Мужчина и еще один мужчина

I

Сквозь тяжелую полудремоту Жилю послышался какой-то несвязный шум, он вздохнул, но открыл глаза лишь тогда, когда кто-то явственно потряс его за плечо.

Чей-то грубый голос понукал его:

— Проснись же! Ты, ведь, тут не у хорошенькой девчонки под боком!.. Ну!..

Какой-то здоровый белокурый, лет тридцати пяти, мужчина, наклонившись над Жилем тяжелой заскорузлой рукой теребил его за грудь. Жиль припомнил, что мельком видел его среди экипажа „Пьера Бюло“ и именно в те трагические минуты, от которых. теперь его отделяла какая-то темная пропасть.

— Где мы?—наконец, спросил он, приходя в себя.

— А черт его знает?!. На земле, как видишь!..

— Сколько же нас?—опять задал вопрос Жиль.

— Пока что, вы да я. Я тут после рассвета уж три четверти часа шатаюсь по берегу, как неприкаянная душа. Случайно вот и набрел на вас. Кричал, никто мне не ответил. Видно, ни души нет...

Жиль снова глубоко вздохнул. Его собеседник покачал головой: —В моей шлюпке нас было восьмеро, —продолжал он, —и вряд ли кто спасся, я так Думаю.

— Так же, значит, как и в моей,—задумчиво, силясь что-то припомнить, пробормотал Жиль.

— Мою вдребезги разбило. Плыл я изо всех сил, как от смерти. Без этого, —показал он надетый на него спасательный пояс, — ни за что, я так полагаю, не удалось бы мне выбраться в такую собачью погоду.

Плыву я — вдруг чувствую — под ногами камень. Это должно быть, вон там, около этого мыска, направо. Карабкался я в темноте, как мог. Волны валили с ног, прямо дыхнуть нельзя было. Еле живой от усталости добрался до какого-тотолстого корня под водой. А подняться не могу — ноги, как свинцом налиты. Кое как на песок выполз и тут же уснул.

Все это рассказывал он Жилю, уже лежа с ним рядом.

— Ну, а вы? —спросил он. —А вы как выбрались? Ведь, и ваш баркас всех людей потерял. Никого не видно и лодка тю-тю!..

—Должно быть... Я плыл... да плыл тоже долго... долго плыл, изо всех сил..., —несколько раз жалобно повторил Жиль, полубессознательно вглядываясь в густую листву дерева, под которым растянулся, по всей вероятности, с того момента, как, обессиленный, выбрался на берег.

Вдруг по всему его телу пробежала дрожь.

В его памяти с поразительной ясностью встала ужасная картина, пережитая ночью: перед ним, на фоне мрачного, как смоль, неба, профиль исполинской волны с клочьями шипящей пены на гребне, а он сам, рядом с каким-то человеком, с бешенством отчаяния уцепившимся за один и тот же обломок доски —внизу среди двух водяных холмов, ревущих и мрачных... При каждом усилии, при каждом препятствии человек бормочет какие-то проклятия, ругается неистово. Вдруг — отчаянный крик, какой-то водоворот—и человек мгновенно исчезает под водой. С новой Дрожью ужаса припоминается, как, в спешке, Жилю несколько раз пришлось толкнуть его скользкое тело ногами... Да, теперь он, в этом уверен, он несколько раз коснулся чего-тохолодного... Большой вал подхватил его и отбросил далеко от товарища по несчастью... За обломок он держался уже один...

— Это акула, —пояснил белокурый. —Они тут, как черви, кишмя кишат...

— Какой ужасный ураган! —с содроганием шепталЖиль. —Какой чудовищный ураган!.. И спаслись от него только мы двое?..

— И прибавьте: сами того не зная, как...

— Но отчего же, в конце концов, все это случилось?

Помнится, он крепко спал в каюте. От какого-тострашного крика и отчаянного звона колокола на палубе он вскочил на ноги. Чьи-то руки подхватили его и швырнули в прыгающий по волнам баркас.

— Будь оно проклято, это море! Собачье море! —ругался парень, грубо грозясь кулаком в пространство. —Должно быть, налетали на подводную скалу... Бывает это, что судно разваливается от одного толчка! Два дня свету Божьего не видно было; где мы плутали, никто путем, ведь, не знал да вряд ли и сам капитан знал, каким курсом шел.

Подумав немного, он хриплым, злым голосом досказал:

— Все эти господчики на один манер! Орать— это дело. А когда нужно на самом деле постоять за себя и людей и проявить морское чутье — хуже любого юнги!

— А где же корабль?

— Поминай, как звали! —бросил парень, показав рукой на бушевавшие еще под серым облачным небом необозримый океан.

— Случилось это, должно быть, тут, неподалеку, —пояснил он —и не особенно далеко притом. В такую отчаянную непогодь, в такой шторм нам с вами больше мили никак не проплыть бы. А что осталось от нашей посудины? Вы что ни будь видите?

— Ничего! Решительно никаких следов. Нигде Какой это ужас!..

Со страхом окинул он взглядом простор океана, от тут, в его волнах, и он боролся за свою жизнь до того момента, пока вал не выплюнул его, полуживого от усталости, страха и волнения, на берег и он впал в обморок.

— Не может этого быть, чтобы весь экипаж погиб! — наконец, вскричал он. — Ведь, на „Пьере Бюло“ нас было 21 человек!..

— Ну, недосчитываться то можно только 19-ти, —сквозь зубы мрачно бросил его собеседник. — Остальных поделили между собою акулы, а мы вот с вами одни и остались, если не ошибаюсь. Говорю же вам: три четверти часа, если не больше, орал я на берегу, пока не набрел на вас под этим деревом.

Жилю эти доводы показались слабыми:

— Ну, отчаиваться, пожалуй, еще рано —сказал он. —По-моему, некоторые могут еще спать на берегу, кое кого могло море выбросить далеко, а другие, быть может, пошли вглубь материка.

— Что-же? Я ничего не имею против. Я не упрям. Идем — посмотрим, —предложил белокурый.

Когда он не спеша поднялся и оглядывал поверхность моря, Жиль, пошевелившись, сильно вскрикнул от резкой боли. Все тело его сильно ныло, в тысяче местах оно было словно разбито и когда он попробовал подняться, боль эта сказалась с особенной силой.

— Э, пустяки! —заметил его собеседник. —Болит, говоришь?.. Ляг и вытянись, —повелительным тонок приказал он. —Я знаю, что тут делать, чем горю помочь. Сейчас увидишь!

Его мозолистыегрубыеруки стали проворно разминать тело Жиля, вытягивать его конечности, ловко пощипывать, до боли, мускулы и растягивать сухожилия. Так как верхняя одежда Жиля скоро стала ему мешать, в одну минуту он до нага раздал его.

Слегка взволнованный и сконфуженный своей наготой перед этим чужим человеком, молодой человек инстинктивно закрыл руками лицо.

— Иногда мне приходилось участвовать в велосипедных гонках. Там я этим штукам и научился, —болтал тем временем белокурый, поясняя свои знания массажа.

— Ну, теперь можешь встать и идти?

— Кажется, да.

После операции Жилю, действительно стало лучше.

— А куда мы пойдем? Начнем, я думаю с берега? Сейчас там видно будет...

Разумеется, разойтись в разные стороны они и не подумали.

Белокурый человек пошел уверенно вперед, Жиль—за ним.

Берег, на который судьба забросила этих двух, потерпевших кораблекрушение людей, был в этом месте очень обрывистым и скалистым и представлял из себя чудовищное нагромождение словно спаянных между собою каменистых глыб, позволявших, однако, благодаря своим сравнительно пологим склонам, в некоторых местах подойти к самой воде. Между скалами, внизу, кое где расстилалисьпесчаные отмели. Направо и налево, сколько хватал глаз, тянулись обрывы и узкие косы земли, вдававшиеся в море. Между отдельными скалами и осыпями были узкие, наполненные водою, проходы, образуя то закрытые, окружённые мрачными гранитными стенами бухточки, то какие-то дамбы, из отшлифованных прибоем валунов, напоминавшиегрубыемостовые и подходившие к береговым утесам, окаймляя собой лагуны с глинистыми, поросшими буйной растительностью, берегами.

Жиль со спутником тщательно осмотрели все ближайшие бухты, полные белоснежной морской пены и, несмотря на усталость минувшей страшной ночи, не оставили без осмотра ни одного утеса, ни одной расселины в скалах, куда только они могли заглянуть. Нигде — никого! Крикам их вторило лишь эхо и стаи, вспугнутых их шагами морских птиц, видимо, обессиленных ураганом и, при приближении людей, неохотно поднимающихся в воздух.

Целый час бродили они по этим негостеприимным скалам, пока, наконец, сильный голод не дал себя чувствовать.

На отмелях они нашли нисколько десятков съедобныхмоллюсков, а на высоком берегу, куда они вернулись, им попались деревья с какими-то зрелыми уже плодами. С жадностью страшно голодных людей они набросились на них, совершенно не думая о риске отравиться ими.

—Вот счастье!..—бормотал белокурый, прожевывая сочный плод с таким наслаждением, словно каждый кусок, им проглоченный, вселял в него уверенность, что им он спасает себе жизнь и избавлял его от страха умереть с голоду.

Жиль все еще не мог отделаться от угнетавшей его мысли о погибших. Он думал о судьбе их с ужасом. Повода сочувствовать кому-либо одному в особенности он не имел: он их мало знал в отдельности, но сердце его болезненно сжималось от глубокого сострадания, щемящего сожаления к ним всем.

Вспоминая гибель того, который боролся с волнами рядом с ним, он, по ассоциации, невольно переживал и общую картину их гибели: в ста саженях от этих скал, здесь вот, в пучине чёрного, как чернила, моря десятки чудовищных пастей, усаженных острыми как бритва, зубами, разрывали их трепещущие конвульсивно корчащиеся тела, перекусывали как былинку, руки, впивались в живое человеческое мясо… В ушах Жиля еще стоял невыразимо отчаянный вопль человека, погибшего рядом с ним, разорванногокровожадным животным — людоедом-акулой, и его взор не мог оторваться от того места чудовищной водной арены, где недавно, под покровом глухой ночи и свирепой бури, среди барахтающихся в волнах людей и разбитых шлюпок, виднелись мощные плавники этих чудовищ и вода, казалось, до сих пор была украшена в кровавый цвет после этого страшного пиршества.

Это было слишком жуткой драмой, слишком жестокой действительностью для Жиля. От ужаса подобного лишь представления о ней у него шевелились волосы на голове и что-тосдавливало ему горло. Но голод, повелительно требовавший пищи заставил его, глядя на усиленно жевавшего товарища, наконец, оторваться от моря и вновь приняться за прерванную еду.

— Все, ато ладно, все это прекрасно, — проглотив последний кусок и немного насытившись, заявил белокурый. — Пейзаж восхитительный, подзакусили мы немного и все такое прочее, но у меня, знаешь, характер общественный и общительный и одиночества, хотя бы вдвоем, я не выношу. Не запаковать ли нам с тобою наши чемоданы и не отправиться ли поискать где ни будь укрыться на ночь. Здесь я что-топобаиваюсь ночного нападения...

Жиль не мог сдержать недоверчивой усмешки:

— Но, ведь, здесь абсолютно не видно, ни признака человека, ни его жилья!

— А мы пойдем, поищем! Где ни будь да должны быть. Найдем, авось, хоть не целую виллу с верандой, так хоть, по крайности, негритянскую деревню, где ни будь по близости от реки... Я, понимаешь ли, в этих вещах собаку съел. Недаром пятнадцать лет по белу-свету таскаюсь, — вздохнул он с сожалением.

Помолчав немного и оглядевшись: — Пойдем вон на тот мысок, — прибавил он, указав правой рукой на лежавший к северу от них небольшой холм на оконечности скалистой косы.

Отсюда до него расстилалась равнина, лишь кое-где усеянная большими глыбами камней, не представлявших большой помехи. Через двадцать минут хорошей ходьбы по короткой, мягкой мураве можно было свободно дойти до холма. Справа оберег бились еще неуспокоившиеся валы океана и, взойдя на узкий мыс, впереди себя они увидели тот же низкий берег, тянувшийся дальше и образовавший полукруглый залив. Места эти не отличались ни особенной красотой, обычно почему-то приписываемой тропическим ландшафтам, ни были особенно мрачными или отталкивающими. По всей открывшейся перед ним картине были кое где разбросаны ярко зелёные пятна зарослей, жёлтые осы* пи глины, а довольно далеко на горизонте чернел лес. Нигде, сколько хватал глаз, не было видно и следа человеческого жилья.

— Однако, это печально! — невольно вырвалось у Жиля, внезапно охваченного чувством глубокой тоски.

Его спутник, внимательно присмотревшись к морю, с каким-то особо внушительным жестом поднял руку и, вместо ответа, молча ткнул в ту часть моря перед ними, где оно имело чуть уловимый желтоватый оттенок.

— Видишь, вон там пресная вода! А, значит, и люди! — убежденно пояснил он.

Его твердая уверенность немедленно передалась и Жилю. Не больше полу-лье отделяло их от лесистого склона, перед которым расстилалось грязное болото, и около которого вода в океане была, действительно, немного желта.

Сломав каждый себе в ближайшем кустарнике по палке и вооружившись ими, они пустились в путь и через полчаса добежали до первых зарослей. Стремление найти какое ни будь жилье —дикарей или негров все равно, — так сильно захватило их, что усталость минувшей ночи, после испытания, от которого они оба спаслись чудом, как не бывало. Больше всего страдали они теперь от жажды, вызванной жарой. На Жиле осталась лишь легкая серая пижама, а на его спутнике — брюки, подпоясанные ремнем, а жгучее тропическое солнце даже сквозь густые облака начинало! сильно жечь их кожу.

Свежая тень зарослей, бывшая теперь от них не больше как в ста метрах была в данную минуту для них вожделенной целью, словно каким-то озером свежей воды и это было единственным, что поддерживало надорванные силы, манило и заставляло прибавлять невольно замедлявшийся шаг.

