Янгцзе Чу Невеста призрака

Посвящаю эту книгу Джеймсу

Часть первая Малайя, 1893 год

Глава 1

Как-то вечером мой отец спросил, не желаю ли я стать невестой призрака. «Спросил», возможно, неточное слово. Мы находились в его кабинете. Я листала газету, отец лежал на своей ротанговой кушетке. Было очень жарко и тихо. Масляная лампа горела, и мотыльки лениво кружили во влажном воздухе.

– Что ты сказал?

Отец курил опиум. Первую трубку за вечер, так что я предположила: он относительно трезв. Его глаза были печальны, кожа покрыта оспинами, словно абрикосовая косточка. Отец был посредственным ученым. Наша семья раньше жила в достатке, но в последние годы мы скользили по наклонной вниз, пока не достигли уровня уважаемого среднего класса, да и за него едва цеплялись.

– Невеста призрака, Ли Лан.

Перевернув страницу, я затаила дыхание. Сложно определить, когда отец шутит. Порой я даже не была уверена, утверждает он или спрашивает. Он относился легко к серьезным вещам – например, к нашему скудному доходу, утверждая, что не против носить потрепанную рубашку в такую жару. Но время от времени, когда опиум принимал его в туманные объятия, отец становился молчаливым и рассеянным.

– Мне предложили это сегодня, – быстро добавил он. – Я подумал, тебе захочется узнать.

– Кто предложил?

– Семейство Лим.

Род Лим считался одним из богатейших в городе Малакка. Малакка – это порт, входящий в число старейших торговых поселений на Востоке. За прошедшие несколько веков город побывал сначала под голландским, затем под датским и в конце концов под британским управлением. Скопление низеньких домиков из красного кирпича, растянувшееся вдоль берега, окруженное рощицами кокосовых пальм и вплотную касающееся густых джунглей, которые покрывают Малайю, будто волнующийся зеленый океан… Город был очень тихим, он грезил под тропическим солнцем о былой славе жемчужины порта, контролирующей пролив. Однако с наступлением эры пароходов он пришел в состояние элегантного упадка.

И все же по сравнению с деревеньками в джунглях Малакка оставалась образцом цивилизации. Португальский форт, правда, разрушился, однако у нас были почта, ратуша Стадтхейс, два рынка и больница. Фактически мы являлись британским административным центром всего государства. Тем не менее, когда я читала о великих городах вроде Шанхая, Калькутты или Лондона, то утверждалась во мнении, что Малакка вполне незначительна. Лондон, как сообщили чиновники Управления округа сестре нашего повара, был центром мира. Сердцем великой и блистательной империи, простиравшейся так далеко с востока на запад, что над нею никогда не заходило солнце. С этого далекого острова (крайне сырого и холодного, как я поняла) и правили нашей Малайей. Но поскольку множество народов – малайцы, китайцы, индийцы и кучка торговцев-арабов и евреев – проживали здесь поколениями, мы сохраняли собственные обычаи и одежду. И хотя мой отец мог говорить на малайском и сносном английском, он все равно искал китайские книги и газеты. Неважно, что мой дедушка оставил родные края в поисках удачи на ниве здешней торговли. Слишком скверно, что его деньги растаяли в руках моего отца. В противном случае он вряд ли стал бы утруждать себя даже обдумыванием предложения семейства Лим.

– Несколько месяцев назад у них умер сын. Юношу звали Лим Тиан Чин – помнишь его?

Лим Тиан Чина я видела однажды или, быть может, пару раз на каком-то празднике. Кроме фамилии богатого клана, он ничем мне больше не запомнился.

– Кажется, он был очень юным?

– Ненамного старше тебя, полагаю.

– А от чего он умер?

– Сказали, от лихорадки. Так или иначе – он и есть жених. – Отец говорил осторожно, словно уже пожалел о своих словах.

– И они хотят, чтобы за него вышла я?

В смятении я опрокинула чернильницу на его стол, и содержимое пролилось на газету зловещей темной кляксой. Такая практика бракосочетания живого с мертвецом была не самой распространенной, как правило, ею пользовались, чтобы умиротворить дух покойного. Почившая конкубина[1], родившая сына, могла таким образом вступить в официальный брак и обрести статус супруги. Трагически погибшие возлюбленные могли быть так соединены после смерти. Об этом я еще слышала. Однако венчать живую с мертвым – явление редкое и, вне всяких сомнений, ужасающее.

Отец потер лицо. В прошлом, как мне сказали, он был весьма привлекательным мужчиной, пока не подцепил оспу. За две недели его кожа стала такой же толстой, как крокодилья шкура, и покрылась тысячами кратеров. Некогда общительный человек, он удалился от мира, отдал семейное дело в руки посторонних и погрузился в чтение романов и стихов. Возможно, все могло бы сложиться иначе, не умри моя мать во время той же эпидемии, когда мне исполнилось всего четыре года. Меня саму оспа пометила одним шрамиком за левым ухом. Тогда прорицатель предрек, что я буду удачливой, но возможно, он просто оказался оптимистом.

– Да, они желают именно тебя.

– Но почему?

– Все, что мне известно, – они интересуются, есть ли у меня дочь по имени Ли Лан и была ли ты уже замужем.

– Что ж, не думаю, что мне все это подойдет. – Я свирепо оттирала чернила со стола, словно могла избавиться и от темы разговора. И откуда они узнали мое имя?

Я как раз собиралась спросить об этом, когда отец сказал:

– Что, тебе не по нраву стать вдовой в свои без малого восемнадцать лет? Провести жизнь в особняке Лим, облаченной в шелка? Хотя вряд ли тебе позволят носить яркие цвета. – Он меланхолично улыбнулся. – Конечно, я не согласился. Как бы я посмел? Впрочем, если ты не ищешь любви или детей, все могло бы быть не так плохо. Ты бы имела пропитание, кров и одежду до конца дней.

– Неужели сейчас мы так бедны? – уточнила я. Нищета нависала над нашим домом годами, точно готовая обрушиться волна.

– Ну, если говорить о сегодняшнем дне, то нам уже не по карману лед.

Кирпичик льда, тщательно уложенный в опилки и обернутый коричневой бумагой, можно было приобрести в английском магазине. Это был остаток груза, проделавший на пароходе путь через полмира: чистый лед укладывали в трюмы, чтобы сохранить свежесть продуктов. После выгрузки кирпичики продавали всем, кто желал приобрести кусочек морозного Запада. Ама рассказывала мне, что когда-то отец покупал для мамы экзотические фрукты. Горсточку яблок и груш, выросших в умеренных широтах. Такого я не помнила, хотя время от времени обожала обкалывать купленный лед, воображая при этом, что я могу путешествовать к холодным землям.

Я оставила отца наедине с недокуренной трубкой опиума. Ребенком я проводила часы в его кабинете, заучивая стихи или растирая тушь для его уроков каллиграфии, но мои навыки в вышивании оставляли желать лучшего, да и управление домашним хозяйством не давалось, как и все остальные навыки, присущие хорошей жене. Моя Ама сделала все от нее зависящее, но ее знания были не безграничны. Часто я фантазировала о том, на что походила бы моя жизнь, если бы мама выжила.

Едва я вышла за порог, Ама пошла в атаку. Она поджидала за дверью и изрядно меня напугала.

– О чем это хотел спросить твой папа?

Моя Ама была крохотной и старенькой. Такого росточка, что выглядела почти как дитя – очень упрямое и деспотичное дитя, любившее меня при этом от всего сердца. До меня Ама нянчила мою маму и давным-давно имела полное право уволиться, но и сейчас ковыляла по дому в своих черных штанах и белой блузке, как заводная игрушка.

– Ни о чем, – ответила я.

– Это было брачное предложение? – Для человека, заявлявшего о своей старости и глухоте, нянечка обладала удивительно острым слухом. Попробовал бы таракан проскочить мимо нее в темной комнате – живо бы попал под ее башмак.

– Не совсем. – Поскольку она не выглядела убежденной, я добавила: – Больше похоже на шутку.

– Шутку? С каких это пор твой брак стал шуткой? Замужество очень важно для женщины. Оно определяет все ее будущее, ее жизнь, ее детей…

– Речь шла не о настоящем замужестве.

– Конкубина? Кто-то хочет сделать тебя наложницей? – Она потрясла головой. – Нет, нет, маленькая мисс. Ты должна стать женой. Первой женой, если возможно.

– Нет, и не об этом.

– Тогда от кого поступило предложение?

– От семьи Лим.

Ее глаза расширялись до тех пор, пока Ама не стала похожей на большеглазых лесных лемуров.

– Семья Лим! О! Маленькая мисс, не зря вы родились прекрасной, как бабочка, – и она продолжала в том же духе.

Я слушала со смущением и раздражением, пока она перечисляла множество моих достоинств, прежде ни разу даже не упомянутых, и вдруг няня умолкла.

– А разве наследник Лим не умер? Хотя у них есть племянник. Думаю, ему все достанется.

– Нет, это было предложение от сына, – сообщила я неохотно, ощущая себя предательницей, – ведь я признавала, что отец рассматривал столь вопиющую идею.

Ама отреагировала, как и ожидалось. О чем вообще думал мой папа? Как Лим могли так оскорбить нашу семью?

– Не волнуйся, Ама. Он не собирается принимать предложение.

– Ты не понимаешь! Это к несчастью! Разве ты не слышала, что это означает? – Ее маленькая фигурка затрепетала. – Твоему отцу никогда не следовало упоминать подобное в твоем присутствии, даже в шутку.

– Пустяки, – я скрестила руки на груди.

– Айя, если бы твоя матушка была тут! В этот раз твой отец зашел слишком далеко.

Несмотря на мои попытки успокоить Ама, заслоняя лампу от мечущихся теней и укладываясь в кровать, я чувствовала неловкость. Наш дом был старым и большим, из-за финансового упадка в нем не жило и десятой части требующихся слуг. При жизни дедушки дом был полон народа: здесь обитали его супруга, две конкубины и несколько дочерей. Единственным выжившим сыном стал мой отец. Теперь женщины умерли и оставили дом. Мои тетушки давно вышли замуж, а кузины, с которыми я играла в детстве, вместе со своей ветвью семьи переехали в Пинанг. По мере того как наше состояние таяло, все больше и больше комнат закрывалось. Я смутно припоминала кучу гостей и слуг, но это было еще до того, как отец отрешился от мира и позволил деловым партнерам себя надувать. Ама иногда вспоминала о былых временах, однако всегда завершала свои речи, проклиная глупость моего отца, его злобных дружков и особенно божество оспы, которое позволило всему этому произойти.

Я не была уверена, что верю в божество оспы. Казалось неправильным, что высшее существо вынуждено унизиться до подобного – расхаживать всюду, швыряя оспу через окна и двери в людей. Иностранные доктора в больнице говорили о болезни и карантинных мерах против вспышки, и такое объяснение казалось мне куда более разумным. Порой я думала, что стану христианкой, как те леди-англичанки, посещавшие англиканскую церковь каждое воскресенье. Я никогда туда не заходила, но снаружи церковь выглядела такой мирной. А их кладбище, с опрятной зеленой лужайкой и ухоженными надгробиями под франжипановыми деревьями[2], казалось куда более удобным местом поклонения, чем дикие китайские кладбища, притулившиеся на склонах холмов. Во время фестиваля мертвых Цинмин[3] мы ходили туда подмести могилки, почтить предков и предложить им еду и благовония. Гробницы напоминали маленькие домики или очень большие кресла, с крыльями по обе стороны, чтобы охватить табличку в центре и маленький алтарь. Дорожки на холмах, ведущие наверх, заросли бурьяном и лалангом, остролистой «слоновьей травой», которая, чуть дотронься, резала пальцы. Кругом располагались заброшенные могилы покойников, о которых забыли, или у них не осталось заботливых родственников. Мысль о том, чтобы отдать долг уважения в качестве вдовы незнакомца, заставляла меня содрогаться. И что конкретно подразумевает свадьба с призраком? Отец преподнес эту идею как шутку. Ама не желала пояснять: она суеверно считала, что упомянуть что-то – значит воплотить в действительность. Ну, а я могла лишь надеяться, что знание такого рода мне никогда не понадобится.

Глава 2

Я изо всех сил старалась выбросить беспокоящую меня затею Лим из головы. В конце концов, оно было не тем, на что могла рассчитывать девушка в качестве первого предложения о замужестве. Я знала, что придется однажды вступить в брак, – и этот день приближался, – однако моя жизнь пока не слишком связывалась запретами. Если сравнивать обычаи в Китае с обычаями в Малайе, мы жили довольно-таки свободно. Местные китаянки не бинтовали ноги. На самом деле другие народы косо смотрели на этот обычай, он казался им странным, некрасивым, калечащим женщину и делающим ее бесполезной для работы по дому. Когда португальцы впервые высадились в Малакке более трехсот лет назад, тут уже повсюду находились китайцы, хотя первые из этих искателей удачи приехали без женщин. Некоторые взяли себе малайских жен, и получившуюся смесь культур назвали перанакан. Позднее поселенцы выписали невест из дома, которые зачастую оказывались старыми девами, женщинами в разводе или вдовами, но кто еще бы предпринял столь долгое и рискованное путешествие? Итак, мы жили здесь куда более вольно, и даже незамужняя девушка из хорошей семьи могла гулять по улицам, конечно, в сопровождении компаньонки. В любом случае, несмотря на вечный интерес моего отца ко всему китайскому, правящим классом здесь были британцы. Они составляли законы и прецеденты, учреждали правительственные организации и открывали английские школы для местных жителей. Лучшие из наших юношей стремились работать под их руководством в качестве государственных чиновников.

Мне было любопытно, что случилось с невезучим Лим Тиан Чином и надеялся ли он занять такую должность, или подобные вещи считались ниже достоинства сына богатого человека. Его отец славился как владелец оловянных шахт и плантаций кофе и каучука. А еще мне хотелось знать, отчего эта семья сделала предложение именно нам, учитывая отсутствие личных отношений между мной и их сыном.

В течение нескольких дней я донимала отца, желая узнать подробности беседы с Лим, но он уходил от ответа, скрываясь в кабинете и, несомненно, выкуривая куда больше опиума, чем следовало. Вид у него был трусоватый, словно он жалел даже об упоминании сватовства. Ама также играла на его нервах. Не смея отчитать отца в открытую, она бродила вокруг с метелкой от пыли, адресуя поток глухих жалоб разным неодушевленным предметам. Не имея возможности сбежать от упреков, отец в конце концов укладывал газету на лицо и притворялся спящим.

Словом, я думала, что дело окончено. Однако несколькими днями позже семья Лим прислала записку. Приглашение от самой мадам Лим на игру в маджонг[4].

– О, я не умею играть, – вырвалось у меня.

Присланный слуга только улыбнулся и сообщил, что это неважно, – я могу прийти и поглядеть. Что ж, я очень хотела посмотреть на интерьер особняка Лим, и, сделав кислую мину, Ама тем не менее захлопотала о моей прическе и одежде. Назойливость всегда была ее второй натурой, и поскольку я выросла под ее влиянием, то опасалась сама стать такой.

– Хм, если уж тебе надо идти, по крайней мере они увидят, что тебе нечего стыдиться! – заявила Ама, выложив мое второе лучшее платье.

Приличных платьев у меня было всего два: первое из тонкого сиреневого шелка с пурпурными вьюнками, вышитыми на воротничке и рукавах, и второе – бледно-зеленое с бабочками. В основном я носила свободное хлопковое платье ципао или же костюм из блузки и штанов, любимый служанками, сэмфу.

Как всегда, когда эти платья износятся, мы, скорее всего, отпорем вышитый воротничок и манжеты – пригодятся для другого наряда.

– Что же нам делать с твоими волосами? – спросила Ама, забыв о собственном, только что высказанном неодобрении этого визита.

Я обычно заплетала их в две аккуратных косы, хотя ради особых случаев собирала в высокую прическу при помощи длинных шпилек. В такие моменты я зарабатывала головную боль, особенно если прическу делала Ама – ни одного волоска она не выпускала на свободу.

Отступив назад, няня осмотрела свое творение и воткнула в мои волосы пару золотых шпилек с нефритовыми бабочками. Они тоже принадлежали моей маме. После этого Ама застегнула не менее пяти ожерелий вокруг моей шеи: два золотых, одно гранатовое, одно из мелких пресноводных жемчужин и последнее – с тяжелым нефритовым диском. Я ощущала неудобство такого груза, но и ему было далеко до украшений, которые носили богачи. У женщин зачастую не было иной защиты, кроме драгоценностей, поэтому даже беднейшие из нас щеголяли золотыми цепочками, сережками и колечками – своей страховкой. Что же касается богачей – пожалуй, я вскоре увижу, как наряжена мадам Лим.


Особняк Лим располагался за окраиной города, вдали от соседних улиц Йонкер и Хеерен, где богатые китайские торговцы обжили старинные датские лавочки. Я слышала, что у Лим также была такая собственность, но они перенесли свою главную резиденцию в Клебанг – местечко, где толстосумы возводили новые усадьбы. Не так далеко от нашего дома, хотя говорили, что там все не похоже на виллы и бунгало европейского квартала. Те были громадинами, разумеется, со множеством слуг, конюшнями и обширными зелеными газонами. Особняк Лим строили в китайском стиле и, по слухам, он сам по себе был довольно внушительным.

Ама вызвала рикшу, хоть я и считала это расточительством, ведь мы могли бы дойти туда пешком. Она все же возразила, что расстояние довольно большое и не стоит появляться в гостях покрытой потом и пылью.

Полуденная жара начала спадать, когда мы отправились в путь. От дороги поднимались волны зноя и облачка белой пыли. Наш рикша бежал уверенной рысцой, по его спине стекали струйки пота. Я сочувствовала этим кули[5], вынужденным заниматься подобной деятельностью. Тяжкий способ заработка, но все-таки лучше, чем трудиться на оловянных шахтах, где, как говорили, умирала почти половина рабочих.

Рикши были очень худыми, с впалыми грудными клетками, грубой кожей и босыми ногами, столь мозолистыми, что они больше напоминали копыта. Все же пристальное внимание этих странных людей меня смущало. Конечно, предполагалось, что я выйду на улицу только с компаньонкой и к тому же буду прикрывать лицо зонтиком из промасленной бумаги.

До нового витка размышлений мы успели прибыть к особняку Лим. Пока Ама строго наставляла рикшу ждать нас снаружи, я глазела на тяжелые двери из железного дерева. Они бесшумно распахнулись, явив такого же тихого слугу.

Мы прошли через внутренний дворик, обставленный большими фарфоровыми горшками с бугенвиллеями. Горшки сами по себе стоили небольшого состояния, их привезли из Китая, уложив в листья чая во избежание повреждений. Сине-белая глазурь – прозрачной чистоты, такую я видела на нескольких крохотных предметах, которыми еще владел отец. Если такую ценную керамику выставили под солнце и дождь, то… я была потрясена. Возможно, в этом и была вся суть.

Мы ожидали в большом фойе, пока слуга пошел вперед, чтобы объявить о нашем прибытии. Пол пестрел черно-белыми клетками, у подметенной тиковой лестницы были резные перила. И повсюду кругом – часы.

И какие! Стены покрывали дюжины часов во всех мыслимых стилях. Громадные экземпляры стояли на полу, те, что поменьше, гнездились на приставных столиках. Там были часы с кукушкой, фарфоровые часы, изящные часы из позолоченной бронзы и часики размером не более чем перепелиное яйцо. Их застекленные циферблаты сверкали, а медные орнаменты подмигивали. Шум их работы все возрастал. Похоже, время едва ли могло идти без подсчета в этом доме.

Пока я восхищалась видом, слуга опять появился, и нас провели через новую галерею комнат. Дом, как и многие китайские особняки, выстроили как сочетание двориков и соединяющихся коридоров. Мы прошли мимо каменных садов, оформленных в виде миниатюрных ландшафтов, и залов, набитых антикварной мебелью, и наконец я услышала громкий щебет женщин и резкое клацанье косточек маджонга. Передо мной стояли пять столов, за ними находились разряженные дамы, одежды которых намного превосходили мои по пышности. Но внимание привлекал центральный стол, рядом с которым слуга бормотал нечто женщине – ею могла быть только мадам Лим.

