Мода на невинность

– Уедем отсюда! – умоляюще воскликнула тетушка, хватая меня за плечи.

Мы только что вышли из клиники, уличный шум и непривычно яркое солнце ошеломили меня, я была в тоске и смятении, которые мне мешали сосредоточиться на главном – как жить дальше, а думать об этом надо было уже сейчас, ибо каждый шаг вперед казался мне шагом в пропасть.

– Куда уедем? – испуганно спросила я.

– Господи, дурочка, ты же только что сама слышала, как доктор посоветовал тебе сменить обстановку! – в отчаянии вскричала тетушка, заламывая руки. – Куда? Поедем ко мне!

– В Тишинск? – удивленно переспросила я.

– Конечно, в Тишинск! Прочь из суетной Москвы, из этого Вавилона, подальше от выхлопных газов, жриц любви и извращенцев, которые здесь на каждом углу…

Тетушка моя любила высокий слог, поскольку была учительницей русского языка и литературы – и в высшей степени была оторвана от жизни, постоянно витая в каких-то романтических эмпириях. Она не замечала того, что пугало и резало глаз, но иногда приходила в ужас от самых обыкновенных вещей. Ей, скромной провинциалке, когда она приезжала в столицу, вечно мерещились жрицы любви и извращенцы, причем, насколько я могу судить, она принимала за таковых людей вполне приличных и достойных – просто следующих моде и отбросивших комплексы. В любой девушке, одетой в прозрачную блузку или эпатажное мини, она видела проститутку, а прихотливо подстриженный юноша вызывал у нее подозрения в нетрадиционных наклонностях. Настоящих извращенцев она не замечала – например, тетя однажды очень обиделась на меня, думая, что над ней шутят, когда я сообщила ей, что мой сосед с нижнего этажа отсидел пятнадцать лет за убийство.

– Как тебе не стыдно! – возопила она. – Милейший человек, профессор МГУ!

– Профессор? – удивилась я тогда. – Это он тебе сказал?

– Сказал! Мы ехали в лифте, и я спросила, не артист ли он – уж больно открытое, мужественное лицо, а он мне ответил…

– Тетя Зина, а что еще он мог тебе ответить!

И вот теперь тетя стояла передо мной и сверлила пламенным, вдохновенным взором, и, похоже, от ее желания увезти меня к себе, в Тишинск, мне было не отвертеться. «В самом деле, а почему нет? – мелькнуло в голове. – Вот и доктор посоветовал…» Я действительно собиралась куда-нибудь поехать, моя квартира в Сивцевом Вражке вызывала во мне мучительные воспоминания, последнее время я не могла жить в ней, а просто ходила из угла в угол и рыдала – потому что каждая вещь была связана с мамой, с ее любовью и ее смертью.

– В Тишинск? – повторила я вслух свою мысль. – Почему бы и нет? Только вот квартира…

– Мы не будем туда заезжать, – судорожно обняла меня тетушка, прекрасно понимая, какие чувства вызывает во мне мое обиталище – о, все, что касалось чувств, она понимала прекрасно, даже как-то чересчур остро, словно не было ничего важнее этих порывов души, этих сигналов, пробегающих по нервным окончаниям! – Потом, когда пройдет время, когда ты успокоишься… Давай сразу же на вокзал!

– Но…

– Твои вещи я захватила, уплатила за квартиру за полгода вперед! – торжествующе сообщила она. – Уж за полгода ты точно придешь в себя… Ах, деточка, мы не станем концентрироваться на постигшем нас великом горе, мы будем искать в жизни позитивное и наслаждаться природой… – Тетка явно повторяла слова моего доктора, Ян Яныча, бородатого мужчины с диким гипнотичесим взглядом, который был буквально помешан на всяких нервных патологиях. Я тоже уважала Ян Яныча, но в науку психиатрию не очень-то верила, ибо даже долгое лечение в его клинике не смогло до конца заглушить мою боль.

– Едем, – согласилась я, чем привела тетю Зину в восторг. – Тишинск так Тишинск, черт с ним…

В самом деле, я как-то не обратила внимания на то, что она приехала забирать меня из клиники с кучей свертков и сумок, которые теперь стояли возле ее ног.

Было начало апреля – какое-то странное, противоестественное время, когда вдруг замечаешь, что бесконечная зима уже кончилась и наступило почти лето. Еще две недели назад мела колючая мартовская метель и я в тяжелой цигейковой шубе бродила по больничному саду, оставляя за собой на снегу следы, а рядом шла печальная Нинель Соломоновна Боренгейм, моя соседка по палате, и говорила о том, что этот сухой крупитчатый снег ей напоминает стиральный порошок, в котором она стирала рубашки своего бывшего мужа. Вообще, на что бы ни падал взгляд печальной Нинель Соломоновны, во всем она находила нечто, что тем или иным образом напоминало ей бывшего мужа. Ян Яныч говорил, что случай Нинель Соломоновны типичен – очень многие женщины впадают в глубокую депрессию после того, как их благоверный внезапно покидает семейное гнездышко. Мысль о молоденькой сопернице была настолько невыносима моей соседке, что она едва не спятила. Истерический невроз. Правда, когда я покидала эти стены, состояние Нинель Соломоновны значительно улучшилось – она уже не находила, что ежеутренняя овсянка напоминает ей те времена, когда она самоотверженно боролась с хроническими запорами своего благоверного, а запах растущего в холле экзотического цветка – аромат одеколона, которым тот орошал свое свежевыбритое личико.

Итак, было начало апреля – очень тепло, почти жарко, и, несмотря на то что цигейковая шуба на мне была нараспашку, я чувствовала себя чужой этому миру.

– Ладно, – вздохнув, пробормотала я, – ты единственная, кто у меня остался…

Я подхватила вещи и зашаркала к автобусной остановке, а тетя Зина, щебеча что-то восторженное и оптимистическое, бросилась вслед за мной.

Только в поезде я позволила себе задуматься над тем, что же я все-таки делаю. Мы ехали в Тишинск в прекрасном купейном вагоне – тетушка настояла, что мы должны ехать непременно в купе, а не в общем, где были только сидячие места. Она волновалась за мое здоровье, но в данном случае это было ненужной роскошью. До Тишинска можно было легко добраться на электричке – часов пять, не больше…

Когда-то, очень давно, мы ездили с мамой в Тишинск – еще до ее неудачного замужества. Я была совсем ребенком и почти ничего не запомнила, помню лишь беспросветную скуку, которая царила в маленьком провинциальном городишке. Это было зимой – и все две недели своих первых школьных каникул я каталась на санках с ледяной горки, поначалу со снисходительным энтузиазмом, а потом умирая от тоски. Там совершенно нечего было делать и никогда ничего не происходило – об этом я думала сейчас, когда тряслась на верхней полке. Тетушка почему-то решила, что я всю дорогу должна спать, но мне не спалось.

Хотя скука – это не так уж плохо, даже Ян Яныч рекомендовал мне перед выпиской вести размеренный образ жизни.

– Кому-то другому я бы посоветовал что-нибудь радикальное, ибо следующей фазой, необходимой для выздоровления, я считаю хорошую встряску, – заявил он мне, – но вы, голубушка, очень остро реагируете на происходящие вокруг вас события. В лучшем случае вам необходима смена обстановки… Самое оптимальное – деревня, пасторальные прелести и какой-нибудь ненавязчивый сельский труд. Провинция со здоровыми человеческими взаимоотношениями тоже пошла бы вам на пользу…

Вот тетя Зина и потащила меня в Тишинск!

