Семенова Лика-Невольница 1.Его добыча

1


— Пойдем отсюда, — я схватила Лору за рукав джеллабы и потащила в узкий, засыпанный песком переулок.

— Ты чего? — она выдернула ткань из моих пальцев, уперла кулаки в бока.

— Он следит за нами, — я вытерла пот со лба, поправила тюрбан — сегодня было жарче, чем обычно. — Неужели не заметила?

Подруга поджала губы и покачала головой:

— Эмма, ты ненормальная, — прозвучало снисходительно, будто я несмышленый ребенок. — Он просто смотрел. Да они все смотрят! Это имперцы — они везде, как у себя дома.

— Все, — я кивнула. — Но этот следит.

Лора картинно постучала тонким пальцем по лбу:

— Сама подумай: зачем имперцу следить?

Все не верит. Высокий светловолосый имперец в белой джеллабе шел за нами с самого рынка. Я нарочно петляла грязными переулками, но он неотступно оказывался позади. Эскадра Великого Сенатора Октуса торчала на космодроме уже больше месяца. Говорят, он прибыл с официальным визитом к наместнику Норбонна — весь город завешен красными вымпелами с золотым драконом, пожирающим солнце. Будто кровью забрызган. Кругом «черные». Мне плевать на Сенатора, и на наместника плевать, но имперцы порядком осложняют нашу жизнь. Норбонн для них, впрочем, как и другие незначительные планеты, — огромный, засыпанный песком бордель. Они не спрашивают — просто творят, что хотят, а потом швыряют тебе пригоршню геллеров, будто на них можно купить себе новое имя и отмыться от имперской грязи. Мне швырнули один-единственный раз. И больше не швырнут, потому что в моем сапоге припрятан острый верийский нож. Да, я воспользуюсь им всего лишь раз — меня казнят уже за демонстрацию оружия в присутствии имперца. Но я больше никогда не увижу ни одного проклятого имперского члена.

Я осторожно выглянула из-за угла — переулок был пуст. Лишь реки желтого песка, раскаленного безжалостным полуденным солнцем. Мы специально выходили в самую жару. Зной, от которого, казалось, плавился даже воздух, загонял имперцев во дворцы и казармы, под прохладу принудительной вентиляции. Местные шныряли, как юркие пустынные крысы, закутанные в белое с ног до головы, и разбегались по домам. Конечно, двери не преграда, но чем меньше тебя видят — тем лучше.

Мы подошли к моему дому, как и все дома Норбонна, крытому зеркальной черепицей, и нырнули в спасительную прохладу маленького магазинчика, который достался мне от матери. Я торговала мелкой ерундой: гвоздями, зажигательной смесью, спичками, пустынной пенькой, нехитрой посудой и прочим дешевым барахлом. Шесть тысяч геллеров в год — сущие крохи, но я зависела от имперцев меньше остальных. Когда случались перебои с поставкой товара — всегда выручала дынная брага. Другого пойла местные не знали. Да и не хотели знать.

Я открыла дверь, и мы спустились по узкой железной лестнице в жилое помещение, укрытое в толще песка на глубине четырех метров. Здесь было прохладно и уютно, хоть и не было окон. Жаль, что совсем скоро Большая дюна поглотит и эту часть города — придется обустраиваться на новом месте, с восточной стороны. Дюны пожирают город, а город отвоевывает у пустыни новое место. Так было всегда. Мы убегаем от пустыни, а пустыня охотится за нами. И это честный бой…

Лора села за накрытый белой скатертью стол и опустила голову на руки:

— Вот видишь, тебе показалось.

Я пожала плечами и достала кувшин с отваром стеблей пустынной дыни — единственного съедобного растения, выживающего здесь. Из кислых стеблей делали отвар, хорошо утоляющий жажду, а из плодов с красной мякотью готовили знаменитую дынную брагу, сносящую даже самые крепкие головы.

Я залпом осушила бокал, чувствуя, как яркая кислинка освежила горло; стащила с головы тюрбан, сняла джеллабу и села на табурет:

— У меня нехорошее предчувствие.

— Ты мнительная. И твоя затея с ножом — совсем ни в какие ворота. Это глупо. Только хуже сделаешь.

Я поморщилась:

— Я слышала это сто раз.