У самых зарослей их ждало восхитительное зрелище и в то же время глубокое разочарованиегромадные, в четыре, а иные—в десять обхватов исполины — деревья, под толстыми корнями которых, подмытыми океаном, можно было свободно пройти, не сгибаясь; тысячи птиц с самым разнообразным оперением и... повсюду лианы...

Лианы скрещивались, перепутывались, длинными жгутами падали с верхних сучьев гигантских деревьев, или целыми узловатыми стволами, отягощенными гроздьями невиданных цветов, обвивали деревья. Иные ползли по земле, как исполнился змеи, в свою очередьобвитые нужными и грациозными, но цепкими, и крепкими, как веревки, нитями других, более скромных по длине зоофитами. Их можно было различить даже на двадцати метрах над землей, тонким, изящным кружевом заплетающими древесную листву. Полумрак и сырая прохлада стояли в лесу.

С чувством глубокого наслаждения, забравшись на опушку леса и одурманенные ароматом тропических цветов, путники любовались этим подобием земного-рая, этим прелестнейшим в мире садом и невиданными птицами.

Но при первой же попытке пройти вглубь этой тропической чащи, они наткнулись на неодолимое препятствие: она была так непроницаема-густа, что дальше двадцати шагов от опушки им не удалось пробраться, несмотря на все их усилия, в эту сплошную сеть, все петли которой были вооружены острыми шипами и бесчисленными колючками, глубоко ранившими тело, в клочья рвавшими одежду и вонзавшимися в их босые ноги. Напрасно целый час они потратили на то, чтобы отыскать хоть какой-нибудь намек на тропинку или прогалину перед ними была непроницаемая стена, проникнуть сквозь которую можно было бы разве с помощью топора или хорошей острой сабли.

Обессиленные поисками и обескураженные, они наконец, решили не тратить больше сил на дело, явно невыполнимое.

— А все-такилюбопытно —сказал блондин, отирая со лба обильно струившийся пот,—где же здесь проходят люди? Тут даже ласка, чуть-чуть побольше размером, и та сорвала бы на себе всю шкуру. Множество этих экваториальных лесов видывал я на своем веку и это, конечно, не Болонский лес и не Фонтенбло, но в них я всё-таки кое как пробирался, а тут...

— Есть, ведь, и неисследованные чащи,— заметил Жиль, — И почему мы знаем, что тут вообще есть люди...

Его спутник бросил на него через плечо взгляд презрительного сожаления:

— А потому, идиот ты этакий в кубе, что тут должна быть негритянская деревня... Понял? Провалиться мне на этом месте, если её нет, там, за лесом, где ни будь вблизи устья реки... А его ты, ведь, сам видел! Я же его не выдумал!.. —в возбуждении стучал белокурый парень по земле.

— Да, если только устье это на самом деле есть, —осторожно и словно про себя проворчал Жиль.

— Как это, если? —грубо бросил блондин… —Так ты думаешь, что устье, Бог знает где? А я тебе говорю, оно там, где должно быть. Желал бы я видетьтакую штуку! Нет, меня, брат, исколесившего век пять частей света, на это не поймаешь! Слушай внимательно и заруби себе на носу: устье реки или, по меньшей мере, еёберега около него, —без поселка в такой стране — все равно, что женщина без задних и передних частей... Ты такую видел? Ну, а здесь близко устье, следовательно, тут же где ни будь должен быть и поселок…

Обозвав его про себя кретином, Жиль вслух, однако, не позволил себе возразить:

— А я утверждаю, что, если бы тут хоть гдени будь было жилье, мы с холма, с того мыса, где только что были, обязательно увидели бы хоть одну лодку. А разве мы их видели?

Это справедливое замечание, видимо, очень поразило парня.

Накрыв рукой глаза от солнца, он сделал нисколько шагов вперед и стал пристально всматриваться в горизонт.

— А ведь, пожалуй, ты прав, черт возьми!.. Действительно что-то не видно. Ни носа, ни кормы, ни паруса!.. Если б даже у них были пироги и, то видно было бы!.. И их не заметно. Дело ясное!.. Ну, как же теперь быть?.. —растерянно спросил он, видимо, сбитый с толку в своих этнологических соображениях и выводах. — А что ты думаешь? Где же, по-твоему, их поселки?..

— Почем я знаю?.. Должно быть, не на этом берегу... Может быть, в глубине материка...

— Так!.. —вздохнул блондин. —Значит, шагаем дальше!..

Вместо этого, он решительно опустился на землю на том месте, где стоял.

Жиля вновь охватило какое-то неприятное чувство, которое он уже пережил часа два тому назад, когда с высоты мыса, осматривал эту пустыню и в голову невольно приходил вопрос, по каким, в самом деле, признакам можно было бы угадать верный путь к человеческому жилью, если оно здесь вообще существует.

Повернувшись случайно спиной к морю, он невдалеке от себя увидел невысокую гору, с которой и начиналась собственно черная линиядевственного леса. При взгляде на эту возвышенность у него блеснула новая мысль.

Наклонившись к понуро сидевшему товарищу По несчастью, он начал уговаривать его:

— Не взобраться ли нам на этот холм? Трудновато это будет жарко теперь слишком, но он кажется, не особенно высок и склоны его не очень круты... Часа через 2, если пойдем скорым шагом, я думаю, доберемся до вершины...

—Ну, хорошо! А потом что? Опять с него спускаться?..

— Что за дикий вопрос?.. С любой стороны с него можно будет спуститься! — нетерпеливо пожал плечами Жиль.

Блондин казался несколько пораженным,

— А знаешь, приятель, ты оказывается, не совсем дурак, даром, что ничего в жизни не видывал никогда, ведь оно, пожалуй, правда оттуда сверху много больше можно увидеть горизонт так сказать расширится!.. Ну, ладно! Вперед, в таком случае! Понял оттуда мы заметим расположение какой ни будь негритянской деревушки и нацелимся на нее, как на цветочек... Вперед!—крикнул он, вскакивая на ноги.—Понимаешь!.. Как цветочки... Идем!

Жиль принужден был несколько охладить его пыл, иначе он бегом бросился бы к горе, под влияниемвспыхнувшей в его душе надежды. Единственно, чего Жиль не в состоянии был сделать —это прекратить поток его пошлой и скучной болтовни, неудержимо лившейся из его уст до самой подошвы горы и мешавшей Жилю серьезно подумать о себе. Ему приходилось прислушиваться к этой пустой болтовне своего спутника, чтобы хоть для видимости, из вежливости подавать соответствующие реплики и не оказаться слишком невнимательным.

Первый же горный подъем, по необходимости, прервал красноречие парня. Как и предвидел Жиль, первые холмы у подножия горы были довольно отлогими и взбираться на них было не особенно трудным особенной ловкости для этого не требовалось.

Только жара сильно замедляла подъем: они нигде еще основательно не отдохнули и силы их были уже на исходе. Кроме того, никаких следов тропинки тут не было и им постоянно приходилось делать далекие обходы и утомительные петли, что для них, в их состоянии, было довольно мучительным. Перед ними на пути нередко вырастали чащи карликовых кустарников, снизу не казавшиеся серьезным препятствием, а на самом деле представлявших из себя непроницаемую для их босых ног стену: такими бесчисленными острыми шипами кусты эти были усеяны. Рисковать своей последней одеждой или собственной кожей у них не было ни охоты, ни особенной необходимости. Приходилось сворачивать с прямого пути и искать более или менее сносного прохода. Кое где видны были группы низкорослых пальм. В этом и состояла почти вся растительность этой скалистой горы.

Иногда они присаживались отдохнуть под стволами таких пальм и, по мере подъёма, перед путниками, оглядывавшими пройденный путь сверху, океан на горизонте как бы подымался все выше, шире раздвигалось их поле зрения.

Но ни одного дымка, ни одного далёкого рангоута, ни одной точки не видно было на беспредельной дали вод, серым небом за ближайшими рядами белеющих гребнями волн до самого горизонта лежала мертвая гладь океана.

Кругом царила мертвенная тишина, лишь издали доносился шум прибоя.

Вдруг направо от путников послышался какой-то странный шум, напоминавший топот копыт какого-тожвачногоживотного, вспугнутого охотником. Оправившись от первого испуга и оглядевшись, они невдалеке на скале заметили словно громадный ком грязной шерсти, местами свисавшей до самой земли, и стоявший на очень тонких ногах; глупая морда, торчавшая из этого кома, с вылупленными на людей глазами, была увенчана низкими рогами в форме опрокинутой лиры.

— Да это баран!—вскричал изумленный Жиль

— И здоровенный баран!— подтвердил его спутник —Надо признаться, здесь, как видно не очень заботятся стричь их...

Белокурый парень нагнулся, поднял булыжник нацелился им было на животное, но тотчас же раздумал, бросил камень и прямо побежал к барану, в испуге сделал громадный прыжок и скачками помчался к гребню горы.

Бежал он довольно медленно и двое людей бросились за ним. Теперь они не чувствовали ни жары, ни усталости. От нетерпения догнать его, у них словно выросли крылья. Ведь, этот, гарцевавший перед ними баран, по всей вероятности, вожак какого ни будь стада, оно не должно быть далеко может быть, там и пастух этого стада и, возможно, какой ни будь жалкий заброшенный человеческий поселок, крыша над головой, пресная вода, подобные им люди...

— Ну, живей! Теперь близко!.. —подбодряли они себя и друг друга.

В своем беспорядочной бегстве, бросаясь из стороны в сторону среди терновых кустов, глупое животное временами, казалось, выбивалось из силы вдруг с растопыренными, вниз повисшими ушами остановилось перед преследователями, с громким блеянием, словно приготовляясь вступить с ними в бой. Жиль с парнем принялись тогда хлопать в ладоши, чтобы прогнать его дальше. Минут через двадцать он добежали до границы пастбища, дальше шла уже голая каменистая вершина горы. Им оставалось лишь подняться на нее. И вдруг баран исчез, как сквозь земли провалился.

— Куда же он утек? — недоумевая блондин остановившись.

Долго искали они лазейки, куда могло скрыться животное и не могли найти. Перед ними высилась метров на двадцать сплошная сухая каменистая стена к счастью, с выбоинами и выступами. Кое как цепляясь за них, они начали карабкаться на стену и скоро добрались до входа в какую-то трещину в ней, которую снизу совершенно не заметили. Шириной эта расселина была только, чтобы пройти одному, а узкое дно её шло к верху, очевидно, к самой вершине горы. Жиль первый протиснулся в этот проход, где над его головой была видна лишь узенькая полоска неба. Он еле дышал от страха и надежды.

Быстро и решительно стал он подниматься по дну этого узкого колодца.

Выбравшись, наконец, из него на голую поверхность пика, словно кучами запыленных камней покрытую зарослями приземистых кустиков алоэ, он изо всех сил крикнул.

Мертвая тишина стояла кругом... Ему никто не ответил.

Скоро вылез и его товарищ. Жиль схватил его за руку.

Перед ними была грандиозная картина в разные стороны под их ногами разбегались волны пологих и низких холмов с округлыми зелеными вершинами. Среди них лишь два или три белели голыми известковыми осыпями. Кругом—ни души, ни признака какой ни будь культуры, ни намека на жилье человеческое. Лес, который они встретили на берегу извилистой и капризной линией, как море на дюны, тянулась вглубь материка, а дальше покрывал все видимое глазу пространство своей темной пеленой. Справа и слева от пика он спускался к океану, которой был в этой подветренной части земли гладок, как зеркало, без единой морщины на своей беспредельной поверхности. За лесами на горизонте можно было подозревать туже водную пустыню... Океан вероятно, заключал видимую землю в объятья...

Несомненно, они были на глухом, необитаемом, заброшенном. Бог весть в каком угольке земного шара, клочке земли среди пустынного моря...

В глазах белокурого человека изобразился ужас на лице появилось растерянное выражение. Он показал головой, вздохнул и грубо выругался.

— Значит и там море? — взглянув на Жидя и показав на терявшуюся вдали темную линию лесов со страхом спросил он его.

Но тот от душившего его волнения не былв состоянии выговорить ни слова.

— Значит, все к черту!— с отчаянием проговорил блондин и бессильно опустился на скалу, как подкошенный. Жиль молча сел рядом.

Мысли одна другой мрачнее вихрем проносились в их измученному мозгу. Они даже не могли оформить их, заговорить друг с другом, их одиноко охватило тяжелое чувство безнадежности, беспомощности. Ни возмущения забросившей сюда судьбой, ни охоты к дальнейшей самозащите у них не было и следа. Белокурый человек тяжело отер побледневшее лицо на грязный кулак. Жиль, беспомощно раскинув руки, прислонился к камню и полулежал разбитый и физически и нравственно. Бессмысленно глядел его спутник, как в сухой почве расползались, пятна падавшего с его лица грязного пота, сейчас же впитывавшегося землей между его больными израненными ногами.

Молчали долго, мучительно долго.

— Нам не мешало бы познакомиться, —наконец первым прервал молчание Жиль глухим и вялым тоном.

— Ну что ж? Познакомимся! — таким же тоном ответил блондин и помолчав прибавил: —На корабле я был плотником. Ремесло, как ремесло, ты сам понимаешь. Подыхать то, знаешь, все равно чем...

Поднявшись на ноги, и повернувшись спиной к Жилю, он начал бесцельно сбивать листья с куста алоэ.

— Зовут меня Луша... Луша Виктор, —сделал он ударение на последних слогах, словно думал этим придать особенное изящество своему имени.

— Моя фамилия —де Бурбарре, Жиль де Бурбарре — сказал молодой человек.

Парень поглядел на него через плечо:

— А, так вы дворянин? — сконфуженно пробормотал он.

II

День их первого пребывания на острове подходил к концу. Быстро, как всегда под экватором, надвигалась ночь. Жиль и Виктор окончили свой скудный ужин, как и утром, из нескольких моллюсков, вынутых из раковин,проглоченных сырымиислучайно попавшимися по дороге плодами, в питательных качествах которых и во внешней виде им некогда было разбираться. Зато здесь, у их ног было самое ценное, их первая находка на этом острове —небольшой ручеек пресной воды, что-то болтавший на своем непонятном языке и бежавший к морю в узком каменистом ложе среди лиан, в виде свода его покрывавших.