– …да, вам я боюсь советовать что-нибудь экстремальное, уж слишком вы нежны. Вы, милочка, как мимоза… Ну что вы краснеете, ей-богу – правда! Прошлой осенью я рекомендовал Симакову, моему давнишнему пациенту с манией преследования, экстремальные виды спорта – после того как он пятнадцать раз прыгнул с парашютом, все его фобии исчезли будто по мановению волшебной палочки, даже более того – он решил жениться!

– Слава богу! – воскликнула я тогда, всей душой радуясь за выздоровевшего Симакова. – Доктор… а я? Я смогу когда-нибудь вылечиться?

– Вы, по сути, и не больны… У вас, моя сладкая булочка, лишь затянувшаяся депрессия, скоро все пройдет, непременно пройдет!

Я вздрогнула.

– Да, кстати, не печальтесь по поводу лишнего веса, я вам как мужчина говорю, что ничего лишнего в вас нет…

Не знаю, стоит ли верить прогнозам Ян Яныча и его мужским заверениям, но специалистом он считался хорошим, некоторые пациентки буквально молились на него. Я поступила в клинику неврозов в середине зимы, окончательно измучив тетку и последних оставшихся у меня друзей. Почти все время я плакала и лежала на диване, свернувшись калачиком. До настоящей психиатрической лечебницы мне было далеко, но и пускать дело на самотек тоже было нельзя, и тетка, проведшая со мной последние полгода, решила вплотную заняться моим здоровьем.

…Попасть в эту клинику было непросто, но, видимо, положение мое было настолько неоднозначным, что Ян Яныч принял меня без разговоров. Там было много нервных женщин (и мужчин, но их почему-то меньше), которые приходили в себя после разных жизненных передряг, имелось даже VIP-отделение для «новых русских», которые чрезмерно перетрудились на ниве бизнеса. Смысл лечения, который проповедовал Ян Яныч, был чрезвычайно прост – полностью отгородиться от внешнего мира, оставив за воротами все накопившиеся проблемы.

Да, ворота и стены в клинике в самом деле оказались основательными – высокими и толстыми, за ними не разглядеть картин окружающего мира, даже гудки машин доносились словно издалека. Ни газет, ни телевизора, мобильные телефоны и прочие средства связи отбирались еще на проходной, все говорили шепотом и только на особые, умиротворяющие темы – ни политики тебе, ни экономических кризисов, ни страстных споров по поводу того, какие бабы дуры, а мужики сволочи. Все личные проблемы разбирались с доктором, который был весьма искушенным психотерапевтом и всегда умел подвести измученного и несчастного пациента к тому, что выход есть, непременно есть… даже если его и нет, то все равно ничего страшного… Присовокупите к этому душ Шарко, жемчужные ванны, общие сеансы релаксации… При выписке же доктор, наоборот, рекомендовал какую-нибудь радикальную встряску, но я, как видно, была особым случаем – покой и только покой. А Нинель Соломоновне, например, он посоветовал обзавестись собакой, и последние дня два Нинель допекала меня тем, на какой породе ей остановиться, но потом, к счастью, воспылала любовью к французским бульдогам – с подачи Ян Яныча…

Я выходила из клиники совершенно успокоенная, но успокоенная только внешне – в глубине души я чувствовала, что боль еще живет во мне и нужен только повод, чтобы джинн вырвался наружу. То, что произошло с мамой, со мной, было ужасно, несправедливо, она не имела права умирать так рано и так долго, безнадежно мучиться перед смертью…

– С тобой все в порядке? – спросила тетя Зина – она сидела на нижней полке и штудировала какое-то методическое пособие для учителей.

– Да, – смиренно сказала я. – Немного непривычно как-то… Ведь столько времени я там провела!

– А перекусить?

– Нет, что-то не хочется…

Я совершенно не хотела пугать милую тетушку, вываливая на нее свою тоску и меланхолию, она сама, мне кажется, иногда нуждалась в опеке.

– Пойду подышу немного в тамбуре. – Я довольно неуклюже спрыгнула с верхней полки и вышла в коридор. Есть мне хотелось, но напротив, на разных полках, покачивались супруги в тренировочных костюмах, которые, в отличие от нас, ехали куда-то далеко, за Урал, – муж храпел, а у жены была такая неприятная родинка на щеке… словом, при них мне кусок в горло не полез бы.

Я встала у распахнутого окна и принялась прилежно любоваться проносящимся мимо пейзажем. Москва уже кончилась, и пестрой деревенской полосой тянулась Московская область, некоторые особо ретивые дачники уже копались на огородах… в общем, смотреть было не на что, но прохладный ветер так приятно дул в лицо, что уходить обратно в купе не хотелось.

– Который час? – спросил меня кто-то.

Я словно проснулась.

– Что? Не знаю… – Но часы были у меня на руке. – Погодите – сейчас половина третьего.

Этот «кто-то», приятный мужчина лет тридцати, продолжал смотреть на меня, улыбаясь. Тут-то я и догадалась, что вопрос о времени был только поводом. К сожалению, я не очень умею вести себя с мужчинами, не умею кокетничать и точно знаю про себя, что могу поверить любой чепухе, и оттого стараюсь не верить ничему. Все мои лав стори были исключительно неудачными, может быть, еще и потому, что я никогда и никого не любила. Впрочем, вру – мне было лет четырнадцать или пятнадцать, когда один мальчик, кстати, мой одноклассник…

– Вы далеко едете? – прервав нить моих размышлений и все так же улыбаясь, спросил мужчина. – Я бы хотел оказаться вашим попутчиком!

– Не очень, в Тишинск, – нерешительно сказала я, не зная, правильно ли поступаю, говоря ему это.

– Разрешите представиться – Игорь Евгеньевич… Ах, какая жалость – мне дальше, но мы могли бы обменяться адресами…

Он так расшаркивался, что у меня вдруг промелькнула позорная мысль, что он, возможно, улыбается не из одной только любезности, что я, наверное, ужасно выгляжу – только что из больницы, после пробежки в цигейковом тулупе – мы опаздывали на поезд… Ну да, этот человек просто хочет посмеяться надо мной! Хотя, по здравом размышлении, я чересчур склонна преувеличивать свое безобразие, недаром Ян Яныч… Головная боль надавила на затылок. Кажется, я слишком долго простояла на сквозняке.

– Так что же вы! – улыбнулся Игорь Евгеньевич. – Я бы хотел знать ваше имя! Конечно, роза пахнет розой, хоть розой назови ее, хоть нет, но я бы хотел знать имя той…

– Что за глупости! – быстро перебила его я. – Знакомиться в поезде… Нет, не хочу, не скажу…

Мне стало совсем не по себе, и я рванула дверь своего купе, заметив мельком, как Игорь Евгеньевич удивленно пожимает плечами. «Веду себя как дура! – подумала я. – А впрочем, чего вы хотите от сумасшедшей?»

– Перекусим? – опять накинулась на меня тетя Зина. Мужчина на верхней полке проснулся и теперь тупо смотрел в окно. – И где ты была так долго, я уже собиралась тебя искать…

– Ах, нет, уже скоро приедем, я не хочу!..