Взглянув на нее впервые, я испытала разочарование. Владения были настолько роскошными, что я ожидала, может, и наивно, не меньше чем Королеву небес. Вместо этого я нашла средних лет женщину с расплывшейся талией. Наряд на ней был великолепный, но строгий: черная как смоль баджу панджанг[6], символизирующая ее скорбь. Ее сын скончался девять месяцев назад, но оплакивать его мадам будет по меньшей мере год. Сидевшая рядом женщина почти ее затмила. На ней также были скорбные синий и белый цвета, однако ее стильная кебайя[7] имела приталенный фасон, а украшенные драгоценностями шпильки придавали ей стрекозиный блеск. Я сочла бы ее членом семьи, но она, впрочем, как и прочие дамы за столом, смотрела на мадам Лим, словно послушная ученица.



Позднее я узнала, что это была третья жена господина Лима.

– Я рада, что вы пришли, – промолвила мадам. Голос у нее оказался мягким, до странности юным и напоминавшим воркование голубки. Мне пришлось напрячься, чтобы расслышать ее среди окружающей болтовни.

– Благодарю вас, тетушка, – ответила я, используя уважительную форму обращения к старшей женщине. Я не могла решить, что сделать: склонить голову или поклониться. О, если бы я уделяла больше внимания таким тонкостям!

– Я знала твою маму до замужества, когда мы были детьми. Она не упоминала об этом? – Видя мое удивление, мадам Лим на миг обнажила зубы в улыбке. – Твоя мама и я находимся в дальнем родстве. – Об этом я также не имела представления. – Мне следовало пригласить тебя в гости раньше. Это большое упущение с моей стороны. – Игра в маджонг разгорелась с новой силой, заклацали костяшки. Мадам сделала знак слуге, тот подвинул к ней стул с мраморным верхом. – Иди сюда, Ли Лан. Слышала, ты не играешь, но, быть может, тебе понравится смотреть.

И я села рядом с ней, наблюдая за ее игральными костями, пока она делала ставки, и пробуя сладости, непрерывным потоком доставляемые из кухонь. У них были все мои любимые виды «куи» – блюда неня-перанакан, мягких паровых пирожных, приготовленных из клейкой рисовой муки и пальмового сахара либо тертого кокоса. А еще – нежные рулетики, называющиеся «любовными письмами», и ананасовые тарты из чудного сдобного теста. Миски поджаренных семян арбуза шли по кругу, как и сушеные кусочки манго и папайи. Прошло много времени с тех пор, как мы лакомились такими угощениями дома, и я не могла отказать себе в удовольствии, поедая сладости, как маленький ребенок. Уголком глаза я видела, как Ама качает головой, но здесь она была бессильна что-то мне запрещать. Немного позже няня ушла помочь на кухню, и без ее строгого пригляда я продолжила лакомиться.



Время от времени мадам Лим что-то мне бормотала. Однако ее голос был настолько тихим, что я едва понимала сказанное. Я улыбалась и кивала, оглядываясь по сторонам с откровенным любопытством. Редко мне выпадал шанс выйти в свет. Будь мама жива, я бы сидела рядом с ней, как сейчас, поглядывая поверх ее плеча на костяшки из слоновой кости и смакуя сплетни. Эти женщины приправляли свои разговоры тонкими намеками на важных лиц города и места. И небрежно упоминали казавшиеся мне невероятными суммы игровых долгов.

Должно быть, мадам Лим посчитала меня простушкой или по меньшей мере невоспитанной девицей. Иногда я ловила на себе острый взгляд ее голубиных глаз-бусин. Как ни странно, она лишь стала вести себя гораздо свободнее. Только гораздо позднее я поняла, отчего ей так пришлось по нраву мое бестактное поведение. Кругом дамы болтали и делали ставки, жадеитовые браслеты позвякивали в такт клацанью игровых костяшек. Третья жена ушла за другой столик, а жаль – мне бы хотелось понаблюдать за ней и дальше. Она несомненно была красива, хотя репутация у нее оказалась сложной, как чуть раньше выяснила из болтовни слуг Ама. Я не замечала никаких следов второй жены, хотя мне сказали, что господин Лим, как следовало богатому человеку, содержал еще младших конкубин, на которых и не подумал жениться.

У господина Лима было четыре дочери от разных жен, но ни одного выжившего сына. Двое умерли в младенчестве, последний, Лим Тиан Чин, упокоился менее года назад. Я хотела расспросить няню, каким образом он умер, но та не желала обсуждать этот бессмысленный, по ее мнению, предмет, раз уж я никогда не выйду за него замуж. Так или иначе, единственным наследником стал племянник господина Лима.

– На самом деле он – полноправный наследник, – сообщила Ама по пути сюда.

– О чем ты?

– Тот парень – сын старшего брата господина Лима. Сам Лим – второй сын. Он унаследовал состояние, когда старший брат скончался, однако пообещал воспитать своего племянника как наследника. Но годы шли, и люди стали говорить: возможно, глава семьи не захочет пренебречь интересами собственных детей. Хотя что уж об этом толковать? Все равно у господина Лима не осталось своих сыновей.

Когда я осознала эту паутину взаимоотношений, то ощутила трепет возбуждения. О, мир богатства и интриг, так похожий на тот, что описывается в дешевых, презираемых отцом романтических книгах. Их не одобряла и Ама. Однако я знала, что она тайком увлекалась таким чтением. Оно настолько отличалось от нашего нищенского быта… Тяжко было размышлять о том, как мы перебивались год за годом, вечно стараясь беречь вещи и не позволяя себе покупать что-то хорошее и новое. А самое плохое – отец сидел сложа руки. Он и не думал идти заключать контракты или управлять делом. Он все бросил и заперся в своем кабинете, постоянно переписывая свои любимые поэмы и сочиняя маловразумительные трактаты. Мало-помалу я почувствовала, что все мы заперты с ним в клетке.

– Выглядишь печальной. – Голос мадам Лим оторвал меня от раздумий. От нее ничто не ускользало. Глаза мадам были слишком светлыми для китаянки, зрачки – маленькие и круглые, словно у птиц.

Я покраснела.

– Этот дом такой оживленный по сравнению с моим.

– Тебе здесь нравится? – полюбопытствовала она.

Я кивнула.

– Скажи, – промолвила она, – а есть ли у тебя возлюбленный?

– Нет. – Я уставилась на свои руки.

– Что ж, юной девушке не стоит быть чересчур искушенной. – Мадам Лим подарила мне одну из своих кратких улыбок. – Дорогая, надеюсь, тебя не задели мои многочисленные вопросы. Ты так сильно напоминаешь свою матушку, а еще меня саму в молодости.

Я воздержалась от вопросов о ее дочерях. За другими столиками сидело мало молодых женщин, но всех представили мне так бегло, что я с трудом понимала, кто из них кузина, а кто – подруга или дочь.

Игра в маджонг продолжалась, но поскольку я в ней не разбиралась, то немного погодя ощутила беспокойство. Когда я извинилась и пожелала пройти в ванную, мадам Лим кликнула служанку, чтобы сопровождать меня. Напряженная партия была в самом разгаре, и я надеялась, что игра ненадолго отвлечет мадам от моей персоны.

Служанка провела меня разными коридорами к тяжелой двери из дерева ченгал[8]. Когда я освободилась, то приоткрыла створку и выглянула в щелочку. Моя проводница по-прежнему терпеливо ждала снаружи. Но кто-то издалека позвал, и, бросив быстрый взгляд на дверь, она удалилась.

С бьющимся сердцем я выскользнула из ванной. Архитектура дома представляла собой комплекс из комнат с выходящими во внутренние дворики окнами. Я прошла через малую гостиную, потом – через зал с мраморным столом, наполовину сервированным к обеду. Услышав голоса, я торопливо скользнула по другому коридору во внутренний дворик с маленьким прудом – там цветы лотоса покачивали кремовыми головками на зеленых стеблях. Знойное сказочное спокойствие растекалось повсюду. Я знала: нужно вернуться до того, как меня хватятся, но все же медлила.

Пока я изучала стручки лотосов, напоминавшие носики леек, раздался слабый серебристый звон. Вероятно, я оказалась где-то возле комнаты с часами. Следуя далее, я вошла в помещение, похожее на кабинет. Одну из дверей распахнули во дворик, однако интерьер был темным и холодным. Мгновенно ослепнув от разницы в освещении, я наткнулась на человека, работавшего за низким столиком. Юношу, одетого в поношенный синий хлопок. Шестеренки и колесики рассыпались по столику и полу, закатываясь в углы.

– Простите, мисс… – Он поглядел на меня с извиняющимся видом.

– Я слышала звон, – неловко пробормотала я, старательно помогая ему собрать детали.

– Вам нравятся часы?

– Я не слишком-то много о них знаю.

– Ну, без вот этой детали и той часы полностью встанут, – сообщил он, собирая сверкающие внутренности медных карманных часиков. Пинцетом юноша подобрал пару крохотных шестеренок и соединил их.

– Вы сможете все починить? – На самом деле мне не следовало беседовать с юношей, даже слугой, но он склонился над механизмом, и это придало мне уверенности.

– Я не специалист, но могу все собрать. Дедушка научил.

– Полезный навык, – сказала я. – Вам бы свой магазин открыть.

При этих словах он вопросительно взглянул на меня, затем улыбнулся. Во время улыбки его густые брови смыкались, а в уголках глаз появлялись морщинки. Я почувствовала, как щеки обдало жаром.

– Вы чистите все часы?

– Иногда. Еще я бываю счетоводом и исполняю разные поручения. – Он глядел прямо на меня. – Я видел вас раньше у пруда.

– О. – Чтобы скрыть свое смущение, я спросила: – А почему в доме так много часов?

– Кое-кто говорит, что у старого хозяина было такое хобби, или даже одержимость. Именно он собрал всю коллекцию. Не знал покоя, пока не покупал какой-нибудь новый экземпляр.

– Но почему он так ими интересовался?

– Ну, механические часы куда более точны, чем водяные, показывающие время при помощи капающей воды, или же свечи, на которых по высоте столбика сала подсчитываешь промежутки. Эти западные часы настолько хороши, что их можно использовать в плавании для измерения градуса долготы, а не только широты. Знаете, что это?

Вообще-то я знала. Как-то раз отец объяснил мне, каким образом горизонтально и вертикально размечают морские карты.

– А разве мы раньше не могли определять долготу в плавании?

– Нет, в прошлом все знаменитые карты размечали лишь по широте. Это оттого, что так проще всего рассчитать курс. Но представьте, что вы далеко в море. Все, что у вас есть, – секстант и компас. Вам нужно точно определить время, чтобы вычислить относительную позицию солнца. И вот поэтому эти часы так великолепны. С ними португальцы проделали весь путь с другого края мира.

– Почему же мы этого не сделали? – спросила я. – Следовало завоевать их до того, как они приплыли в Малайю.

– Малайя – лишь захолустье. А вот Китай мог бы такое провернуть. Морские капитаны династии Мин плавали даже в Африку, используя только широту и лоцманов, которые знали местные воды.

– Да, – ответила я с готовностью. – Я читала, что они привезли императору жирафа[9]. Но он не заинтересовался варварскими землями.

– А теперь Китай в состоянии упадка, а Малайя – всего лишь очередная европейская колония. – В его словах был легкий оттенок горечи, что возбудило мое любопытство. А в коротко подстриженных волосах не было видно ни выбритой дорожки, ни длинной косички, которую многие мужчины носили до сих пор, даже после отъезда из Китая. То ли это знак самого низшего класса, то ли бунт против традиций. Но он только улыбнулся. – Все же у британцев есть еще чему поучиться.

Я хотела задать ему так много вопросов, но едва начав, поняла, что отсутствовала слишком долго. И каким бы вежливым он ни казался, все равно было неправильно болтать со странным юношей, пусть и слугой.

– Мне нужно идти.

– Постойте, мисс. А вы знаете, куда?

– Я пришла из комнаты, где играют в маджонг.

– Мне проводить вас? – Он наполовину встал из-за столика, и я не могла не отметить грации его стройного тела.

– Нет, нет. – Чем дольше я думала о своем поведении, тем более смущенной себя ощущала и тем сильнее уверялась в том, что меня ищут. Я почти выбежала из комнаты. Промчавшись по нескольким коридорам, поняла – это не та часть дома. И все-таки удача меня не оставила. Пока я стояла в нерешительности, появилась служанка, сопровождавшая меня в ванную.

– Ох, мисс, – сказала она. – Я только отошла, а когда вернулась – вас уже не было.

– Простите, – ответила я, разглаживая платье. – Я заблудилась.

Когда мы вернулись в комнату для маджонга, игра еще продолжалась. Я скользнула на свое место, но мадам Лим едва ли это заметила. Судя по количеству жетонов, громоздившихся перед ней, она выиграла уже несколько партий. Немного погодя я стала вежливо прощаться, но, к моему изумлению, хозяйка дома встала, чтобы проводить меня до дверей.

По пути к парадному входу мы миновали служанку, которая готовила похоронные подношения для сожжения в одном из двориков. Там были миниатюрные статуэтки из проволоки и ярко раскрашенные бумажки, которые мы сжигаем, чтобы мертвые жили в достатке на том свете: лошадки для верховой езды, большие особняки, слуги, еда, пачки адских денег, повозки и даже бумажная мебель. Непривычно было видеть все эти разложенные предметы сейчас, ведь мы обычно готовили их к похоронам или к празднику Цинмин – дню поминовения усопших. Хотя верующий мог сжечь все это в любое время ради предков, поскольку без таких подношений мертвые попросту нищенствовали на том свете, а без потомков и правильного захоронения неустанно блуждали в облике голодных духов и не имели возможности возродиться. Только в праздник Цинмин, когда солидные подношения предавали огню, чтобы отогнать зло, такие несчастные покойники получали небольшое пропитание. Я всегда считала эту идею пугающей и с недоверием поглядывала на вещицы, несмотря на веселую цветную бумагу и чудесно выполненные детали.

Пока мы шли, я втайне рассматривала мадам Лим. Яркий свет дворика обозначил тени вокруг ее глаз и обвисшие щеки. Она выглядела невыразимо измученной, хотя ее осанка отрицала любой намек на слабость.

– А как поживает твой отец? – спросила она.

– Хорошо, благодарю вас.

– Он уже составил планы относительно тебя?

Я склонила голову:

– Ни одного, о котором я бы знала.

– Но ты достигла брачного возраста. Девушка твоего положения должна была уже получить множество предложений.

– Нет, тетушка. Мой отец живет… довольно уединенно. – И денег у нас больше нет, добавила я про себя.

Она вздохнула.

– Осмелюсь попросить тебя об одолжении. – Я насторожилась, но просьба оказалась до странности безобидной. – Не могла бы ты дать мне вот эту ленточку из своей прически? Я подумываю отыскать похожий оттенок ткани, чтобы сшить новый баджу.

– Конечно. – Я вынула ленту. В ней не было ничего особенного. Цвет – обыкновенный розовый, но кто я такая, чтобы ей противоречить?

Она схватила отрезок ткани дрожащей рукой.

– Вы хорошо себя чувствуете, тетушка? – осмелилась я спросить.

– Плохо сплю, – ответила она тихо и быстро. – Но думаю, это скоро пройдет.

Едва нас устроили в повозке рикши, Ама принялась отчитывать меня:

– Да как ты смела так себя вести? Столько есть и мечтательно таращиться вокруг – я в толк не могла взять, что больше, твои глазищи или твой рот! Они, верно, подумали, что ты гусыня. Отчего ты не очаровала ее, не рассказала умных историй и не подольстилась? Ай, ты вела себя как сельская девка, а не дочь семьи Лан!

– Ты раньше никогда не говорила, что я могу быть любезной! – выпалила я с раздражением, хоть и ощущала втайне облегчение: она помогала на кухне, пока я совершала длительную экскурсию.

– Любезной? Разумеется, ты именно такая. Ты можешь вырезать бумажных бабочек и цитировать поэмы лучше любого ребенка с нашей улицы. Я не говорила тебе этого раньше, потому что не желала тебя испортить.

Типичная логика Ама. Но ей не терпелось рассказать подслушанные на кухне сплетни, и мне легко удалось сменить тему, особенно когда я рассказала о просьбе мадам Лим насчет ленты.

– Забавно, что она попросила тебя об этом. Она не шила себе новую одежду много месяцев. Может быть, после окончания траура они назначат свадьбу племянника.

– Он разве не женат?

– Пока даже не обручен. Говорят, хозяин должен был сговориться о его свадьбе раньше, но не сделал этого, потому что желал заключить более выгодный брак для собственного сына.

– Как нечестно.

– Айя, таков обычай нашего мира! Теперь его сын мертв, и Лимы чувствуют вину за невыполненное обещание. И скорее всего, им срочно нужно обеспечить рождение мальчика. Если умрет и племянник, некому будет наследовать богатство.

Я отчасти заинтересовалась историей, однако мои мысли вернулись к прошедшему дню.

– Ама, а кто смотрит за часами в этом доме?

– За часами? Должно быть, кто-то из слуг. А почему ты спросила?

– Просто любопытно.

– Знаешь, служанки болтают, будто мадам Лим очень тобой интересуется, – продолжала няня. – Она недавно задавала много вопросов о тебе и нашем доме.

– А это не связано с «призрачной свадьбой»? – По какой-то причине груды похоронных подношений встали перед внутренним взором, и я вздрогнула.

– Об этом никто не знает! – Ама негодовала. – Это была частная беседа с твоим отцом. Может, он даже не так все понял. Уж этот его опиум!

Сколько бы трубок ни выкурил отец, сомневаюсь, что он лишился разума в тот день. Но я просто сказала:

– Мадам Лим и мне задавала вопросы.

– Какие же?

– Есть ли у меня возлюбленный, обручена ли я…

Ама выглядела довольной, как схватившая ящерку кошка.

– Отлично! У семьи Лим столько денег, что, скорее всего, хорошее воспитание им важнее, чем наследственное состояние.

Я попыталась указать ей, что вряд ли Лимы из-за меня упустят свой шанс привести в дом богатую невестку. И кроме того, нельзя было объяснить тяжесть, которую я ощущала в присутствии мадам Лим. Но Ама уже уплыла в счастливые грезы.

– Нам нужно почаще вывозить тебя. Если люди узнают, что тобой интересуется семья Лим, ты можешь получить другие брачные предложения. – Порой она была такой прагматичной. Из нее вышла бы превосходная торговка птицей. – Завтра мы купим тебе немного ткани, чтобы сшить новые наряды.

Глава 3

Тем вечером я рано легла спать, чувствуя усталость и сильнейшее возбуждение. Было жарко, и я изнемогала за деревянными ставнями. Няне не нравилось, если я слишком широко распахивала окна по ночам. Якобы ночной воздух вреден для здоровья, вот только в засушливый сезон мне нечем было дышать.

Когда масляную лампу задули, лунный свет стал медленно растекаться по комнате, пока не залил ее бледным холодным сиянием. Китайцы считают, что ночное светило принадлежит «инь», женскому началу, и полно негативной энергии, противоположной солнцу «ян», воплощающему мужественность. Мне нравилась луна, с ее мягкими серебристыми лучами. Она была и эфемерной, и полной коварства: потерянные вещицы, закатившиеся в щели между половиц, находились редко, а в книгах, чьи страницы перелистывали в ее свете, встречались любые причудливые истории, исчезавшие поутру. Ама велела мне не шить при лунном свете – это могло сгубить зрение, а значит, испортить шансы на хорошее замужество.