Каким желанным он показался им, целый день ничего не пившим, кроме либо слишком сладкого, либо острого сока попадавшихся на пути плодов! С каким чисто животным чувством наслаждения, с каким криком восторга они, ничком растянувшись на берегу его, прильнули к его кристально чистым, холодным струям и вдосталь напились его оживляющей влаги.

Утолив жажду и освежившись, они спустились с горы тем же путем, каким пришли, до самого берега. Теперь при приближении ночи, сам собою являлся вопрос, где ее провести.

Жиль предложил переночевать в ветвях какого ни будь дерева, но его товарищ с нескрываемой иронией отнесся к подобному плану.

—Почему же тогда не на голых камнях или не на волнах как-нибудь устроиться?.. Я лично ловкостью гориллы не обладаю, — заявил Виктор.

Осмотревшись кругом, он вытащил из кармана брюк по счастью сохранившийся у него большой нож немедленно принялся срезать наиболее мягкие и гибкие ветви деревьев, связывая их лианами. В нисколько минут под его ловкими руками было готово подобие шалаша из листьев.

Небо окончательно потемнело тем временем надвинулась темная ночь, лишь слегка озаряемаянесколькими крупными тропическими звездами. Так как за весь день и весь свой путь потерпевшие крушение не заметили ни одного дикого зверя, даивообще, кроме барана, не видели ни одного четвероногого и с наступлением ночи не слышно было ни одного подозрительного шороха или звука в лесу, — они безвсякого опасения улеглись на свое лиственное ложе под самодельной крышей и долго вполголоса говорили, строя планы, в которые сами, впрочем, мало верили. Ужас их положения был столь велик, что они сознательно еще не могли с ним примириться и отрешиться от всякой надежды.

Временами, когда им самим казалась она слишком несбыточной, фантастичнойили, когда кто ни будь из них обмолвливался явной несуразностью, они умолкали довольно на долго. Виктор с нескрываемой злобой и ожесточением порой разражался целым потоком грубых богохульств, иногда, наоборот, бормотал молитвы, словно громадный шмель в сетке.

Жилю вдруг вздумалось спросить его, соответствовало ли его происхождение той карьера моряка, на которую он обрек себя, по его словам, в продолжение целого ряда лет.

— Мое происхождение? — переспросил тот, сначала не поняв вопроса.

— Да. Я хочу сказать, вы родились на берегу моря? — пояснил Жиль.

— Да, понимаю. Такие люди чаще всего делаются моряками, хотите вы сказать. Нет, — сказал он, —богаты мы, правда, никогда не были, ну а кусок хлеба всегда имели и жили мы, как все порядочные люди! Да, как порядочные люди, — повторил он еще раз грубо ироническим тоном.

Жиль своим вопросом, очевидно, затронул какое-то очень чувствительное место в его миросозерцании.

— Если хотите знать, я из Амьбена родом. Это, ведь, не приморский город. С другой стороны, пожалуй, и приморский там Сома, а в нее заходят и океанские купцы, и угольщики. Их старые посудины всегда стоят ошвартованными у моста Барабан. А родился я в предместье Сен-Ле, в одном ветхом домике... Он еще окнами выходит на плотину, а между ставнями его ниша с небольшой статуей; теперь вот не припомню, что она изображает. Ну, словом, в номере 16-бис дома по улице Флаттер. Знаете, где это?

— Нет, — ответил Жиль и в виде извинения прибавил:

— Я, знаете, в жизни своей никогда не бывал в Амьене.

— И чего я-то, в самом деле? — с удивлением продолжал малый.

— Ну, тем хуже для вас. А всё-таки, знаете, любопытный город! Мои родители работали в столярной мастерской. То есть, конечно, один отец, я хочу сказать. А мать... да таких теперь, пожалуй, уж не сыщешь, —мать одним делом занята была: детей рожала. Ведь четверо сыновей да трое дочерей, — не шутка. Я был вторым по счету, старшей была сестра Луиза. Надо прямо сказать не видал я в детстве старухи иначе, как на сносях или с грудным ребенком. А всё-таки славная была старуха! Бывало, оплеухи словно дождь какой на ребятишек сыпала, а за каждого из нас убить бы себя с радостью дала!..

— Ну, а собственно морская то жизнь? — спросил Жиль. — Ведь, вы далеко от неё были.

— Сейчас доскажу, — кивнув головой, ответил парень. — Подождите.

Помолчав немного, он, наставительным тоном продолжал.

— Всякому свое место предназначено на свете. С морским делом все равно, как с железом. Кто с ним с детства возится, будьте уверены, не миновать тому стать слесарем... Если бы вы, когда ни будь| побывали в Амьене, вы могли бы сами видеть то что там называется маленькой Венецией: это как раз в нижней части квартала нашего, Сен-Ле. Представьте себе вместо улиц тихие каналы, а по берегам стены фабрик и красилен. Стены так прямо из воды и торчат. А вода в каналах прелюбопытная — вся радужная, вот как мыльные пузыри, что выдувают ребята! Это, понимаешь, все химические отбросы плавают. Да! А мне что? Я целыми днями болтался в этой грязи! да кораблики пускал, вернее сказать, какие-нибудьстарые доски, заостренный спереди с клочком тряпки вместо паруса. Вот это занятияи привело меня туда, где мы теперь лежим!..

Он с сожалением пожал плечами, глубоко вздохнул и почесал за ухом.

На несколько минут замолчал.

— Ну, и наконец, в один прекрасный день пошли юнгой на корабль? — прервал со вниманием слушавший этот безыскусственныйрассказ Жиль, желая вызвать его на дальнейшую откровенность.

— Нет. Это вы неправильно!.. Старик мой был против того. Как я не брыкался, а тринадцати летотдал-таки он меня в ученье. Не из одного упрямства, ведь, я терпеть не могу столярничать. Я бы тому морду набил, кто осмелился бы утверждать, что у меня руки плохие. Нет, я все умею: и мебель делаю| и плинтус приложу, и до последнего гвоздика вам любой сруб поставлю. А вот не люблю! Втемяшилось мне в голову моряком быть! Что тут будешь делать?! Ну, мальчишкой кое-как работал, выучился. Восемнадцатилетним парней стал на велосипед по дорогам гонять, на состязаниях даже участвовал. Здоровый парень был!.. Дожил до двадцати. И только проделав свой черед паяца, мог подумать о том, чтобы в дальние края отправиться!..

— Какой такой черед паяца? — удивился Жиль.

— А военную службу! — пояснил Виктор. — Потом то я уж пошатался по белу-свету, можете мне верить... А потом что? Да больше нечего... Сейчас жена моя в Гавре, а я тут, на каком-то чертовом острове дурака валяю вместо того, чтобы жить, как все добрые христиане...

— Вы, значит, женаты? — поинтересовался Жиль. — Это уж, как водится. Двое деток уж...

Опять замолчал. Ночь царила кругом. Безмолвная, величавая. Только струи родника что-то лепетали в десяти шагах от ни них, на секунду не умолкая. Погруженные в свои думы и воспоминания тихо лежали под ветвями эти два столь разных человека, отныне связанные судьбой, Бог знает насколько.

Издали чуть доносился глухой шум прибоя и свежий соленый запах океана смешивался с резким благовонием тропических цветов, дышавших пряным ароматом. Тоска глухого одиночества и полнейшей беспомощности до боли сжимала порой сердца этих несчастных, безнадежность их грядущего невыносимо подавляла.

Вдруг моряк, кулаком ударив себя в грудь, приподнялся на своем ложе:

— Какая сволочь — судьба! — выругался он. — Когда мне приходит в голову мысль о счастье, что выпадает на долю нищеты, я обязательно спрашиваю себя, как не стыдно самих себя отцам таких бедняков, как матери осмеливаются их вынашивать! И революции, ведь были, казалось бы, в их интересах и ради их блага... А что вышло? Прохвосты из народа завладели всеми, а нищие все по-прежнему у своего разбитого корыта. Поглядите, пожалуйста, хоть на этого арматора нашего „Бюло“, на эту жирную свинью, который надо мною издевался. Много он беспокоился за свою гнилую лохань? Его дело обжираться, да лентяйничать всякие мошенники его ублажают, а он знай себе платит; до бедного человека ему ни малейшего дела нет, хоть подыхай перед ним... Ты тут барахтаешься в грязи и безысходной нужде — ему и горюшка мало он себе радуется.

И везде одна грязь! —все больше волновался и возвышал голос Виктор. — Везде и всюду, с низу до верху!.. Вы думаете, нет? — зло крикнул он Жилю.

А как вел себя Пуанкаре во время войны?

Разве этот грязный человек не насмехался над павшими?

Разве не по его милости солдаты гибли, как мухи, а ему видите ли, угодно было, между двумя прогулками, являться на их могилы и срамить их свои, ми речами...

Ведь, это, изволите ли видеть, исторический, можно сказать, факт... Даже на фотографиях можно видеть...

Долго еще раздавался в ночной тьме желчный говор возмущённого моряка. Жиль слушал его речь с большим испугом и глухим протестом. Против этих, по всей вероятности, нахватанных с ветру бессмысленных обвинений, пошлых умозаключений и более или менее превратных выводов, которыми так и сыпал его собеседник, в Жиле возмущалось чувство порядочности и меры, вынесенное из воспитаний, полученных им в кругу своей семьи, крепко державшейся старинных взглядов на общественный строй.

Слышать эту революционную речь из уст этого бунтаря в такой пустыне становилось даже страшно и, хотя все существо Жиля возмущалось этими идеями и языком, видимо, позаимствованными в какой-нибудь коммунистической ячейке, он молчал. Молчал потому, что, — выскажись он, — в будущем, в том ряде дней, которые им суждение провести вместе, Виктор, пожалуй, будет обращаться с ним не как с товарищем по несчастью, а как с паразитом на общественном организме, как с особо привилегированным существом, а, следовательно, и как со своим естественным личным врагом. А ему этого не хотелось. Он этого боялся. Ему едва исполнилось двадцать четыре года, и он еще многого не понимал, многого не умел оценивать по достоинству. И хоть душа у него была смелая, по своему характеру он был немного труслив и всегда старался, по возможности, избегать всяких конфликтов.

Смущенный молчанием Жиля, моряк тоже притих.

Он лег опять ничком и, положив голову на руки, казался погруженным в свои мысли и что-тообдумывал, усиленно дыша. Немного погодя, он поднял голову и, видимо, не совсем еще успокоившись и делая усилия подавить в себе возмущение и ненависть, мрачно и жестко спросил Жиля:

— Ну, а вы? Что вы за птица?

Жиль невольно развел руками уклончивым жестом, как будто в темноте его можно было видеть.

— Я родился недалеко от Сен Брие. Но я еще молод и в моей истории ничего интересногонет, так как, вернее сказать, её вовсе еще не было—пояснил он, намеренно подчеркнуто равнодушно, чтобы отбить охоту Виктора к дальнейшим расспросам.

Мысль рассказать этому бедному малому свою жизнь смущала его точно так же, как на родине ему было всегда совестно на глазах какого ни будь бедняка в ресторане есть вкусное и жирное мясо. И с детства он не был окружен роскошью. Его вдовый в настоящее время отец, родом из захудалой дворянской семьи, человек строгий и щепетильный, даже гордился тем, что умеет жить и вести хозяйство при весьма ограниченных средствах. Но как бы то ни было, всё-таки семья его принадлежала к избранным, против которых такой зуб имел его белокурый сотоварищ и то состояние, которое Жиль считал весьма посредственным, для такого рабочего, как он, жившего исключительно трудом своих рук и ничего не имевшего, должно, конечно, было казаться огромный и Виктор мог возненавидеть его за богатство.

Да и чем, по совести говоря, мог Жиль похвастаться, чем, в действительности, похвалиться перед этим ярым революционером?

Не тем ли, что после десяти лет беззаботной жизни, детских игр в парках бретонского имения и в старинном замке он, наконец, был отдан на воспитание к отцам иезуитам? Не тем ли, что позже, спустя нисколько лет, блестяще сдал экзамен по словесности? Или, может быть, тем, что, увлекаясь в то время женщинами, тянул от отца деньги и доставлял ему этим много огорчений? А теперь, два месяца тому назад, исключительно из безделья он почему-то вздумал попутешествовать по Альпам, а потом пришла фантазия искать приключений на море и единственным пассажиром отправиться, ради развлечения, на „Пьере Бюло“, с арматором которого он был знаком,

Нет, положительно никаких таких обстоятельств своей жизни он не мог найти, которые могли бы быть для него смягчающими в глазах этого человека; скорее наоборот, весь его уклад жизни вызвал бы лишь презрите, отвращение и ненависть к нему, С какой точки зрения ни рассматривать его жизнь и еёотдельные моменты, как бы суждения Виктора ни были предвзяты и безосновательны, Жиль, сравнивая свое существование с жизнью человека, в ночной мгле разделявшего с ним ложе, не мог придти к заключению, что его благополучие неизбежно должно быть бельмом на глазу у действительно трудящегося и только своим трудом живущего человека.

Даже самые его прежние занятия, его труд перед экзаменами, его конкурсный тревоги и работы с точки зрения этого рабочего не заслуживают никакого снисхождения. Ведь эти люди смеются над этим, ни во что считают подобного рода умственный труд.

Но Виктор продолжал настаивать. С настойчивой нескромностью грубоватых натур он требовал, чтобы Жиль все рассказал о себе, не стесняясь. И, в конце концов, тот должен был уступить, до того определённо-точны были вопросы его товарища. Избавиться от ответа на них каким-либо путем или обойти их молчанием было положительно невозможно.

Он начал рассказывать и, к собственному удивлению, заметил,что, не сходя с почвы действительных, своих переживаний из реальных событий жизни, он невольно начал несколько сгущать краски, стал передавать свое детство в значительно более мрачных тонах, чем оно протекало на самом деле, словно закрывая темным флером слишком живые и яркие краски картины, с желанием сделать ее более трогательной на посторонний взгляд.