Головная боль напомнила мне о том, что с моей стороны было довольно безрассудно отправляться в Тишинск вот так, по одному легкомысленному желанию тети Зины. Моя аптечка находилась постоянно со мной, и хотя Ян Яныч, однажды проинспектировав ее, нашел, что половина находящихся в ней лекарств являются лишними, я совершенно не представляла без них своей жизни. Но многие лекарства заканчивались, а я так и не успела пополнить их запасы. Кто знает, может быть, в Тишинске ничего этого не будет. Приступы внезапной мигрени, удушья, невралгической боли, судорог и внезапного и полного упадка сил – поистине жизнь моя на этом свете являлась подвигом…

…Тишинск я решительно не узнала и не вспомнила – может быть, потому, что в последний раз была здесь зимой. Это был обычный тихий провинциальный городок с маленькими домами и неширокими улочками, на полупустом перроне висел выцветший огромный плакат: «Тишинску – 300 лет. В новый год – с новым мэром», на плакате была изображена старинная церковь, позади которой маячил современный многоквартирный дом, а на переднем плане красовался портрет пожилого бородатого мужчины с таким энергичным и добрым выражением глаз, что он и на человека не был похож.

Подъехал кургузый оранжевый автобус, мы с тетей едва втиснулись в него. Центр города был вполне стандартен и даже немного напоминал Москву промышленных окраин, где громоздились железобетонные конструкции семидесятых и хрущевские пятиэтажки, но окраина, на которой жила тетя Зина, была совершеннейшей деревней.

Узкая улица с пыльным, потрескавшимся асфальтом привела нас к двухэтажному длинному строению барачного типа – впрочем, может быть, я и ошибаюсь, называя этот дом «барачным», – он построен из кирпича и довольно крепок на вид, низкие балконы упираются почти в землю… разве у бараков бывают балконы? Не барачный, а барочный… Тетя Зина оказалась в Тишинске после распределения, которое практиковалось когда-то, – она, кажется, вполне могла избежать его, придумав какой-нибудь повод, чтобы не уезжать из Москвы, но, подозреваю, моей добропорядочной тетушке это просто не пришло в голову. Она так и осталась тут – что называется, «жизнь засосала», и в столицу не вернулась. Здешняя тишина и отсутствие явных извращенцев очень ей импонировали.

– Ты помнишь? – улыбнулась тетя Зина, сгибаясь под тяжестью моей цигейковой шубы. – Помнишь?

– Да, – как-то неуверенно промямлила я, оглядываясь по сторонам. – Вон там я каталась с горки…

– Не там, а там, – тетушка указала в противоположную сторону. – Ладно, это все мелочи…

Внутри были деревянные ступени, пахло борщом и нафталином – но не особенно сильно, не до такой степени, чтобы вызвать во мне желание бежать обратно в Москву. Где-то глухо раздавались фортепианные аккорды.

– Это Боря играет, исключительно талантливый мальчишка… – задумчиво произнесла тетя Зина, ковыряясь в дверном замке. – Я думаю, он тебе не помешает… Ведь правда не помешает?

– Ну что ты! – милостиво согласилась я. На первом этаже были еще какие-то двери, но я решительно не помнила, кто там жил, и Борю этого тоже не помнила. Впрочем, он, наверное, в те времена еще не родился.

– Здесь Аристовы живут, наверху Филипыч и Молодцовы… А в этой каморке раньше старый князь жил, теперь у нас здесь кладовая.

– Какой еще князь? – недоуменно пробормотала я, косясь на дверь кладовой, в голове мелькнуло странное словосочетание – «князь тьмы», хотя, по здравом размышлении, этот бедный дом вряд ли мог заинтересовать нечистую силу.

– Ты забыла! Старик Ивашов, умер много лет назад… мы его все князем звали, он, кажется, действительно из дворян был. А вот Филипыч… – тетя Зина понизила голос, – совсем сдал. Такое иногда вытворяет…

Квартирку тети Зины, состоявшую из двух небольших комнаток и огромной неуютной кухни, посреди которой стояла облезлая газовая плита, я помнила хорошо, потому что со времени последнего моего приезда в ней ничего не изменилось – те же старые шифоньеры, стол с кружевной скатертью, собственноручно связанной тетей Зиной, пестренькие занавесочки с сельским узором в виде буренок и подсолнухов… На окнах цвели фиалки, и пахло здесь как-то особенно уютно, пахло старыми временами, прошлым, когда еще… когда…

– Ты опять плачешь? – перепугалась тетя Зина, поспешно заталкивая мою цигейковую шубу в шифоньер. – Ты плачешь?!.

– Нет, ничего. – Я заставила себя улыбнуться. – Просто… аллергия на нафталин.

– Будет, будет тебе. – Она истово поцеловала меня в лоб и побежала на кухню ставить чайник. – У меня и конфеты есть. Ты любишь «Цитрон»? – из кухни закричала она.

– Люблю, – вздохнула я.

К вечеру я почувствовала себя окончательно простудившейся.

– Да что ж это такое! – с отчаянием запричитала тетушка, обнаружив у меня температуру. – Какая-то нескончаемая вереница… Надо мед, срочно мед! У Любови Павловны есть запасы…

Она куда-то убежала, а потом явилась с этой самой Любовью Павловной – элегантной и подтянутой женщиной бальзаковского возраста, которая с большим участием принялась расспрашивать меня, где же я могла так простудиться.

Нет ничего глупее этих разговоров, во время которых пытаются понять, где человек умудрился захворать, – от них нет никакого толку, и даже если в озарении обнаружишь, что вот именно там-то и там-то проклятый вирус застиг тебя врасплох, то температура от этого не понизиться.

– Я у окна стояла, в вагоне… – печально пробормотала я, наблюдая, как женщины разводят мед в молоке, втискивают мои ноги в шерстяные носки, набитые горчицей, и достают на свет божий какую-то невероятно вонючую мазь, купленную у приезжих китайцев, – мазь эта якобы обладает волшебной силой и может помочь от любой хвори.

– Да разве ж можно стоять у окна в поезде! – всплеснула руками Любовь Павловна. – Ведь еще только начало апреля, такие ветры…

– Не ветры, а ветра, – со значительным видом перебила ее тетушка.

– Ах да, пардон! Ну, не суть важно… Да разве ж можно… Оленька, а ты помнишь, как я угощала тебя варениками – тебе было лет десять, и ты приехала на зимние каникулы и сказала, что вареники у меня неправильные?

– Точно! – Я вдруг вспомнила эти вареники и Любовь Павловну, которая, кстати, совсем не изменилась с тех пор, только волосы перекрасила в цвет переспелой вишни. У нее есть еще дочь, очень странная дочь, потому что…

– Переворачивайся-ка, мы тебе спину намажем, – командовала тетушка.

– …а вареники были самые обычные, – радостно вещала Любовь Павловна, – просто сделаны из ржаной муки и потому темные…

Я уснула как убитая, в большой надежде на то, что все эти народные средства помогут мне и я проснусь завтра выздоровевшей, – но как бы не так. Битых три недели я провалялась на тетушкином диване, благоухая китайской мазью, и один раз мне было так плохо, что меня даже хотели отправить в больницу.

Приходила старая докторша по фамилии Силохина, которая пользовала почти весь Тишинск, но не нашла у меня ничего особенного – лишь обычную простуду, лекарств никаких не выписала, а посоветовала поскорее выйти замуж.

– Я тут недавно фильм один хороший в который раз смотрела, – заявила она хриплым мужским голосом, в котором не было никакой жалости. – «Формула любви» называется. Броневой изумительно играет… Так вот, Оля, я вам повторю его слова – ипохондрия. Самая настоящая ипохондрия у вас, когда не болезнь, а страх ее и страх жизни. Молодежь нынче такая нервная!