Кстати, о браке: я не возражала бы против такого супруга, как встреченный сегодня юноша. Я бесконечно проигрывала наш краткий разговор, вспоминая интонации его голоса, бойкую уверенность фраз. Хорошо, что он говорил серьезно, без фамильярной снисходительности немногих друзей моего отца. Мысль о том, что юноша может разделять мои интересы или даже понимать мои опасения, вызвала странный трепет в груди. Будь я мужчиной и найди служанку-рабыню, пришедшуюся по душе, никто не сумел бы помешать мне ее купить. Мужчины так поступают каждый день. Для женщин все куда сложнее. Ходили слухи о неверных конкубинах, которых удавили или лишили ушей и носов и бросили на улицы к нищим. Я не знала никого из тех, с кем проделали подобное зверство, но не могла встречаться с этим юношей или, еще хуже, влюбиться в него. Даже такой безответственный человек, как мой отец, вряд ли позволил бы брак со слугой.

Вздох вырвался из груди. Я едва его знала, все это – сплошь надежды и догадки. Хотя, если я и выйду замуж, супруг точно так же останется для меня загадкой. Не всем девушкам из хороших семей приходилось ее решать. Некоторые семьи хранили обычай раннего обручения, другие выходили в свет достаточно часто, чтобы молодые люди смогли встретиться и даже влюбиться. Но в нашем доме такому не бывать. Отречение отца от мира означало, что он не искал друзей с сыновьями и не назначал мне пару. Впервые я начала полностью осознавать, почему Ама вечно злилась на него из-за моего замужества.

Контраст между пониманием его небрежности и моей любовью к нему был болезненным. Имея мало перспектив в плане выгодного брака, я буду приговорена к половинчатой жизни старой девы. Без мужа еще глубже увязну в благородной бедности, лишившись даже комфорта и почета материнства. Столкнувшись с этими неутешительными мыслями, я уткнулась лицом в тонкую хлопковую подушку и плакала, пока не уснула.

В ту ночь мне приснился загадочный сон. Я брела по особняку Лим; все было тихо, неподвижно. Солнце пропало, свет – лишь яркая белизна, напоминающая полуденные отблески сквозь туман. И, словно бы утопая в нем, части дома исчезали из вида, едва я проходила мимо, так что позади все пряталось в тонкой белой дымке. Как и наяву, я прошла через искусно засаженные цветами дворики, тусклые коридоры и откликавшиеся эхом жилые комнаты, но в этот раз не услышала ни отдаленного бормотания голосов, ни движения слуг. Внезапно я поняла, что не одна. Кто-то шел за мной, наблюдая из-за двери или выглядывая через перила верхнего этажа. Я заторопилась, сворачивая в один проход за другим, пока они все не стали угрожающе напоминать друг друга.

Наконец я вошла во дворик с лотосовым прудом, очень похожий на тот, что видела днем, хотя цветы здесь смотрелись как искусственные – будто их воткнули в грязь подобно кадильным палочкам. Пока я стояла там и размышляла, что делать, кто-то подкрался ко мне сзади. Обернувшись, я увидела странного юношу. Он был великолепно одет в старинный костюм, доходивший до щиколоток. На ногах, на удивление коротких и широких, были черные туфли на высоких каблуках. В противовес одежде, раскрашенной в кричащие тона, лицо было довольно невыразительным, пухлым, со слабым подбородком и следами от угрей. Он взирал на меня с заботливой улыбкой.

– Ли Лан! – произнес он. – Как же я хотел снова тебя увидеть!

– Кто вы? – спросила я.

– Ты не помнишь меня? Прошло много времени. Но я тебя помню. Как мог я забыть? – напыщенно продолжал он. – Твои прекрасные брови, похожие на мотыльков. Твои губы, напоминающие лепестки гибискуса.

Когда он широко улыбнулся, меня затошнило.

– Я хочу домой.

– О нет, Ли Лан, – запротестовал он. – Прошу, присядь. Ты не представляешь, как долго я ждал этого момента.

Он взмахнул рукой, и появился столик, уставленный разнообразной едой. Вареные цыплята, дыни, засахаренные кокосы, всевозможные пирожные. Как и его одежда, блюда были очень ярко и неаппетитно раскрашены. Апельсины – мазки румян, а тарелка пандановых кексов – тошнотворного оттенка моря перед бурей. Сложенная в громоздкие пирамиды, вся эта масса выглядела неприятной, точно похоронные подношения. Он настаивал, чтобы я выпила чашечку чая.

– Я не хочу пить, – был мой ответ.

– Знаю, ты застенчива, – сказало это возмутительное существо, – но я налью себе чашку. Видишь? Разве не восхитительно? – Он пил, всячески выказывая восторг. – Ли Лан, моя драгоценная. Разве ты не знаешь, кто я? Я – Лим Тиан Чин! Наследник семьи Лим. Я пришел поухаживать за тобой.

Тошнота нарастала, пока я не впала в состояние, близкое к лихорадочному.

– Разве вы не умерли?

Стоило мне произнести это, как мир содрогнулся, будто его смяли. Цвета поблекли, линии кресел расплылись. Затем, словно резиновая лента стянулась, все вернулось в прежний вид. Сиял белый свет, еда на столике мерцала. Лим Тиан Чин прикрыл глаза, будто уязвленный моими словами.

– Моя драгоценная, – произнес он, – знаю, ты шокирована, однако давай не будем сейчас это обсуждать.

Я упрямо затрясла головой.

– Знаю, ты деликатная натура, – сказал он. – Не хочу волновать тебя. Мы попробуем снова позже.

Исчезая, он старался улыбнуться. Я принуждала себя проснуться со всей доступной силой воли. Я словно пробиралась сквозь мангровое болото, но мало-помалу цвета поблекли, и наконец, задыхаясь, я увидела лунный свет на своей подушке и ощутила онемение в руках, так как отлежала их.

Остаток ночи я едва могла заснуть. Тело покрывал пот, а сердце прыгало. Моим единственным желанием было заползти в кровать к няне, как я делала это в детстве. Тогда я спала рядом с ней, и жгучий аромат бальзама «Белый цветок»[10], которым Ама мазала виски от мигрени, успокаивал меня. Однако, если я сейчас пойду к ней, няня взволнуется. Я получу нагоняй, и вдобавок в меня вольют все виды патентованных препаратов. И все же страх и одиночество почти заставили меня потревожить ее, но тут я припомнила невероятную суеверность пожилой женщины и то, что любое упоминание Лим Тиан Чина расстроит ее надолго. Ближе к рассвету я наконец впала в тяжелую полудрему.

Я намеревалась рассказать Ама о сне, но мои страхи при ярком свете показались менее важными. Все из-за пребывания в доме Лим, убеждала я себя. Или из-за переедания. И кроме того, я не хотела признаваться няне, что думала о женихах перед сном. Знакомство с юношей, чинившим часы, вызвало чувство вины.

На следующий вечер я укладывалась в кровать с тревогой, но сны меня не посещали, и по прошествии нескольких ничем не примечательных ночей я обо всем позабыла. В любом случае меня заботило другое. Как я ни старалась, мысли возвращались к разговору с часовщиком. Я думала о том, каким знающим он казался, и жалела, что такой человек должен работать слугой. Я воображала, каково это – провести руками по его стриженым волосам. Улучив свободную минутку, я изучала черты своего лица в крохотном лакированном зеркальце моей мамы. Отец обращал мало внимания на мою внешность, когда я росла. Его больше интересовали мои мнения о картинах и скорость моей каллиграфии. Порой он упоминал, что я похожа на маму, но такое наблюдение причиняло больше боли, чем удовольствия, и в итоге он ретировался. Ама редко хвалила и частенько ругала, но я знала – она бросится под колеса повозки ради меня.

– Ама, – спросила я через несколько дней, – какое отношение матушка имела к мадам Лин?

Мы шли домой с материалом на новое платье. Каким-то образом няня нашла на это деньги. Я никак не решалась узнать, из каких запасов она наскребла средства на столь необязательную роскошь. Все няни откладывали часть зарплаты к увольнению. Они относились к особому классу слуг, иногда называемых «черно-белыми» за форму одежды: белая китайская блуза поверх черных хлопковых брюк. Некоторые из них были одинокими женщинами, отказавшимися от замужества, другие – бездетными вдовами без иных средств к существованию. Становясь ама, они подрезали волосы в короткий «боб» и вступали в особенное сестринство. Они платили взносы и хранили там сбережения, а после завершения трудового пути проводили остаток дней в Доме общества ама – их кормили и одевали до самой смерти. Один из немногих вариантов для незамужней бездетной женщины, позволяющий позаботиться о старости.

Я заподозрила, что Ама опустошила собственную казну ради меня. Какой позор. Если у нашей семьи действительно не осталось денег, ей следовало подыскать другое место. Или же просто уволиться. Возраст ей это позволял. Если бы я вышла замуж, Ама могла бы уйти со мной как личная горничная – так же она пришла с моей мамой после ее свадьбы. Теперь, глядя на ее крошечную фигурку, ковыляющую рядом, я ощутила прилив нежности. Вопреки постоянной критике, зачастую побуждавшей меня вырваться из-под контроля, Ама была бесконечно верной.

– Кажется, мадам и твоя матушка были троюродными или четвероюродными сестрами, – ответила няня.

– Но мадам Лим говорила так, словно знала маму.

– Может быть. Но не думаю, что они были близки. Я бы запомнила, – продолжала Ама. – Мадам Лим была дочерью семейства Онг. Они заработали состояние, строя дороги для англичан.

– Она рассказывала, что в детстве играла с мамой.

– Неужели? Может, пару раз, но она не была одной из ближайших подруг твоей матушки. Точно.

– Тогда зачем она все это говорила?

– Кто знает, о чем думают богатенькие дамочки? – Ама вдруг улыбнулась, ее личико сморщилось, словно у черепахи. – Наверняка у нее были причины. Слуги шепчут, хозяйство у них неплохое. Конечно, они еще в трауре по сыну. Его смерть в прошлом году стала для них страшной потерей.

– У нее были другие дети?

– Двое сыновей скончались в младенчестве. От второй и третьей жены вроде бы есть дочки.

– Я видела третью жену, но не вторую.

– Она умерла четыре года назад от малярии.

Малярия для жителей страны была настоящей карой, лихорадка вечно гнездилась в венах людей. Малайцы жгли дымные костры, чтобы отгонять болезнь подальше, индусы украшали своих многочисленных богов венками из жасмина и календулы ради защиты. Однако англичане говорили, что малярию рождали комары. Думая о насекомых, я припомнила третью жену и ее сверкающие драгоценные шпильки.

– Третья жена кажется сложным человеком, – промолвила я.

– Эта женщина! Она была никем, когда хозяин на ней женился. Никто даже не знает, откуда она пришла. Какой-то городишко с далекого юга, Джохор[11] или даже Сингапур.

– А жены ладят друг с другом?

Только богачи могли позволить себе содержать много жен, и обычай стал редким. Англичанам он не нравился. По слухам, самыми ярыми противницами были женщины, леди. Естественно, они не одобряли желание своих мужчин обзавестись любовницами и стать похожими на местных. Не могу сказать, что винила их за это. Мне бы тоже не понравилась участь второй жены. Или третьей, или четвертой. Дойди дело до такого, я бы лучше сбежала прочь и отдала жизнь Обществу ама.

– Так хорошо, как можно ожидать. И потом, есть вся эта борьба за рождение наследника. К счастью для мадам Лим, она оказалась единственной матерью сыновей.

– А сын, Лим Тиан Чин, каким он был? – Несмотря на жару, я вздрогнула при воспоминании о сне. Ама обычно избегала разговоров об умершем наследнике, но я надеялась вытянуть что-то из нее сегодня.

– Слышала, что испорченным.

– Я тоже так думаю. – Я выпалила это, не подумав, но она ничего не заметила.

– Говорят, он не был столь талантливым, как племянник. Айя, нет никакого смысла его обсуждать. Лучше не оскорблять покойных.

Глава 4

Предсказание Ама о том, что мне понадобится новое платье, сбылось, когда спустя несколько дней я получила второе приглашение в особняк Лимов. В этот раз оно включало и отца. В честь приближающегося праздника Циси семейство Лим организовало музыкальный вечер с частным представлением для родных и друзей. В городе было не так много мест для увеселений, которые могли бы посещать женщины из приличных семей, поэтому время от времени такие вечеринки проводились дома.

Ама частенько рассказывала мне о том, как украшали главный дворик в нашем доме и как мой дедушка нанимал рабочих для постройки временной сцены. Не стоит и говорить об отсутствии таких праздников в последние годы, так что подобная перспектива меня очень взволновала. Отец согласился пойти. Господин Лим ранее входил в круг его деловых партнеров, а их отношения, хоть и нерегулярные, оставались сердечными. На самом деле я не была вполне уверена, с кем отец до сих пор сохранил связь. Порой он меня удивлял.

Циси, или седьмой день седьмого лунного месяца, был фестивалем, посвященным двум небесным любовникам – пастуху и ткачихе. Ама рассказывала мне эту сказку в детстве. Давным-давно жил-был пастух, у которого не водилось живности, кроме старенького быка. Однажды бык внезапно заговорил и сказал хозяину, что он сможет завоевать жену, если спрячется у пруда и подождет появления дев – небесных ткачих. Пока гостьи мылись, пастух спрятал один из их нарядов, и, когда дева осталась искать свою утрату, он обратился к ней и попросил выйти за него замуж. Прошло время, и волшебный бык издох. В этот миг я всегда выпаливала много вопросов. Ама же отметала мои протесты, продолжая отлично сплетенное повествование. Она была педантичным рассказчиком, повторявшим историю каждый раз точно теми же словами.

Перед смертью волшебный бык предупредил пастуха, чтобы тот сохранил его шкуру на случай большой нужды. И очень скоро Небесная госпожа рассердилась, поскольку одна из ее лучших ткачих вышла за смертного. Она потребовала, чтобы ткачиха вернулась обратно на небо. Пастух, впав в отчаяние, последовал за женой на шкуре волшебного быка, а их дети сидели в корзинах, привязанных к концам коромысла. Чтобы помешать ему, Небесная госпожа взяла шпильку и прочертила между супругами реку – Млечный Путь. Однако в определенный день каждого года сороки жалеют пастуха и ткачиху и слетаются вместе, образуя мост, чтобы они смогли повидаться. Таково сближение звезд Альтаир и Вега на седьмой день седьмого месяца.

Когда Ама поведала мне эту сказку, я не могла понять, отчего такая трагедия считается фестивалем для влюбленных. Здесь не было счастливого конца, лишь бесконечное ожидание по обе стороны реки. Жалкий способ провести вечность. Больше всего меня интересовал бык. Откуда он узнал, что небесные девы скоро спустятся? Почему мог говорить? И самое важное – почему животное должно было погибнуть? Ама никогда не давала мне удовлетворительных ответов на эти вопросы.

– Смысл истории – это влюбленные, глупышка, – приговаривала она, и действительно, фестиваль отчасти устраивался ради юных девушек, которые соревновались в умении вдевать нитку в иголку при лунном свете, омывали лица цветочной водой и пели песенки в честь вышивания. У меня никогда не было возможности принять участие в таких девичьих развлечениях, потому что в праздник Циси проводили еще и сушку книг.

Седьмой день седьмого месяца считался особенно благоприятным временем, чтобы вынести на воздух старинные книги и свитки, а поскольку у отца были горы того и другого, именно этим мы и занимались во время фестиваля. Во дворе расставляли столы, и вся коллекция отца оказывалась на солнце, бумаги разворачивали, чтобы обеспечить равномерную сушку. Требовался бдительный присмотр, дабы гарантировать, что чернила не поблекнут. Я до сих пор помню ощущение гладкой, горячей бумаги под ладонями и сверкание красок, усилившихся от света солнца.

Наш климат был жарким и влажным – враждебная среда для библиотек. Много раз я обнаруживала, что чешуйница или книжные черви начали пожирать листы книг, и моей обязанностью становился поиск дырочек и уничтожение вредителей. Вот отчего мои воспоминания о Циси неразрывно связывались с запахом заплесневелой бумаги. И все-таки этот год должен стать другим. Я полагала, что Лимы будут праздновать с куда большим размахом.

Представление назначили на полдень, затем следовал обед. Я провела утро, выясняя, сколько приличных украшений у меня осталось. Ама разглаживала новое платье тяжелым угольным утюгом, пока оно не стало ровным и хрустящим. Я редко носила кебайю, но захотела делать это чаще – уж очень наряд мне шел. Верхняя приталенная баджу была сшита из чистого белого хлопка с вышивкой ришелье по переду и краям. Спереди она застегивалась тремя золотыми брошками-цветами, соединенными чудесными цепочками из того же металла, а саронг длиной до лодыжек сделали из замечательного батика с извилистым узором из зеленых листьев и розовых и желтых цветов. После ванны, облаченная в новый наряд, со сделанной Ама высокой прической, я едва себя узнала. Однако рассматривая собственное отражение, я почувствовала, будто в углу комнаты кто-то стоял и наблюдал за мной. Повернувшись, я не обнаружила ничего необычного. И все же в зеркале мне чудилась фигура, стоявшая рядом с большим шкафом. Я постаралась как следует рассмотреть незнакомца. Ама вошла, когда я этим занималась, и поймала мой озабоченный взгляд.

– Почему такая кислая? Никто не женится на тебе, если будешь строить такие гримасы!

Я не нашла в себе смелости, чтобы поведать о видении в зеркале, поэтому улыбнулась, хотя все удовольствие от собственной внешности улетучилось после происшествия.

В парадном холле особняка Лимов я наконец-то увидела хозяина дома. Лим Тек Кьон выглядел свиноподобным коротышкой, но обладал ярко выраженной индивидуальностью. Он тепло приветствовал моего отца и с интересом осмотрел меня.

– Так вот какова твоя дочь! – произнес господин Лим. – И где же ты ее прятал?

Папа улыбнулся и пробормотал нечто уклончивое, глядя по сторонам, словно бывал в доме уже не раз. Я осознала: при жизни мамы они были здесь частыми гостями.

Так или иначе, времени для наблюдений у меня не оставалось – меня отослали к дамам приводить себя в порядок. По законам ислама высокопоставленные малайцы держали своих женщин в затворничестве, и ни один мужчина, кроме ближайших родственников, не имел права взглянуть на них без вуали. Местные китайцы не соблюдали разграничения полов столь строго, хотя чересчур близкие отношения между молодыми людьми осуждались.

Дом был полон людей. Дети бегали под ногами с возбужденными личиками, напоминая мне о собственных беззаботных годах, когда мы с кузинами носились наперегонки по дворикам нашего дома. Но они давно уехали в Пинанг с моими двумя тетушками, когда их мужей перевели по службе. Я редко получала от сестер письма, особенно с тех пор, как трое из них вступили в брак.

Слуги скользили мимо с подносами. Я всматривалась в их лица, отыскивая взглядом того юношу, но его не было видно. В главном дворике установили сцену.

– Слышала, сегодня знаменитый оперный певец даст частное представление, – сообщила мне одна из юных матрон. Лицо ее походило на обвалянный в муке пельмень, но хранило выражение доброты. Я уже была ей представлена, но не могла вспомнить имя.

– Вы Пан Ли Лан? – уточнила она. – Меня зовут Ян Хон, я старшая дочь дома. – Я пробормотала извинения за беспамятство, она улыбнулась. – После замужества я тут больше не живу, но иногда возвращаюсь, чтобы помочь и похвастать внуками.

– Сколько у вас детей? – спросила я.

– Трое, – она потерла талию сзади. – Старшему уже семь, а двое младших только пошли.

И тут мимо прошла мадам Лим.

– Представление немного задерживается, – сообщила она. – Почему бы вам не взять себе прохладительных напитков?

Мне она по-прежнему казалась больной, хотя и добавила на землистую кожу немного румян.

– Ваша матушка здорова? – спросила я у Ян Хон.

Она рассмеялась.

– Это не моя мать. Моей матерью была вторая жена.

– Мне тяжело привыкнуть к дому с таким количеством людей.

– У вашего отца была лишь одна супруга? – уточнила она.

– Да, он не вступал в новый брак.

– Счастливица.

Наверное, было бы странно иметь одну или две мачехи. Но ведь Ян Хон не знала моего отца и того, как божество оспы отняло у него почти все состояние.