По рассказу его, гувернантка, воспитывавшая его в детстве, была сущим монстром, жизнь в интернате отцов иезуитов, по своему суровому режиму, напоминала каторжную тюрьму, в которой Жиль был пленником. Фантазируя так, Жиль в ночной темноте тщетно старался на лице своего слушателя уловить впечатлите от своего рассказа. Не разглядев ничего, он стал присматриваться к его жестам, которые были видны более ясно и по ним заключить, как тот реагирует на его повесть, ему самому казавшуюся столь трогательной и волнующей. В том угнетенном нравственном состоянии, в котором он находился, малейший признак сочувствия, самое незначительное выражение симпатии были бы для него громадным облегчением, но Виктор упорно и сурово молчал, почти не шевелился и, казалось, внимательно слушал его повесть.

Когда Жиль кончил, он, покачав головой, так формулировал свое заключение:

— Иначеговоря,всюдурозы, никакого горя,увеселительные поездки со всякими удовольствиями...

Славная жизнь, вот это я понимаю!.. — иронизировал он.

Жиль в свое оправдание попытался было обратить внимание Виктора на тяжелые моменты своей жизни, на некоторые свои неудачи и несчастия, но тот его, видимо, уже не слушал.

— А своими вот руками то вы в жизни сделали хоть что-нибудь?

— Руками? Нет, ничего. Или, по крайней мере, ничего крупного!.. — сконфузился Жиль.

— Если бы я был маркизом, — фантазировал Виктор, —ого! мои малыши уж с тринадцати лет наплевали бы на свою корону вместе с титулом, послали бы попов с монахами подальше, да наравне с рабочими ребятами за простой труд взялись бы...

Жиль молча опустил голову.

Взгянув на него, моряк прибавил значительно, мягче:

— Человек моего образа мыслей, моих убеждений и принципов, думаю, должен вас пугать, что?

—Чего же мне вас бояться? с плохо скрытым раздражением ответил молодой человек.

Как ни мечтал Жиль о ненарушимом и продолжительном согласии и мире со своим товарищем по несчастно и как ни стремился он первым сделать к этому шаги, такой вопрос взорвал его.

—И правильно! Чего бояться? Мы оба люди и всякий может иметь свои взгляды. Бояться было бы совсем глупо! Ведь самый вкусный суп из разных овощей выходит, — продолжал парень. — Тем более, что я малый добрый, покладистый. Ну, конечно, обращению не учился. А только когда голова у меня покойна, не лезут в нее разные мысли — сердце у меня золотое... Поганая у меня голова, понимаешь? С моей головой, что на три аршина под землей видит, все эти нежности, старинные романсы да бабьи сказки чувствительный — выеденного яйца не стоит, мертворожденное все это!.. Ну, скажем, родины сейчас у нас нет... Моя родина там, где моя нога ступила. А вспомнить о ней — сердце болит. Нигде от неё не отвяжешься. Болит—да и все тут. Думать о ней не могу спокойно. Понимаешь ты, парень, как я за нее тревожусь? Только маловато шансов отсюда ей поклон свой послать...

Как бы ни претили некоторые взгляды Виктора совести и убеждениям Жиля, выросшего в совсем других социальных условиях и обстановке, последние слова парня, сказанные с глубоким убеждением, безусловно, искренностью и неподдельный простодушием примирили Жиля с его напускной грубостью. Жилю так страстно хотелось видеть в нем сбитого с толку ложными доктринами и распропагандированногопростого человека из народа. Ведь, в своих личных интересах всякий, с помощью некоторого лицемерия и, в особенности известного рода такта, может легко соблазнить и завербовать подобную бесхитростную душу, на требуемый лад переделать её миросозерцание. А сущность остается нетронутой. В такой душе больше глупости, чем злобы.

Жиль знал это по опыту. Во время его военной службы в должности младшего лейтенанта в одном из центральных городов, на родине, у него был денщик, в принципе крайне левых убеждений, но до такой степени ему преданный, что без рассуждений в случае необходимости пожертвовавший бы за него жизнью.

Теплое человеческое чувство, шевельнувшееся в сердце Жиля к этому большому бесхитростномуребёнку, просилось наружу. Он в темноте отыскал руку своего спутника и крепко пожал ее.

Но тот, видимо, не принадлежал к числу сантиментальных людей и к внешним проявлениям симпатии относился вполне равнодушно, да и со своего конька, видимо, слезать из-за этого ему не хотелось.

Медленно освободив свою руку от ласкового пожатия Жиля, он продолжал:

— Нет, Жиль, ты мне вот что объясни, как ты понимаешь?

Почему это на белом светедобрые три четверти людей влачат такую горемычную долю? Ведь, когда трое на одного бросятся, ему приходится кричать караул? Не правда-ли? Почему же повсюду одно и тоже во всех кругах; почему и не сильный, а какой-нибудь идиот или чахоточный часто давит целых троих? Вот, чего я не понимаю...

— Большую роль и деньги тут играют, —терпеливо заметил Жиль. — Равенство вещь, конечно, превосходная, да где оно?

— А его, как раз и нужно, —подхватил Виктор. — И посмотри, —прибавил он торжествующе,—уже в Москве, например, оно есть! У Русских графы уже улицы метут... Уж это тебе, верно говорю. Знаю. Мне то уж можешь верить. Чего заслужили то и получили! Ну, это, скажем, пережитки, старые обломки. Но как такой тип, как ты, человек молодой и новым идеям не чуждый, можешь равнодушно говорить о попах, как у тебя язык еще поворачивается и кишки не перевернутся! А капитализм куда нас привел? Чтоб его черти сглодали, —сделал он руками не двусмысленный жест глубокого возмущения. — Ну, тебе, конечно повезло, —с иронией и горечью возбужденно продолжал он. — Барину попутешествовать, видишь, захотелось, спортом заняться вздумалось... Не беспокойся, брат, хлебнёшь и ты еще горького до слез, будут у тебя еще в приключения и спорт по горло!.. Ничего ты путного от своей жизни не дождешься... А будут у тебя на шее! двое щенков, вот как у меня, небось, не ту песенку запоешь!..

Последние слова он словно выплюнул со злобой каким-то мрачным тоном громко и резко, заглушив им даже шум ручья.

— По совести говоря, — пробормотал Жиль, опустив голову, —мне вас жаль много больше себя...

Искренность его тона и чувство, которое он вложил в эти слова, обезоружили Виктора. Ему стало, видимо, немного стыдно. Жиль видел, как он в раздумье молча почесал в затылке и надолго притих. Долго шла в его мозгу какая-то сложная работа и, наконец, оформилась в следующих словах:

— Знаю теперь, понимаю! Все это—воспитание виновато, — примирительным тоном и уже спокойно пояснил он. — Вся эта неуравновешенность, все колебания — от него. Плохо планку пригонишь — ни к черту вся работа не годится... Все родители виноваты, не иначе…

III

В первые дни своего пребывания на острове потерпевшие кораблекрушение смотрели на свое несчастье, как на временную невзгоду. Мало ли их в жизни?.. Жиль, может быть, смотрел на нее немного трезвее своего спутника. И то, если бы он по серьезнее взглянул на их положение и попытался с чисто рассудочной точки зрения решить вопрос о их дальнейшей судьбе, он, несомненно, впал бы в глубокое отчаяние. Нo в нем жила, как и в Викторе, какая-то смутная надежда на спасение. Если у Жиля она лишь теплилась, то у его товарища по несчастью она почему-то была значительно тверже; он положительно и убежденно в их несчастии не хотел видеть ничего трагического, ничего особенно страшного. Ему, столько лет плававшему по всем морям земного шара, столько потолкавшемуся по всевозможным портам и на судах под разными широтами повидавшему много опытных людей, казалось прямо бессмысленным одно предположение, чтобы, в каком бы ни было океане, морякам мог оставаться неизвестным какой-либо уголок, всякий, даже самый незначительный островок. Ведь, и эта скала, на которую их выбросила буря, как и много других, много меньших, обязательно, по его мнению, должна быть отмечена на морских картах. А с того момента, как она нанесена на карту, — повторял онне раз, —ясно, что корабли могут и ходить около этого островка.

— А почему это ясно?— допытывался Жиль.

— А потому самому, — возражал всегда Виктор — что и мне самому сотни разприходилосьна кораблях ходить вокруг да около таких земель, на которые, не ступала нога даже моего крестного, а ему уж сорок седьмой год пошел. А это ничего не доказывает. Раз он существуют, значит, по-моему, мнению и на картах значатся.

Этот довод казался Жилю всегда абсурдным, но как-то странно поддерживал и в нем надежду, чем-то подкреплял ее. Ведь, опытность по части землеведения у его спутника была, несомненно, куда больше, чем его собственная. Тот, может, быть не совсем складно выражает свою мысль, а в сущности, может быть, она, всё-таки, имеет под собою некоторое основание. Почему бы, в самом деле, и не появиться у этих берегов какому ни будь сбившемуся с курса судну? Кроме того, ему хотелось верить такой возможности, а быть в двадцатом веке обреченным на жизнь Робинзона на пустынном, тропическом острове, ему, как и Виктору, казалось уж чересчур старомодным и фантастичным, чтобы иметь шансы длиться более или менее продолжительное время.

Этими их соображениями и объяснилась та лень, с которой они, прежде всего, относились к устройству своей дальнейшей жизни, к тому, чтобы сделать ее менее примитивной и дикой. Каждое утро встречая надеждой на свое освобождение, они вполне естественно и не создавали себе планов надолго, не хотели предпринимать ничего, что потребовало бы целых месяцев труда. В человеческой душе вообще живет надежда на то, что всякое несчастье не может быть слишком длительным, она охотно стремится лучше предполагать, что оно должно скоро миновать, чем определённо сознать его и эта суеверная мысль играла в душе этих двух людей весьма немаловажную роль.

Ледяная и кристально чистая вода ручья утоляла их жажду от палящих лучей экваториального солнца они укрывались в шалаше из древесных ветвей и пальмовых листьев, в несколько минут сооруженном Виктором в первый же вечер их пребывания на острове; щедрая природа гарантировала им пропитание, в виде самых разнообразных плодов и фруктов; иногда стол свой они разнообразили устрицами и яйцами птиц и даже дичью, за которой охотились с помощью простых палок, осторожно к птице предварительно подкравшись.

В этом проходили их дни на вершине горы, с которой они спускались лишь для добывания пищи.

Прикрыв голову пальмовыми листьями от жгучих солнечных поцелуев, грозивших им ударом, не сводя глаз с пылавшего, как полная горячих угольев печь, океана и его беспредельной ежеминутно менявшей свою окраску равнины, лениво слонялись они по площадке пика, прячась в тень и почти не говоря друг с другом. Только два раза за все эти дни усиленно забилось их сердце, когда на горизонте им почудились дымки. Быстро вскарабкавшись на самую, по их мнению, высокую точку скалы, они принялись махать той единственной одеждой, которая была на них, и кричать изо всех сил. Но оба раза то, что они принимали за дымки, оказывалось просто мимолетным, быстро рассеивавшимся облачком.

И оба раза на свое глубокое разочарование Жиль в тот же момент реагировал отчаянными рыданиями, а Виктор — отвратительным богохульством и ругательствами.

Жиль только теперь вспомнил об отце и своих трех сестрах. Об отце, по обыкновенно, — без особо тёплого чувства, без глубокой нежности. Это был человек несколько ограниченный, с суховатым сердцем самый ревностный и пламенный католик, но крайне суровый к себе и окружающим, как настоящий лютеранин. Распространяя вокруг себя какой-тоспецифически горький аромат строгой добродетели, этот холодный сдержанный человек никогда не упускал случая подчас резко подчеркивать недостатки сына и упрекая его в них. Зато он был баловнем трех своих сестер они скрашивали, как могли, его жизнь. Младшей из них было уже семь лет, когда он родился, поэтому нянчились они век с ним, с будущим наследником их рода и главою семьи, как с дорогой игрушкой и баловали его отчаянно. Жадно, наперерыв следили за его каждым шагом, за его ростом. С летами он нередко от них удалялся, старался улизнуть от их опеки, по неопытности попадал впросак, делал разные глупости, ошибался, но они соединенными усилиями, будучи уже сами матерями, каждый раз старались исправить наделанные им ошибки, выпутывали его из неприятных положений, в которые он попадал по своей глупости и молодости и горячо защищали его перед строгим отцом, стараясь вымолить ему прощение. Не довольствуясь своею ролью вечных защитниц своего любимца, сестры, разумеется, не могли отказать ему и в деньгах: их кошелек был всегда к его услугам. Они не только с радостью отдавали ему последние деньги, но в своей великодушной любви к нему не признавали решительно никаких препятствий, когда ему что-нибудь грозило, благодаря его собственной же беспечности или неопытности. Тут все пускалось в ход и мальчик рос под их любовным надзором, как нужный тепличный цветок.

Молодой человек всем существом чувствовал их любовь, обожал их и ценил.

Здесь, под обычно низким тропическим небом в часы одиночества, перед ним всплывал то образ Марии, то Ивонны, то вспоминалась Раймонда. В минуты безвыходной тоски он мысленно переносился то в Нант, где жили две первые, то в Брест, где жила последняя. Большим состоянием не обладала ни одна, замужем они были за людьми среднего достатка, однако, как чутко умели они всегда угадывать его самыевздорные фантазии, с какой готовностью удовлетворялиони его каприз отправиться в путешествие. Ведь, это они дали денег на поездку... И сейчас они, наверное, уже послали ему не одно письмо и с нетерпением ждали от него весточки. С какой теперь тревогой, как озабоченно ждали теперь они почты и Бог знает, дождутся ли они, когда ни будьстрастно жданного письма!.. Жиль знал их великолепно: прежде всех станет беспокоиться его молчанием Раймонда. Мария, более уравновешенная, начнет тревожиться позже, а Ивонна ближе всех примет это к сердцу и забьет в набат. „Леон Бюло“, —предчувствовал Жиль, —наверное повидает отца лично, а, может быть, телеграфирует ему, что о его судне нет никаких известий. Отец бросится в Нант. Раймонду по телеграфу вызовут из Бреста и ей придется ехать всю ночь, может быть, всю ночь не сомкнет глаз в вагоне... Они узнают печальную новость, будут считать его погибшим...Какой удар это будет всем троим, какое ужасное несчастье! Но они, сильные духом, первым делом, после первого потрясения всех поставят на ноги, примут все меры, чтобы узнать что-нибудь определенное о погибшем корабле. Но кто же может что-нибудь узнать о нем? Им всюду придется натолкнуться на полнейшее неведение, никто ничего не в состоянии будет сказать что-либо о постигшей его судьбе... Одно учреждение будет посылать их в другое, с криками отчаяния и растерянно будут они бросаться от одного бюро к другому, никто не сможет успокоить их, подать им дельный совет или хоть что-нибудь ответить. Быть может, если когда-нибудь какой-нибудь корабль случайно и натолкнется на гонимые волнами обломки „Пьера Бюло“, то еще сомнительно, чтобы он смог установить их принадлежность именно этому погибшему судну, а если даже обратит на них внимание и прочтет имя его, арматор сейчас же об этом узнает, тогда эти три великодушные женщины поневоле убедятся в постигшем их несчастен и ни их мужья, ни даже дети не смогут облегчить их горя. Жиль уже видел траур на их шляпах, скорбную складку на лицах. По нескольку раз в неделю станут они служить заупокойные обедни и внимательно искать своего живого брата в длинных списках умерших.