Я ей не поверила, я вообще не верю докторам, которые не выписывают лекарств…

Провинция – совсем другое дело, нежели Москва, здесь простота и непринужденность нравов. Соседи по дому и знакомые тетушки Зины каждый день навещали меня, и вот так – не вставая с дивана – я перезнакомилась почти со всеми. Некоторых я тоже вспомнила, как и Любовь Павловну, – они появлялись передо мной словно из тумана, со словами сочувствия и расспросами, они жалели меня и принимали в моей судьбе очень деятельное участие. Правда, мелькнула в этой череде лиц женщина, необыкновенно красивая, с прекрасным именем – Инесса, дочь Любови Павловны, – которая мне совсем не понравилось. Что-то нехорошее с нею было связано, а что именно – я не помнила, но спросить у тетушки мне почему-то в голову не приходило. Мне никогда не нравились такие правильные, уверенные, даже самодовольные лица – потому что я в присутствии подобных людей чувствовала себя беспомощной дурочкой.

По утрам тетя Зина уходила в школу, и несколько часов я была предоставлена самой себе. Правильно ли я поступила, что уехала именно сюда? Может быть, на свете существовало место, которое могло мне помочь, где я ощутила бы себя покойной и счастливой?

Сквозь деревянные перекрытия глухо сочилась прекрасная музыка – в основном Шопен и Лист, – это играл мальчик Боря. Играл так виртуозно, что я не могла поверить, что ребенок столь талантлив, и списывала эти дивные слуховые галлюцинации на свою простуду.

Я вспоминала маму – какой она была славной и милой, пока тот человек… Бедная мама, она была так хороша, что прохожие оборачивались на нее, и я не понимаю, как тот человек мог смотреть на кого-то еще!..

Выздоровление пришло неожиданно – в один прекрасный день я открыла глаза и с удивлением обнаружила, что у меня ничего не болит, нет ни озноба, ни высокой температуры, которая морским прибоем шумела в ушах. Было тихо, лишь сверху, со второго этажа, едва раздавались чьи-то шажки.

В один момент я вернулась к реальности и сразу же ясно представила, кто я, где нахожусь и кто меня окружает, бытие стало отчетливым – так фокусируется близорукий глаз, когда глядит на мир сквозь очки.

«Это Филипыч!» – озарило меня.

Филипыч был пожилой и очень тихий мужичок, который жил в двух комнатах сверху, безобидный и странный. Несколько дней он заходил меня проведать и принес огромное алоэ, которое росло в облупленной черной кастрюле.

– Это подарок, – робко произнес он, топчась у дверей. – Выздоравливайте скорее. Сок алоэ очень полезен.

– Спасибо, – сказала тогда я, безразлично глядя на бледное, в редкой белесой щетине лицо тетиного соседа. – Вас как зовут?

– Филипыч, – прошелестел он. – Меня все зовут Филипыч…

– Вы живете один, Филипыч?

– Да, мама умерла два года назад.

Несмотря на жестокую простуду, я сразу же почувствовала к этому Филипычу глубокую приязнь – он, наверное, находился в сходных со мной обстоятельствах и точно так же страдал от потери близкого человека. Я попыталась завязать с ним дружескую беседу, но он потоптался еще минутку в дверях и ушел.

«Надо и мне к нему зайти, поблагодарить, – тут же решила я, прислушиваясь к робким шажкам, которые доносились сверху. – А рядом с Филипычем обитают Молодцовы».

Молодцовы были бездетной супружеской парой, они уже далеко миновали бальзаковский возраст, впрочем, мадам Молодцова усиленно молодилась – и кудри из парикмахерской, и макияж от отечественных изготовителей косметики, и последние коллекции местного дома моды. Кстати, очень неплохие коллекции, правда, Молодцова, мне кажется, излишне злоупотребляла розовым цветом.

А за стеной рядом довольно большую площадь занимало семейство Аристовых – Любовь Павловна с мужем, их дочь, надменная красавица Инесса, и двое ее детей, ни одного из которых я пока не видела, лишь слышала, как один из них блестяще музицирует на фортепьяно. Вот и все наши соседи…

Я осторожно вылезла из-под верблюжьего одеяла и подошла к трюмо, которое стояло в тетушкиной комнате. То, что я увидела, не слишком меня удивило – следовало ожидать, что за время болезни я не похорошела. Спутанные волосы, бледное личико с огромными синими подглазьями, страдальческие морщинки у губ… но больше всего меня огорчило то, что даже долгая простуда не заставила меня похудеть. Анемичная пухлая барышня с мочалкой на голове… «Выйти замуж? – усмехнувшись, повторила я слова старухи Силохиной. – Да кто ж меня возьмет!» Мне припомнился мой попутчик – вероятно, он был моим последним шансом, который я безвозвратно упустила…

Я вымылась в ржавой ванне, постаравшись избавиться от надоевшего запаха китайской мази, потом стала сушить волосы феном – скоро должна была прийти тетя Зина, мы в это время обычно пили чай и беседовали о русской литературе… впрочем, иногда и о зарубежной тоже.

Дверь внезапно отворилась, и в щелочку просунулась по-мальчишески стриженная головка Инессы. Я выключила фен и изобразила недоумение.

– Я стучалась, – сказала она задорно. – Ты не слышала, да?

– Добрый день…

Не спрашивая разрешения, она скользнула в комнату, уселась напротив меня на шаткий деревянный стульчик. Она была очень хорошенькая.

– Выздоровела, да? – с любопытством спросила Инесса, без всякого стеснения оглядывая меня сверху донизу. – Тебе лучше?

Мягкой прохладной ладошкой она коснулась моего лба, потом пощекотала подбородок. Меня такая бесцеремонность несколько смутила, но я еще раз напомнила себе, что это провинция.

– Я вижу, что уже лучше… – весело резюмировала она. – Пойдем гулять!

– Что? Я только встала после болезни, и в ногах у меня еще такая слабость… – перепугалась я.

– А мы недалеко и ненадолго, – беззаботно сказала она. – Кстати, я чувствую какой-то запах… Китайская мазь? Маменька обожает ею всех пользовать…

Она вскочила со стула и подбежала к окну.

– Что, окна закрыты? И балкон? – Она подергала за ручку.

– Сквозняки, – робко возразила я, со все большей неприязнью наблюдая за соседкой. – Что ты делаешь?!.

Инесса, нисколько не обращая внимания на мои протестующие вопли, изо всех сил рванула ссохшуюся балконную дверь, тотчас же свежий весенний ветер ворвался в комнату, и со стола, на котором тетя Зина проверяла тетрадки своих учеников, слетел календарь.

– Ужасно душно, – строго сказала Инесса. – А теперь одевайся.

– И не подумаю, – насупилась я. – Я еще очень слаба…

Инесса остановилась передо мной.

– Ты гораздо сильнее, чем думаешь, – серьезно произнесла она. – Тебе это будет только на пользу. Я обещала Зинаиде Кирилловне приглядывать за тобой.

Спорить с такими особами – занятие бесполезное, поэтому я с кротким вздохом встала и отправилась в другую комнату – переодеваться.

– И не особенно кутайся! – крикнула мне вслед Инесса. – На улице настоящее лето!

«Ладно, – подумала я. – В конце концов, так даже лучше. Я заболею еще сильнее, может быть, и… так будет лучше, только жаль бедную тетю Зину!»

Я оделась, причем Инесса резко осудила меня за попытку влезть в цигейковую шубу и заставила ограничиться лишь легким плащиком.

– Что ты! – засмеялась она ласково. – Там лето, настоящее лето!

Конец апреля и в самом деле выдался необыкновенно теплым, даже жарким, и я почувствовала, что, может быть, эта прогулка пойдет мне на пользу… впрочем, все равно – Инесса была большой нахалкой.