Если не больше. По-своему Лора права. Нож — действительно, глупо и опасно. Но это мой выбор. Какой есть. Не хочу быть имперской шлюхой, не хочу повторить судьбу моей бедной матери, вырастившей белого ребенка. Лора всегда говорила, что нужно быть хитрее, найти одного покровителя, который защитит от остальных. Она так и сделала. Капитан Винсент Торн был даже симпатичным. Огромный, как скала, с широченными плечами, глядя на которые закрадывалась мысль о примеси вальдорской крови. Кажется, Лора ему действительно нравилась. Но я постоянно думала о том, что будет, когда эскадра улетит.

Я посмотрела на Лору:

— Думаешь, он заберет тебя?

— Он обещал.

— И ты веришь?

Она решительно кивнула, тряхнув гривой золотистых, как песок, волос:

— Ему — верю.

— А что потом? Ведь это же рабство. Ты потеряешь статус свободной.

Она беспечно пожала плечами:

— Ну и что? Я люблю его, он — любит меня. Я буду жить, как тебе и не снилось. Перестану бояться. И кстати, замужество — тоже рабство.

Я махнула рукой:

— Тоже мне, сравнила.

Лора подалась вперед, стараясь заглянуть мне в лицо:

— А что здесь? Скажи мне, что ждать здесь? Давиться твоей брагой? Жить от корабля до корабля и прятаться по углам, как только прибывают новые имперцы? Или тоже купить нож и по глупости своей искать смерть? Прости, но я так не хочу. Я из кожи вон вылезла, чтобы за этого зацепиться. Винсент — большая шишка, приближенный полковника де Во.

— Да хоть самого Императора!

— Я жилы надорву, лишь бы вырваться отсюда.

Я пожала плечами:

— Твоя жизнь — ты решаешь. Я за себя решила.

— Ну и дура. С твоей внешностью меня бы и след простыл. Уже давно жила бы в столице и выдавала себя за чистокровную имперку.

— Вот именно, что «выдавала». Я знаю, кто я. Мне этого достаточно, и я не хочу ничего менять. Мама хотела, чтобы я осталась здесь. Я ей обещала.

— Я очень любила тетушку Элию, но, прости, она попросила дать глупое обещание. Если она прожила всю свою жизнь здесь — это не дает ей права запереть здесь тебя.

— Это мое решение.

— Ага, — Лора кивнула.

— Торн не говорил, когда эскадра свалит, наконец, из нашего порта?

Лора покачала головой:

— Нет. Кажется, он сам не знает.

— Из-за чертовых имперцев торговцы не заходят на Норбонн. В магазине остался один хлам. Если просидят еще месяц — еле сведу концы с концами.

Раздался тонкий писк, и замигала красная лампочка под потолком — в магазин пришли покупатели. Я оставила Лору внизу, бегом поднялась по лестнице и вышла к посетителям. Сердце сжалось от дурного предчувствия, но бежать было поздно.

2

Имперцы. Со спины, в надвинутых капюшонах я узнала их по росту — норбоннцы низкорослые, самые высокие из них едва достают мне до плеча. Никогда, никогда ни один имперец не преступал порог моего магазина — им просто нечего здесь делать и нечего покупать. От страха свело живот. Я стиснула зубы, открыла решетку и скользнула за прилавок, заперев с другой стороны:

— Что угодно господам? — слова вырвались едва различимым шепотом.

Одного я узнала — молодой, светловолосый, почти мальчишка. Это он шел за нами. Он почтительно держался за своим спутником, явно давая понять, кто тут главный. Второй был явно старше, выше, шире в плечах. Тридцать? Может, тридцать пять. Никогда не стремилась угадывать возраст имперцев. Он стоял, склонив голову к пыльному стеклу витрины. Из-под капюшона свисала длинная серьга с пронзительно-синими камнями. Я сглотнула пересохшим горлом — высокородный. Высокородный в моем магазине.

Наконец, он поднял голову, и я остолбенела: нам меня смотрели желтые глаза, почти такие же, какие я вижу в зеркале. Я стократно пожалела, что оставила джеллабу и сняла тюрбан — от своих незачем прятаться, а имперцы никогда не заходили в мой магазин. Кто же знал… Хотя, подсознание беспомощно кричало, что я знала! Знала с тех пор, как заметила вот этого второго.

Имперец поджал красиво очерченные губы:

— Как тебя зовут?

Черт возьми, я влипла. Я сглотнула и опустила голову:

— Эмма.

Имперец просунул руку через решетку и взял меня пальцами за подбородок, вынуждая поднять голову. От этого прикосновения меня передернуло, я ощутила себя не хозяйкой, а запертой в клетке узницей. Беспомощной и бесправной. Я вновь посмотрела в его глаза и отшатнулась бы, если бы он не удерживал меня. В них смертельным ядом плескалась безграничная ярость. Если бы не решетка — он бы растерзал меня.