Устремив неподвижный взгляд свой на чистую линию горизонта, Жиль чувствовал, как болезненно при этих мыслях сжимается его сердце и как на глазах навертываются непрошенный слезы. Дольше он не мог выносить подобной пытки. Чтобы отвлечься от воспоминаний, он посмотрел на Виктора. Тот, чтобы скоротать долгий день, занялся тем, что из тростника, с помощью тонких лиан, готовил себе что-то вроде накидки или плаща, которые он видел во время своих скитаний у трудолюбивых японцев. По временам он, бросив работу, подолгу сидел в каком-тораздумье, покачивал головой, а на его лбу в это время между бровями появлялась глубокая скорбная морщина.

— О чем ты думаешь? —любопытствовал Жиль, перешедший теперь с Виктором на ты, чтобы не смущать его слишком официальным обращением.

—О жене и ребятах, —отвечал тот. —Все думаю о том, где они будут жить, когда проедят те гроши, которые я им оставил, уезжая из Гавра.

— Не беспокойся! —утешал Жиль. —Ведь твою жену хозяева знают. Бюло непременно помогут ей...

—А с каких это пор семья моя должна нищенствовать? —возразил моряк.—И откуда ты взял, что хозяева станут заниматься благотворительностью? По-твоему, рабочий —попрошайка, так что ли? Это все твои пошлыеаристократические измышления!.. — бросил он мрачно.

Но даже в самом возмущении, которое его охватывало при словах Жиля, когда тот касался вопросов социального строя, этот добродушный малый умел почерпать мотивы самых беспочвенных надежд.

Прислонившись к скале, у которой он работал, с улыбкой сожаления на лице, он продолжал:

—Впрочем, это уж так у вас повелось ... Много вы всякого вздора несете... Увидишь, еще, здесь перед нами, в бухте, будет переваливаться с боку на бок какой-нибудь пароход, отвезет он нас в порт и пожалеешь еще, что все кончено, помучаешься еще вдосталь... Ну-ка, поразмысли да сообрази! Сколько отсюда до горизонта полных дюжин миль и все это, вед, представляет из себя судовые пути. Мы сюда попали случайно в тот момент, когда ни один пароход сюда не заглядывает, так разве это обязательно значит, что тут и не пройдет никто никогда мимо?.. И не проходил никогда? Честное слово, любой юнга за такие глупости тебя на смех бы поднял!.. Теперь, парень, океан не то, что прежде, а вроде как рыночная площадь какая...

—Хорошо, — сказал Жиль. —Допустим, что корабль покажется. Как же он нас то увидит, как же узнает, что мы здесь?

— А бинокли для быков сделаны, по-твоему? — парировал Виктор с грубоватой иронией, скосив на собеседника глаз. —По-твоему, моряк, увидав в море землю, не поинтересуется первым делом осмотреть ее в бинокль, как ученый в свой микроскоп на какую-нибудь любопытную вещь, да? Подожди, придет время, покажется на горизонте хоть один дымок, увидишь, Какие я ему знаки примусь показывать!..

— А если корабль пройдет ночью?— раз высказал сомнете Жиль.

Товарищ его казался пораженным этим вопросом и в раздумье опустил голову.

— Вот и я говорю — ночью! —сияя от радости, вдруг поднял он глаза на Жиля. — Прошлой ночью и мне пришла эта мысль в голову,—закивал он, словно обрадовавшись, найдя ключ к разгадке какой-то долгое время тяготившей его задаче. —Вот как быть по ночам то, я и ломал голову. Хочешь пари держать,что оттого мы до сих пор и не видали ни одной скорлупы на этом идиотском море, что у нас огня не было...

Он повернулся на пятках и увесисто хлопнул Жиля по плечу.

— Отныне мы, брат, спасены! Увидишь, виконт! Если этому человеку не хватало умственного развития и ему вообще не давалась связная речь, зато из своих пятнадцатилетних скитаний по всем морям и океанам земного шара он вынес массу практических знаний, свойственных первобытному человеку в его борьбе с природой и навыков, облегчающих существование.

Охота и рыбная ловля, сооружение хижин, изготовление необходимой мебели, домашней утвари и одежды, культура полезных растений, и фармакопея — все интересовало этого человека, с гордостью считавшего себя „естествоиспытателем “, все он, знал и во всем был великим мастером. Терпение его было нисколько не меньше его ловкости.

Утром следующего же за кораблекрушением дня он занялся добывавшем огня. Долго и терпеливо возился он над куском сухой коры, своим ножом высекая из найденного кремня искры и торжествовал, когда затлевшее дерево ему, наконец, удалось раздуть и на костре затрещали сухие ветви.

Жиль наблюдал за его работой и с недоверием ждал его дальнейших объяенений.

— На вершину пика мы снесем, понимаешь, как можно больше дров, зажжем громадный, пышный сигнальный огонь и будем следить, чтобы ночью он не погас ни на минуту, — фантазировал он с оживлением. — Я думаю, ночью его, ведь, будет видно довольно далеко? Что? Одно только — костер нужно аккуратно кормить...

Указав на голую безлесную площадку вокруг них.

— Очень много, пожалуй, нужно будет дров, — с сомнением заметил молодой человек. — Откуда мы их тут возьмем?

— Не так уж много, — возразил моряк недовольно. — Хватило бы лишь сил да настойчивости таскать сюда снизу хворост. Внизу, в лесу его сколько угодно. Нисколько охапок на первую ночь будет достаточно. Конечно, как в море на вахте, нам каждому по очереди придется дежурить, пока он будет гореть. Хочешь, — я эту ночь, а ты следующую. Тот, кто будет не спать ночью, может заснуть под утро. Не все ли равно, когда спать, не правда ли?

— Разумеется!.. Ну что-ж, попробуем!.. — с охотой уже согласился с ним Жиль.

Ближайшая опушка леса была под горой и не особенно далеко. Сойти к ней не представляло особенного труда, склоны горы были довольно отлоги.

Быстро сбежали они вниз. Точно так же, как и прибрежные леса, и здесь тропическая первобытная чаща представляла собой непроходимую ни для зверя, ни для человека стену из громадных стволов и плотной сети лиан. К счастью, опушка и тут была менее густой. В нее без особых усилий довольно глубоко можно было даже забраться, если предварительно расчистить перед собою почву от кустов и густого растительного покрова, полного разных колючек и шипов.

Сухостоя и валежника здесь было сколько угодно. Оставалось лишь выбрать такие обломки сучьев, которые по своей величине были более портативны и более легки для переноски. Скоро Жиль с Виктором набрали целую громадную кучу этого горючего материала.

Но как было ее втащить наверх?

Виктор предложил обвязать ее лианами и из них же сделать нечто вроде лямок, запрягшись в которые, можно было бы вдвоем выволочь всю эту кучу на площадку пика. Но каменистая сухая почва, как железным гребнем, рвала нити этого импровизированного каната, и он скоро лопнул. Отчаявшись таким путем втащить наверх всю свою добычу сразу, она поделили ее на две части и взвалили себе на плечи.

Солнце жгло немилосердно, жара была невыносима. Много раз пришлось им отдыхать, прежде чем, обливаясь потом и задыхаясь, втащили они, полу, мертвые от усталости, свои вязанки на место своего будущего сигнального костра.

Пришли они в себя лишь спустя нисколько часов, немного закусив мясом и теплой водой запив скромную еду. Москиты безжалостно мучили их, не давая ни минуты покоя. Море, как всегда было совершено пустынно.

После продолжительного сна в тени скал, они развязали свои вязанки и принесенного запаса топлива им показалось недостаточным. Без прежнеговоодушевления вяло и неохотно они еще раз спустились вниз.

Полуденное солнце донимало их такими жгучими стрелами, так страшно палили их недостаточно защищенную голову его отвесные лучи, босыми и во многих местах израненными ногами им приходилось ступать по такой накаленной почве, что каждый шаг при таких условиях был положительно пыткой.

Жиль, стиснув зубы, чтобы не застонать, словно сквозь какую-то плотную шерстяную завесу еле слышал беспрестанные невероятные проклятия своего спутника. Забравшись снова на опушку, в тень, где тоже стояла удушливая жара, не освежаемая ни малейшим движением воздуха, и температура напоминала раскаленную печь, они почувствовали всё-таки, по контрасту с солнечным припеком, некоторое облегчение. Усевшись на каком-то исполинском корне мангового дерева они, вконец обессиленные, с закрытыми глазами, не говоря ни слова, просидели так больше часа. Однако, хворост, все-таки, собирать было нужно. Лишь под вечер, когда все еще жгучее злое солнце стало склоняться к горизонту и уже не грозило убить их на месте, они, шатаясь под непосильно тяжелой ношей и окончательно изнуренные, втащили свой последний сбор на вершину.

Жиль во время этого мучительного подъема невольно вспомнил о страданиях Христа под тяжестью креста, изнемогавшего при восхождении на Голгофу. Молодой, непривыкший к физическому напряженно человек так страдал на каждом шагу, что сравнение своих физических мук с такими же муками Великого Страстотерпца христианства не выходило у него из головы: так же, ведь, под тяжким бременем орудия своей пытки, должно быть, изнемогал и Спаситель, так же спотыкался и падал под ним...

Но стоило лишь ночью запылать громадному пламени костра, лишь только первые его языки лизнули темное небо, ярко озарив каменистую площадку пика, Жиля охватило какое-то лихорадочно-тревожное состояние духа, самые неудержимые фантастические надежды вспыхнули в нем. Ведь, он не рассчитывал на спасение или, по крайней мере, не ждал его иначе, как от слепой случайности, которую, разумеется, нельзя было предопределить во времени сколько-нибудь даже приблизительно, — и тем не менее, для него, с того момента, как они зажгли этот сигнальный огонь, это спасение стало казаться, неизбежно близким, почти достоверным. Они, ведь, звали его, этим грандиозным фейерверком и оно должно было прийти. Жилю начинало казаться что дико плясавшие над мрачной и черной пучиной океана языки пламени в этом всем полушарии были единственными и светили так, что не могли не быть замеченными самыми Далекими судами, там, за горизонтом, совершенно невидимым в безлунной ночи. Ему казалось даже, что самого горизонта уже не было, он не мог бы на память указать его линию.

В черной тьме ночи золотые искры снопом вздымались к небу, а начинал подувать легкий ветер с суши, они дождем сыпались в черные воды моря, пламя заглядывало в его пучину.

Каким могучим союзником казалась им эта огненная всепожирающая стихия, каким всем понятным языком свидетельствовала она об их несчастии всему окрестному миру… Судовым экипажам всех народов и стран это тревожное зарево на небе, эти трепещущие языки на общепонятном языке должны были говорить о постигшем их бедствии!

— Далеконько теперь, я думаю, это видно! — восторгался Виктор.

В магическую призывную силу этого пламени он верил еще крепче Жиля. Изредка, протянув руку к куче хвороста, он осторожно, чтобы как-нибудь не ослабить огня, клал на пылавшие уголья все новые порции толстых сухих сучьев и древесной коры.

— Хорошо и от москитов, проклятых! — радовался он. — Не больно-то это им нравится, видно. Убрались куда то, гады...

Всю ночь напролет они тщательно и ревностно наблюдали за костром. С первым проблеском зари, лежа ничком на выступе скалы сквозь дымку утреннего тумана внимательно оглядели все видимое пространство моря.

Нигде, ничего, ни одной скорлупы...

На их побледневших лицах выразилось глубокое разочарование.

Виктор объявил, что ничего другого он пока и не ждал, а Жилю пришлось признать, скрепя сердце, что делать какой-нибудь вывод ив результата их первого опыта слишком преждевременно и поспешно.

Шестнадцать ночей подряд жгли они этот сигнальный огонь. Ценою отчаянной усталости и невероятных усилий. Хотя за сбором топлива для костра им приходилось ежедневно спускаться вниз по два раза в наименее жаркие периоды дня, они начали чувствовать страшное истощение сил. Постоянный пот и скудное питание с каждым днем все больше исчерпывали их запас энергии. И особенно страдал от этого Жиль. Между походами в лес им приходилось, ведь, заботиться о пище и ходить за нею иногда довольно далеко. После мучительной возни с дровами, им еще раз приходилось спускаться с горы за свежей водой к источнику и это требовало новой затраты сил.

Нередко Виктор, видя, как страшно устал Жиль, советовал ему остаться отдохнуть, вызываясь сходить вниз один. И Жиль оставался один на вахте на вершине горы. Когда они, часа через три, снова встречались, на лице каждого можно было заметить то подавленно мрачное выражение, которое является следом тяжких мыслей, глаза их говорили о том тупом отчаянии, которое вызывалось разбитыми надеждами. Черты их лица были омрачены полным разочарованием.

Только с приближением вечера настроение их менялось к лучшему и нисколько подымалось. Тогда, подобно алхимику у тигля, ежеминутно надеющемуся на успех производимого опыта и трепетно, с замиранием сердца, следящему за его процессом, они жадно к устремили свои измученные взоры к далекому горизонту и почему-то именно от ночной тьмы чего-то ждали, словно веря, что спасете придет только ночью.

Но именно при трепещущем пламени костра они ровно ничего не могли видеть впереди: океан и все окружающее, кроме ближайших скал, казались погруженными в непроницаемую смоляно-черную мглу.