Я прибыла в Тишинск еще в начале апреля, но мне вдруг показалось, что произошло это только вчера – все было новым и странным. Уже распустились первые листочки, пахло свежей зеленью и сырой землей.

– Как хорошо! – простонала я, цепляясь за локоть, который мне милостиво предоставила Инесса. – Но пройдемся только вон до того поворота – и обратно… Я бы посидела где-нибудь на лавочке, возле дома.

– Сколько тебе лет? – засмеялась Инесса, глядя на меня сверху вниз – она на полголовы была выше меня.

– Двадцать три.

– Боже, а у меня такое впечатление, что рядом со мной идет старушка. И не идет даже, а плетется… может быть, зайти в аптеку за костылями? Там, на соседней улице, есть аптека…

– Да, тебе хорошо… – заныла я. – А я ведь еще до Тишинска в больнице лежала!

– Что? – подняла она брови. – Ах да, Зинаида Кирилловна говорила о чем-то таком… Но, надеюсь, сейчас все проблемы позади?

Я скорбно и многозначительно вздохнула.

Вдоль улицы стояли низенькие одноэтажные домишки, обнесенные забором, из-за одного вдруг заблеяла коза. Деревня, настоящая деревня!

– Здравствуйте, Инессочка! – кивнула нам из-за забора немолодая женщина в черном платке, с таким желтым лицом, которое сразу напоминало о Китае или о желтухе. – А это кто с вами? Уж не племянница ли Зинаиды?

Я кивнула.

– Добрый день. Она самая! – крикнула моя спутница. – Мы гуляем. Моцион.

– Ну, в добрый путь, в добрый путь… – перекрестила нас женщина.

– Кто это? – спросила я Инессу, когда мы отошли уже на значительное расстояние.

– Вдова Чернова, – равнодушно ответила та.

– И? Кто она?

– Просто – вдова Чернова… Про нее большего нельзя сказать. Нечего.

Меня такое отношение к людям несколько покоробило.

– Тогда расскажи о себе, – потребовала я.

– Разве ты не знаешь? И не помнишь? Тетя Зина не говорила обо мне? – удивилась Инесса.

– Да мы все как-то на общие темы…

– Что ж… Мне тридцать один год, у меня двое сыновей, я не замужем, работаю журналисткой в городской газете – то есть пишу о видах на урожай и успехах местной промышленности, об истории Тишинска и о людях, в нем живущих. И живших… – добавила она, слегка запнувшись. – Время от времени участвую в показах мод при нашей фабрике… Ты знаешь, что весь город живет за счет нашей швейной фабрики?

– Да, – кивнула я, думая уже совершенно о другом. – Так ты еще работаешь моделью?

– А что! – опять засмеялась она. – Ты не веришь?

Она отцепила меня от своего локтя и повертелась в разные стороны, красуясь, – легкая и тоненькая, одетая в темный брючный костюмчик – пожалуй, в таком не стыдно и по Москве пройтись, по главной улице. Я все напрягала память, но никак не могла вспомнить, какая же нехорошая история связана с этой Инессой – давно, очень давно, я слышала об этом в свой первый приезд сюда, когда была еще ребенком…

– Почему же? Верю, – пожала я плечами.

– Что еще тебе рассказать?

– Ну… расскажи о самом Тишинске, ты, наверное, о нем больше других знаешь.

– Знаю… кстати, как-нибудь сходим вместе в краеведческий музей, там очень мило, – произнесла она с нежностью. – Расскажу… только с условием, что потом ты поведаешь мне все о себе.

– Все? – ужаснулась я. – Все я не могу…

– Господи, какая ты забавная… я шучу!

Мы доплелись до того самого поворота, дальше которого я идти не собиралась, и остановились под старой липой. Дальше, в стороне, открывалась другая улица, точно такая же, как наша, – частные домики, огороженные заборами, тишина и ни одной машины.

– Боже, что за жизнь! – вздохнула я. – Тебе не скучно здесь, ты не хотела бы поехать в Москву? Для меня-то это как лечение выписали…

– Какое высокомерие, однако… – Инесса пожала плечами. – Впрочем, я не обижаюсь. Я вообще никогда и ни на кого не обижаюсь… Мне нравится Москва, я там пять лет училась, но мне хорошо только в Тишинске. Раньше, до Петра, здесь было небольшое поселение, потом построили свечной заводик… после Екатерины – она была здесь проездом – жизнь забила ключом. У нее были какие-то особые планы на наш город, правда, они так и не осуществились, но тем не менее… В окрестностях жили несколько известных дворянских фамилий, у них сходились здесь поместья… ах, какое замечательное кладбище за старым парком, имена все известные и громкие, даже один декабрист там похоронен, после ссылки он поселился именно здесь. Ты права, – вздохнула она, – жизнь в Тишинске тихая и однообразная, но что-то мешает мне покинуть его.

– Родной город – ты его любишь и все такое… – сочувственно промямлила я. – Я понимаю. И хорошо, что здесь так тихо. Мне доктор прописал сменить обстановку, поэтому когда тетя Зина…

– Нет-нет, – не слушая, перебила меня Инесса. – Не только из-за того, что родной, я ведь еще ко всему прочему космополитка, ностальгией не страдаю. Что-то мешает мне отсюда уехать – ведь были мысли, планы, даже больше того – я знаю, что в столице смогла бы развернуться, сделала бы карьеру, прославилась – все, что угодно, я могу, чувствую в себе силы, но… есть нечто такое… – Она пошевелила в воздухе пальцами.

– Что-то мистическое? – серьезно спросила я.

– Не знаю, – так же серьезно ответила она и в этот момент даже показалась мне симпатичной. По-человечески симпатичной. – Я как будто жду здесь чего-то. Мне нельзя уезжать.

Эта тема фатума чрезвычайно меня захватила, я собралась высказать по сему поводу одну глубокую мысль, но в этот момент наше одиночество нарушилось и в конце улицы из легкого облачка пыли появилась машина – надо сказать, это был не ржавый «москвичонок» или побитая временем «Волга», по кривой тишинской улице почти бесшумно катила иномарка… я в них никогда не разбиралась, но то, что это была именно иномарка, было понятно даже такой дилетантке, как я.

– О, – вдруг оживилась Инесса, вглядевшись, – знакомые все лица…

За темными стеклами иномарки я решительно не видела никаких лиц. Инесса помахала рукой, словно здороваясь, – и машина затормозила напротив нас.

– Кто это? – шепотом спросила я.

– Это Вова. Познакомься, – сказала она, когда из иномарки вылез низенький толстый мужчина с бородой. – Вова, это Оленька, моя новая соседка…

Она говорила с этим солидным дядей, больше похожим на иллюстрацию к книжке про «новых русских», точно с ребенком – весело и чуть-чуть насмешливо. Кажется, у него даже золотая цепь на шее висела…

– Очень приятно, – невнятной скороговоркой пробормотал Вова, быстро оглядев меня, – в его взгляде не было ничего, кроме безразличного неодобрения, и тут же увлек мою спутницу куда-то в сторону.

– Извини, я сейчас! – крикнула Инесса.

Она была много выше его, с улыбкой над ним склонилась, а Вова принялся что-то быстро шептать ей на ухо. Он держал ее за руки трепетно и почтительно, и, несмотря на свою бороду, золотую цепь и иномарку, было заметно, что он полностью находится в подчинении у Инессы.

– Нет-нет, ты же видишь – я не одна, – сказала Инесса, кивнув в мою сторону. – Что за нетерпение… я позвоню тебе завтра.

Бородач опять ей что-то шепнул на ухо.