– Отец потерял вкус к жизни после гибели матушки, – сказала я. – У нас в доме никогда не было такой толпы, как здесь.

На лице Ян Хон появилась гримаса.

– Неплохое шоу, да? Но я никогда не желала стать второй женой. Если мой муж захочет вновь жениться, я его брошу.

– Неужели? – Втайне я поразилась ее уверенности. Однако она принадлежала к богатой, могущественной семье. Очевидно, это давало ей большую власть над мужем.

– Ах, я вас испугала. Брак не так плох, и мой муж – хороший человек. Поверите ли, я была страстно в него влюблена. – Она расхохоталась. – Родственники не хотели нашего союза из-за его бедности, но я знала о его уме. Он получил стипендию Совета своего клана и уехал в Гонконг – учиться с моим кузеном.

Я взглянула на нее с новым интересом. Я знала, что некоторые сыновья богачей уезжали за границу – в Гонконг или даже в Англию на учебу – и возвращались уже врачами или юристами. Будь я мужского пола, поступила бы так же – именно это я и сообщила Ян Хон.

– Ох, даже не знаю, – возразила она. – Путешествие может оказаться опасным из-за тайфунов. Да и освоиться там не так просто.

Она выглядела так, словно хотела добавить что-то, но затем поджала губы. Я слышала о беспорядках в Гонконге, несмотря на британское управление, и хотела знать подробности, но собеседница просто сообщила, что ее муж учился в новом Гонконгском медицинском колледже, основанном Лондонским миссионерским обществом[12].

– Идемте, – сказала Ян Хон. – Поищем что-нибудь из еды.



Мы пошли по направлению к большой внутренней комнате, из которой доносились звуки музыки. Она ошеломила меня. Эрху – двухструнная китайская скрипка, на которой играют смычком из конского волоса. Струны у нее стальные, а мембрана резонатора сделана из кожи питона. У нее особенно запоминающееся звучание, похожее на пение человека. Маленький ансамбль в комнате играл народную музыку, и мелодии были традиционными и яркими.

– Вам нравится звучание эрху? – полюбопытствовала Ян Хон.

– Да.

Раньше возле нашего дома играл слепой уличный музыкант, и меланхоличный звук его инструмента навсегда стал для меня воплощением сумерек и томления. Сегодняшними исполнителями были двое музыкантов-эрху и один музыкант-янцинь, аккомпанировавший им на молоточковом дульцимере. К моему изумлению, одним из музыкантов-эрху оказался не кто иной, как юноша, чинивший часы. Он сидел на низком стуле, держа инструмент вертикально перед собой, пальцы одной руки летали над шейкой, в то время как другая рука водила смычком из конского волоса. Даже под свободным хлопковым одеянием я видела ширину его квадратных плеч, а когда он склонялся над инструментом, и то, как его торс сужался к бедрам. Наверное, я глазела какое-то время, пока не поняла, что Ян Хон задала мне вопрос.

– Извините, – сказала я. – Я слушала музыку.

Она выглядела удивленной.

– Слушали или любовались исполнителями?

Я вспыхнула.

– Они хороши, вы не думаете?

– Да, неплохо владеют инструментами для любителей. Мой отец обожает музыку и поощряет родных играть.

– Кто они?

– Старший скрипач эрху – мой троюродный дядя, на янцине играет его сын. А второй скрипач – мой кузен.

Кузен! Я опустила глаза, чтобы скрыть замешательство. Сердце гремело, как барабан. Музыка окончилась, но я все еще могла слышать, как кровь ревет в ушах. В смущении я выбрала большое липкое куи ангку[13], паровое красное пирожное, наполненное желтой бобовой пастой, и вгрызлась в него. Когда я снова взглянула наверх, объект моих грез стоял возле Ян Хон.

– Ли Лан, это мой кузен Тиан Бай.

Мы не пожали друг другу руки по английскому обычаю, но под его взором я ощутила пробежавшую по венам дрожь.

– Кроме чистки часов, я еще немножко играю, – сказал племянник Лима.

Ян Хон посмотрела на него с удивлением.

– О чем это ты? – И, повернувшись ко мне, продолжила: – Ли Лан – дочь семьи Пан.

Я попыталась проглотить мое куи, но кусок застрял в глотке.

– Все хорошо? – уточнил юноша.

– Отлично, – я старалась сохранить все оставшееся достоинство.

– Я принесу воды, – сказала Ян Хон, устремляясь за проходившим мимо слугой.

В уголках его глаз были морщинки, в точности как складочки на свежевыглаженной простыне.

– Тяжеловато было выяснить, кто вы, – сказал он. – В тот день вы просто сбежали.

– Я слишком долго отсутствовала. – Из-за смущения я не смела признать, что посчитала его слугой, но с ужасом подозревала, что он все равно это знает.

– Вам не по нраву маджонг?

– Никогда не училась хорошо играть. Мне это казалось пустой тратой времени.

– Так и есть. Не представляете, какие суммы могут проиграть некоторые из этих женщин.

– И чем же, по-вашему, им следует заниматься?

– Не знаю. Книгами, картами, может, часами?

Я едва осмелилась взглянуть ему в глаза, но его взгляд манил, как огонь мотылька. Ни в коем случае нельзя показаться глупой и пустой особой. Мужчине, который путешествовал через океан, наверняка покажется утомительной никчемная болтовня. Однако казалось, что он искренне интересовался, какие книги я прочла и откуда знала о морских картах.

– Мир почти целиком нанесен на карты, – подытожил новый знакомый. – Осталось не так много тайных мест: глубины Африканского континента, полюса. Но большая часть земель уже отмечена.

– Вы говорите скорее как исследователь, а не как врач.

Он рассмеялся.

– Ян Хон вам рассказала об этом? Боюсь, я так и не получил степень по медицине, в отличие от ее супруга. Дядя отозвал меня прежде окончания колледжа. Но вы правы – я бы предпочел стать исследователем.

– Не слишком-то китайское желание.



Китай воздерживался от морских путешествий в прошлом, пренебрегая контактами с варварами и интересуясь только своими делами. Страна была центром вселенной – так учили даже нас, заморских китайцев. Англичан удивляла скорость, с которой новости континента достигали нашей далекой колонии. Советы кланов содержали курьеров на быстрых джонках[14], и они регулярно обменивались информацией до того, как англичане, с их шпионами и поселениями в Кантоне и Пекине, могли проделать то же самое.

– Возможно, я недостаточно почтительный сын, – улыбнулся он. – Люди частенько на это жалуются.

– На что жалуются? – Ян Хон протянула мне чашку воды.

– На мое непослушание, – парировал ее кузен.

Она подняла брови в насмешливом негодовании.

– Ты слишком долго беседуешь с мисс Пан. Представление начинается, и отец тебя уже разыскивает. Поторопись, или ему никогда не удастся правильно распределить места.

Хотела бы я сказать, что запомнила, как прошел оперный спектакль. По словам других, он был замечательным. В город прибыла известная труппа, которую наняли для частного представления. Она исполнила несколько сцен из оперы «Пастух и Ткачиха»[15], однако я едва обратила на это внимание. Со своего места среди приглашенных девушек я исподтишка пыталась хоть на миг увидеть Тиан Бая. Его дядюшка Лим Тек Кьон сидел впереди, с группой импозантных джентльменов, но самого юноши там не было. Наконец я заметила его сзади: наследник распределял места для запоздавших гостей. Ничего удивительного, что в доме его считали полезным человеком. Изменилась ли его жизнь с тех пор, как старший сын дома Лим Тиан Чин скончался в прошлом году?

От мыслей об умершем я ощутила удушье, словно воздух сгустился в легких. Отец презирал все, связанное с призраками и снами. Он частенько цитировал Конфуция, который изрек: лучше не знать о духах и богах, а сосредоточиться на мире живых. И все-таки размышления о Лим Тиан Чине бросали зловещую тень на происходящее. Я едва замечала прыжки и позы актеров с затейливо раскрашенными лицами, в вышитых, украшенных перьями костюмах. Снова подняв голову, я поймала взгляд Тиан Бая с противоположной стороны дворика. Его значение мне расшифровать не удалось.

Обед, последовавший за спектаклем, был первосортным. Даже рис взяли из урожая этого года – зернышки рассыпчатые, нежные. Дома мы покупали только старый рис, потому что он суше, и в одном кати[16] его помещается больше. Я бы удовольствовалась и одним белым рисом, но там лежало множество иных деликатесов, которые стоило попробовать. Морской лещ на пару – серебристые кусочки рыбы тонули в соевом соусе и масле лука-шалота. Жареные голуби. Нежные кусочки медузы, вздрагивающие под слоем семян кунжута. И как же я обрадовалась любимому керабу – блюду из побегов папоротника, фаршированных шалотом, чили и крошечными сушеными креветками в кокосовом молочке!

После обеда для юных леди устроили игры во дворике. Дочери дома вместе с бесчисленными кузинами демонстрировали свои вышивки превосходного качества и получали комплименты за белизну лиц. Я застенчиво стояла в сторонке. Никто не предупредил меня об этом смотре, так что я ничего не принесла с собой. В любом случае мое рукоделие сейчас в основном сводилось к починке вещей. Народа пришло столько, что мне казалось, никто не обратит внимания на ушедшую, однако вскоре я услышала оклик Ян Хон.

– Ли Лан, сюда! Присоединяйся к соревнованию «ниточка-в-иголочку»!

Лампы задули, и серебряный свет луны разлился по дворику, обволакивая каждого из нас бледным сиянием. На столе разложили несколько швейных комплектов. Незамужние девушки должны были узнать, кто быстрее всех вденет нить во все иголки. Не успела я сесть на место, как получила тычок от соседки, крупной девицы с внешностью лошади. Она одарила меня ледяным взглядом, вынося суровый вердикт.

– Готовы? – закричала Ян Хон. – Леди, начали!

Передо мной лежали пять игл разной толщины, от большой до маленькой. С первыми тремя я справилась легко, но вдеть нить в последние оказалось трудновато. Девушки вздыхали и кокетливо жаловались. В изменчивом лунном свете чем больше я старалась, тем чаще промахивалась. Я решила использовать кончики пальцев, чтобы нащупать дырочки, точь-в-точь как это делала, отыскивая ходы червячков в отцовских манускриптах. Нити проскользнули в ушки, и я возбужденно взмахнула рукой.

– Готово!

Другие девушки начали поздравлять меня. Моя соседка с лошадиным лицом вздохнула и пожала плечами. Я задумалась, чем ее оскорбила, но вскоре забыла об этом от волнения. Игры шли одна за другой: украшение фонариков, пение, так что к концу вечера я не могла припомнить, когда еще так веселилась в последнее время. Когда мы покидали особняк Лим, отец уставился на мое оживленное лицо.

– Тебе понравилось? – спросил он.

– Да, папа. Правда.

Он грустно улыбнулся.

– Я забыл, как быстро ты растешь. В мыслях ты для меня еще маленькая девочка. Я должен был давать тебе больше шансов для общения после отъезда твоих кузин в Пинанг.

Мне не понравилась тень, снова пробежавшая по его лицу. Сегодня вечером он выглядел вполне радостным, и было заметно, что он наслаждался спектаклем. Как-то раз я подслушала разговор Ама и повара: когда умерла моя мама, часть папы также скончалась. Няня, конечно, говорила слегка театрально, но когда я была помладше, то воспринимала ее слова в буквальном смысле. Неудивительно, что он иногда становился пассивным, точно тонкая нить, связывающая его с настоящим, перетерлась. Конечно, сыновья ценились выше. Так все считали. Но по моему мнению, даже будь я мальчиком, этого бы не хватило для утешения страдающего от потери любимой отца.

Глава 5

Раздумья о родителях погрузили меня в меланхолическое настроение накануне сна. Ама вечно твердила, что избыток мыслей делает меня бледной и слабой. Конечно, ей ничего не стоило тут же обругать меня за прогулку на солнце и порчу цвета лица. Ее никогда не беспокоила собственная способность исповедовать сразу две противоположные точки зрения. Порой мне хотелось обладать такой же блаженной уверенностью. Отец сухо заметил, что у няни нет проблем с противоречивостью взглядов, поскольку она учила все так, как диктует обычай, и это стало для нее и оковами, и утешением. Мне это показалось жестоким. Ама на самом деле анализировала происходящее – просто не так, как папа. Ее разум метался между прагматизмом и суеверием. Каким-то образом мне пришлось существовать между миром няни и миром отца, но что я думала на самом деле? Такие размышления блуждали в голове, пока я не погрузилась в беспокойную дрему.

Я стояла в персиковом саду. Листья деревьев были ослепительно-зелеными, плоды, свисавшие с ветвей – бело-розовыми, сияющими, словно алебастр. Однако сами деревья были угнетающе похожими, как будто их скопировали с одного образца. Неудивительно, ведь в Малайзии не росли персики, хотя их изображения я видела на китайских свитках. С растущим чувством ужаса я разглядывала то, как они раскинулись во всех направлениях: каждая из широких аллей в точности напоминала другую. Откуда-то из-за стволов послышались дрожащие звуки арии, которую пели нынешним вечером актеры в особняке семьи Лим. Приглушенная, скрипучая мелодия, словно бы доносившаяся издалека. В ней не было ни глубины, ни энергии. И вслед за арией, оповестившей о его присутствии, появился Лим Тиан Чин. На его ладони лежала персиковая веточка.

– Ли Лан, моя драгоценная! – произнес он. – Могу ли я одарить тебя этим цветочным символом?

Настойчивый поклонник протянул ветку, но воздух будто сгустился, и меня охватил внезапный приступ удушья.

– Что такое? Ни единого приветственного словечка для меня? – изумился он. – Не представляешь, с каким нетерпением я ожидал нашей новой встречи. В конце концов, праздник Циси – это день влюбленных.

Сама того не желая, я пошла с ним по саду. Призрак плыл рядом с абсолютно нечеловеческой грацией, и мне понадобилось величайшее усилие воли, чтобы остановиться.

– Откуда ты вообще меня знаешь? – поинтересовалась я.

– Видел тебя в прошлом году на Празднике драконьих лодок[17]. Ты прогуливалась по набережной и бросала в воду рисовые шарики цзунцзы. До чего ты была изящна, элегантна!

Смутившись, я припомнила, что действительно ходила с отцом на тот праздник, посвященный памяти поэта Цюй Юаня. Горюя о нем, простые люди кидали в воду угощение, чтобы убедить рыб не есть тело сочинителя.

– О, моя прелесть, не хмурься так, – продолжал Лим Тиан Чин. – Это портит твое личико. Я в самом деле был весьма впечатлен тобой. Безусловно, я повидал немало хорошеньких девушек, – тут он хихикнул, – но в тебе чувствовалось нечто… необыкновенное. Нечто столь утонченное. Наверное, это от отца. Слышал, он был красавцем до того, как подцепил оспу. – Принимая мое молчание за согласие, он все так же зловеще флиртовал. – Я у всех спрашивал твое имя. Мне сообщили, что ты – дочь семьи Пан. Если бы обстоятельства не препятствовали, – и тут его лицо выразило надлежащую грусть, – я бы посватался к тебе давным-давно. Но не отчаивайся, теперь у нас есть все время мира, чтобы наверстать упущенное.

Я замотала головой.

– Ли Лан, я человек прямой, – завершил кавалер свою речь. – Ты выйдешь за меня?

– Нет! – потребовались все мои силы, чтобы дать такой ответ.

Он выглядел уязвленным.

– Ну-ну. Не будь такой торопливой. Знаю, я должен был сделать предложение через твоего отца. На самом деле я убедил мать помочь в этом – добыть одну из твоих вещей, чтобы мы смогли встретиться вот так.

Я подумала о ленте, которую мадам Лим попросила у меня. И судорожно поперхнулась. Горло пересохло, будто в него набили капок – шелковистое волокно хлопковых семян, отличный наполнитель для подушек и матрасов.

– Я не могу стать твоей женой.

Он нахмурился.

– Знаю, трудновато вести дела в моем состоянии… – Он сделал жест руками, словно не хотел это произносить, и продолжил: – Однако это не проблема. Многие влюбленные были вынуждены преодолевать это обстоятельство.

– Нет!

– Что значит «нет»? – Его голос звучал желчно. – У нас состоится грандиозная свадьба. А потом мы будем вместе. – Юноша смолк и улыбнулся. Ужасной, безрадостной улыбкой. Воздух вырвался из моей груди. Персиковые деревья закружились в дымке зеленого и розового. Вдали я слышала вопли Лим Тиан Чина, но, приложив невероятное усилие, заставила себя проснуться и наконец села в кровати – вся потная и дрожащая.

Меня мутило, хотелось извергнуть желчь этой омерзительной встречи. Я, тщательно обученная отцом не верить в духов, призналась себе глубокой ночью, что Ама оказалась права. Призрак Лим Тиан Чина проник в мои сны. Его нежелательное присутствие отравляло глубины моей души. Я настолько испугалась, что свернулась в клубочек на кровати и обернулась одеялами, несмотря на удушающую жару, и так встретила рассвет.

В это утро я долго лежала в постели, гадая, не схожу ли с ума. Порой по нашей улице блуждал истощенный, еле прикрытый лохмотьями лунатик. Он постоянно бормотал себе под нос; его зрачки сужались, как у бешеной птицы. Я раньше давала ему несколько монет. Иногда сумасшедший клал их в карман, а порой – лизал или отшвыривал. Ама говорила, он общается со смертью. Неужели я обречена стать такой же? Однако я никогда не слышала о безумии в нашей семье, только перешептывания о печальном крушении рода. Да, няня и Старый Вонг, наш повар, также испытывали странную неприязнь, например, к главной лестнице дома. Но я выросла с их суевериями и привыкла к ним. Ни разу я не слышала беседы о сумасшествии. И все же я чувствовала себя подавленной из-за теней. Казалось, что повсюду вокруг нас обитали мертвые. Конечно, это глупо. Смерть следовала за жизнью в бесконечной цепи перерождений, если верить буддизму. В общем-то, номинально все мы были буддистами, хотя мой отец, как строгий конфуцианец, сохранил за собой право презирать эту религию. Я сказала себе – это сон, ничего больше.

Когда я спустилась, Ама захлопотала было надо мной, но потом, видно, решила, что моя апатия возникла из-за избытка волнения прошлой ночью. Я почувствовала, что обязана притвориться веселой, пока она расспрашивала о торжествах. Через некоторое время я спросила у нее о Ян Хон.

– Дочка второй жены? – переспросила няня. – Она единственная вышла замуж по любви, хотя разразился громкий скандал. Я это слышала от слуг. К счастью, юноша происходил из хорошей семьи, правда, денег у них все равно не водилось.

– Как ей удалось выйти за него?

– Айя! Проверенным способом, а как же. Она забеременела. Как им удалось слюбиться, не знаю, но обвинили во всем ее матушку. Говорили, поэтому-то вторая жена и умерла.

– Я думала, от малярии.

– Ну да, так говорят. Но я считаю иначе: похоже, она так устыдилась, что потеряла волю к жизни. После ее смерти семейство Лим ощутило вину, так что свадьба состоялась. Парнишка после этого уехал в Гонконг учиться, а Ян Хон родила первенца дома. А когда он вернулся – у нее прибавилось еще двое детей.

Итак, мама Ян Хон купила счастье дочери ценой жизни. Грустная история, но она объясняла разницу в возрасте между ее детьми. Я подумала о прошлой ночи. Ян Хон выглядела воодушевленной, занятой и удовлетворенной. Как я завидовала ее счастливому браку! В конце концов, ничто не было тем, чем казалось.

Я провела день, лежа на ротанговой кушетке в кабинете отца. Плиточный пол там оставался прохладным даже в самую яростную дневную жару. Невозможно было вообразить, как кули ухитряются работать в оловянных шахтах. Смертность оставалась высокой, но они все равно приплывали в набитых битком кораблях из Китая, вместе с индийцами из Мадраса и Ченная, которые высаживались на берег с намерением работать на каучуковых и кофейных плантациях. Часто я гадала, каково это – уплыть отсюда в другие страны. Тиан Бай так поступил, и я бы желала поехать на восток, повидать Молуккские острова, а потом в Гонконг и даже в Японию. Но такие странствия были не для меня.