— Ты не норбоннка, — голос был низкий и неестественно сиплый, будто что-то сдавило его горло.

— Моя мать норбоннка, — я не посмела отстраниться. Боялась сделать еще хуже.

Имперец был красив, впрочем, как и все высокородные. Я никогда не видела ни одного, но так говорят. Прямые темные брови, тонкий нос, графичные скулы и жесткая линия гладкого подбородка. Красивое лицо, если бы не желчное выражение, исказившее черты. Будто он жевал стебель норбоннской дыни. И презрение в золотистых глазах, острое, как лезвие верийского ножа. Лора сошла бы с ума от восторга. Мне было стыдно, но я молилась, чтобы любопытство взяло верх, и она вошла. Пусть посмотрят на нее. Она — самая красивая норбоннка, из тех, что я видела. Пусть заинтересуется ею. Это подло… но плевать!

Лора, действительно, вошла и застыла в дверях, округлив голубые глаза. Высокородный проследил мой взгляд, обернулся и разжал пальцы, позволив мне отшатнуться к стене. Лора склонила голову:

— Мое почтение господам.

Имперец смотрел на нее лишь несколько мгновений, едва заметно кивнул провожатому и вышел.

Я прислонилась к стене. С пересохших губ срывалось хриплое неровное дыхание. От напряжения меня передернуло. Я посмотрела на Лору:

— Я говорила.

Она поджала губы и покачала головой:

— Случайность.

Я вышла из-за решетки и накрепко заперла входную дверь:

— Таких случайностей не бывает. Тот, второй, белобрысый, два часа таскался за нами по улицам. Ты мне не верила. Теперь он привел высокородного. Что понадобилось высокородному в моем магазине? Высокородному! К тому же, он ничего не купил.

Лора молчала, лишь пожала плечами.

Я бегом спустилась по лестнице в жилое помещение, достала рюкзак и бросила на стол. Лора замерла на лестнице, глядя на меня непонимающими глазами и держась за перила:

— Ты куда?

— В пустыню.

Я бросила в рюкзак дистиллятор и фляги с водой, пересчитала, загибая пальцы:

— Раз, два, три, четыре. Если быть экономной, на две недели хватит. Найдешь меня у башни Яппэ.

— Ты с ума сошла!

— Он придет за мной. Я чувствую.

— По-моему, — Лора обиженно скривилась, — у тебя просто самомнение. Не нужна ты никому.

— Называй, как хочешь, — я засовывала в рюкзак хрустящие пакеты с сухим пайком — как знала, что пригодятся.

Лора подбежала, схватила меня за руку и вынудила сесть на табурет:

— Да подожди ты! Подожди!

Я смотрела в ее напряженное смуглое лицо с аккуратным носиком и кокетливой ямочкой на подбородке:

— Чего ждать? — я накрыла ладонью ее тонкие пальцы, почти детские по сравнению с моими. — Если они придут — будет поздно.

Она покачала головой:

— Они не придут, — говорила нарочито медленно, как ребенку. — Это все твои страхи. Послушай, — Лора заглянула в глаза, — он высокородный. Ему не нужна падаль, вроде нас, слышишь? Кто мы такие для высокородного имперца? Это все равно, что сам Сенатор будет высматривать себе девку на рынке.

— Сенатор — жирный старик.

— Какая разница! Это все равно невозможно! Высокородные возят с собой наложниц. Ты ему даром не нужна!

— Ты не видела его глаза…

Меня передернуло, едва я вспомнила этот взгляд. Если бы этот взгляд мог убивать, я бы уже лежала бездыханной.

— Ну и черт с тобой! — Лора отстранилась и скрестила руки на груди. — Да даже если и придут! Тоже мне, заладила, великая норбоннская святая! Ты даже понятия не имеешь, что это может оказаться очень приятно. Не представляешь, насколько приятно! Пора расставаться с детством и перестать жить иллюзиями.

Ее лицо исказилось, глаза заволокло. Она перестала быть прежней Лорой, той, которую я знала и любила. Хотелось наотмашь ударить ее по загорелой щеке, встряхнуть за плечи.

— Перестань!

— Не повезло один раз — так что с того? Может, у этого высокородного такой член, что ты забудешь обо всем не свете!