– Подвезти? О нет, мы просто гуляем, не надо нас никуда везти… До завтра.

Он залез в свою иномарку, забыв попрощаться со мной, и так же бесшумно скрылся.

– Милейший человек! – Инесса с улыбкой посмотрела ему вслед. – Но очень стеснительный.

– Да уж… – неопределенно заметила я.

– Если тебе интересно, я могу сказать, кто он мне… – заявила она, глядя мне прямо в глаза.

– Жених?

– Можно и так. Или еще – бойфренд…

– Ты вовсе не обязана…

– Господи, лучше уж мне самой сказать, чем какая-нибудь тетенька начнет сплетничать обо мне и назовет милейшего Владимира Ильича моим хахалем – глупое слово, я его не люблю… – вздохнула она. – Его, ко всему прочему, Владимиром Ильичом зовут – лишний повод для комплексов.

– Странно, что у него комплексы. Это его машина?

– Да. Машина его, особняк на проспекте Мира тоже его, и наша фабрика… Он генеральный директор Тишинской швейной фабрики, – хихикнула Инесса. – Я понимаю, почему ты спрашиваешь, – разве могут у такого человека быть комплексы? Еще как могут! Он шепелявит, при разговоре брызжет слюной, дико боится всех женщин, боится темноты, ненавидит свое имя, свою внешность, не выносит, когда кто-то за его спиной начинает смеяться, потому что принимает все на свой счет, но при всем при том он очень успешный бизнесмен. Уж не знаю, как ему удается заниматься делами, но наша швейная фабрика известна на весь район, и даже в Москве открыт магазинчик, где-то на Садовом… Одежда неплохая, сшита отлично, ткани мы заказываем в Германии.

«Мы»!» – усмехнулась я. Впрочем, в такой глуши, наверное, все говорят «мы», ибо чувство сопричастности и единения, которого нет в урбанистическом мегаполисе, коим является столица…

– О чем ты задумалась? Наверное, считаешь, будто мне крупно повезло, что я являюсь любовницей Владимира Ильича, что такой, как я, пристало быть на содержании… – она говорила полушутя, и мне немного не по себе стало от прозорливости Инессы.

– Нет-нет, я ни о чем таком…

– В сентябре мы собираемся расписаться, – задумчиво произнесла моя спутница, глядя куда-то в сторону. – Он настаивает. Я в принципе тоже не против, хотя семейная жизнь – это так скучно…

– Детям нужен отец! – назидательно возразила я.

– Детям? – Она широко открыла свои прекрасные светло-карие глаза и расхохоталась. – Ты видела моих детей?

– Нет, – промямлила я, совершенно не понимая ее иронии, – но я слышала, как один из мальчиков играет на фортепьяно, дивно играет…

– Со следующего года он будет учиться в Москве. Здешняя учительница музыки, Роза Айратовна, удивительная женщина и талантливый педагог, при всех своих достоинствах уже не может ему ничего больше дать, а Боре надо идти дальше. Он вундеркинд! – опять засмеялась она. – Учти, я посылаю его в столицу не за счет Владимира Ильича, а совершенно бесплатно, ибо есть программа поддержки талантливых детей, в той школе, куда он отправляется, его берут с руками и ногами… У него есть даже способности к композиции!

– Потрясающе! – восхитилась я. – Надо непременно познакомиться с твоими детками.

– Да уж, никуда ты от этого не денешься, – ласково произнесла Инесса, беря меня под руку. – Что, в обратный путь? Кстати, они сейчас гуляют – эти ужасные ролики… Возможно, мы их по дороге встретим, они раскатывают по всему городу, такие лихачи…

Я представила себе детей, лихо раскатывающих по Тишинску на роликах, и мне даже стало немного не по себе. Правда, Тишинск тихий город и очень небольшой, но оставлять детей без присмотра… А вдруг они упадут!

– Ты не боишься отпускать их одних?

Она помолчала, внимательно и ласково глядя на меня, а потом отрицательно покачала головой.

Обратный путь, как ни странно, дался мне гораздо легче, я почувствовала себя почти здоровой. Мимо, поднимая тучи пыли и нещадно громыхая, промчался грузовик.

– Потапов, Люськин муж. Они наши соседи, живут в домике напротив.

– Как здесь мило, все друг друга знают… – вздохнула я.

Навстречу нам, с гиканьем и свистом, мчались на роликовых коньках двое подростков. Прямо на нас, и не думая сворачивать. Прямо помешалась молодежь на этих роликах! Все мое пасторальное настроение вмиг улетучилось.

– О господи, хулиганы! – ахнула я, цепляясь сильнее за локоть своей спутницы. Как я могла забыть, что во всех этих маленьких городах разгул преступности и беспредел, под прикрытием местной мафии орудуют многочисленные банды, и вообще, наркотики и алкоголизм…

– Чему ты радуешься? – в отчаянии вскричала я, подталкивая Инессу к обочине. – Они же нас сейчас собьют!

Похоже, ее эта перспектива совершенно не пугала. Она раскинула руки, и старший из подростков, вернее, не подросток и не юноша даже, а какой-то Чингачгук, громила в полосатой майке и с гривой смоляных волос, на ходу обнял ее и ловко затормозил. «Промискуитет[1] какой-то! Нет, куннилингус… – лихорадочно пыталась я вспомнить слово. – Свальный грех!»

– Привет, ма! – хриплым баритоном произнес Чингачгук. – А мы тут балуемся… Это она? – он кивнул в мою сторону.

– Да, это Оленька, – вся сияя, кивнула Инесса. – Они с тобой хотели познакомиться, очень беспокоились о твоем здоровье. Это Глеб, мой старший. А это Борис. – Она указала на другого подростка, чуть помладше, тоже смуглого и, в отличие от брата, аккуратно подстриженного, который молчаливо стоял поодаль, нетерпеливо елозя на коньках. – Это он у нас на фортепьянах!

Честно говоря, я ничего не поняла. Инессе был тридцать один год, в моем представлении ее дети должны быть по крайней мере школьниками младших классов, а тут какие-то лбы… Может быть, они приемные?

– Очень приятно, – пробормотала я, чувствуя себя как-то неловко.

– Ладно, ма, мы сейчас в булочную, а то она вот-вот закроется, нас ба послала…

– Только недолго, – весело сказала Инесса и помахала им вслед, когда они на своих роликах покатили дальше. – Что, не ожидала?

Она обернулась ко мне, читая по моему лицу, как по книге.

– У тебя замечательные дети, – пробормотала я.

– Некоторые принимают Глеба за моего брата. Или даже жениха… – Она улыбнулась, и в ее поведении не чувствовалось и капли смущения. – Глебу шестнадцать, а Борису четырнадцать. Борис и Глеб…

И тут я вспомнила. Нет, не приемные, родные! Это был словно приступ дежа-вю, внезапного озарения… Да, когда я приезжала сюда, лет пятнадцать назад, за стеной у тети Зины надсадно орал младенец, и она шепотом рассказывала моей маме: «Да-да, сама еще дитя, и неизвестно, кто тот негодяй, который…» Так вот что за нехорошая история была связана с Инессой, я о ней совершенно забыла, а тетя Зина не сплетница, ей даже не пришло в голову повторить мне ее сейчас.

– Ты что? – удивилась вдруг Инесса, хватая меня за вторую руку. – Ты такая бледная… Голова закружилась?

– Да, голова… – послушно повторила я, ничего не соображая. Мне было мерзко, так мерзко – вы даже не представляете! «Ей было четырнадцать лет… Маленькая Лолита, которая теперь ничего не боится. А потом еще через два года… И никаких комплексов, ни капельки сожаления… только гордость».