Этими ночными часами они взасос мечтали. И в их душе беспрестанно и прежде всего рождались полные сияния и счастья заманчивые мечты о свободе я утомительные фантазии, нередко превращаешься почти в уверенность о близком спасении.

Зато пробуждение утром было после этого более горьким, наполняло их душу еще большим отчаянием. Сидя бок о бок, они исподтишка друг от друга, и боясь, и в то же время с затаенной надеждой, как бы невзначай оглядывались кругом, но картина всегда, каждое утро, была одна и та же— ни где не было заметно ни одного движущегося предмета на суше, ни дымка на ровной черте, отделявшей небо от океана. Молча, в тоске опускали тот и другой голову и долго так сидели молча. Со лба начинал капать пот и тоскливо вяла становилась их отяжелевшая походка.

Казалось, что лишь ночью их выпускали на свободу из какой-то темницы, а по утрам вновь заковывали в тяжелые кандалы...

На семнадцатый день Виктор объявил:

— Сигнальный огонь, конечно, вещь хорошая, но вот что мне пришло в голову... В трех милях отсюда его, ведь, уже не видно!..

— Опять новости! — перебил его Жиль.

— Да, величиной он не больше огонька папиросы! — стоял на своем Виктор. — Да притом еще при хорошей погоде! Как же ты хочешь, чтобы его на таком громадном пространстве разглядела вечно одним глазом дремлющая вахта на юте судна?

Жиль начал доказывать, что, разведенный на таком высоком мысу, как их пик, сильный огонь, именно благодаря тьме, и должен быть виден очень далеко, так как он отбрасывает на небо громадное зарево.

— Однако припомни, видел ты на своей родине когда-нибудь издали огни Ивановой ночи? — возражал Виктор вопросом, с сомнением покачивая головой. — Знаешь, что ребята в эту ночь разводят... а потом через них прыгают...

Жаль, стараясь побороть поднимавшееся в нем раздражение упорно молчал, стиснув зубы.

— Ну, что ты помалкиваешь? — бормотал Виктор — Согласен со мной.

— Чего ты меня мучишь? — взмолился, наконец, Жиль.

Все необходимое они теперь делали кое-как, без всякой охоты. Всякий труд начал казаться им совершенно лишним, главной заботой было лишь не умереть с голоду. Проскользнувшее у Виктора соображение на счет спасительности их сигнального огня и цели, которой они им достигают, после некоторого размышления, возбудило в Жиле, сначала бессознательную, а потом основательную тревогу и опасение. В нем уже давно жила та же мысль, что и у его товарища, но он не решался как-то по-настоящему осознать ее. У него не хватало решимости взглянуть правде в глаза. Теперь же он впал в глубокое уныние.

Виктора же можно было принять за человека, одержимого постоянными припадками яростного гнева, до того мрачно было выражение его лица, зол его взгляд исподлобья и до того циничны его вечная ругань и ворчанье вполголоса. Некоторые люди, к числу которых принадлежал и моряк, видят в своей судьбе личного врага, мешающего устроению их жизни по своему желанию и усмотрению.

Временами с глубоким возмущением и видимо взбешенный какой-нибудь пришедшей ему в голову мыслью, с двумя громадными сучьями в каждой руке, он останавливался, как вкопанный и словно рассматривал их, а потом с гневом, удваивавшими его силы, ударял ими о землю и ломал их в мелкие щепы.

Раз, когда они поднимались в гору с тяжелыми вязанками хвороста и Виктор буквально в три погибели сгибался под своею от ее страшной тяжести, он, вдруг одним швырком сбросив ношу со спины на землю, повалился сам около нее в полном изнеможении.

— Экая чёртова мерзость! — выругался он, задыхаясь.

На его лице появилось такое безумное выражение, что Жилю показалось, что товарищ его сошел с ума.

— Ну, успокойся! — Ведь, не все же потеряно! — попытался он в страхе успокоить Виктора.

— Убирайся ты к дьяволу со своими утешениями! — вскричал тот со злобой. — Нет, именно все пропало! Я знаю это лучше тебя и ни к чему тут все твои миндальничания! Мы на таком острове, мимо которого, должно быть, ни один черт курса не держит. Околеем мы тут вот что! — бешено колотил он себя кулаками по голове в припадке отчаяния.

— До сих пор у нас терпения хватало сигнальный огонь поддерживать, надо и дальше так... —сказал Жиль, стараясь его успокоить. — Спасение может явиться с минуты на минуту, когда мы меньше всего его ожидаем. Почем мы знаем, может быть, в этот самый час...

Виктор, несколько успокоившись и иронически взглянув на молодого человека, перебил его:

— Может быть, это тебе здесь очень нравится, и ты можешь иногда больше, иногда меньше его ждать, а я жду его каждую минуту. И что ты меня юнгой каким-нибудь, молокососом считаешь, скажи, пожалуйста? Знаю я что-нибудь, или нет? Как это, по твоему мнению? Понимаешь, несмышленый ты человек, что такое морские пути? — продолжал он, снова начиная горячиться и немного напыщенно и сентенциозно. — Пожалуйста, не представляй себе, будто суда в океане, как пьяные, туда-сюда шатаются или, как ваша братия, аристократишки, по своим паркам прогуливаются? Нету брат, курс они имеют очень определенный, у них у всех одни пути, из стороны в сторону тут шататься не полагается! Повторяю, сдохнем мы тут с тобою, — разве какой слепой случай нас выручит, — будем таскать эту мерзость всю жизнь и все-таки ни одного судна не увидим... По опыту знаю, что говорю! И знаю. И почему это так! Вот что!

— Раньше ты что-то совсем другое говорил, — заметил Жиль.

— Говорил, да!.. Чтобы себя подбодрить. Теперь знаю, что идиотом был!

Он молча насупился, весь, словно придавленный, вогнулся и глубоко вздохнул. Поглядев на свою рассыпавшуюся по земле вязанку хвороста и снова вздохнув с облегчением, он принялся ее собирать и связывать.

В эту ночь, как обычно, на пике пылал костер. Но когда надо было идти вниз за новым валежником, Виктор определенно от этого отказался. Он не имел ни малейшего желания изображать из себя вьючную скотину. Большого огня в ту ночь разводить не пришлось за отсутствием топлива, жгли только мелкие щепы.

С рассветом, после непродолжительного тяжелого сна, Жиль и Виктор, ворча и потягиваясь, с того места, где ночевали, едва мельком взглянули на беспредельную водную гладь. Нигде, по-прежнему, ничего не было видно. Ни никто уже не ждал ничего и ни на что не надеялся.

Когда Виктор случайно взглянул на холмы острова, лежавшие под ними, он вдруг ткнул протянутой рукой по направленно одной возвышенности с круглой, как шапка, вершиной.

— Смотри-ка, ведь, это тот же баран? Вот так штука! — обрадовался он.

Жиль лениво повернул голову в том же направлении.

— Это не тот, — решил он через минуту, внимательно приглядевшись, тот был крупнее, да и шерсти на том было много больше. Ты припомни: у того из-под руна еле ноги были видны!

— Да, — согласился моряк. — Ты прав, но любопытно, откуда они здесь? Здорово бы нам теперь жареной баранины бы налопался!..

— Что ж? Зайдем к нему со стороны...— предложил молодой человек, желая сделать товарищу удовольствие. — Если он не очень дик, мы его, может быть словим...

Стараясь прятаться за встречавшимися неровностями почвы, быстро сбежали они с горы. Расстояние отделявшее их от животного, было не особенно значительно. Своего рода естественный вал, соединявши их пик с тем холмом, на котором стоял баран, так хорошо скрывал их от его глаз, что они, незаметно для животного, скоро могли даже бежать.

Виктор осторожно бежал вперед, придерживаясь склона этого вала, Жиль довольно далеко отстал от бежавшего моряка. Все, казалось сулило им удачу. Но только что они, поравнявшись с бараном, выскочили на вал, тот, заметив их, мощными прыжками был уже далеко от них.

— Бежать за ним не стоит, — переводя дух пробормотал Виктор.

Они растянулись на высокой траве у пробиравшегося тут ручейка и, поглощенные каждый своими мыслями, молча пролежали здесь до вечера. Каждый хорошо понимал, что на какое бы то ни было движение у них не хватит ни энергии, ни сил и что терпение их начинает истощаться. Более слабый и потому более измученный Жиль, как живой труп распростертый на этом благовонном ложе, закрыв рукою лицо, мечтал о смерти-избавительнице и страстно призывал ее. Изо всех сил должен был он сдерживаться, чтобы истерически не разрыдаться.

Ведь как он когда-то был счастлив, сколько лелеял надежд — и худшей была его последняя безумная прихоть — как мечтал прежде и что из этого вышло?! Словно ряд мрачных мертвецов, тянулись эти погибшие надежды, проходя перед его духовными очами… В своем неизмеримом горе, с помутившимся рассудком он с яростью проклинал ту духовную холодность, ту отчужденность, которые оттолкнули его от близких и то непростительное любопытство, которое его погубило...

Ни одного светлого луча, ни одного проблеска счастья не видел он впереди...

Когда солнце начало склоняться к западу, Виктор сказал:

— Довольно с меня такой собачьей жизни! По горло довольно! Если обиды кое-как еще сносишь на этой паршивой земле и обычно на них смотришь с плевательной точки зрения, то они начинают басить, когда уже не на что надеяться больше! Да и кроме того, прежде всего, я по старой привычке, во всем люблю разнообразие! Вечно жрать такое мясо, что растет на деревьях, да спать на чистом воздухе на камнях — слуга покорный! — Для меня это слишком однообразно!

Глубоко вздохнув и подняв руки с лица, Жиль с тоской и жалобно спросил:

— Чего же ты опять хочешь?

— Очень просто! У меня своя идея! — ответил моряк, — Ведь, не мочала же у меня на плечах! Я думаю одну штуку попробовать.

— Ну, а именно? — с недоверием, но все-таки с удивлением приготовился слушать Жиль, принимая более удобную позу.

Моряк посмотрел на него с минуту.

— Скажи мне, пожалуйста, видел ты когда-нибудь овец без хозяина? Да, таких, что пасутся в диком состоянии! Видел хоть где ни будь?

— Нет, — не понимал Жиль, куда клонит его товарищ. — Но это любопытно...

— И очень! Потому что таких не бывает! И те что, мы видели, обязательно чьи-либо. Вот владельцев то их нам и следует разыскать, по-моему... Понимаешь?..

— А где они по-твоему?

— На каком-нибудь побережье кивнул головой Виктор на внутренность острова. — Места здесь много. Земля то, что за нами может быть гораздо обширнее чем можно думать.

— Но там должны были бы видеть наш огонь? — сомневался Жиль.

— А ты их хижины, их жилье видел. умник ты эдакий? Я с твоим рассуждением соглашусь, если ты мне скажешь, где они. Я тоже желал бы знать возразил моряк. — Ну, предположим, том конце острова, где-нибудь в домике или на плоском берегу, у реки, а если за спиной у них гора, сквозь нее, я полагаю, наш сигнальный огонь они видеть то не могут?

Жиль несколько минут сидел, задумчиво покачивая головой, но возразить против такого аргумента ничего не сумел.

Ободренный его молчанием, моряк решил:

— Так вот я и думаю! Вместо того, чтобы сидеть нам там на верхушке и изображать из себя какая-то две колбасы из одной кишки, поищем-ка лучше, чьи эти овцы... и скажи, пожалуйста, почему бы нам не найти там настоящего пути? Ну да, судового пути. Понимаешь? По которому пароходные рейсы идут, мой милый. А здесь мозолим мы себе даром глаза все время и ни одного корыта еще не видали!.. Чем тут околевать, лучше напролом идти, до конца счастья попытать. А вдруг судно какое попадется. О перемене местожительства своего, думаю, ты не очень бы пожалел? Правда?

— Как хочешь! Куда ты, туда и я!.. Попробуем! — согласился Жиль.

IV

На следующей день двинулись они в путь. Весь багаж их состоял из палки в руках и двух тыквенных бутылок на перевязи из Лиан. На голове — покрывало из пальмовых листьев.

Жиль шел ровным, неторопливым шагом, не возлагая на это новое путешествие каких-либо особых надежд. Но Виктора словно кто-то подменил. Не щадя сил, а попутно и своего языка, он шнырял по сторонам, рыскал за буграми, скрываясь за ними, впрочем, не больше как по пояс, исследовал каждую рытвину и яму по дороге, сокрушал своей палкой колючие кусты, кружил вокруг деревьев и безостановочно при этом болтал о своей полной уверенности в успешности своего нового плана.

То был крайне увлекающейся и крайне недалекий человек. От сильнейшего разочарования и глубочайшего отчаяния он почти непосредственно мог переходить к самому бурному энтузиазму, к самым пылким надеждам. Всю ночь он, не смыкая глаз, обдумывал свою „идею“ и так, в конце концов, в нее уверовал и так ею увлекся, что еще задолго до рассвета разбудил Жиля, уснувшего свинцовым сном смертельно усталого человека. Теперь он определенно уверял, что не долго уж им осталось киснуть на этом несчастном острове...

Он горячо тряс руку молодого человека и, довольно увесисто хлопая его по плечу с возбуждением описывал ему в ряде празднично-радостных картин их скорое возвращение во Францию.

С восходом солнца он словно опять обезумел от радости. И теперь, как хорошая гончая за дичью, метался по низким тропическим зарослям.

Без определенного представления, в каком направлении, собственно, лучше начать разведку, Виктор с Жилем все-таки решили избрать наиболее удобный путь — как можно ближе к берегу моря. Цепляясь за Лианы, они переправились через речку, за высокими, и крутыми берегами которой было место их первой ночевки на этом острове. Довольно извилистая и пересеченная линия побережья вынуждала их делать не редко большие обходы, но, пользуясь этим, Виктор не обошел ни одной бухточки, не заглянув в нее основательно.