Я была погружена в эти мысли, когда доставили посылку из дома Лим.

– Что там? – спросила я у принесшей ее няни.

Посылку завернули в коричневую бумагу и перевязали тесемкой. Я взяла ее обеими руками и нахмурилась. После пугающего ночного сна я с подозрением относилась ко всему, что исходило от этой семьи. Но внутри оказался отрез батика, восхитительно изукрашенного цветочным орнаментом синего и нежно-розового цветов. И еще там лежала записка от Ян Хон: «Вы забыли забрать приз за победу в соревновании «ниточка-в-иголочку». Надеюсь снова вас увидеть. С наилучшими пожеланиями…» И так далее.

– Замечательно, – одобрила Ама.

С ее точки зрения, лучшим событием вечера стал тот факт, что я выиграла состязание. Мне пришлось пересказывать событие несколько раз, к ее вящему удовольствию, а вдобавок слушать, как она хвасталась этим нашему повару, Старому Вонгу. Я никогда не преуспевала в женских умениях и подозревала, что пожилая воспитательница от этого страдает.

– Чтение, чтение! – брюзжала она, выхватывая у меня из рук любую книгу. – Попомни мои слова – глаза испортишь!

Как-то раз я намекнула, что шитье грозит тем же самым, но Ама не слушала. Этот отрез ткани был лучшим, что я могла принести домой, не считая свадебного предложения.

Хотя я и не хотела признавать, мне тоже стало приятно. Я встряхнула ткань, и что-то блестящее выпало из складок.

– А это что? – удивилась няня. От ее острого взора никогда ничего не ускользало.

– Карманные часы.

– Это часть твоего приза? – Часы оказались мужскими, медными, с круглым циферблатом и легкими стрелками. – Очень странно. Они даже не выглядят новыми. И с чего бы Ян Хон дарить тебе часы? Это же к несчастью.

Она выглядела сердитой. Мы, китайцы, не любим дарить или получать некоторые предметы из-за суеверий: ножи могут разрезать отношения, носовые платки предвещают слезы, а часы способны отмерить все дни жизни. Если же что-то из этих предметов вручали, получатель обычно платил символическую сумму, чтобы показать – это покупка, а не дар. Однако мое сердце билось так громко, что я испугалась реакции няни. Я была почти убеждена, что видела эти часы раньше.

– Они могли упасть туда по ошибке, – сказала я.

– Растяпы! – фыркнула она. – Если это не твоя собственность, нечего и хранить ее.

– Я спрошу у Ян Хон, если увижу ее снова.

Оставив качавшую головой Ама, я убежала к себе, чтобы изучить находку. Няня не ошиблась – часы были не новые. Чем больше я на них смотрела, тем сильнее верила – это те же часы, которые чинил Тиан Бай во время нашей первой встречи.

В прочтенных романах героини то и дело рассказывали о символах чувств, которыми они обменивались с возлюбленными, – будь то шпилька, чернильный камень или, еще более дерзко, крошечная туфелька с «лотосовой ножки». Я всегда считала их чудаковатыми. Но теперь часы лежали в моих ладонях, и мягкое тиканье походило на стук сердца маленькой птички. Я сунула их в карман платья. Этот неожиданный подарок наполнил меня тайной радостью на весь оставшийся день, и только с наступлением сумерек вернулось воспоминание о снах и настроение стало портиться. После ужина я так надолго засиделась на кухне, что Старому Вонгу пришлось выгонять меня совком.

Я уже собиралась отправиться в комнату к няне, чтобы посплетничать и получить утешение, когда припомнила, что сегодня у нее выходной вечер. Иногда она отправлялась навестить подруг и поиграть в маджонг. Будучи совсем маленькой, я время от времени увязывалась за ней в этот потрясающий параллельный мир нянечек, где множество сплетен и информации переходило из рук в руки. Мы проскальзывали через черный ход в покои слуг и слушали их до тех пор, пока, убаюканная беседами, я не засыпала, и Ама несла меня домой на спине. Уверена, отец не знал об этих экскурсиях. Сейчас, поднимаясь по лестнице, я пожелала снова заснуть, как дитя, в теплом кругу друзей. Все-таки я открыла окно. Ночь была прохладной, а воздух пах дождем. Я уныло залезла в кровать. Мне было страшно.

Глава 6

Мои страхи были вполне обоснованными, ибо с этого момента начались мучения во сне на протяжении многих ночей. Несмотря на сопротивление, я не могла бодрствовать. Хоть коли пальцы иглой, хоть кусай язык, хоть вставай и ходи туда-сюда – никакого толку. Ночь за ночью я оказывалась в этом странном мире, который ассоциировала с Лим Тиан Чином. Однажды я посетила грандиозный пир, где стала единственной гостьей за длинным столом, уставленным горами апельсинов, мисками риса, четвертинками вареных цыплят и пирамидами манго. Блюда, разложенные наподобие похоронных приношений, невзирая на красоту, были такими же безвкусными.

В другой раз я очутилась в конюшне, полной лошадей. Некоторые – в яблоках, другие – белоснежные, пегие или вороные. Несмотря на разную масть, все они были одной высоты, с похожими ушами и хвостами. Каждый конь находился в своем стойле, с послушно устремленными вперед ушами и глазами. Когда они двигались, единственным звуком был громкий хруст бумаги. Зайдя глубже в сумрачное помещение, я увидела кареты, фаэтоны и паланкины, сверкавшие, глянцевые и лоснящиеся. Но самым ужасным было зрелище рикши: человек неподвижно стоял между дышлами, и его ладони вмерзли в рукояти, а глаза слепо устремлялись вперед. Я провела рукой перед его лицом, но он даже не моргнул. Я отпрянула, охваченная внезапным страхом – вдруг он вцепится в мое запястье. Из-за напряженной позы я заподозрила, что рикша готов откликнуться на приказ. Возможно, то же предположение касалось и лошадей, если бы их выбрали для езды, только я не осмеливалась попробовать. Этот мрачный мирок наполнил душу тяжестью: кожа покрылась мурашками, отвратительные фантазии завихрились в голове, и настроение упало до такой степени, что я едва нашла в себе силы двигаться дальше.

Величайшей милостью стало то, что Лим Тиан Чин в этих снах не появлялся. В одиночестве я блуждала по просторным холлам, откликающимся эхом дворикам и ухоженным садам. Наткнулась на гигантскую кухню, полную горшков, сковородок и куч еды, разложенных на столах, и даже на кабинет ученого, со стопками бумаги и наборами кисточек для письма из волчьей шерсти. Однако, когда я обследовала книги и свитки, они оказались пустыми. Все расставили, точно для большого спектакля, и, хотя ничего не происходило, я постоянно ощущала, как внутренности затягиваются в тугой узел тревоги.

Случайно я столкнулась со слугами – того же типа, что и рикша. Иногда они бессознательно двигались с резким хрустящим звуком, который пугал меня. Дома и ландшафты были безжизненными, несмотря на грандиозность, и я сочла игрушечных слуг гротескными и страшными. Я испытывала благодарность за отсутствие Лим Тиан Чина, хоть и подозревала, что он где-то рядом. Временами я ощущала его присутствие в соседней комнате или за стволами деревьев. В таких случаях я спешила вперед, сердце билось чаще, и внутренний голос приказывал мне очнуться.

Я никому не рассказывала о снах, хотя много раз была на грани того, чтобы пойти в кабинет отца и сбросить это бремя. Все-таки я понимала: он вряд ли мне поверит. Папа успокоит «детские страхи» и попросит не волноваться из-за подобных вещей. В конце концов, если даже он, человек, так сильно тосковавший по маме, не был способен ее увидеть или уловить любой намек на ее дух, тогда потусторонняя жизнь точно не имела права на существование. Все это – собрание народных верований. Отец был преданным конфуцианцем, а Конфуций своеобразно отзывался о таких вещах. Я слишком хорошо знала папу, чтобы ожидать от него смены мировоззрения из-за нескольких снов. Вместо этого он будет обвинять себя за одно упоминание злосчастного брачного предложения.

Если же я поведаю о кошмарах няне, то столкнусь с противоположной проблемой. Она с великой готовностью уверует в сказанное. Позовет экзорциста, спалит перья цыпленка, даст мне указание – выпить крови собаки или расплескать ее по комнате для изобличения призраков. Вероятно, Ама даже потащит меня к медиуму. И уж точно она дойдет до исступления в приливе суеверного ужаса.

Порой я гадала, не стало ли это погружение в мир мертвых началом лунатизма. Я проверяла память и зрачки глаз – вдруг там угнездилось безумие, вот только не хотела слишком долго глядеть в зеркало. Чересчур много там было теней. Единственным утешением стали часы Тиан Бая. Я постоянно держала их при себе, поглаживая медный корпус в кармане. Всякий раз, выдергивая себя из снов, я с облегчением слушала их мягкое тиканье. На самом деле именно с Тиан Баем я желала поговорить, однако не имела возможности с ним связаться. Я отправила Ян Хон ответ с благодарностью за ткань, строя предположения о том, знала ли она о часах. Что-то сомнительно. И все же, если я отошлю ей письмо, он может его увидеть.

В конце я сделала простую приписку: «Благодарю за прекрасный дар. Он оказался совершенно неожиданным, но я, несомненно, сохраню его, как сокровище, и обдумаю, как лучше использовать, чтобы скоротать время». Немного неуклюже, но это был лучший из моих вариантов. Или же кто-то случайно обронил часы в сверток с тканью… Может, ребенок. Зажатая меж ночными кошмарами и дневными заботами, я теряла вес и проводила время в сонной отстраненности. Конечно, Ама это заметила.

– Что с тобой? – спросила она. – Заболела?

Как только я призналась в плохом самочувствии, она ринулась готовить отвары. Суп из редьки со свиными костями, чтобы вывести яды. Золотистая фасоль и желтый сахар – очистить желудок. Куриный суп и кордицепс[18] – повысить тонус. Ее супы в прошлом помогли мне исцелиться от многих детских болезней. Однако на сей раз они подействовали слабо. Однажды днем, лежа на ротанговой кушетке в гостиной, я пошутила, будто чувствую себя, как Линь Дайюй, трагическая героиня классического романа «Сон в красном тереме». Она болела чахоткой и проводила кучу времени, выкашливая кровь и напуская на себя бледный и интересный вид.

– Не смей говорить о таких вещах! – Резкий ответ няни изумил меня.

– Я просто шутила, Ама.

– Болезнью не шутят.

Когда она беспокоилась, то становилась особенно агрессивной. Да, сны меня мучили, но я еще надеялась, что смогу побороть их, приложив силу воли. Разве я не доказала это, ночь за ночью пробуждая себя сама? Вскоре я поняла, насколько заблуждалась.

Со дня празднования Циси в особняке Лим я не часто видела отца. Он проводил на удивление много времени вне дома, а по возвращении запирался в кабинете с книгами. Появляясь в столовой, папа выглядел изможденным, его зрачки были расширены. В обычное время я бы проявила больше озабоченности из-за его состояния, но меня слишком поглотили мысли о Тиан Бае и отвратительных ночных снах. Поэтому я удивилась, когда однажды папа позвал меня в кабинет.

– В чем дело, отец? – спросила я. Царила жара. Бамбуковые жалюзи опустили и сбрызнули водой ради прохлады, но в его кабинете воздух оставался спертым.

Он провел рукой по лицу.

– Ли Лан, я сознаю, что не исполнил долга по отношению к тебе.

– Почему ты так говоришь?

– Тебе почти восемнадцать. Большинство девушек твоего возраста уже замужем или, по крайней мере, просватаны.

Я молчала. Когда я была младше, то иногда дразнила отца, интересуясь своим замужеством. Он отвечал, что не стоит об этом волноваться и он уверен в моем счастье. Каким-то образом я пришла к выводу: отец позволит мне выбирать. В конце концов, брак моих родителей по всем меркам оказался счастливым. Может, даже слишком, если рассматривать его в ретроспективе.

– Как тебе известно, наше финансовое состояние не очень устойчиво, – продолжал отец. – Но я думал, найдется достаточно денег, чтобы ты вела скромный образ жизни, даже если что-то со мной случится. Однако, боюсь, сейчас мы в куда более худшем положении. Вдобавок брачный союз, на который я рассчитывал, когда ты была ребенком, сорвался.

– Какой союз? Почему ты не говорил мне об этом раньше?

– Не хотел, чтобы ты волновалась. А еще думал, наверное, слишком наивно, что вы с юношей отлично подойдете друг другу и естественно сблизитесь даже без бремени ожиданий. Ведь именно так в итоге и случилось с твоей мамой и мной. – Он вздохнул. – Если кого-то и нужно винить, так это меня. Я слишком оторвался от действительности в этом вопросе. Я ожидал…

– Какой союз? – переспросила я.

– Он никогда не был официально заключен, просто договоренность со старым другом. Конечно, это нельзя назвать равноправным альянсом, поскольку экономическая разница между нашими семьями слишком велика. – Он горько хохотнул. – Словом, у друга был племянник – талантливый юноша без собственной семьи. Много лет назад, когда ты была юной, он сделал предложение нашей семье, так как мы еще пользовались уважением и имели небольшой доход. Я встретился с потенциальным женихом и понял, что он мог бы стать хорошей парой тебе. Даже лучшей парой, чем наследник этого рода, поскольку на тебя оказывали бы меньшее давление.

Меня трясло от любопытства и волнения. Все это звучало страшно знакомо.

– Что же произошло?

– Сын моего друга умер, и его племянник стал наследником. Какое-то время я считал, что наша договоренность в силе. Фактически еще недавно… – Его голос затих.

– Что за семья? – Мне хотелось встряхнуть отца.

– Лим.

Кровь шумела в ушах. Я ощутила головокружение и задохнулась. Папа продолжал:

– Еще недавно я считал, что все осталось как прежде. Ведь они пригласили тебя в дом и выказали свое расположение. Но мадам Лим высказала эту странную просьбу.

– Брак с призраком. – Мое сердце упало.

– Она заговорила со мной об этом однажды. Я не был уверен, серьезно ли она рассуждает или каким-то образом перепутала помолвку своего племянника и сына.

Все вставало на свои места, даже упоминание во сне Лим Тиан Чином договоренности с его матерью о сватовстве через моего отца.

– Так что же случилось теперь?

– Лим Тек Кьон, мой так называемый друг, поговорил со мной неделю назад. Он сообщил, что, с учетом нового статуса наследника, его племянник не может жениться на нищей девчонке. Однако Лим вновь поднял тему свадьбы своего умершего сына с тобой.

– И что ты ответил?

– Я ответил, что обдумаю предложение и поговорю с дочерью. – Отец остановил меня. – Погоди! Понимаю, это неприятно, но ты должна по крайней мере знать: в их доме ты будешь всем обеспечена, а это больше, чем я могу сказать сейчас о нас. Мы лишились огромной части капитала, и, к несчастью, именно Лим держит в руках мои долги. Он предложил выкупить их, и я посчитал это одолжением с его стороны.

– Никогда! Я никогда не выйду за его мертвого сына!

– Тише, – попросил отец. – Не терзайся так. Как бы я ни подвел в остальном, принуждать тебя к этому призрачному браку не стану. Я-то думал, наилучшим выходом станет твоя помолвка с кем-то другим. Тогда все стороны сохранят лицо. Я тайком расспрашивал людей, но без толку. Это моя вина. Я не поддерживал новые или полезные связи с тех пор, как умерла твоя мама. Старые же друзья явно из-за семейства Лим остались под впечатлением, что ты всегда была просватана за его сына. Но мы что-нибудь придумаем.

Слезы наполнили мои глаза. Если я начну рыдать, то не смогу остановиться. Отец уставился на свой стол с выражением вины и стыда на лице. Затем безотчетно кинул взгляд на опиумную трубку. Я почувствовала, как ядовитые слова подкатываются к губам. Неудивительно, что Ама так часто ворчала на него. Я всегда его защищала, поскольку отец, столь приятно нелюдимый, был сосредоточен на мне. Но теперь я начала понимать истинную цену его неудачным решениям. Я закусила губу так, что выступила кровь. Часы, дни и годы, истраченные им в опиумном дурмане, потребовали платы – моего будущего. В своей апатии отец промотал мой шанс на счастье. Буря слез накрыла меня с головой, и я выбежала из комнаты.

Глава 7

Жена Тиан Бая! Я могла думать только об этом. Все это время я была ему обещана. Рыдая, я заперлась в своей комнате. Это, несомненно, трагедия, но в ней присутствовали и чудовищно комичные элементы. Я слышала, как Ама неистово стучала в дверь, потом раздался отцовский голос. Лучше бы мне никогда не видеть Тиан Бая. А еще лучше – если бы папа выдал меня за него замуж раньше, до того как Лим Тиан Чин умудрился скончаться. Даже в расстроенных чувствах я была вынуждена признать, что у отца оказался хороший вкус. Он прав, я бы могла полюбить – уже полюбила – Тиан Бая. От всей души.

Знал ли он сам о помолвке? Неужели прислал мне часы из-за нее? Если да, то, скорее всего, ему не сообщили о расторжении. Быть может, он только пытался быть со мной вежливым, как требовал обычай. Но глаза юноши задержались на мне слишком долго. Вспоминая его уверенный взгляд, я ощутила слабость. Неужели это – любовь? Всепожирающее пламя, медленно проникающее сквозь мои защитные стены, – вот на что это было похоже.

Вторая попытка отца просватать меня за кого-то другого казалась также неглупой. Таков был отец: умный, но безвольный, без движущей силы, позволяющей идти вперед, так что его планы имели мало шансов на успех. Раз уж дело дошло до этого, в его ограниченном кругу не было никого, кто мог бы или стал бы заключать такой брачный союз в спешке, и, откровенно говоря, едва ли их можно за это винить. Но, вероятно, отец искал только в хороших семьях. Если я на самом деле хочу замуж, должен быть какой-то бедняк, нуждающийся в невесте. Однако я не думала, что смогу принудить себя к браку с другим. Дрожь охватила меня при мысли о Лим Тиан Чине. Все это подстроил, без сомнения, он. Что ж, я не стану ему кланяться. Лучше сбегу. Остригу волосы, стану монахиней или нянечкой. Что угодно, но не помолвка с его тенью.

Мои глаза стали красными и воспаленными. Когда я всмотрелась в водянистые глубины маминого зеркала, то заметила мелькание расплывчатого силуэта, стоявшего сзади. В приступе гнева я схватила ближайший предмет и запустила им в тень. Только выпустив его из пальцев, я поняла – это были часы Тиан Бая. Да какое это имеет теперь значение? Я вновь зарыдала и, истощив все силы, уснула.

Однако от отдыха не было никакого толку. Мне стоило бы уже это выучить. Часть меня пыталась вернуться обратно, в мир бодрствования, но вместо этого я ощутила, как падаю вниз, в туман, словно привязанная к резинке или бечевке. Туман рассеялся и уступил место ослепительной яркости. Я очутилась в великолепном холле, освещенном тысячами красных свечей. На столах красовались багряные атласные дорожки, с потолка гирляндами свисали большие розетки из алых лент. Я с трудом огляделась.

Тьма снаружи ярко освещенного холла была удручающе плоской. Второе, что смутило меня, – явные приготовления к пиру. Красный – это цвет празднования для особых случаев вроде Нового года. И свадеб. Как всегда в этом мирке, большой зал стоял пустым. Там могли поместиться толпы гостей, но виднелись лишь ряды свободных мест. Ни малейшего движения воздуха. Тихо, как в могиле. Моя кожа покрылась мурашками при мысли, что кто-то или что-то может смотреть снаружи через эти пустые темные окна.

В тот миг, когда этот страх закрался в голову, нарядные алые ленты начали трепетать. Кто-то шел сюда. Я отчаянно пыталась проснуться. Заставить этот мирок развеяться, как делала много раз до того. Но пока я собирала в кулак всю силу воли, Лим Тиан Чин выступил вперед из-за ширмы. Его тихое появление, будто итог длительного ожидания, наполнило меня ужасом.