– Тогда идем скорее. Зинаида Кирилловна на меня рассердится…

– Я ей не скажу, – тихо произнесла я. – Я скажу, что во время прогулки чувствовала себя прекрасно. Все, отпусти меня. Мне уже лучше.

Далее мы шли молча, Инесса время от времени пытливо на меня поглядывала, словно не решаясь продолжить разговор о своих великовозрастных сыновьях. Она была ужасно хороша и ужасно мне не нравилась. Ее светло-каштановые волосы отливали тициановским блеском на весеннем ярком солнце, чуть припухлые капризные губы подрагивали, как будто она все время пыталась сдержать счастливую улыбку, длиннейшие ногти на ухоженных ручках… Пожалуй, Инессе нельзя было дать ее лет, она выглядела много моложе – даже не из-за того, что так хорошо выглядела, самоуверенное спокойствие просто распирало ее. Нимфоманка. Зачать первенца в четырнадцать лет и не испытывать по этому поводу никаких комплексов. Впрочем, если вспомнить историю, например, Шекспира с его Джульеттой…

– А Глеб? – неожиданно для самой себя спросила я. – Какие у него таланты?

– Зинаида Кирилловна не рассказывала? О, я вижу, она ничего не рассказывала… все больше на абстрактно-литературные темы, наверное… Хотя вопрос тоже по этой теме. Он пишет.

– Пишет? Что он пишет? – механически переспросила я, находясь в плену смутной тревоги.

– Что? Рассказы, повести… Его часто публикуют в местной печати, в прошлом году в «Юности» вышел рассказ, потом в каком-то сборнике, где творчество детей… В стиле фэнтези. Он тоже вундеркинд.

– Замечательно… – пробормотала я.

– Ты точно в порядке? Может быть, с тобой посидеть?

Я отказалась.

Тетушка где-то задерживалась, и я села на балконе на старый табурет, который, вероятно, простоял здесь не одну зиму. В самом деле, балкон давно следовало открыть, стало очень тепло – такая ясная, прелестная весенняя погода, но тем невыносимее мне было. Я не могла отвязаться от мыслей об Инессе. Я бы на ее месте просто умерла. Впрочем, я и так умираю…

Напротив, за невысокой оградой, стоял низенький деревянный дом, возле него под распускающим листья тополем притулился пыльный грузовик. «Семейство Потаповых…» – вспомнила я. Тишина стояла невыносимая, вдруг откуда-то издалека, словно фантазия, донеслась дивная, печальная мелодия. Опять Шопен. Это Боря. Мальчики вернулись из булочной… Мальчики!

Мимо осторожно, кошачьей походкой прошла вдова Чернова в безобразном темном платке, потом двое пьянчужек проковыляли в обнимку, словно сиамские близнецы, по виду – типичные водопроводчики или слесари… Потом в начале улицы возникло странное видение, настолько необычное, что я даже Шопена перестала слышать.

По дороге, цокая на всю округу стальными каблучками, плыла, точно белое облако, женщина. Как описать ее? Описать ее невозможно, можно лишь просто сказать, что она является родной сестрой Мэрилин Монро – те же высветленные кудри, венчиком обрамляющие головку, тот же рот бантиком, подведенный невыносимо яркой помадой, манеры все те же, знакомые по старым голливудским кинолентам… На оттопыренном локотке висела крошечная сумочка-кошелек, белое платьице, чрезмерно обтягивающее талию и едва доходящее до колен, крошечные белые лодочки, даже в этой пыли блистающие лаком… Да, она была вылитая Мэрилин, разве что растолстевшая до пятьдесят шестого размера. Локоток был объемист и кругл, а колени, выглядывающие из-под платья, напоминали небольшие диванные подушки, кукольное личико тишинской Монро дополнял второй подбородок.

Женщина холодно посмотрела на меня и вошла в калитку дома напротив. «Наверное, Люська…» – догадалась я. Поистине, сегодня был день открытий. Уж не знаю почему, но эта Люська тоже поразила меня чрезвычайно.

Хлопнула дверь – это появилась тетя Зина.

– Ты на балконе? – ужаснулась она. – Встала – и сразу же на балкон?!

– Тетя, да со мной все в порядке. – Я потянулась к ней, обняла, вдыхая родной аромат «Красной Москвы». – Я сегодня даже на улицу выходила. Ненадолго. Я совершенно выздоровела и прекрасно себя чувствую…

– Слава богу! – истово перекрестилась она. – Давай обедать, у меня там борщик в холодильнике… Ты представляешь, Головатюк сегодня сделал сорок ошибок в одном сочинении! И этот мальчик собирается на филологический факультет…

Головатюк был ее больным местом, она каждый раз сообщала мне перлы его невежества.

– Ты погоди, тетя… Ты лучше скажи, кто там живет, напротив?

– Кто? Да Потаповы… А почему ты спрашиваешь?

– А я сейчас видела одну женщину, и она так меня поразила…

– Какую женщину? – подозрительно осведомилась тетушка.

– Такую толстую, в коротком белом платьице, с кудрями крашеными…

– А, да это Люся! Чем же она тебя поразила? – удивилась она.

– Она такая, такая… я даже не знаю… Она нормальная?

– Вполне, – пожала плечами тетушка, уже залезая в старенький «Норд». – Возможно, я уже привыкла, что называется, глаз замылился… Она немного полновата, ну и что с того?

– Тетушка, это про меня можно сказать, что я немного полновата, а эта буквально какой-то дебаркадер…

– Бог знает какие вещи ты говоришь, – отмахнулась она. – Обычная женщина, работает в цветочном магазине. Муж у нее очень положительный, Михаил, не пьет, водителем работает, дочка Милочка, три годика… А ты, душа моя, совсем не полновата, ты упитанная, какими и должны быть все нормальные женщины.

– А какая тогда, по-твоему, Инесса?

– Ну… Она модели показывает, у нее именно для такой работы конфигурация…

Только поздним вечером, перед сном, когда впечатления дня немного улеглись у меня в душе, я решилась спросить тетушку, вернее – просто не могла не спросить, хотя больше всего я предпочла бы не знать этого. Какое-то нехорошее, дурное любопытство меня распирало…

– Теть Зин, – позвала я, сидя в ночной рубашке на кровати и болтая ногами. Тетушка сидела в своей комнате за рабочим столом и проверяла тетради, в распахнутой двери был виден ее смешной силуэт, освещенный настольной лампой. – Расскажи про Инессу.

– Про Инессу? – отозвалась та, не оборачиваясь. – А что про нее рассказывать? Очень успешная женщина…

– А… а ее дети?

– Способные мальчики. Наверное, самые способные дети в нашем городе. У них большие перспективы.

– Нет, я не про то. Как она умудрилась… как все это произошло? – Сердце у меня тоскливо сжалось, и я торопливо забралась под одеяло. Стул под тетушкой скрипнул, и она быстро повернулась.

– Да ну, ерунда все это, – торопливо произнесла она. – Стоит ли вспоминать… Разве ты не в курсе?

– Нет, я помню что-то такое, смутное, из детства…

– Почему ты спрашиваешь? Все уже давно забыли, все давно искупилось, все во благо… – робко сказала она, снова склоняясь над тетрадями. – Если и было что-то нехорошее во всей этой истории, то бог давно рассудил и сделал так, что бедной девочке только польза вышла…

– А кто отец детей? – проклиная свое любопытство, спросила я.

– Кто? Неизвестно. Абсолютно неизвестно…

– Ну, хоть какие-то предположения есть?.. Она ни о чем не говорила?