Впрочем, хоть путь их был и труден, но, во всяком случае, не настолько, чтобы быть мучительными Жилю только страшно надоедала болтовня его спутника, что касается самой дороги, то, с целью поддержу в себе ежеминутно слабевшую бодрость, Жиль вспоминал, что, в сущности, при таких же путешествиях у себя на родине, в ландах Бретони, он страдал от жары летом вряд ли больше теперешнего, тем более, что день был облачный. Природа этого острова странно напоминала ему родную. Правда, краски моря, лежавшего в право от него, были, пожалуй, немного гуще у скалы, у подножия которых плескались его зеленые волны были такими же серыми, а береговой ландшафт, за исключением разве нескольких пальм, был так же уныл, как и Бретонский. Особенно меланхолично так на родине, выглядывали и особое уныние наводили три мыса на полуострове, между которыми тянулась словно зубчатая стена с бойницами и бастионами. Точно такая же стена тянулась и здесь, на противоположном полушарии, и навевала такую же тоску. Какую же роль могла здесь играть некоторая разница в окраске почвы и другие незначительные нюансы общего вида, встречавшегося по пути? Все леса, покрывавшие береговые склоны, казались издали таким-же темными, как и на родине, а низко нависшие облака в этот удушливо-жаркий день точь-в-точь походили на те, что расстилались над бретонскими степями, далеко убегающими к северу. Словом, вся картина окружавшей природы напоминала родные палестины. „Как, в сущности, однообразна наша планета “, — тоскливо думалось Жилю. „И как, в сущности, жалко наше стремление к новизне! “

По мере того, как Жилем овладевала усталость, и мысли эти, которыми он вначале пытался поддерживать свою ослабевающую бодрость, тайно вели свою разрушительную работу в его сознании. Они привели его наконец, к определенному сознанию непростительности слепого сумасбродства и непроходимой глупости своего пагубного намерения бросить родину и отправиться Бог знает куда. Проснувшиеся угрызения совести остро и волнующе постепенно будили в нем жгучее раскаяние.

Разве раньше чего-нибудь недоставало ему для полного счастья? Чего он ждал от своего путешествия, на что надеялся, убежав из дому, как своевольный школьник? Ведь, все мыльные пузыри нашей пылкой фантазии от столкновения с грубой действительностью должны рано или поздно разлететься в пыль и восхищаться каким-нибудь полинезийским архипелагом и знакомиться с ними, не в тысячу ли раз лучше, сидя дома, по иллюстрациям в книгах? Подобно волнуемому вечной тревогой любопытства человеку, для которого на свете не существует той страны, куда не ступила его нога и он, для увеличения запаса своих впечатлений, считал необходимым броситься в кругосветное путешествие. Какой это был необдуманно глупый поступок с его стороны, объясняемый исключительно его молодостью!.. Да и много ли действительно ярких памятных впечатлений оставили в нем несколько портовых городов, в которых ему пришлось побывать проездом?

Но вот разразилась страшная катастрофа и пустынный остров, на который судьбе было угодно сохранить ему жизнь, здесь так живо заставил его мысленно перенестись на родину... Он, может быть, ожидал встретить здесь пантер, обезьян, страшных змей, а, кроме пернатых да нескольких грызунов, нашел только безобидных овец... „Какая все это ложь эти заманчивые, красивые только в книгах, блестящие картины тропической природы, красоты теплых морей и новых небес! “— думалось ему. „Самым обычным и наименее губительным даром этой природы, надо считать малярию. Поверил я миражам экзотики, обольстительным перспективам получить новые впечатления, яркие незабываемые, и должен за это платить жизнью! “

Навязчивая идея о близкой, бессмысленно-глупой и бесславной смерти, на заре жизни, вдали от любящих и обожаемых им людей, не покидала его ни на минуту. Тщетны все наши усилия вырваться отсюда и ни к чему они не приведут! — неотступно стояла в его мозгу. Глупые надежды его товарища внушали ему лишь глубокую жалость...

Шли они так до самого вечера. Утром следующего дня, подкрепившись тем, что дало им море, найденными по пути плодами, они снова были готовы в путь. Как и накануне, он не был особенно труден. Но после полудня они у самого берега, у скал которого свирепо бушевал прибой, натолкнулись снова на непроходимую чащу стволов, исполинских корней и лиан первобытноготропического леса. Осыпи почвы у подножья этого леса, поднимавшегося в гору, заставили их остановиться с первых же шагов.

— Как же мы тут пройдем? — в недоумении раздумывал Виктор.

— Да, если мы тут станем пробираться, мы живьем сдерем себе всю кожу, — констатировал Жиль.

— Надо поискать какой-нибудь прогалины или более редкого леса. Пойдем пока вдоль опушки! Там увидим! — предложил он.

Целыми часами бродили они там, удалившись уже далеко от морского берега, и делая крюки и бесчисленные обходы точно так же, при обходе береговых излучин. Но повсюду царил тот-же растительный хаос,буйные заросли не хотели давать им дорогу. Везде громадныеузловатые корневища и нити зоофитов, как крепко сплетенные пальцы чьих-то рук преграждали дорогу, гроздья разнообразнейших цветов всех цветов радуги, то мясистых, то воздушно легких, в изобилии покрывали колючие ветви змееподобных, то прихотливо вьющихся, то ползучих лиан. То была плотная зеленая ткань, не пропускавшая в лес света ни сверху, ни с боков и своими страшными иглами охранявшая это заколдованное, девственное царство.

В своем лихорадочном нетерпении Виктор забрался было в чащу, обманутый одним местом, где он будто бы завидел чистую полянку в лесу. Он бросился в густой кустарник и через нисколько минут выбрался оттуда с окровавленными руками и израненными ногами. Уже небольшие возвышенности и пологие холмы перешли в плоскую степь, и дорога стала ровнее. С вершины пика еще можно было заметить, что извилистая полоса лесов, как река, то широко разливавшаяся, то суживавшаяся, прихотливо тянулась по диагонали острова, но заметного перерыва между этой темной лентой нигде не было видно.

Случайно поднялись они на какой-то холм. Взглянув прямо перед собою, им сразу бросился в глаза, как какая-то обетованная земля, участок леса на противоположном склоне холма, где сквозь густую листву можно было видеть местами землю. Деревья там росли в некотором отдалении друг от друга и, казалось, через этот участок можно было пройти свободно. Но солнце уже село, быстро наступала тьма и путникам пришлось думать об отдыхе и ночлеге.

С самогораннего утра, на следующий день, они, наконец, нашли что-то вроде просеки, образовавшейся здесь потому, что на каменистой почве, состоявшей из кучи обломков скал, здесь не могло расти ничего, кроме мелкого кустарника и низкорослых пальм, каким-то чудом коренившихся в твердой, как железо, земле. К счастью, у большинства этих кустов не было даже обычных несносных колючек. Ветви их были очень гибки и, цепляясь за них, можно было легко подняться на довольно крутую возвышенность.

Взбираясь на нее, Жиль обратил внимание Виктора на клочки серой шерсти, кое где оставшейся на сухих обломанных ветках кустарника. На земле, когда-то сырой от дождя и теперь затвердевшей, видны были следы овечьих копыт. Очевидно, овечье стадо пользовалось именно этим проходом в лесу при своих передвижениях с одной части острова на другую может быть, в поисках пастбищ.

Жиль с Виктором, после небольшого подъема выбрались, наконец, из леса и с великой радостью оглядевшись по сторонам, убедились в том, что прямо перед ними, налево и направо, расстилалась широкая степь. Лесной массив остался позади. Направо, сквозь деревья опушки, вдали блестело море, хорошо видное с той высоты, на которой они стояли. К нему они и решили направить свой путь.

Вдруг Жиль с изумлением вскрикнул:

— Смотри-ка там, Виктор! —

— Вот так штука! — в свою очередь изумился моряк. — А что, если к ним подобраться?

На равнине, невдалеке от них, настолько близко, что можно было сосчитать отдельных животных, паслось штук пятнадцать овец. Руно на всех было очень густо и длинно. Вокруг стада резвилось несколько ягнят, уже довольно взрослых и сильных. Завидев людей, старый матерой баран вожак громко заблеял и стадо густой толпой в одно мгновение понеслось по степи. Ягнята не отставали от своих маток.

— Ну, теперь за ними! — крикнул Виктор. — Бежим по их следам! Гляди-ка, и они к морю!..

С громким криком бросился он бежать. Безумная надежда отыскать хозяев этого стада окрыляла его и придавала ему сил. По этой волнистой степи он должен был прыгать, как олень, то спускаясь в небольшие ложбины, то взбегая на небольшие холмы. Менее привыкший к быстрому бегу и более слабый Жиль сейчас же отстал от товарища, но бежал упорно, теперь тоже полный надежды. На самом деле, что бы было удивительного в том, если бы теперь вдруг, на каком-нибудь холме, из того кустарника или вот из следующей ложбинки, появился бы сбитый с толку их криками и бегством стада какой-нибудь пастух-дикарь черный или желтый. Сначала, он, конечно, их испугается, а потом примет их под свой кров, быть может, приведет в свой поселок и приютит. Не важно, испуган будет он, или враждебен им, но где-нибудь да он должен показаться, это было неизбежно: ведь бежит его стадо, какие-то чужие люди его гонят... близко ли, далеко-ли, рано или поздно он непременно покажется.

Вдруг стадо, словно растаяло, скрывшись за недалеким холмом. Как сквозь землю провалилось. Напрасно Виктор разыскивал его повсюду, напрасно Жиль в недоумении бегал из стороны в сторону, с одного бугра на другой, его нигде не было видно...

Берег острова в этом месте, куда они прибежали в погоне за стадом, представлял из себя низменную болотистую бухту, за которой уже было море. Они не думали, что они так близко. Вспугнутое стадо бросилось, судя по следам, опять в степь, хотя извилистые следы его первоначально вели к этой бухте. Но как бы наученные приобретённым когда-то опытом, овцы, видимо, не желали затрачивать особых усилий, чтобы скрыться, бежали рысью, довольно медленно, временами останавливаясь, чтобы щипнуть травки. Это давало возможность Жилю с Виктором не упускать их из виду при преследовании, и терпеливо снести новое разочарование потому, что им не удалось поймать ни одного животного.

За стадом так бежали они до полудня. Прямо над их головой уже стояло солнце, когда стадо перед колючими зарослями остановилось, словно в раздумье, а затем, по крику особенно заблеявшего вожака, бросилось в кустарники и пропало снова.

Путники стояли на довольно высокой площадке мыса, вдававшегося дальше в море. Вокруг них оно билось о скалистые склоны, которые в этом месте круто спускались вниз. Лишь в одном месте линияскалистого берега закруглялась, там была плоская песчаная отмель. Оглядываясь кругом и отыскивая глазами пропавшее на острове стадо, Жиль вдали увидел тёмный силуэт какой-то горы, четко вырисовывающийся на ясном небе.

— Эго же наш пик! — с волнением и бледнея схватил он своего спутника за руку. Голос его дрожал.

Виктор сердито вырвал свою руку, но тотчас же пристыженный очевидностью, смягчился и тоже с тревогой и очевидным волнением согласился:

— Ясно! Он самый.

— Значит, мы дошли до другого края острова? — с тревогой бормотал Жиль.

— Проклятая судьба! — со злостью выругался Виктор.

Действительно, они были на другом конце диагонали острова.

В нескольких метрах от них была небольшая ложбина, затененная от солнца, туда вяло потащились наши путники, как раненныеживотные, и в изнеможении бросились на землю в тени. Виктор был обескуражен гораздо больше Жиля, так что последнему одному пришлось позаботиться об еде. Спустившаяся тьма окутала собою два безжизненно и безмолвно навзничь лежащих человеческих тела. Двигаться у них не было никакой охоты. Отчаяние парализовало все их духовные и физические силы. Без сна и не говоря ни слова, провели они всю ночь до самого утра.

Утром они поднялись и обвели отсутствующим взглядом, ярко блиставший под солнечными лучами беспредельный океан. Слишком глубоки были их внутренние переживания, чтобы с живым интересом присмотреться к окружающему: море так долго обманывало их, что они ничего больше утешительного от него не ждали. Молчали...

Душившее их отчаяние решился высказать один Виктор — Ничего не поделаешь! Видно, не отвертишься! Вернемся на пик? Там все как-то привычнее и лучше себя чувствуешь... Мне тут что-то совсем не нравятся!

Жиль, под влиянием такого же впечатления, вяло согласился:

— Ладно, идем! сказал он. — Только по берегу. Там дорога легче.

Моряк подумал, потом кивнул головой в знак согласия:

— Эту береговую полосу, кстати, мы еще не видели, — сказал он, показав на ряд песчаных дюн, направо, тянувшихся параллельно морю. — Никаких шансов, конечно, нет, что мы там встретим какого-нибудь бродягу. Но все-же, кто знает, чем черт не шутит?! Поднимемся там!

По длинному и очень удобному для ходьбы оврагу, по бокам заросшему кустарником, дававшим некоторую тень, они по диагонали пересекли оконечность острова. Еще недавно, преследуя стадо, они так твердо были уверены в своем спасении, что Виктор, лихорадочно стремясь вперед, понукал отстававшего Жиля. Теперь же он сам замедлял их движение, плетясь нога за ногу. Впрочем, и оба они чувствовали, кроме нравственных мук, себя физически совсем разбитыми и ту страшную усталость, которую они не могли стряхнуть. Двигаться далеко им положительно было невмоготу. С большим наслаждением они легли бы и приготовились к смерти. Как всегда, и во всем, труднее всего приходилось Жилю; будучи много чувствительнее своего товарища, он и страдал больше него. Увидав снова ровную гладь моря и представив себе, сколько тысяч миль отделяет его от условий привычной жизни, от любимых существ, он теперь не мог удержать горьких слез. Ощущение острого горя было слишкомсильно: мысль о собственной ничтожности в сравнении с этим беспредельным, окружавшим его со всех сторон океаном, до того была остра, что вызывала порою тяжелое головокружение. В одно из такихмгновений он бросился под группу деревьев, мимо которых они в то время проходили, обратившись к товарищу с просьбой дать ему поспать и не тревожить его сон в течении жарких часов дня: он, ведь совсем не сомкнул глаз ночью...