– Итак, ты пришла, Ли Лан.

Я бессознательно отступила назад.

– Моя драгоценная, – продолжал он, – я должен признаться, что разочарован в тебе. – Со вздохом он раскрыл бумажный веер. – Я намеревался быть терпеливым, показать тебе некоторые вещи, которые мы могли бы разделить. Тебе же они понравились, верно? – Заметив мое молчание, он позволил улыбке растечься по лицу. – Мне принадлежит столько всего чудесного. Дома, лошади, слуги. Не понимаю, как девушка может здесь страдать. Но что же я обнаружил? – Его глаза потемнели. – Я обнаружил, что ты мечтаешь о другом мужчине! И кто же он? – Я постаралась собраться с силами, но он напирал: – Мой собственный кузен, вот кто! О, достаточно скверно, что он затмевал меня при жизни, но даже в смерти… – Едва Лим Тиан Чин произнес «смерть», я подметила нечто странное. Его фигура ненадолго расплылась, но это оказалось лишь временным явлением, поскольку он продолжал: – Тиан Бай вынужден соревноваться со мной. Не думай, я знаю о вашей помолвке! Это было одной из первых вещей, которые я узнал после встречи с тобой на Празднике драконьих лодок. Вообрази мои чувства, когда я понял, что существует некая предварительная договоренность с ним. – Отвращение появилось на лице призрака. – И почему же с ним, ради неба? Мать сказала, все было устроено потому, что твоя семья обеднела, и они не хотели, чтобы его брак затмил мой. Что ж, я спросил, с какой стати такую девушку выбрали для него, а она ответила, что не знает, никто тебя даже не видел. – Его лицо покрылось краской, будто у толстого школьника, жалующегося на кражу конфет.

– Лучше забудь обо мне, – произнесла я. – Я не стою твоей семьи.

– А это уж мне решать. Хотя я высоко ценю твою скромность. – Он вновь одарил меня улыбкой. – Моя драгоценная, я намерен проигнорировать твою минутную слабость. В конце концов, ты их выкинула.

– Выкинула что?

– Эти часы, эту тикалку. Ненавижу подобные вещи, – пробормотал он. – Когда я это увидел, то понял – ты в нем не заинтересована. Итак, Ли Лан, выпьем за наш союз? – Лим Тиан Чин протянул кубок вина в гротескной пародии на свадебный тост.

– Да как это вообще возможно? Ты ведь мертв.

Он моргнул.

– Прошу, не упоминай про это. Хотя ты имеешь право знать. Состоится церемония. Я уже проинструктировал отца, как ее следует проводить. У тебя будет великолепная свадьба – мечта любой девушки. Подарки для невесты, драгоценности, даже головной убор из перьев зимородка[19], если пожелаешь. Мы пошлем паланкин и оркестр к твоему дому, впрочем, вместо меня с тобой поедет заместитель.



Я вздрогнула при мысли об этом, однако он с самодовольством настаивал:

– Ради настоящей церемонии ты обменяешься свадебными чашами с моей поминальной табличкой[20] перед алтарем. После формального обряда ты войдешь в дом Лим как моя жена. Получишь все, что нужно для жизни. Мать об этом позаботится. И каждую ночь мы будем вместе. – Он смолк и одарил меня лукавой ухмылкой.

Несмотря на ужас, я ощутила, как в желудке медленно разгорается пламя. Почему я обязана стать супругой вот этого тиранствующего шута, живого или мертвого?

– Я так не думаю.

– Что?

– Я сказала: я так не думаю. Не хочу за тебя замуж!

Глаза Лим Тиан Чина превратились в щелочки. Несмотря на решительные слова, мое сердце трепетало.

– У тебя нет выбора. Я уничтожу твоего отца.

– Тогда я стану монахиней.

– Ты даже не представляешь степень моего влияния! Я буду преследовать тебя, твоего отца и эту надоедливую няньку до скончания веков. – Он рвал и метал. – Чиновники пограничья на моей стороне и заявляют, что у меня есть право на тебя!

– Все равно, ты мертв! Мертв, мертв, мертв! – завизжала я.

С повторением этого слова его фигура начала трястись и вздрагивать. Пышно украшенный холл с сотнями красных свечей поплыл и стал исчезать. Последнее, что я увидела: лицо Лим Тиан Чина растворяется, а его силуэт смазывается, точно гигантская рука провела по нему ластиком.

После этого происшествия я тяжело заболела. Ама нашла меня лежащей на полу, свернувшейся в клубочек наподобие рака без панциря. Врач посмотрел на мой язык, пощупал мой пульс и мрачно покачал головой. Он сказал, что редко видел кого-либо столь юного с таким ничтожным количеством «ци», жизненной силы. Будто кто-то вытянул из меня половину моей энергии. Поэтому он прописал курс «согревающих продуктов»[21]. Женьшень, вино, лонган, имбирь. На третий день, когда я поправилась достаточно, чтобы сидеть в кровати, няня принесла мне миску куриного супа с кунжутным маслом, чтобы укрепить сердце и нервы. В утреннем свете она выглядела высохшей – настолько, что дуновение ветра унесло бы ее прочь.

Я выдавила из себя тень улыбки.

– Со мной все хорошо, Ама.

– Не знаю, что с тобой приключилось. Врач сказал, был приступ мозговой горячки. Твой отец винит себя.

– Где он?

– Он провел у твоей кровати последние несколько дней. Я заставила его лечь спать. Нет смысла в том, чтобы все в доме заболели.

Я отхлебнула обжигающего супа. В арсенале Ама было много отваров, но она сообщила, что мы начнем с куриного, раз я так ослабла. Позднее мне придется принять женьшень.

– Это дорого, – заметила я.

– Какой толк от сбережений, когда все так плохо? Не тревожься о деньгах.

Она строго на меня взглянула и ушла. Я же слишком устала, чтобы с ней спорить. Врач пришел снова и прописал курс прижигания полынной сигарой и еще трав, чтобы согреть мою кровь. Он казался приятно удивленным скоростью моего выздоровления, но я знала истинную причину. На прошлой неделе я не видела снов.

Тем не менее иллюзий по поводу сложившейся ситуации у меня не осталось. Если речь шла о безумии, все бесполезно. Но если дух Лим Тиан Чина действительно охотился на меня, должны быть способы с этим справиться. По-видимому, я обязана дать разрешение на свадьбу, судя по тому, как он настаивал на церемонии. Но его дикие речи о чиновниках пограничья, кем бы они ни были, и утверждение, что он имел право на меня, тревожили и даже пугали. Я жалела, что лишилась часов Тиан Бая. Во время броска они упали за тяжелым железным шкафом, и пока я валялась в кровати, сдвинуть мебель и достать их было делом немыслимым. Я попросила Ама разыскать часы для меня, но она отказалась. Она была настроена против подарка как проводника несчастья в любом событии, и я быстро осознала, что лучше всего не упоминать о потере – а то еще она их выбросит.

Несколько дней спустя в доме произошел переполох. Снизу доносился шум: во дворике разговаривали люди и хлопали двери. Я вышла из комнаты и спросила нашу горничную, А Чун. Не считая няни, А Чун и повар Старый Вонг были единственными слугами в нашем большом и пустом доме.

– О, мисс! – доложила она. – У вашего отца посетитель.

Временами к папе заглядывали гости, но это были только старые друзья – мягкие, удалившиеся от дел мужчины, похожие на него самого, которые приходили и уходили без особых церемоний.

– Кто же это? – полюбопытствовала я.

– Красивый юноша!

Это точно было самым волнительным событием за долгое время, и я могла вообразить, что А Чун окажется у стены дворика, сплетничая с соседской горничной, еще до ночи. Но мое сердце тяжело билось. Надежда, затаившаяся в груди, почти душила меня.

Я медленно спустилась по ступеням. Парадные лестницы в нашем доме были искусно вырезаны из дерева ченгал еще при дедушке. Гости всегда восхищались утонченной ручной работой, но по какой-то причине ни Ама, ни Старый Вонг не любили эти признаки достатка. Они не говорили почему, однако предпочитали приходить и удаляться по узкой лестнице для слуг. Когда я достигла подножия, няня разыскала меня.

– Ты что делаешь? – закричала она, размахивая в мою сторону тряпкой для пыли. – Быстро в свою комнату!

– Кто пришел, Ама?

– Не знаю, но не стой тут. Простудишься.

И неважно, что стоял теплый день. Ама вечно брюзжала по поводу сквозняков. Я стала медленно подниматься, как вдруг дверь в кабинет отца открылась и оттуда вышел Тиан Бай. Он стоял во дворе, прощаясь с папой, пока я сжимала перила. Как же хотелось выглядеть не такой растрепанной, и все-таки внутри тлела отчаянная надежда, что он увидит меня. Пока я сомневалась в том, прилично ли будет его окликнуть, он обменялся еще несколькими словами с отцом и пошел прочь.

Когда Ама сочла, что я благополучно добралась до своей комнаты, я быстро пробежала к входной двери. Хотя бы погляжу, как он идет от нашего дома. Раньше здесь стоял привратник, чтобы открывать большие двери и объявлять о приходе гостей, но сейчас его место опустело. Не было свидетеля, который бы подсмотрел, как я открываю тяжелую деревянную дверь. К моему изумлению, Тиан Бай еще стоял в нерешительности под навесом больших ворот. Услышав скрип петель, он вздрогнул.

– Ли Лан!

Волна счастья омыла меня. На миг я лишилась дара речи.

– Я принес лекарства от Ян Хон. Она узнала о твоей болезни. – Тепло его взгляда, казалось, проникало под кожу.

– Благодарю, – ответила я. Желание прикоснуться к нему, положить ладони на его грудь и прижаться к юноше было огромным, но было неприличным.

После паузы он произнес:

– Ты получила посланные мной часы?

– Да.

– Кажется, дар оказался не слишком-то подходящим.

– Моя няня рассердилась. Сказала, что дарить часы – к несчастью.

– Тебе следовало передать ей, что я не верю в суеверия. – При улыбке на его левой щеке ненадолго проявлялась ямочка.

– Но почему?

– А Ян Хон разве не сказала? Я католик.

– Я полагала, что англичане – члены англиканской церкви. – Мне вспомнилось его обучение в Гонконгском миссионерском медицинском колледже.

– Так и есть. Но мальчиком я обучался у португальского священника.

Я хотела сказать ему сотню вещей и еще сотню – спросить.

Но время истекло для нас обоих. Тиан Бай поднял руку к моему лицу. Я старалась не дышать, пока он легко вел пальцем вниз по щеке. Его взгляд был серьезным, почти напряженным. Мое лицо пылало. Меня обуревало желание прижать губы к тыльной стороне его руки, поцеловать кончики его пальцев, но я лишь опустила глаза в смущении.

Юноша слабо улыбнулся.

– Вероятно, это не лучшее время, чтобы обсуждать религиозные воззрения. На самом деле я пришел извиниться.

– За что?

Он начал говорить, но в этот миг я услышала голоса сзади.

– Ама идет!

Я начала закрывать дверь, как вдруг меня осенило. Стремительным движением я вынула украшение из волос. Простой гребень из бычьего рога, но я положила его в ладонь Тиан Бая.

– Возьми. Считай это платой за часы.

Так скоро, как только могла, я приперла отца к стенке, чтобы расспросить о визите наследника Лимов.

С того дня, как отец разрушил мои свадебные надежды, он заметно постарел. Наши финансовые неурядицы и моя болезнь так его придавили, что свежие морщины расчертили его лицо. На самом деле, он выглядел столь виноватым, что я едва ли могла его ругать.

– В чем состояла цель его визита? – уточнила я.

– Он принес тебе немного лекарств от семьи Лим. – Отец был не в своей тарелке, раздумывая, упоминать о Тиан Бае или же нет.

– Я знаю, кто он, папа. Я видела его в особняке. У него нашлось послание для меня?

Отец поник головой.

– Он сказал, что узнал от дяди о расторжении вашей помолвки. Сказал, что ему жаль, но, возможно, удастся повлиять на ситуацию.

– О. – У меня вздрогнуло сердце.

– Не надейся на это, Ли Лан. Тиан Бай – не тот человек, которому придется принимать такие решения. Семье найдется что сказать по этому поводу, и, насколько мне известно, Лим Тек Кьон будет стоять на своем до конца.

Я кивнула, но не слышала ни слова из сказанного. Все, о чем я вспоминала, – нежное касание пальца Тиан Бая, очерчивающего изгиб моей щеки.

Глава 8

С тех пор как я заболела, Ама спала в моей комнате на тонком тюфячке, на полу. Я протестовала, поскольку лет ей было немало и лежать на досках жестковато, но она настаивала. Откровенно говоря, мне стало от этого гораздо легче. Каждую ночь няня тщательно запирала деревянные ставни, и неважно, насколько горячим и неподвижным оказывался воздух в этот момент.

– Тебе нельзя простужаться, – приговаривала она. – Снова станешь прежней.

Я подозревала, что Ама запечатывала окна по иной причине. В раннем детстве я слышала множество ужасных сказок не только от нее, но и от ее подруг. Малайю переполняли призраки и суеверия многих проживавших здесь народов. Ходили слухи о духах, например о пелезите размером с листик, которого колдун держал в бутылке и кормил собственной кровью, проделывая ранку в ноге. Или о понтианаках – духах умерших во время родов женщин. Такие особенно ужасали людей, летая ночью в виде бесплотных голов с шлейфом-плацентой. Когда отец узнал о моих детских кошмарах, то запретил няне рассказывать мне о духах или мертвых. Суеверия были ему как острый нож, и она нехотя уступила. Но сейчас мне хотелось снова услышать эти легенды.

– Ама, куда отправляются люди после смерти?

Как и следовало ожидать, она поцокала языком, заворчала, что мы не должны обсуждать такое, потом, сама себе противореча, посетовала, что мне уже все об этом известно. Но в итоге пошла на попятный.

– Когда кто-то умирает, дух покидает тело и после ста дней оплакивания проходит через Десять судилищ ада – Диюй. Первое судилище – это врата прибывших. Здесь души распределяют. Хорошие сразу же перерождаются, а если они истинные святые, то избегают Колеса жизни и улетают в рай.

– А что насчет не очень хороших? – уточнила я.

– Ну, если ты жил не слишком-то праведно, то можешь избежать нескольких судилищ, перейдя по золотому или серебряному мостам. Но если ты совершил какой-либо грех, придется пройти через судилища. Во Втором судилище находятся судьи, которые зачитывают твои добрые и злые дела. В соответствии с ними тебе могут объявить различные наказания.

Я видела некоторые из расписных «адских свитков», на которых изображали мрачную участь, ожидавшую грешников. Людей, сваренных в масле или разорванных пополам демонами с лошадиными или бычьими головами. Несчастных, которых заставили карабкаться на горы из ножей или раздавили в порошок громадными молотами. Сплетникам вырывали языки, лицемеров и расхитителей могил потрошили. Непочтительных детей замораживали во льду. Самым ужасным было озеро крови, куда бросали самоубийц и женщин, умерших родами или сделавших аборты.

– Но что насчет привидений?

– Тут речь в основном о голодных духах. Если они умерли, не оставив потомства, или их кости разбросаны, им не удается добраться даже до Первого судилища. Вот почему мы оставляем подношения в праздник Цинмин.

Но Лим Тиан Чин не был голодным духом. По крайней мере, если судить по горе похоронных подношений, сожженных его матерью. Так почему он охотился на меня?

– Ама, мне нужно кое-что тебе сказать, – выдавила я наконец.

Она обернулась. Выражение лица стало натянутым, почти испуганным.

– Ты беременна?

– Что? – Мое удивление, видимо, ее успокоило.

– Ты так странно себя вела! – продолжила няня. – Я видела тебя у ворот с тем юношей. Когда он прикоснулся к твоему лицу, я пожалела, что рассказала историю о том, как Ян Хон удалось выйти замуж.

– О, Ама! – Мне хотелось истерически расхохотаться. – Хотела бы я, чтобы все было так просто. Тогда нам бы пришлось пожениться.

– Только не полагайся на это! – отрезала няня. – Ян Хон – дочь богача. Ее мать умерла, чтобы устроить брак. У тебя такой подмоги нет.

– Я думала, ты сказала, что ее мать умерла от стыда.

– Нет, настоящую историю я тебе не поведала. – Она сжала переносицу пальцами. – Конечно, они же не хотят, чтобы кому-то стало известно о такой несчастливой случайности. Слуги открыли мне, что мать Ян Хон повесилась, оставив записку. В ней говорилось: если ее дочери не позволят соединиться с любовником, она вернется с того света, чтобы преследовать семью. Вот почему свадьба состоялась. Иначе мадам Лим силой заставила бы Ян Хон избавиться от плода.

Чем больше я слышала о семействе Лим, тем меньше удивлялась тому, что призрак их сына вел себя именно так.

– Что ж, я не беременна. Но в каком-то смысле все хуже. Меня преследует Лим Тиан Чин.

По мере моего рассказа Ама пугалась все больше и больше, прерывая меня криками ужаса.

– Плохо, очень плохо! – проронила она. – Почему же ты раньше и словечком не обмолвилась? Я бы сумела достать для тебя амулет. Мы бы благословили тебя в храме или привели сюда экзорциста.

Хоть я и тряслась под градом ее гневных обвинений, но почувствовала невероятное облегчение, поделившись своим бременем. Я не сошла с ума – меня прокляли. Разница принесла мне каплю удовлетворения.

– Но я не понимаю, почему он охотится на меня. Он что-то сказал о чиновниках пограничья.

– Чиновники из ада? Да пребудут с тобой удача и богатство![22] – Ама жестом «перечеркнула» неудачу.

– Нам правда нужен экзорцист?

– Если он придет в дом, люди могут подумать, что у нас проблемы с духами. – Няня сурово нахмурилась.

Ну, это правда, подумала я, ощущая пузырьки истерического смеха в горле. Но если слух о проклятии нашей семьи разнесется по округе, тогда мне придется вообще забыть о каких-либо брачных предложениях. Наш повар Старый Вонг был неразговорчивым малым. А вот горничная А Чун – совсем иное дело. Она едва могла держать язык за зубами по поводу того, что мы ели на обед.

– Другого выхода нет, – подвела итог Ама. – Нам нужно сходить к медиуму.

Знаменитый медиум жил рядом с храмом Сам По Кон[23], или, иначе, По Сан Тэн, у подножия Букит-Чина. На малайском Букит-Чина означает «Китайский холм», и в 1460 году, когда султан Мансур Шах женился на китайской принцессе Хан Ли По, чтобы укрепить торговые отношения с Китаем, этот холм подарили ей как резиденцию. Благодаря отличному расположению по фэн-шую, позднее здесь устроили громадное кладбище. Кое-кто говорил, что это крупнейшее китайское кладбище за пределами Китая. Я не знала, сколько людей похоронили на этих склонах, заросших теперь дикой «слоновьей травой» – лалангом и вьющимися побегами ипомеи, но по слухам – около двенадцати тысяч. Воистину, то был город мертвых.



Мы поехали туда на рикше. Сидя прижатой к няне, я вздрогнула от воспоминания о конюшнях Лим Тиан Чина и нарисованном рикше, которого я там видела.

– Что с тобой? – Ама боялась возвращения моей лихорадки, но я ответила, что это пустяки.

– Скажи, бывала ли я в этом храме раньше? – спросила я.

– Давным-давно твоя мама и я брали тебя сюда на праздник. Ты была совсем малышкой, едва ли трех лет от роду.

– А отец поехал?

– Он? А то ты его не знаешь! Он всегда избегает всего «не конфуцианского».

– Конфуций чтил предков. Не думаю, что даосисты придрались бы к такому.

– Верно, но даосисты также верят в трех духов, горных духов и призраков. Айя! Да разве ты этого не выучила по отцовским книжкам?

– Он заставлял меня читать классику.

