просто смотреть на него, немного смущало, с каким обожанием он смотрит на Сюзанну. Пришедший был Вальтером. Он поцеловал Джастине руку, назвал «мадам», заставив ее почувствовать себя древней старухой. Очевидно, Вальтер делал это преднамеренно, зная, что польстит Сюзанне. С первого взгляда Джастина поняла, что ее подруга играет с этими юнцами, как тот скрипач, которого она любила 20 лет тому назад. Она отправляла этих Мальчиков так же, как отправили ее в то давнее время. И эти ребята шли своей собственной дорогой, когда становились больше ненужными этой женщине. Джастина испытала странное чувство, осознав эту реальность. Она подумала, что, может быть, Сюзанна дает каждому из них бронзовую табличку с высеченными на ней словами, которые она только что дала ей прочитать в качестве свидетельства об окончании ею школы. Мысль показалась Джастине забавной, она усмехнулась, чем привлекла внимание подруги к себе, заставила Вальтера смутиться, как будто он сказал что-то, чего не следовало говорить. Бедный Вальтер.

Остальные гости не заставили себя ждать. Еще один редактор из журнала Сюзанны, чрезвычайно элегантная итальянка, Паола ди Сан Франчино, дочь одного представительного господина. Она прекрасно говорила по-английски, и было очевидно, что прекрасно воспитана. После нее вошла милая девушка, хотя достаточно грубая, со странным смехом, но добрым лицом. Она только что опубликовала свою вторую книгу и совсем не была похожа на писательницу. Ее отличало очень специфическое чувство юмора, что постоянно оживляло компанию. Ее муж был музыкальным критиком в английской газете, и они часто спорили на межгосударственной основе. На этой даме была очень своеобразная одежда, марокканская бижутерия, ее не отличала особая элегантность Паолы или Сюзанны, но определенный наблюдался вкус в ней все-таки. И муж ее не обладал такими воздушными манерами, как Вальтер, что было очень неплохо. Входной колокольчик звенел еще дважды после этого. Первый раз под рукой ужасно помпезного, но миловидного француза, владеющего художественной галереей на Бродвее. И второй раз на звонок нажимал Джонс Ли, их общий знакомый по Риму. Он, оказывается, знал и Паолу с Вальтером. Джон и Сюзанна обнялись, Джон прошел к бару, чтобы выпить что-нибудь, чувствуя себя совсем как дома, даже еще свободней, чем Вальтер, которому, казалось, не разрешено было ни до чего прикасаться без разрешения Сюзанны. Прежде чем что-то сделать или открыть рот, чтобы что-то произнести, Вальтер как будто советовался с Сюзанной. Это безумно нервировало Джастину и напоминало ей свое замужество, во всяком случае, жизнь в Бонне.

Вечер прошел прекрасно. Он был как полет, как акробатический этюд. Гости перескакивали от обсуждения японской литературы к французскому печенью, к новым зарплатам в Париже, к последней редакторской статье Ассель Бэйкер, к влиянию американской литературы на русскую в конце прошлого века, или гомосексуализму, в Италии, или спекуляции как результату уменьшения влияния церкви на современное общество… все говорили о восточных культах, философии йоги. Разговоры были утомительные, которые можно выдержать не более раза в полгода. Приходилось освежать все свои знания. Но это был типичный для Сюзанны вечер, вечер людей искусства, редакторов и литераторов.

Джастина веселилась в душе, слушая эти интеллектуальные разговоры и вспоминая вечер с групповым сексом, куда ее водил Стэн. До чего же потрясающий город — Сан-Франциско! Где бы Джастина еще узнала столько нового за такое короткое время.

Когда Джастина вернулась в отель, Стэна там все еще не было, не появился он и на следующий день, а вечером она улетела к себе домой, в Лос-Анджелес.

27

В восемь я подам машину к подъезду, будь готова к этому времени. Я предупредил мистера Людвига, что мы с тобой завтра с утра поедем в Данглоу. — Дик Джоунс привлек Мэгги к себе и, обхватив за талию, усадил ее к себе на колени. Он уткнулся лицом в грудь женщины, с наслаждением вдыхая аромат любимого тела. Мэгги обняла Дика за шею и прижалась щекой к его голове. Они были в своей лесной хижине, оторванные от всего мира, совершенно одни, счастливые оттого, что им никто больше не нужен.

— Что мы там будем делать, милый? — шепотом, чтобы не нарушать очарования тишины, спросила Мэгги. Она готова была ехать с Диком Джоунсом не только в Данглоу, а хотя бы и на край света. Никогда Мэгги не чувствовала такой полноты жизни, такого счастливого покоя, которые ей доставляло одно только сознание того, что она не одинока, она любима, желанна и нужна этому сильному, доброму и прекрасному мужчине, который за это время стал ей дороже всех на свете. Она чувствовала, что Дик ощущал то же самое. На закате жизни встретились два одиноких человека, которые уже ничего не ждали для себя в будущем, и неожиданно жизнь засверкала для них новыми красками.

— Я хочу, чтобы ты купила себе свадебное платье, — сказал Дик Джоунс, как будто вопрос о свадьбе был уже давно решен между ними.

— Никто никогда не говорил о свадьбе.

— Я о ней говорю. Сейчас.

— Ты хочешь жениться на мне?

— Да.

— Почему?