— Да заткнись ты! — я оперлась ладонями о столешницу и посмотрела ей в глаза. — Ты ведь тоже знала Вилму.

Лора опустила голову и пробормотала совсем тихо:

— Это… просто не повезло. Но не все такие.

— Так вот: я не собираюсь проверять, — я покачала головой. — Я не шлюха. Когда эскадра улетит — дай знать. Я буду у башни Яппэ, уже сказала.

Я надела джеллабу, замотала волосы тюрбаном, взяла рюкзак. Окинула взглядом свое жилище, будто прощалась. Грудь щемило отвратительное чувство беды, колкое, как ядовитые иглы.

Я заперла дверь, зарыла ключ в песок под жестяной бочкой у стены. Поцеловала растерянную Лору в смуглую щеку и пошла вдоль дюны на юг, в пески.

3

Башня Яппэ — все, что осталось от старого генератора воды. Уродливая конструкция из камня и стали, которая теперь возвышалась в песке обломком гигантского прогнившего зуба. Ржавчина проела железо, ветер вылизал камни, превратив в пористые глыбы, будто источенные всеядными червями. Когда дул сильный ветер — камни гудели, как неведомый духовой инструмент, исторгавший свист, похожий на музыку глубокого космоса.

Внутри было сносно, особенно после того, как я откопала в песке старый ржавый люк, ведущий в уцелевшее нутро башни. Темно, но прохладно, не то что снаружи. Я включила походный фонарь и закрепила на стене. Сплошной песок… Круглое помещение со сводчатым потолком, посередине — огромный резервуар для воды, конечно, засыпанный песком. Я не могла представить, что он мог быть когда-то заполнен водой. Никто не мог. Даже старики не помнят генератор работающим. Но говорят, что когда-то, очень давно, в городе росли деревья, и была самая настоящая зеленая трава, которая растет теперь во дворце наместника под колпаками жидкого стекла. Мы с Лорой однажды залезли смотреть и чуть не попались дворцовой охране. Больше не лазали. Теперь здесь лишь красные колючки и пустынные ящерицы.

Я положила рюкзак на песок, достала кусок темадитового полотна, расстелила и села, поджав босые ноги. Сколько придется ждать? Эскадра Великого Сенатора уже месяц топтала Норбонн. Сколько еще? В голове билась шальная мысль, что может Лора права, и внимание высокородного лишь глупая случайность? Но что-то внутри, в самой груди, твердило о том, что эта встреча будет стоить многих бед. Об этом кричали его глаза, жесткая линия губ, его руки. На пустое место так не смотрят.

Или виной моя внешность? Да, Лора бросает это упреком, но я выгляжу, как чистокровная имперка. Слишком сложно не заметить высокую белокожую женщину с огненными волосами в толпе смуглых низкорослых блондинов. Я хотела бы быть похожей на маму, быть как все, а не вобрать все самое худшее от проклятого имперца-отца. Я ненавидела их всех. Они — настоящее зло этого мира. Порой мне казалось, что Элия мне не мать. Нет, она любила меня больше, чем любая, самая любящая на свете мать, но в ребенке должно отразиться хоть что-то. Во мне не было ничего. Даже жару я не научилась переносить как норбоннец. Моя кожа мгновенно обгорала на солнце, покрывалась красными пятнами и слазила кусками, организм требовал больше воды. Я бесконечно потела, в то время как кожа норбоннцев оставалась совершенно сухой и румяной, как корочка свежего золотистого хлеба.

Я порылась в рюкзаке, достала бутылку воды. Пользоваться дистиллятором не слишком хотелось — кому приятно пить собственную мочу, пусть и очищенную. Но никто не знает, сколько придется здесь просидеть. В любом случае, четырех фляг ничтожно мало.

Стоп.

Я вернулась к рюкзаку. Я отчетливо помню, что положила четыре фляги. Помню, потому что пересчитала их. В рюкзаке осталось две. Третья была у меня в руках. Где четвертая?

Я встала на четвереньки и принялась разгребать руками песок за рюкзаком — фляга наверняка выкатилась и ушла в песок под собственной тяжестью. Я давно сползла с подстилки и сидела по колено в прохладном песке, но не находила ничего, кроме камней и кусков старого железа. Может, все же было три?

Я вернулась на подстилку, отряхнула руки от песка. Надеюсь, Лора догадается принести сюда воды. Хотя надежды мало… Если Торн все же заберет ее — она забудет даже о том, что я вообще где-то существую.