Виктор медленно пошел дальше, не говоря ни слова. Если ему приходилось тяжело, свои острые душевные переживания он всегда старался заглушить каким-нибудь трудом и движением. Кроме того, если в его голове рождалась какая-нибудь мысль, выбить ее, заставить его от неё совершенно отказаться было не так-то легко. Уверенность в том, что присутствие овечьего стада на этом заброшенном острове непременно должно что-либо означать, все еще не могла в нем рассеяться. При взгляде на какое-нибудь зерно, он всегда представлял себе то растение, которое из него выйдет, и, само-собою, и его корни, и ему чрезвычайно поэтому трудно было отказаться от предположения, что стадо, по-видимому, довольно ручных, быть может, лишь теперь одичавших домашних животных никому решительно не принадлежит или не принадлежало, а словно с неба свалилось на этот Богом и людьми забытый кусок земли, затерянный в океане.

Завидев недалеко от группы деревьев, где растянулся его товарищ, скалистый холм, он решил, воспользовавшись сном Жиля, либо обойти эту возвышенность кругом, либо на нее взобраться. Жара стояла убийственная. Какая-то большая птица, еле шевеля крыльями в этой раскаленной атмосфере казалось, безнадежно искала где-нибудь приюта и глотка свежей воды.

Углубленный в свои горькие мысли, Жиль вдруг услышал громкий крик, дважды повторивший его имя. Он вскочил на ноги и огляделся, стараясь угадать, откуда он послышался ему. И довольно далеко от себя он, наконец, заметил фигуру Виктора, стоявшего на большом камне и усиленно махавшему ему рукой.

Весь он, казалось, дрожал от волнения и какого-то испуга. Не говоря, однако, ни слова, стиснув зубы, дико сверкнув глазами, он быстро потащил молодого человека за руку по кучам камней по направлению к вершине холма. Сейчас же, у самой его верхушки, была полоса земли, почти сплошь заросшая густым кустарником. Виктор бросился в эту заросль; не обращая внимание на царапины, от которых совсем не защищали его телорасходившиеся по бокам полы его самодельного тростникового плаща, пробежал через кусты и, наконец, став боком к Жилю, показал ему на узкую, открывшуюся его глазам лужайку.

— Видишь теперь, чья эта овца? — почти шёпотом сказал он.

На лужайке в беспорядке валялись кости человеческого скелета. Или точнее, его отдельные части, потому что, по-видимому, у скелета не хватало большой берцовой кости и некоторых меньших. Могучие тропические ливни, по всей вероятности, унесли часть костей, а остальные до половины погрузились в желтую почвенную грязь, как камень в течении какой-нибудь четверти часа затем ставшую твердой, оторванный от шейного позвонка череп своими глазными дырами, словно смотрел на свою правую плечевую кость, высовывавшуюся из глины. Верхние позвонки были в мелких осколках. Кость руки лежала на бедренной. Одна половина грудной клетки, как и кости другой руки, была занесена глиной, а другая еле белела своими ребрами среди густой травы, проросшей между ними. Если бы не череп, то эти ребра можно было принять издали за плохо скрытый капкан для дикого зверя.

Остановившись, как вкопанный, Жиль не смог удержать восклицания ужаса. Глава у него закатились колени так задрожали, что, не подхвати его Виктор он тут же грохнулся бы без сознания. Когда он пришел в себя, весь он был в поту. Его измученные горем и утомленные усталостью нервы не могли держать такой мрачной картины. Но над этой, столь мало подготовленной к трагическим переживаниям душой, самолюбие не теряло своей власти. Его охватил стыд, лишь только сознание к нему вернулось. Что это за мужчина, что падает в обморок перед скелетом?.. Нежный и жалостливый взгляд Виктора стеснял его.

— Что мы теперь станем делать? — спросил он все еще дрожавшим голосом.

— Пойдем, поищем его логово, — ответил моряк.

— Если это не на этом холме, тем хуже для нас, придется тогда искать кругом. Да мы должны его найти. Жил же где-нибудь этот тип?!

— Вероятно, прямо под открытым небом, как мы, — заметил Жиль, встряхивая головой.

Но у моряка были на этот счет, очевидно, другие соображения.

— Что? А стадо? А овцы с баранами, да ягнятами? Где же они, по-твоему, помещались? — грубо огрызнулся моряк, вызывающе глянув на молодого человека, словно желая сразить его неопровержимым аргументом.

— Ты, кроме шуток, должно быть думаешь дурья голова, что человек с целым стадом, — какой-нибудь шалопай и довольствуется камнем вместо постели? Молчи уж лучше, маменькин сынок! Говорю тебе, самое большее, через час мы разыщем его закуту!

Когда сильно взволнованный и еще заметно бледный Жиль собрался, наконец, с силами, они отправились на поиски, то не через час, а через несколько минут, после нескольких шагов по той же лужайке, позади гребня холма, в скалистом массиве обнаружили загороженный несколькими крупными каменными, поросшими пальмами, глыбами, вход в какую-то пещеру.

В ней царила прохлада и полумрак, воздух был довольно зловонный. В темноте путники сначала ориентировались очень плохо, ослепленные яркими полуденными лучами солнца тщетно стараясь что-нибудь разглядеть.

Вдруг Жиль наступил на что-то легкое и металлически звякнувшее под его ногами. Подняв это и вынеся к порогу они, к большой своей радости увидали плоскую лопату, обычно употребляемую для садовых работ. Эта заржавевшая и, видимо, сильно изношенная вещь показалась, в особенности моряку, целой драгоценностью и ее рукоятка, за которую он жадно ухватился, заметно дрожала в его руках.

— У двоюродной сестры моей бабушки, что осталась в Дрейле, точь-в-точь была такая же, — умилялся он.

Когда глаза их немного привыкли к полумраку пещеры, из него постепенно стали выступать отдельные предметы, то валявшиеся на земле, то висевшие на стенах или лежавшие на грубом столе и на такой же примитивной работы скамье. Иные были видимо, собственного производства, но многие — были европейского происхождения, говорили о культуре и прежде, чем попасть в мрак этого неприветливогочеловеческого жилья, много морей повидали. Плесень и пыль, которыми они были покрыты, ясно показывали, что рука человеческая давно до них не касалась и что владелец их погиб сравнительно давно.Целый час провели Жиль с Виктором, обшаривая все закоулки пещеры, собирая и осматривая эти реликвии после жившего когда-то здесь человека. Порою ими овладевал восторг при обнаружении особо ценных для них находок, и они пускались в пляс от радости и смеялись, некоторые же вещи, по своей трогательности, вызывали в них умиление.

Все их они вытащили на солнце, занялись очисткой от пыли и ржавчины и еще раз их любовью перетрогали и пересмотрели.

То были: чугунный котелок для пищи и два горшка, две лопаты, три заступа, столько же топоров, небольшая наковальня, огниво, два ножа и ящик со столярными инструментами, несколько мотков железной проволоки, связок веревок и катушек ниток, глиняные блюда и крынки, видимо, изготовленные уже на месте, в большинстве украшенный наивным орнаментом и рисунками, восемь овечьих шкур, рваная одежда, двадцать или тридцать сыромятных кожаных ремней; большая, плетеная из тростника шляпа без дна, старый ржавый карабин со сломанной гашеткой, — только ни пороха, ни пуль нигде небыло, — и, наконец, три рогатины из какого-то страшно крепкого дерева, и два лука со стрелами..

До самой ночи возились обрадованные островитяне со своим богатством, перебирали его, чистили, исправляли и потом снова уносили в пещеру. В глубине ее был совершенно темный закоулок, там они сложили наболее крупные вещи, как в кладовую. Кончил свой трудовой день Виктор сооружением настоящей метлы и ею тщательно подмел неровный пол пещеры, выбросив из неё заражавший воздух и разлагающийся сор и остатки еды, оскорблявшие его чувство опрятности. Немного спустя, после уже обеда, когда Жиль около него усиленно раздувал огонь на камнях и кругом царила мертвая тишина, моряк поделился со товарищем по несчастью своими мыслями:

— Ну, и встреча! — начал он, подразумевая жившего здесь человека, — от такой встречи кровь леденеет в жилах, как о своей то собственной судьбе подумаешь!.. Жил, ведь, человек и нет его!.. Откуда только взялся здесь этот субъект? Что? Ты какого об этом мнения, а?

Жиль не имел о б этом ровно никакого мнения.

— Тоже, вероятно, кораблекрушение... А, может быть, чудак какой-нибудь... Бывают разные... — не окончил он, сильно закашлявшись от едкого дыма, попавшего в горло.

— У меня на этот счет свои соображения, — продолжал Виктор, — И увидишь — не так они глупы! Это мне опыт говорит. За пятнадцать лет много я и сам видывал, много чего слыхивал, а у кого глаза да уши на месте, понимаешь, тот превосходно все соображает. Так вот, видишь ли, — продолжал он внушительно, — предположи, что в один прекрасный день судовая команда взбунтовалась на борту. Ну, из-за пищи там или из-за вина, что ли… Бывает это в нашем деле морском — частенько и уж, разумеется, не к торжеству милого правосудия. Что же делает командир судна со своим офицерьем? Хватают в одну прекрасную ночь зачинщика, кто за буйную голову, как они между собою говорят, кто за плечи, а ребята их за ноги, да и валят такого молодчика в какое-нибудь старое корыто, разумеется, в виду какой-нибудь скалы, вот вроде этой, которую с судна видно. Ну, в шлюпку какой-нибудь нестоящей дряни сунут, ружьишко старое, хлеба да воды. Надо же им, прохвостам, тоже перед собою гуманными то показаться. Отчего дрянью не пожертвовать?.. Человек, мол, всё-таки... И прости прощай. Счастливо оставаться! Забирай, старушка, ветер и ступай на скалы и все кончено! Потом, конечно, точный рапорт напишут, в судовой журнал занесут. А затем бутылка виски, да три стакана. С тем типом после этого все кончено, он умер для всего мира, в чистый расход выведен, а жить ему, конечно, разрешается, сколько угодно!..

— Ты это сам видел? — недоверчиво покосился Жиль.

— За меня люди видели! — не допускающим возражения тоном отрезал моряк. И не размазня какая-нибудь, а люди настоящие, школенные, ловкие. Они все рассказывали и доказательства приводили, судно называли, и годы с месяцами... Врать не станут!..

Но молодой человек упорно не хотел отказаться от своей скептической точки зрения на это:

— Видишь ли, Виктор, — заметил он, — если бы все это было так, как ты говоришь, я давным-давно знал бы об этом и не от тебя первого мне пришлось бы об этом слышать...

Моряк вдруг пришел в ярость. В тени сверкнули его крупные ладони, потом он громко и быстро хлопнул ими по земле: — А тебе говорю, что таков обычай! — грубо закричал он на Жиля, уставившись на него и выпучив сверкнувшие злые глаза. — Да! Обычай! — повторял он. — Загляни в старые книги, покопайся в истории мореплавания и увидишь. Там это черным по белому ясно написано. Сам читал! А ты много знаешь? Грубый это народ!.. Впрочем, чего спорить с тобой? — волнуясь продолжал он. — Ты теперь сам их жертву видел, — и он указал на лужайку со скелетом. — А лопаты жалкие да заступы видел или нет? Все, что они ему дали, да, пожалуй, на прощанье еще пару овец с бараном! Вот с чем они его высадили на этот паршивый островок! Ну? Выдумываю я, или это правда? Как ты думаешь? Конечно, я понимаю, что тут речь идет о чем-нибудь серьезном, а ты, не вникнув, готов будешь до опухоли на языке всеми своими святыми клясться, что он не зачинщик... А таким манером народ и угнетают...

Что было отвечать на подобные аргументы? Жиль молчал, опустив голову.

Пламя костра начало погасать. Жиль подкинул в него сухих сучьев...

— Проклятая навозная куча! — ворчал Виктор.

V

На следующий день первым их делом было выковать могилу и похоронить остатки найденного ими скелета, чтобы спасти его от окончательного разрушения дождями. Жиль работал лопатой вяло и не охотно. Эта тяжелая работа была не по силам его рукам и утомляла его чрезмерно. Зато Виктор, обнаженный по пояс, работал за двоих, как настоящий землероб и, казалось, был очень доволен, когда под его мощными ударами заступом подавалась затвердевшая, как железо, глинистая почва.

Когда яма была готова, они передохнули немного, уложили кости в могилу и молодой человек, наскоро прочитав про себя молитву, предложил поставить на могиле и крест.

— Этого не хватало! Ты бы еще обедню спел — иронизировал Виктор. — А вдруг это негр?! Милый сюрприз ему будет, как его сразу на небо доставят? Может, и мне из себя певчего-мальчишку изобразить? Что?

В нем, видно, еще не улегся вчерашний гнев. Жиль не настаивал и отправился с моряком в пещеру отдохнуть. Но спустя час, Виктор схватил молоток, нисколько гвоздей и топор, предварительно освидетельствовав его острие указательным пальцем и, не говоря ни слова, отправился куда-то по скалам по направлению к оврагу. Вернулся он, волоча под своим тростниковым плащом большой ствол бамбука. Топор с молотком он засунул за пояс.

— Ну, вот тебе! — Твою выдумку! — грубовато бросил он.

Его тон был, видимо, утрирован. Он как будто стеснялся сам своей уступки, стыдился своей слабости и намеренно отвернулся, когда заметил на себе благодарный и растроганный взгляд товарища. Но Выразительность этого красноречивого взора страшно на него подействовала и несколько минут он чувствовал себя по-настоящему взволнованным.

— Да, как это ни глупо, а, пожалуй, должно быть, и нужно! — ворчал он себе под нос.

Он, видимо, перестал уже сердиться, сознав, что сердился совершенно неосновательно и упорствовать дальше в гневе было бы глупо.

Жиль снес самодельный крест на могилу, вырытую им на самом высоком месте холма, а Виктор вкопал его в заранее приготовленную яму. Хотя его сектантские убеждения рационалиста не допускали в этом вопросе никакого снисхождения, и он подобную эмблему находил смешной, самой по себе, но все же он мог не согласиться, что крест этот может достойно отметить место упокоения неизвестного товарища по несчастью на этом затерянном острове, хотя тут-же прибавил, что в этом смысле, много практичнее; был бы какой-нибудь каменный столб, который, не портится от дождей и несокрушим для бурь.