Тетушка глубоко вздохнула и отбросила ручку в сторону.

– Ты уверена, что нам стоит продолжать этот разговор? Ведь для твоего здоровья…

– Ну пожалуйста!

– Хорошо, изволь. Инессе только исполнилось четырнадцать, ее отправили на летние каникулы к родственникам, куда-то в южную сторону… Она была чрезвычайно самостоятельная девочка, и родители, ничуть не сомневаясь, отпустили ее одну.

– Дикие южные народы? – ужаснулась я.

– Да говорю же тебе, что ничего не известно. По прибытии к родственникам она была под абсолютным присмотром и в обратный путь отправилась с одной почтенной женщиной… Если когда это и могло произойти, то только тогда, когда она ехала одна в поезде, какой-то негодяй, наверное… Она сказала, что ничего не помнит – где и когда, и чтобы все отстали от нее.

– Может быть, правда ничего не помнит? – задумчиво предположила я. – Знаешь, так бывает с детьми, да и с вполне взрослыми людьми – срабатывает инстинкт самосохранения, память отключается, словно и не было ничего!

– Возможно. По ней нельзя было сказать, что она беременна, узнали только в конце осени, стали гадать да всякие предположения строить… Но она как партизан. Родители чуть с ума не сошли! Тогда-то все и решили, что случилось это во время южной поездки. Правда, Любовь Павловна с Валентином Яковлевичем исключительные гуманисты, они ее и не допекали совсем – что ж, раз уж случилось… всячески помогали и ободряли, и вообще, делали вид, что ничего особенного и не произошло. Ты знаешь, такое часто случается с молоденькими девочками, только все сразу же бегут к хирургам, а Инесса не захотела. Она ведь очень самостоятельная, даже как-то обмолвилась, что не хотела грех на душу брать… Мальчика назвали Глебом, в честь прадедушки.

– Да, они замечательные люди, – задумчиво произнесла я, имея в виду родителей Инессы. – В них есть что-то настоящее, здоровое.

И Любовь Павловна, и Валентин Яковлевич посетили меня несколько раз во время болезни – моложавые и веселые, в спортивных костюмах, – они вместе бегали трусцой.

– Да, я тебе говорю – доброта спасет мир. Не красота эта, а доброта!

– Доброта и есть красота, – истово заметила я. – А… а во второй раз как же?

– Тайна сия велика есть… – печально заметила тетушка. – Опять все покрыто мраком неизвестности, опять Инесса ни о чем не сказала.

– Дети очень похожи. Может быть, у нее была тайная любовь?

– Н-ну… никто не замечал. Дети похожи, это бесспорно. Только… у нашей докторши, Силохиной, есть этому объяснение – во второй раз был человек, очень похожий на первого. Возможно, Инесса сама захотела этого. Знаешь, с точки зрения психологии…

– О да! – горячо поддержала я, считая себя в некотором роде тоже знатоком психологии – ибо с кем поведешься… – Не так уж много типов внешности, их вполне можно классифицировать. Кто-то смуглый, черноволосый, и все такое… Дети получились якобы похожими, потому что масть совпала. Но вид у них вполне классический, я бы не сказала, что в их внешности сильны какие-то особенные этнические мотивы. Взять, например, Глеба… Это старший мальчик, я не ошиблась? Так вот, он настоящий европеец, ничего кавказского… скорее Испания или Болгария…

– Оленька! – мягко остановила мои размышления тетушка. – Ты уверена, что мы вправе обсуждать чужие проблемы? Какая разница, мы все равно никогда не узнаем, скорее всего, это было случайно, мимолетно… есть же мужчины, которые порхают по жизни, словно мотыльки, и никогда не оглядываются назад!

Помимо жриц любви и извращенцев тетушка очень недолюбливала еще и беззаботных мотыльков.

– А вдруг нет? – оживилась я, чувствуя, что не могу уже остановиться, и почти ненавидя свою болтливость. – Вдруг был кто-то определенный, кто и сейчас ходит где-то рядом, возможно, даже не подозревая… В Тишинске, наверное, не так уж много мужчин с подобной внешностью. Если поискать, наверняка найдется какой-нибудь знойный брюнет, этакий мачо… Ведь Борис, младший, – это точно дитя Тишинска?

– Мало ли тут бывало приезжих… – пожала плечами тетушка, явно тяготясь этим разговором. – Послушай, я понимаю, почему эта тема волнует тебя, конечно, она никого не оставила бы спокойным, но поверь мне – не стоит…

– А вдруг это тот, кого и в голову никому не приходило подозревать! – Меня уже трясла какая-то лихорадка, даже стало трудно дышать.

– Кто?

– Ее отец, например, – выпалила я.

Тетушка молчала минуту, потом с глубоким отвращением произнесла:

– Фу! Как ты можешь такие гадости… ах, дитя мое, в мире случаются всякие мерзкие вещи, но это не тот случай…

Она страшно раскудахталась, да и я с невольным стыдом припомнила, что Валентин Яковлевич русоволос и светлоглаз и он настолько мил и серьезен, что, наверное, застрелился бы, если б узнал, что о нем так думают.

– Ну ладно, беру свои слова обратно, – задыхаясь, сказала я. – А какой-нибудь сосед? Филипыч, например, или мистер Молодцов?

– Да что ж ты так… – рассердилась тетя Зина. – Ладно, я отвечу тебе – в двух этих случаях тоже, как ты выражаешься, не та масть, к тому же мы об этом думали тогда… У Молодцова полнейшее алиби на то время, когда Инесса могла забеременеть, – он находился в длительных командировках, а Филипыч… опять же я повторяюсь, – не та масть, да и по характеру он неспособен… Тогда была жива-здорова его мать, и он находился под неусыпным ее присмотром и шагу не мог ступить, и потом…

– Что? Ну что?

– Когда долгое время живешь с людьми, невольно обращаешь внимание, как они ведут себя друг с другом, голос, манера, всякие мелочи… Отношение Инессы никак к нему не изменилось – то же снисходительно-насмешливое… Да и он никак не проявил себя по отношению к Инессе, к родившимся детям. Кстати, как раз в то время он особенно бурно воевал со своей матерью – она запрещала ему жениться на одной симпатичной женщине, тоже одинокой… на вдове.

– Вдова Чернова? – внезапно озарило меня.

– Да… ты в курсе?

– Так, просто предположение. Только я не назвала бы ее симпатичной.

– Дитя мое, это было много лет назад, а ведь, как известно, годы женщину не красят, но в то время, можешь мне поверить…

– Ясно! – перебила я тетушку, страдая и злясь. – А ведь были же другие соседи!

– Ты про князя?

– Кажется, он был стариком? Ну и что с того! – Меня несло все дальше и дальше. – Бойтесь всех мужчин, старых и молодых, они до смерти способны к тому, чему предназначила их природа, ни на мгновение нельзя расслабляться… Какого он был цвета? Тьфу… то есть масти?

– Ну… я уже не помню, – недовольно произнесла тетушка. – Плешивый. Желтый и сморщенный. Оленька, ей-богу, к чему все это…

– А я читала один рассказ, очень давно, – как одна девочка родила от старичка-соседа, и на него никто не подумал – именно потому, что он был стар! Кажется, у Солоухина… Нет, у Улицкой!

Тетушка обреченно вздохнула.

– Николай Александрович умер задолго до рождения Бориса. Где-то в промежутке… я уже не помню когда, но задолго. Его звали Николаем Александровичем. Я тебе уже говорила – из бывших, из благородных…