Я отпила маленький глоток, плотно закупорила флягу и вернула в рюкзак, чтобы не растерять драгоценную воду. Руки похолодели: в рюкзаке было лишь две бутылки.

Я затянула все клапаны, обняла рюкзак и села, беспомощно оглядываясь по сторонам, прислушалась. Тихо, лишь легкий шелест песка, пересыпающегося под собственной тяжестью, и едва различимая песня продуваемых ветром камней, которая проникала сюда гулкой вибрацией. И стук моего сердца.

Лампа на стене давала не слишком много света. Выхватывала пятном мою подстилку и оставляла глубокие тени по углам. Фляги явно забрали, но кто? Я не верила в россказни о призраках песка и людях ветра — это сказки для детей. Мама всегда любила повторять, что нет ничего страшнее, чем другой человек.

Я вглядывалась в темноту, стараясь заметить хоть что-то. Наконец, увидела, как из угла справа отделяется черная тень. Я надела сапоги и нащупала в голенище нож.

4.

Тень вышла из угла и замерла. Человеческая тень: я различала голову, корпус и тощие ноги. Я крепче ухватилась за рукоять ножа, готовясь выхватить его в любой момент:

— Ты кто?

— Зато я знаю, кто ты, — голос мужской: может, мальчишка, может молодой парень. — Ты торгуешь у Большой дюны.

Я поджала губы. По крайней мере, это кто-то из своих.

— Ты украл мои фляги.

— Не украл. Я пришел первым — потому это мое укрытие. Ты мне должна.

Внутри закипало возмущение, но я понимала, что ссориться — не самый лучший вариант.

— Хорошо, считай, что я с тобой поделилась.

Он вышел на свет: не самый рослый, не самый крепкий. Мальчишка лет семнадцати с редкой порослью на подбородке и копной нечесаных светлых волос.

— Я Клоп.

Я пожала плечами:

— Кличка что ли?

Он кивнул:

— Вроде того. У всех серьезных ребят должны быть клички. Иначе нельзя.

Грозная кличка — ничего не скажешь.

— Что ты здесь делаешь, Клоп?

— А ты?

— Прячусь.

— От имперцев?

Я кивнула.

— И я прячусь. Из-за долбанной эскадры не могу вылететь в Змеиное кольцо. Поймают — сразу загребут, я у них давно в базе.

— Зачем тебе в Кольцо? В сопротивление собрался? — я невольно усмехнулась.

— Чего смеешься? Может и собрался.

Я не сдержалась:

— Наверное, только тебя там и не хватает.

Он подался вперед, стараясь придать себе грозный вид:

— Между прочим, мой дядя Мартин — глава сопротивления в самом Сердце Империи. Захочу — он меня к себе возьмет.

— Серьезный, наверное, твой дядя, — я хмыкнула.

— Ну, так!

Наслушался мальчишка бредней идиотов — и наворотил дел. Сопротивление… Никто толком даже не знал, есть ли оно. Думаю, что нет никакого сопротивления. Имперцы не церемонятся — уничтожают все, что не угодно. Не так давно испепелили Лигур-Аас и вырезали королевскую семью. Высокородные лигуры ничем не уступают высокородным имперцам, разве что, не они здесь властвуют.

Я посмотрела на мальчишку, который все еще не решался подойти:

— А если нет никакого сопротивления?

— Ты совсем тупая?

Я пожала плечами — может и совсем.

Клоп, наконец, осмелел, подошел и сел рядом:

— А ты чего сюда приперлась?

— Спряталась, сказала же. Тоже жду, когда эскадра уйдет.

— От кого спряталась?

— Да тебе-то какая разница?

— Я тебе все выложил. Теперь ты выкладывай, а то сдам.

Я положила руки на согнутые колени и опустила голову:

— Пришел ко мне один высокородный. Прямо в магазин.

— И что? — лицо Клопа вытянулось в предвкушении сальной истории. — Сказал, чтобы с ним шла? Или прям там завалил?

Я покачала головой:

— Ничего не сказал. Просто посмотрел. Нехорошо посмотрел.

На лице норбоннца отразилось великое разочарование:

— И все? Даже не полапал? И ты от одного взгляда струсила?

Он сказал это так запросто, что мне стало стыдно. Я, действительно, струсила от одного только взгляда. Струсила и убежала, как самая трусливая пыльная собака.

Вот дура… Лора права — я слишком много думаю о себе. Имперцы зашли из любопытства, а остальное додумал и дорисовал мой страх. Посижу в башне пару дней, для успокоения совести, и вернусь.