Я припомнила, как переписывала отрывок из «Сна бабочки» Чжуан-цзы. Даосский мудрец Чжуан-цзы однажды проснулся и сказал, что не знает – человек ли он, которому снится, что он бабочка, или бабочка, которой снится, что она человек. Отец довольно-таки идеализированно толковал Чжуан-цзы, предпочитая сосредотачиваться на его философских идеях о месте человека во Вселенной, а не на буквальных даосских верованиях в бессмертие, смену облика и магические зелья. Он жаловался, что простые люди исковеркали эти жизненно важные мысли, превратив их в разновидности народной религии и ерунду. В результате я никогда не уделяла много внимания таким верованиям. Хотя, возможно, и следовало.

Храм По Сан Тэн славился в Малакке. Несмотря на то что я не могла вспомнить, как посещала его, я знала кое-что о его истории. По Сан Тэн посвятили знаменитому адмиралу династии Мин – Чжэн Хэ. Он стал единственным человеком, которому с 1405 по 1433 год удалось проплыть от Китая вокруг Африканского Рога почти до Испании. Ребенком я обожала слушать о путешествиях Чжэн Хэ, тем более волнуясь, что одним из его портов назначения стала Малакка. Рассказы о его невероятных кораблях-сокровищницах и огромном количестве военных джонок и матросов, сопровождавших адмирала в плавании, потрясали воображение. При жизни адмирал был евнухом, добравшимся до своего поста при помощи истинного таланта. После смерти он стал божеством.

Мы поднялись по ступеням храма и прошли под глазурованными кровельными плитками, изготовленными в китайских печах. С глубоких карнизов свисали алые шелковые фонарики, открытую дверь обмотали красной тканью. Толпы людей двигались сквозь дымку густого фимиама от сотен горящих благовонных палочек. Ама купила пачку и зажгла у главного алтаря, бормоча молитвы. Я тихо стояла рядом, пока она кланялась. Следовало делать то же самое, но я не могла. Годы отцовского скепсиса ограждали меня. Вместо поклонов я слепо пялилась на статуи богов и демонов, затейливо и ужасно вырезанных на огромном алтаре. Бормотание верующих наполняло воздух, изредка его прерывало резкое клацанье встряхиваемых «кау чим» – бамбуковых «палочек удачи». Это работал прорицатель. Трубку с палочками, на каждой из которых было написано несколько загадочных слов, яростно трясли, пока одна или две штуки не выпадали наружу. За плату священники их трактовали, приоткрывая гадающему его судьбу.

Мне было интересно, планировала ли Ама узнать таким образом мое будущее, но после завершения обрядов она поймала меня за рукав, и мы снова вышли из храма на ослепительный свет. Снаружи ворот, где располагался колодец Хан Ли По, по слухам, дважды отравленный, но ни разу не высохший, няня свернула налево и проследовала вдоль стены. Наконец мы пришли к самодельной палатке. Она представляла собой лишь навес из листьев аттапа[24], укрывающий от солнца и дождя. На земле лежала циновка, а на ней восседала невероятно тучная женщина средних лет. Она опиралась на деревянную коробку с многочисленными маленькими ящичками, как у разносчиков, и обмахивала себя пальмовым веером.

– Это и есть медиум? – прошептала я.

Ама кивнула. Такого я не ожидала. Я предполагала, что у специалиста по духам будет дом при храме или какое-то другое профессиональное убежище. Эта же дама выглядела как нищенка. Ранее няня предупредила, что медиум предпочитает оплату не в стрейтсдолларах, изготовляемых англичанами, а в старинной оловянной валюте – маленьких инготах[25] в форме рыбок, крокодильчиков или сверчков. Их было очень трудно добыть, и поскольку за короткое время мы не нашли ни одного, я могла только надеяться, что медные полуцентовые монетки в кошельке подойдут.

С медиумом советовался юноша. На нем была широкополая бамбуковая шляпа, полностью скрывавшая лицо, но не стройную фигуру. Подол его старомодного одеяния, хоть и припорошенный дорожной пылью, украшала вышивка серебряной нитью. Ама и я стояли поодаль, ожидая своей очереди. Нянечка держала зонтик из промасленной бумаги, укрывая нас обеих от безжалостного солнца. Струйки пота сползали за мой воротник, а рисовая пудра на лице стала влажной и липкой. Я разглядывала одежду юноши, думая, что за дело так его задержало и отчего он скрывал лицо, если платье столь примечательное. Вышивка изображала облака и туман, и я знала, что, если когда-либо снова ее увижу, – непременно узнаю.

Наконец визитер поднялся. Я заметила, что он дал медиуму маленький ингот в виде очаровательной черепашки. Некоторые говорили, будто оловянные деньги-зверушки изготовлялись во время религиозных церемоний, с чтением заклятий, а их особые формы – это символы жертвоприношений. Однако я увидела только одно – черепашка сверкала, как будто ее отчеканили совсем недавно, несмотря на тот факт, что большей части таких монет исполнилось как минимум несколько веков.

После передачи денег юноша вернулся, чтобы задать еще один вопрос. Я подавила нетерпение. Может, и у него появились проблемы с призраками. Я критически сравнивала его с Тиан Баем. Этот незнакомец был строен и гибок. Хотя я не видела его лица, но хотела узнать, каково оно. Жаль, если он окажется уродливым, с другой стороны, я не могла выдумать иной причины скрывать внешность, если только юноша не изувечен шрамами, как мой отец.

Я опустила глаза, смутившись от того, насколько быстро выучилась любоваться мужчинами. Тут можно было винить разве что краткую близость с Тиан Баем, который сделал меня чувствительной к звуку мужского голоса, к прикосновению его руки. Когда незнакомец наконец попрощался и прошел мимо, он явно попытался заглянуть под зонтик. Ама предупредила попытку, опустив зонтик таким образом, чтобы юноша не смог подсмотреть моей внешности, но он пожал плечами и дерзко отправился далее, позвякивая медяками на поясе.

Медиум повернулась к нам. Один ее глаз был туманно-мутным, а другой уставился на нас ярко и зловеще.

– Спешите, верно? – спросила она. Голос у нее был низкий для женщины, с легким хрипом в конце каждого предложения. Ама поспешила извиниться, но медиум ее прервала: – Не важно. Моя судьба – предсказывать будущее и видеть призраков.

– Видеть призраков! – воскликнула я. Хотя солнце палило, я ощутила дрожь, словно кто-то окунул мое сердце в ледяную воду.

– Да, я могу их видеть, – ответила медиум. – Не очень-то удобно, как по мне, но теперь я к ним привыкла. Не то что вы – а, маленькая мисс?

– Что ты видишь? – спросила няня.

– Сядь, – сказала женщина, вытаскивая пару колченогих бамбуковых скамеечек.

Усевшись, я ощутила себя в буквальном и социальном смысле опустившейся. Только кули и другие плебеи вот так садились на корточки или скамьи на улицах.

– Сколько? – спросила, как всегда, практичная Ама, но медиум не обратила на нее никакого внимания. Она уставилась на меня: правый мутный глаз обшаривал мою фигуру в поисках невидимого. Спустя время она прикрыла глаза и издала длинное приглушенное шипение. Мы с няней поглядели друг на друга. Я скептически заподозрила в этом какой-то акт устрашения клиентов, когда глаза снова открылись и женщина начала сквозь зубы бормотать заклинания. Потом она взяла пригоршню серого порошка и, насыпав на ладонь, сдула в мою сторону. Я страшно раскашлялась. Порошок оказался зернистым и похожим на пепел. Он пристал к лицу и ужасно испачкал перед платья. Я потянулась за платком, но Ама уже вытирала мне лицо своим собственным. Сморгнув пыль, я увидела, что медиум ухмыляется. Я резко встала.

– Слишком легко сдаешься, – промолвила она. – Если сейчас уйдешь, этот парнишка будут преследовать тебя вечно.

– Какой парнишка?

– Ай, юная леди. Думаешь, я его не увидела? Я дала ему попробовать кое-что горькое. Какое-то время он не вернется.

Я снова села.

– Он преследует меня?

– Уверена, он придет обратно. Но, по крайней мере, мы можем побеседовать без его вынюхивания, а?

– Как он выглядит?

Медиум склонила голову набок и всмотрелась в меня мутным глазом.

– Здоровый откормленный парень. Недавно скончался, если не ошибаюсь?

– Меньше года прошло, – прошептала я. – Я считала, что он может приходить только в мои сны.

– Во сны, точно. Он с тобой говорит?

– Говорит, что хочет жениться на мне.

– А вы были помолвлены?

– Нет!

– Кажется, у вас с ним имеется какая-то связь. Мертвые обычно не проделывают таких штучек с незнакомцами.

Я покраснела.

– Ну, он сказал… Сказал, что видел меня на празднике перед смертью.

– Возможно. Тот, кто умер от любви, может вернуться как привидение.

Я не удержалась и фыркнула:

– Он? Умер от любви? Не верю.

– Так, может, ты ночью гуляла по кладбищу? Давала клятву кому-то – даже богу, дереву или реке? Или накладывала заклятье на кого-то? А может, у тебя есть тайный враг?

Я покачала головой.

– Разве он не умер? Почему бы ему не уйти куда-то еще? В Адские судилища или куда там полагается?

Она улыбнулась.

– О, мы все хотели бы узнать это! Некоторые остаются из-за привязанности к миру. Другие не имеют никого, кто мог бы их похоронить, и становятся голодными духами. Но у этого, похоже, отличное снабжение.

Я вздрогнула, вспомнив огромные пустые холлы и бесконечные коридоры в домах Лим Тиан Чина.

– Он что-то хочет от тебя.

– Я не могу выйти за него замуж. Поможете избавиться от него?

Медиум покачивалась туда-сюда.

– Кто знает, кто знает.

– Денег у меня немного, – через силу сказала я.

– Денег? Ай, не очень-то здесь ценны твои деньги. – Ее свирепая улыбка обнажила единственный клык. – Хоть и отказываться от них не буду.

– Но вы только что его прогнали!

– О да, о да. Только это ненадолго. Могу дать тебе вещицы, которые отпугнут его. Но не навсегда. Хочешь избавиться от него полностью – придется потрудиться.

– Как?

– Видишь ли, прямо сейчас я не могу тебе ответить.

Я возмутилась, что было, как я понимаю теперь, довольно-таки глупо – ведь я проделала весь этот путь без всякой веры и, ощутив незначительную помощь от женщины, возложила на нее все надежды.

– Возьми этот порошок. – Она вытащила другой мешочек и насыпала зернистой черной пудры в бумажный конус. – Смешай с тремя частями воды и пей каждый вечер перед сном. Если не сработает, разведи двумя частями воды. Но он очень сильный, так что будь осторожна. И носи этот амулет. – Вещь оказалась грязной, сшитой из холста и набитой жгучими травами. Под конец медиум достала пачку желтых листовок с алыми символами. – Прикрепи их на двери и окна. С тебя пять центов.

И это все? С тем юношей она говорила значительно дольше.

– Конечно, есть и другие способы! – взорвалась я. – Может, мне нужно сходить в храм, подать милостыню, помолиться богу? Или отрезать волосы и принести клятву?

Медиум измерила меня почти сожалеющим взглядом.

– Разумеется, если ты этого желаешь. Вреда не будет. Но с отрезанием таких прелестных волос и принесением клятв… знаешь, лучше подождать. Не делай ничего в спешке.

Я молча протянула десять медных полуцентовиков, гадая, получила бы лучший совет, предложив деньги-зверушки. Когда я передавала плату, она вдруг схватила меня за руку.

– Послушай, – яростно зашептала она. – Скажу тебе еще одну вещь, хотя из-за этого могу попасть в беду. Сожги для себя адские деньги!

Захваченная врасплох ее хваткой, я произнесла:

– Деньги для мертвецов?

– Если сама не можешь это сделать, попроси кого-нибудь. – Повернувшись, она сказала громче: – Ты желаешь обещаний удачи, уверений, что все будет хорошо? Не могу дать их. За таким беги к няне. Вот почему за помощью приходят ко мне. – Она вновь хихикнула. – Это совсем даже не приятный дар, юная леди. О нет. Это мастера фэн-шуй, да охотники на призраков, да прорицатели по лицам горазды говорить людям, будто можно делать что хочется, потому что они так талантливы и благословенны небесами.

– А разве нет?

Медиум придвинулась ко мне ближе. Ее дыхание было едким от аромата спиртовых дрожжей.

– Скажи-ка, ты считаешь благословением умение видеть мертвецов?

Когда мы уходили, она еще хохотала.

Мы возвращались домой в подавленном настроении. Я видела, что Ама стремится узнать о нашептанных медиумом словах, но она была слишком гордой женщиной, чтобы обсуждать наши личные дела за спиной рикши. Вместо беседы я обдумывала наставления той странной нищенки. «Сожги для себя деньги», – велела она. Это означает похоронные подношения? Неужели я приговорена к смерти? Подняв руки, я прижала их к глазам. Сквозь ослепительные солнечные лучи я могла видеть ток бегущей в них крови. Умереть… невозможно, невероятно.

Уголком глаза я поймала устремленный на меня встревоженный взгляд няни и решила, что не стану передавать ей последние, столь пугающие указания медиума. Я осмотрелась по сторонам, в то время как тяжкое уныние постепенно завладевало мной. Мы ехали вниз по склону Букит-Чина, мимо громадного кладбища с рядами китайских могил. На некоторых еще виднелись следы увядших цветов и сожженных благовонных палочек, но большей частью они стояли заброшенными.

Многие люди боялись призраков и не пошли бы мимо гробницы, кроме как в праздник Цинмин. На самом деле, некоторые могилы настолько заросли растениями, что едва можно было распознать резные иероглифы на именных табличках. Самые старые плиты обрушились внутрь горы, так что склон тут и там покрывали зияющие дыры, словно отверстия в деснах какого-то гиганта. Как же это место отличалось от тихих малайских кладбищ с плоскими исламскими надгробиями, затененными деревцами франжипани, – малайцы называют его «могильным цветком». Ама никогда не позволяла мне в детстве срывать ароматные кремовые бутоны. Выходило, что при слиянии культур мы заимствовали друг у друга суеверия, не приобретя при том полезных вещей.

Глава 9

Лекарство на вкус было как пепел. Как горькие травы и сожженные мечты. Этим вечером я смотрела, как няня его готовит, вливая кипяток из маленького чайника, который она использовала для травяных настоев. Ама считала, что все лекарства нужно принимать горячими. Мы тщательно прикрепили желтые листки с заклинаниями на внутренние стороны каждого окна и парадной двери. По завершении все выглядело так, словно масса небольших флажков развевалась в каждом проеме. Я с тревогой подметила, как они подрагивали, даже когда не было сквозняка. Однако я колебалась из-за указания медиума о сжигании похоронных денег, не желая упоминать его в разговоре с няней. Вместо этого я отдала ей маленький непромокаемый пакет.

– Поможешь мне их продать?

Она вытряхнула оттуда золотые шпильки. Они были старомодными, богато украшенными, и я уже позабыла, кто мне их завещал.

– Почему ты это делаешь?

– Потому что нам нужно больше денег, а тебе нельзя и дальше залезать в свою копилку.

Ама запротестовала, но в итоге пообещала расспросить своих подруг из сестринства – вдруг какая-нибудь леди захочет купить украшения. Именно так и делались дела. Тайные расспросы, обмен золотых украшений или нефритовых подвесок на «живые» деньги. Неудивительно, что каждая конкубина и любовница просила, чтобы ее услуги возмещались холодным металлом и блестящими камнями. Разумеется, будь я куртизанкой, то просила бы не меньше. И все же мысль о том, что мы докатились до продажи драгоценностей, царапала сознание маленьким когтем.

После выпитого залпом лекарства я сразу легла в кровать. Размешивая темную зернистую пудру в чашке, я усомнилась в том, что это не яд. Однако в итоге проглотила все и, к собственному удивлению, проснулась почти десятью часами позже, когда солнечный свет ослепительно сверкал. Ама взволнованно суетилась около меня, и едва я села, выдавила слабую улыбку.

– Который час?

– Почти час Змеи[26], – ответила она. – Хорошо спала?

Сон был глубоким, почти летаргическим, но милосердно лишенным любых видений. Я задумалась, являлся ли секретный ингредиент медиума лишь сонным порошком. Глядя на нетерпеливо ожидающую ответа няню, я все-таки не смогла удержаться от улыбки.

Я спустилась в кабинет отца, чувствуя острую нужду в разговоре с ним – о наших финансах, брачных планах и прочих вещах, которые мы в последнее время не имели возможности обсудить. Я была готова даже снова переписывать под его чутким руководством стихи. Но дверь в кабинет оказалась заперта, а когда я ее с усилием открыла, то не нашла папу в комнате. Все, что осталось, – затхлый запах книг и тяжелый, сладковатый душок опиума.

– Куда ушел отец? – спросила я у А Чун.

– Он вышел рано утром.

– А сказал, куда?

– Нет, мисс.

Ничуть не удовлетворившись ответом, я заперла дверь и прислонилась к ней. Что же происходило в мужском мирке? Поговорил ли Тиан Бай с дядей снова? Что нам делать с долгами? Как бы я хотела выйти и самостоятельно навести справки. Если бы у меня был брат или кузен, на которого можно положиться! Несмотря на отсутствие «лотосовых ножек»[27], я была заточена в домашних покоях, словно веревка привязывала мою лодыжку к входной двери. Даже Ама с ее сестрами, работавшими во многих домах, обладала большими возможностями, чем я. И никаких известий от Ян Хон. Может, она тоже забыла обо мне. Я думала, чем занимается Тиан Бай и помнит ли еще о моем существовании. Опечалившись, я взяла корзинку для шитья и попыталась закончить пару лент – обшивку рукавов для нового платья. Работа заняла мои руки, в то время как мысли без устали кипели.

Отца я не видела и на следующий день – тревожный факт. Он был домоседом, отчасти благодаря шрамам от оспы. Я-то привыкла к его внешности, и несколько старых друзей, до сих пор посещавших наш дом, тоже не обращали на это внимания, однако незнакомцы частенько останавливались и глазели. Когда я была младше, то иногда гадала, не женится ли отец во второй раз. Впрочем, он любил мою маму, и скорее всего, ни одна кандидатка в супруги, избранная среди добропорядочных обедневших старых дев, не могла с нею сравниться. Как папа однажды признался в минуту откровенности, она выглядела как райская гурия. Наш дом был мавзолеем моей мертвой матери. Отец по сей день поклонялся ей в кабинете, а Ама то и дело вспоминала о ее девичестве, даже помогая мне справляться с собственным. Я вздохнула, думая, вспоминал бы Тиан Бай обо мне так преданно, если бы мы поженились. Несмотря на отсутствие кошмаров, я ощущала усталость. Вокруг стояла зловещая тяжесть, словно воздух сгустился перед ураганом.

Два дня спустя парадная дверь с грохотом распахнулась. Ранним утром звук пронесся по дому, как удар грома. Я сломя голову понеслась вниз по лестнице. А Чун стояла в холле с белым лицом и руками, прижатыми ко рту. Гигантское пятно темнело на двери, алая жидкость стекала, образуя лужицу. Выглядело все так, будто кого-то зверски убили на нашем парадном крыльце. Я выглянула на улицу, но там никого не оказалось. Ужас заполнил меня целиком, как если бы я проглотила жирную, тяжелую жабу, – ибо происшествие точно было очень и очень несчастливым.

– Что произошло? – спросила я у А Чун. – Ты кого-нибудь видела?

– Н…нет. Никого.

– Но зачем ты открыла дверь?

Горничная разразилась рыданиями.

– Она сама открылась.

– Ты наверняка видела, как кто-то убегал прочь? – Хотя, если подумать, не слишком-то много времени было у нарушителя, чтобы исчезнуть.

– Никого, – повторила она. – Дверь была на замке.

– Может, ты забыла ее запереть прошлой ночью. – Ама появилась за ее спиной с возбужденным видом.

А Чун упрямо трясла головой.

– Щеколды до сих пор на местах.