— Я не хочу упустить счастливейший случай в моей жизни. Моя жизнь потеряет всякий смысл, если я не буду дышать с тобой одним воздухом, если не буду держать в своих руках твое гибкое тело… Прежде ничто никогда не менялось; каждая скатерка, каждый стол или кресло обладали всей полнотой бытия, потому что не двигались с места. И я тоже. Но теперь я знаю, то есть знаю по-настоящему, на собственном опыте, что вещи и люди меняют места. На моем пути стала ты, необыкновенная женщина, и то, что нам суждено, необыкновенно; он взял ее лицо в свои ладони.

— Можешь мне не верить, но ты выйдешь за меня замуж. Обязательно!

— Но, Дик… это так неожиданно…

— Мэгги, ты в кого-нибудь влюблена?

— Нет, но…

— Все, достаточно. Больше не говори ничего. Просто дай мне шанс.

У Мэгги захолонуло сердце. И непонятно, чего было больше: то ли счастья, то ли испуга от такого неожиданно прозвучавшего предложения Дика. Странно, но она все это время, что была с Диком Джоунсом, ни разу не подумала, что может выйти за него замуж. Конечно, все эти разговоры Энн о том, что она должна подумать о себе и не отказаться от счастья, очевидно предполагали именно замужество, но Мэгги казалось, что это случится, если случится, где-то в отдаленном будущем. Слишком уж необычно ощущать себя замужней женщиной, тем более замужем за любимым человеком. Ведь это произошло с ней впервые в жизни. Судьба распорядилась так, что впервые она может выйти замуж за любимого человека на склоне лет.

— Но, Дик, — продолжала Мэгги, уткнувшись в жесткие волосы своего любимого мужчины, — надо ли так спешить?

— А почему нет? Разве у нас есть какие-то причины откладывать? — Дик Джоунс взял в свои ладони лицо Мэгги и требовательно заглянул в ее смущенные глаза. — Так у нас все-таки есть причины, Мэг? Ну-ка сознавайся! Может быть, ты все же присмотрела еще кого-то?

— Да нет, — счастливо засмеялась Мэгги, но тут же ее пронзила внезапная мысль о Люке О'Ниле. Он так давно исчез из ее жизни, что она даже и думать забыла о том, что он все еще остается ее мужем. Мэгги вздрогнула, и Дик Джоунс почувствовал, что что-то изменилось. Он пытливо заглянул в ее глаза и нахмурился:

— Что, Мэгги? Что-то случилось?

— Да. Ведь я не разведена с Люком О'Нилом. Я же не думала никогда, что это будет для меня так важно. Но это так.

Дик Джоунс встал, все еще держа Мэгги на руках, и задумчиво прошелся по комнате, покачивая ее, как ребенка. Она тоскливо посмотрела на него, светлые прозрачные слезинки показались в уголках ее глаз и тоненькой струйкой скатились по щекам.

— Вот видишь, любимый, значит, не суждено нам…, — прошептала она. Дик Джоунс подошел к креслу, усадил ее в него Мэгги и сам уселся на скамеечке возле ее ног. Она боялась взглянуть на него и сидела, опустив глаза на свои сложенные на коленях руки.

— Эй! Ну и чего ты раскисла, — услышала она вдруг веселый голос Дика и удивленно вскинула глаза.

— Чего, спрашиваю я тебя, ты так расстроилась? Сколько времени прошло с тех пор, когда ты его видела в последний раз? — Дик насмешливо посмотрел на нее.

— Тридцать с лишним лет, — прошептала Мэгги.

— Так вот, если за тридцать с лишним лет человек, считающий себя мужем, ни разу не поинтересовался, жива ли его жена, где, как и с кем она живет, можно ли считать, что этот человек вообще существует на белом свете. Я, конечно, не хочу обижать человека, даже такого, как этот господин, но, думаю, что его уже давно съели крокодилы или он сломал себе шею где-нибудь на плантациях вместе со своим дружком, как его? Арно? Так вот вместе с Арно. — Дик начал злиться, как будто видел перед собой ничтожного Люка О'Нила, который вдруг явился и отнимает у него любимую женщину, на которую давно уже потерял все права.

— Ладно, Мэг, любимая. Я тебя знаю, теперь ты будешь из-за этого переживать. И я бы предложил тебе подать на развод… но ведь для этого необходимо хотя бы знать, где он, и получить его согласие. Этого мы сделать не можем, потому что его нет и не будет, я уверен в этом. Поэтому успокойся, Мэг, и никогда больше не вспоминай, что у тебя когда-то был муж. Его никогда не было. А сейчас посмотри на меня, моя любимая, давай я тебе вытру слезы, вот так, улыбнись и скажи: «Любимый мой, я согласна быть твоей женой».

— Но ты ведь не просил меня об этом, — сквозь слезы улыбнулась Мэгги.

— Как? Разве этого не было?

— Да нет же. Ты просто сказал, что я должна купить себе свадебное платье, — уже совсем успокоившись, смеялась женщина.

— О я столько раз проигрывал в мыслях, как я тебе делаю предложение, что мне показалось, что я его уже сделал. В таком случае, я исправляю свое упущение. Мадам, я предлагаю вам руку и сердце. Одним словом, выходи за меня замуж, Мэг. — Дик опустился на одно колено перед креслом, в котором она сидела, и снизу вверх смотрел ей в лицо ласковым и любящим взглядом. — Так ты согласна, Мэг?

— Да. — Ответ Мэгги прозвучал не сразу, но после того, как он прозвучал, Дик Джоунс облегченно вздохнул, взял руку Мэгги и прижал ее к своей щеке.

Загрузка...