Габриэле д'Аннунцио НАСЛАЖДЕНИЕ Перевод с итальянского Е. Р Под редакцией Ю. Балтрушайтиса

Франческо Паоло Микетти

Г. д'А.


Эта книга, созданная в твоем доме радушно принятым гостем, возвращается к тебе как благодарность, как исполнение обета.

Среди усталости долгого и тяжелого труда твое присутствие подкрепляло и утешало меня как море. Среди неразлучной с мучительным и затейливым искусством стиля горечи ясная простота твоей беседы была для меня примером и назиданием. В сопровождавших усилие анализа сомнениях твой глубокий афоризм нередко был для меня, как свет.

Тебе, постигающему все формы и все видоизменения духа, как и все формы и видоизменения вещей,тебе, постигшему законы, по которым развивается внутренняя жизнь человека, как и законы рисунка и цвета,тебе, столь же проникновенному знатоку душ, как и великому мастеру кисти, я обязан опытом и развитием самой благородной из способностей разума, т. е. обязан привычкой к наблюдению, как прежде всего обязан методом. Теперь я, как ты, убежден, что у нас только один предмет для наблюдения: Жизнь.

Воистину, далеко то время, когда ты в галерее Шарра пытался проникнуть в тайны Винчи и Тициана, а я обращался к тебе с приветом в стихах, томившихся

По чуждому заката Идеалу,

Не знающей, что — скорби, Красоте!

И вот, обет тех дней все же исполнен. Мы вместе вернулись в отрадную отчизну, в твой «просторный дом». По стенам не висят медицейские гобелены, не собираются дамы на наши сказания, ни виночерпии, ни сокольники Паоло Веронезе не окружают нашего стола, ни волшебные плоды не наполняют ваз, которые Галеаццо Мариа Сфорца заказывал Маффео ди Кливате. Наше желание менее затейливо: наша жизнь более примитивна, может быть даже более обвеяна духом Гомера и Героев, когда, в перерывах между исполненными труда постами, мы принимаем достойную Аяксов пищу, на берегу многозвучного моря.

Я улыбаюсь при мысли, что эта книга, где я с грустью исследую столько испорченности и столько извращенности, столько утонченности и столько пустой лживости и жестокости, написана среди простого и ясного мира твоего дома, при последних напевах жатвы и первых пасторалях снега, когда за одно с моими страницами росла и дорогая жизнь твоего дитяти.

Без сомнения, если в моей книге есть крупица человеческого сострадания и капелька доброты, то я обязан ими твоему сыну. Ничто так не научает нежности и не возвышает нас, как зрелище раскрывающейся жизни. Этому чуду уступает даже зрелище утренней зари.

Так вот — том. Если, читая его, твой взгляд скользнет дальше и ты увидишь как Джордже тянется ручонками и улыбается тебе круглым личиком, как в божественных строфах Катулла,прекрати чтение. И перед тобою крошечные розовые пяточки будут попирать страницы, где изображено все убожество Наслаждения: и пусть это бессознательное движение станет символом и предзнаменованием.

Привет тебе, Джордже. Друг и учитель, спасибо тебе.

Загрузка...