Она вновь зарыдала и начала лепетать о желании немедленно уволиться.

– Что ты имеешь в виду, глупая девчонка? – спросила няня.

– Это были призраки. Призраки сотворили такое.

Остаток дня прошел в унынии. А Чун всхлипывала и повторяла, что хочет домой. Она приговаривала, что когда-то в ее деревне тоже случались подобные беды и всегда все заканчивалось катастрофой для жителей дома. Я снова осмотрела порог после того, как Старый Вонг его вымыл. Повар был тощим стариком с жидкими седыми волосами, но я никогда не испытывала большей благодарности за его молчаливое присутствие.

– Как ты думаешь, что это было? – спросила я.

– Кровь, – кратко ответил он.

– Но чья?

– Наверное, свиньи. Когда режешь свинью, крови море.

– Ты не думаешь, что она человеческая?

Он насупился.

– Маленькая мисс, я вас знаю с тех пор, как вы под стол пешком ходили. Сколько раз я вам готовил кровяную колбасу на пару? Пахнет свиньей – стало быть, свинья.

Я посмотрела себе под ноги.

– А Чун говорит, это проделки призраков. Ты ей веришь?

Он фыркнул.

– А Чун еще говорит, что они едят остатки рисовых шариков в кладовке.

С коротким кивком Старый Вонг уковылял прочь.

– Может, какие-то разбойники ошиблись домом? – безнадежно спросила Ама.

От ее слов новые страхи вползли в мое сердце. Кредиторы. Что делал мой отец? Чудо, но он оказался дома. На самом деле он провел тут утро и проспал инцидент. Когда он отпер дверь кабинета, внутри все провоняло опиумом.

– Папа! – Я разрывалась между облегчением и страхом от его появления. Глаза отца выглядели безумными, на лице осталась щетина, а мятая одежда мешком висела на костлявом теле. Когда я рассказала ему о происшествии, он почти не заметил этого.

– Все убрали? – уточнил он.

– Старый Вонг смыл пятно.

– Хорошо, хорошо…

– Папа. Ты занял у кого-нибудь денег?

Он потер красные глаза.

– Единственный, кто владеет моими долгами, – господин Лим Тек Кьон. – Речь отца была замедленной. – А я не думаю, что он прибегнет к такой тактике. С чего бы? Ведь он хочет только… – Его голос стих, а на лице появилось выражение стыда.

– Он хочет, чтобы я вышла за его сына. Ты согласился? – На миг чудовищное подозрение закралось в душу.

– Нет, нет. Я сказал, что подумаю.

– Ты разговаривал с ним снова?

– Вчера. Или, может, позавчера. – Он повернулся и вошел в кабинет.

Позже я передала Ама разговор с отцом и спросила, не считает ли она семью Лим способной на такое. Она покачала головой:

– Не подумала бы на них. Но кто знает?

Между нами лег невысказанный ужас. Ама не обмолвилась бы о нем, чтобы не усилить враждебных духов, но я размышляла, не стал ли дух Лим Тиан Чина более могущественным. Или, возможно, Лим – живые или мертвые – хотели свести меня с ума.

Я взяла хрупкую руку Ама в свою. Эта рука осушала мои слезы и шлепала в детстве. Она кормила меня с ложечки и расчесывала волосы. Теперь ее усеивали старческие пятна, а суставы и костяшки распухли. Я не знала ее возраста, но ощутила прилив меланхолической нежности. Уже скоро ей понадобится человек для ухода. Интересно, должны ли думать богатые и удачливые молодые леди о таких вещах. В доме, подобном дому Лим, столько изобилия, что даже у старых слуг есть помощники, чтобы прислуживать им. Если я выйду за Лим Тиан Чина по обряду «призрачного брака», это удовлетворит почти всех. Старость Ама пройдет в достатке, долги отца спишут. Но жить в этом особняке вдовой и быть вечно отделенной от Тиан Бая! Смотреть, как он женится на другой, в то время как я буду принимать по ночам призрака… Я не могла этого вынести.

– Лучше умру, – произнесла я.

– Что?

Я говорила вслух, не думая. Ама озабоченно глядела на меня.

– Не тревожься так о случившемся сегодня, – продолжала она, полагая, что я испугана.

– Никакой тревоги, – солгала я. – Я знаю, что делать. – Я вытащила кошелек и пересчитала деньги. Ама успешно продала золотые шпильки, и в кои-то веки маленький кошелек отяжелел от наличных.

– Ама, сделаешь кое-что для меня? Можешь купить немного похоронных подношений?

Она с изумлением смотрела на меня.

– Каких же?

– Наличных. Адских банкнот.

– Сколько?

– Сколько посчитаешь нужным.

– Но его семья наверняка сожгла много денег? – спросила она. Я осознала: Ама полагает, будто мы будем подкупать Лим Тиан Чина ради его ухода.

– Медиум велела сжечь немного, – уклончиво ответила я. Ама выглядела нерешительно, но в итоге согласилась пойти. Тем временем пришла пора моих приготовлений.

Когда Ама вернулась, то показала мне бумажный сверток, в котором находились пачки адских купюр, аляповато раскрашенных и с печатью владыки ада Ямы. Кроме того, она купила золотой бумаги, чтобы свернуть ее в форме инготов – другой популярной адской валюты. Купюры были достоинством в десять и сто малайских долларов. Видно, в аду шла инфляция, учитывая безумно огромные суммы сжигаемых денег. А как насчет бедняжек духов, ушедших до того, как отпечатали столь крупные купюры?

Позднее днем, когда Ама удалилась на отдых, я принесла похоронные дары во дворик, где мы жгли семейные подношения в честь предков. Я свернула, как следовало, бумажные инготы, и теперь они аккуратно уложенными лодочками располагались на большом подносе. Я хотела совершить ритуал без Ама, пусть лучше она верит, что подношения предназначены Лим Тиан Чину.

В прошлом я просто повторяла за Ама на соответствующих праздниках. Она единственная устраивала все на Новый год или Цинмин, собирая сбоку бумажные подношения и выкладывая поднос еды для предков. Угощение было тщательно продуманным: вареный цыпленок с головой и лапками, чашки рисового вина, головка зеленого салата, обвязанная красной бумагой, и пирамиды фруктов. После передачи подношения семья поглощала еду. Разумеется, предки должны были принять участие только в духовной части обеда. Я всегда думала, что это верный подход к вещам, хоть он и не требовал слишком больших жертв от живых. В довершение сжигали бумажные дары и деньги. Вот чем мне необходимо теперь заняться.

Ама сжигала фимиам перед поминальными табличками, на которых стояли имена предков. Я не знала, что делать, – у меня такой не было, но пока она ходила за покупками, я приготовила замену из дерева и бумаги. Рука дрожала, пока я писала на ней тушью свое имя, пигмент впитывался в бумагу, словно темное клеймо, но я уже так далеко зашла, что могла позволить себе попробовать что угодно.

Давным-давно я увидела, как отец сжигал рукописные стихи. Был поздний вечер, и синий дым наполнял воздух. Когда я спросила у отца, отчего уничтожена его каллиграфия, он лишь покачал головой.

– Я послал их, – сказал отец.

– Куда? – поинтересовалась я. Наверное, я была тогда крошкой, так как заглядывала ему в лицо снизу вверх.

– Твоей маме. Если я их сожгу, то, скорее всего, она прочтет их в мире духов. – В его тяжелом дыхании чувствовался аромат рисового вина. – Теперь беги отсюда. Сейчас тебе следует лежать в постели.

Я медленно поднялась по ступенькам, наблюдая, как он стоял в темном дворике. Казалось, он забыл о моем присутствии, так как зажег другой листок и смотрел на искры и гибель стихотворения. После этого случая я спросила Ама, могу ли тоже сжигать вещи для мамы, например, мои рисунки или первые неуклюжие вышивки. Она очень рассердилась и выпалила, что нам нельзя творить такие вещи не в срок и вообще – откуда я понабралась таких идей? Ама всегда была педанткой в том, что касалось правильности ритуалов и празднеств.

Теперь мне стало любопытно, облегчает ли еще себе душу отец написанием посланий к матери и их поджиганием. Что-то я в этом сомневалась. Трудно вообразить, что у него остались силы для подобных дел. А как насчет мамы? Находилась ли она до сих пор в мире духов? Ама всегда твердила, будто мама точно переродилась где-то в другом месте. Я на это надеялась. Иначе я бы помолилась о том, чтобы она пожалела оставленную дочь. Меня не учили молиться прямо матери, хотя ее смерть оставалась центральной и невысказанной частью наших жизней. Ама цеплялась за уверенность в том, что мама избежала адских мук и давно возродилась. Отец не подтвердил этого ничем, кроме того странного случая в детстве. Я подумала о Тиан Бае – если умру, будет ли он слать мне письма?

Сделав глубокий вдох, я сунула пачку купюр в отверстие для поддува. Бормоча краткую молитву Чжэн Хэ, адмиралу, проплывшему так далеко вокруг света, я надеялась, что все получится, хотя в сердце поселились сомнения. Потом я встала лицом к собственной табличке и поклонилась со словами:

– Пусть эти деньги помогут мне как-нибудь.

Это звучало слабо и слишком патетично, но я затолкала деньги глубже в топку, и они сразу же вспыхнули. Я как раз собиралась сжечь еще пачку наличных, когда во дворик вошла Ама.

– Уже начала? – сказала она, глядя на деньги в моих руках. Я поспешно заткнула их в топку и попыталась закрыть ложную поминальную табличку со своим именем, но было слишком поздно.

– Что ты делаешь? Ты еще не мертва! – С изумительной скоростью она схватила табличку и разорвала.

– Ама, – начала я, но она плакала и ругала меня.

– Несчастье! Это к несчастью! Как ты могла проделать подобное?

– Медиум мне велела.

– Она велела? – Ама уставилась на меня. – Тогда она – лгунья. Ты не собираешься умирать. Ты слишком юна, чтобы уйти! – Пока она рыдала в отчаянии, я прильнула к ней по-детски, ощущая ее худобу и хрупкость косточек.

– Я не хотела, прости.

Сколько раз Ама держала меня вот так в детстве? Спустя время она вытерла лицо тыльными сторонами ладоней.

– Даже не вздумай делать это снова, – приказала она.

– Почему?

– Потому что никто никогда не сжигает подношения ради живого человека!

– Но это может быть особый случай.

Хотя я не желала огорчать ее, но стремилась отстоять свою точку зрения. Все приготовления напрасны, если я не сумею сжечь деньги!

– Уверена, что медиум не попросила сжечь их для парня?

– Нет. Она сказала, это для меня.

Ама тяжело села.

– Это так же хорошо, как назвать тебя уже мертвой. Она не ведает, о чем болтает.

– Но, Ама, это же ты сказала мне сходить к ней!

– Несомненно, у нее есть талант, но она не бог. Откуда ей знать, какая судьба тебя ждет?

Два слабых пятна румянца появились на щеках Ама. Я знала этот взгляд. Он означал, что Ама не желает более выслушивать никаких мнений по этой теме, как бы рационально с ней ни спорили. Я подумала о том, чтобы настоять на своем. В конце концов, я стала хозяйкой дома. Фактически была ею на протяжении многих лет, хоть и не думала об этом в таком ключе. Словно читая мои мысли, Ама опустила глаза.

– Ли Лан, я лишь старая женщина. Поступай как хочешь. Но прошу, не делай этого. Это к великому несчастью.

К моему разочарованию, она снова зарыдала. Я нагнулась, чтобы посмотреть ей в глаза.

– Я не буду.

Слезы затекали в морщинки на ее лице.

– Ты не понимаешь. Я вырастила твою мать. Я носила ее на руках, когда она была младенцем, и держала за ручку, когда она училась ходить. А потом она так внезапно скончалась, бедняжка. На ее похоронах ты прижалась ко мне, твои сладкие ручки обвили шею. Я поклялась ей, что никогда тебя не брошу. Если ты тоже умрешь юной, я этого не перенесу!

Меня ошеломили эти эмоции. Обычно Ама была не сентиментальной, не жалеющей обсуждать прошлое.

– Она была тогда в моем возрасте? – Я всегда считала, что маме было больше лет, чем мне, и она выглядела, как мамы других людей или мои тетушки.

– Не намного старше, чем ты сейчас. Она была как мой собственный ребенок. – Рука Ама бессознательно пригладила мои волосы, подхватывая старый ритм детства, словно я опять стала крошкой и пришла искать утешения на ее коленях. – А теперь – ты. Ты тоже моя маленькая девочка.

Мы прильнули друг к другу, точно двое выживших в кораблекрушении.

Глава 10

Той ночью, несмотря на лекарство медиума, мне снились чудовищные сны. Глаза опухли от плача, настроение упало. Страх няни заразил и меня. Смерть однажды уже похитила у нее близкого человека, и Ама верила, что это легко может случиться снова, из-за бога оспы или нашествия призраков. Не желая размышлять об этом, я рано легла. Сны налетели почти сразу, словно копились несколько дней. Темные фигуры колыхались в моем одурманенном сознании, прижимая тенеподобные руки и лица к невидимому барьеру. Все было размытым и замедленным. Я заметила лицо Лим Тиан Чина, то появлявшееся, то исчезавшее. Его рот шевелился, а глаза угрожающе вращались. Я не хотела слушать, но вдруг он стал четко видимым.

– Ли Лан, драгоценная моя, – произнес он. Его рот исказился и превратился в странную щель. – Ты была в последнее время столь недружелюбной. Разве можно так обращаться со своим нареченным?

– Прочь! – завопила я, хотя слова давались с неимоверным усилием. – Я не твоя невеста! У меня с тобой нет никаких отношений.

– Я пришел, чтобы предупредить тебя, – продолжал он. – Немножко своенравия в супруге – это неплохо, но явная непокорность… что ж, Ли Лан, как твой жених, я действительно обязан исправить тебя. Не правда ли?

– Ты полил кровью нашу дверь?

Он хихикнул.

– Впечатляюще, да? Даже я удивился.

– Ты сам это проделал?

– Нет, нет, я не могу выдавать все секреты. Не вдаваясь в подробности, скажу: есть и другие в моем подчинении. Я человек определенного положения, что ты вскоре сможешь оценить.

– Как получилось, что ты командуешь духами?

Он расхохотался.

– Тут нет ничего особенного на самом деле. Я просто велел им тебя попугать. Мысль о крови мне в голову не приходила, но должен признать – выглядело это впечатляюще. Эта твоя горничная, которая ревела без остановки… Честное слово, я не получал столько удовольствия с тех пор, как… как… – Нахмурившись, он прервался.

Теперь я знала, что будет лучшей темой, чем тема его смерти.

– И они сделали это ради тебя? Кто они?

– Чиновники пограничья. О да, они слушаются меня. Их послали ко мне под начало.

– Кто?

– Один из девяти адских судей, конечно. – Он уверенно осклабился при этих словах, а плечи выгнулись так, что толстая складка жира между шеей и спиной дернулась. Жаль, что смерть почти не изменила его внешность.

– Неужели все умершие имеют демонов в услужении? – уточнила я.

– Конечно, нет! Я получил средства для решения своей задачи в виде исключения. Ты же не думаешь, что они позволят людям творить что вздумается, просто так! Существуют процедуры, нужные люди, которых следует знать. – Он погладил подбородок, лаская подобие бородки. – Но хватит об этом. Я пришел осведомиться, не передумала ли ты. В последние дни ты неприятно осложнила мои визиты. Советовалась с этой старой ведьмой.

– Так порошок сработал.

Слишком поздно я поняла, что сказала не то. По его лицу разлилась ярость, глаза опасно загорелись. Вот что пугало в Лим Тиан Чине. Жизнь в нашем спокойном, отчасти мрачном доме не подготовила меня к подобным вспышкам гнева.

– Никакой порошок не остановит меня! – заявил он. – Это было мелкое неудобство. Однако я пришел за ответом нынче ночью.

– Но почему ты хочешь жениться на мне?

– Ли Лан, Ли Лан, ты задаешь чересчур много вопросов. Ты ведь не хочешь так скоро утомить своего жениха? – Но он пока улыбался, словно эта игра неким образом ему нравилась. – У нас будет достаточно времени для того, чтобы достигнуть задушевности в любви.

– В любви? Ты едва меня знаешь.

– О, я знаю тебя очень хорошо, Ли Лан. – Я отпрянула прочь, как только он приблизился. – И я договорился, что ты станешь частью моего вознаграждения.

– За что?

– Полагаю, можно рассказать, раз уж мы все равно поженимся. Одно значительное лицо даровало мне особое возмещение ущерба за совершенное против меня преступление. Мне лишь нужно закончить для них несколько пустячных заданий. А взамен негодяй станет моим.

– Какое преступление? – спросила я, хотя кожу покалывало.

– Ты ведь не думала, что сильный юноша вроде меня мог внезапно скончаться от лихорадки? – ответил он. – Меня убили.

Я нервно моргнула.

– И ты пытаешься узнать, кто это сделал?

– Но я уже знаю. Мой дражайший кузен, Тиан Бай.

Именно Ама разбудила меня, в то время как я рыдала, кричала и металась в постели. Еще долго после этого она обнимала меня и убирала влажные от пота волосы с лица, а я безмолвно страдала из-за слов Лим Тиан Чина. Наконец я уснула беспокойным сном. Когда я встала, был почти полдень, и няня стучала в дверь.

– Что случилось? – спросила я. Меня до сих пор занимали откровения Лим Тиан Чина. Волосы сбились, веки припухли. Я выглядела как безумная.

– Отец желает тебя видеть. – Ама казалась меньше ростом, чем обычно, – заводная игрушка, у которой стала отказывать пружинка. – Внизу, в кабинете.

Я посмотрела на няню, но она лишь пожала плечами.

– Кто знает, чего он хочет? Но ты! Ты слишком больна, чтобы вылезать из кровати. Я скажу ему подождать немного.

– Я пойду.

По какой-то причине я чувствовала крайнюю обеспокоенность из-за этого вызова, и, подозреваю, Ама тоже, поскольку старалась задержать меня хлопотами и ворчанием. Умыв лицо и заплетя косы, я спустилась вниз. Впервые за много дней дверь в отцовский кабинет стояла открытой. Я с усилием постучала, хотя никогда не имела такой привычки.

– Войди, – промолвил отец.

Он стоял за столом, держа раскрашенный свиток. На его впалых щеках выпирали скулы, и меня озарило – призрак Лим Тиан Чина пожирал нашу семью заживо. Интересно, какие проблемы он принес в отчий дом. В первый раз я ощутила проблеск жалости к его родителям.

– Отличная картина, правда? Всегда была одной из моих любимых. – Это оказался черно-белый набросок горного пейзажа, мазки туши – яростные, словно художник едва мог сдерживать свое нетерпеливое желание воссоздать сцену на бумаге.

– Я старался держать ее подальше от света и жары, – продолжал отец. – Она написана рукой очень знаменитого мастера. Догадаешься, кто он?

Конечно же, папа вызвал меня не ради продолжения заброшенного классического образования. Или он после всего лишился рассудка? Отец скривил губы.

– За нее дадут хорошую цену. И у меня есть другие. Все старинные вещи, которые я собирал… может, они все-таки пригодятся.

– Сколько? – уточнила я.

– Недостаточно. Но я планирую объявить себя банкротом. А картины – для тебя. Мы превратим их в золото и наличные, чтобы у тебя остались средства к существованию.

– А ты? Что будет с тобой? – испытывая внезапный страх, спросила я. В сознании вспыхивали сцены. Отец в долговой тюрьме или лежащий избитым на улице.

– Обо мне не тревожься. – Видя мое растущее возбуждение, он сказал: – Ли Лан, на самом деле я хотел передать тебе новости. Думал, лучше ты узнаешь их от меня, чем от слуг-сплетников.

Мое сердце упало.

– В чем дело?

– Тиан Бай собирается жениться. Помолвка официальная, контракты подписаны. Он вступит в брак с дочерью семьи Куа.

Я стояла молча, его слова звенели в ушах, точно шум далеких волн.

Загрузка...