Я посмотрела на мальчишку:

— Ты давно тут сидишь?

— Почти месяц. С тех пор, как эскадра прибыла.

— А ешь что?

— Раз в неделю хожу в город, к бабке. Она еды дает. Завтра опять пойду.

— А бабка тебя тоже Клопом зовет?

Он рассмеялся:

— Не-а. Бабка Тедом зовет.

Мальчишке быстро наскучила моя компания, и он ушел в темноту, за засыпанный песком резервуар.

Вечером, когда спустилась синяя норбоннская ночь, я взобралась на башню Яппэ и смотрела на Город — тонкую полоску огней на горизонте. Просто Город, он не имел названия. Единственный населенный пункт на выжженной планете, засыпанной песком. Над огнями проплывали подсвеченные снизу облака, в которые время от времени падали или выныривали яркие точки — идущие на посадку или взлетающие корабли. У Норбонна не было своей луны — лишь бесконечный звездный полог, раскинувшийся над пустыней, драгоценным шатром. Ночью жара спадала, и становилось даже прохладно. Я куталась в джеллабу, растирала замерзшие пальцы, но не спешила уйти. Ночью пустыня оживала. Со своей высоты я видела маленькие движущиеся точки — красные ящерицы, вышедшие на ночную охоту.

Я спала на удивление хорошо, глубоко и без сновидений, которые порой превращали ночной отдых в настоящий кошмар. Вчерашний разговор с Клопом будто стер все мои страхи. Я встала, покричала его, но мальчишка, скорее всего, уже удрал в Город. Я хмыкнула: дурачок он. Напридумывал непонятных идеалов и сидит из-за них в песке. Насидится, плюнет прямо с башни Яппэ на эти глупости и вернется к бабке.

Я взобралась на ржавую лестницу, приоткрыла люк. Над головой синело безоблачное небо. Нагретый воздух обдавал лицо горячей волной. Я вылезла наружу и посмотрела в сторону Города. Над сверкающей полоской бликующих крыш поднимался высокий столб серого дыма. Опять пожар. Пожары здесь не редкость. Главное — чтобы подальше от Большой дюны.

Я вернулась в прохладу башни, вскрыла хрустящий пакет с сухпайком. Не лучший в мире пир — но вполне сойдет, чтобы набить желудок. Делать было совершенно нечего. Я взяла фонарь, побродила по башне, загребая сапогами песок, вернулась к своей подстилке и легла, уставившись в сводчатый потолок. Безделье — худшее из занятий. Кажется, через пару дней можно просто сойти с ума. Как за это время Клоп здесь не спятил? А, может, спятил? Я улыбнулась сама себе.

Наконец, послышался грохот открываемого люка, шелест осыпающегося песка. Мальчишка шустро спустился по лестнице и прокричал:

— Эй, ты здесь?

— Здесь, — я села на подстилке.

Клоп встал передо мной и уставился перепуганными глазами:

— Кто ты, мать твою, такая, Эмма Гессер?

Я опешила:

— Что?

— Имперцы ищут тебя. Твой магазин сожгли. Выгорела часть квартала. Твои голограммы на всех столбах. Они грозятся снести башку каждому, кто даст тебе приют. И готовы заплатить любому, кто тебя выдаст. Десять тысяч геллеров! Десять!

Я почти не понимала, что он несет. Это был бурный трескучий поток, в котором просто не должно быть никакого смысла. Я покачала головой:

— Подожди. Я ничего не понимаю.

— Имперцы ищут тебя, дура. За тебя дают десять тысяч геллеров.

5

Я нахмурилась и провела ладонью по лицу, будто хотела отогнать глупый морок:

— Клоп, скажи, что ты пошутил.

Поселившийся в груди страх, к сожалению, твердил об обратном: все так, как он сказал. Я верила каждому слову. Я видела столб дыма над Городом… Я еще не понимала, что моего дома больше нет.

— Вали отсюда.

Я опешила:

— Что?

Мальчишка не шутил. Стоял передо мной, уперев руки в бока:

— Вали отсюда. Мне тут только инперцев не хватало.

Я покачала головой:

— Они не придут сюда.

Клоп зло хохотнул:

— Они придут куда угодно, если захотят. Уж не знаю, какой шишке ты так нагадила, что подняли на уши весь Город. Но, если на то пошло — они станут рыть носом песок, но найдут тебя. Поверь. Мне здесь не надо этого дерьма!

Я лишь глупо мотала головой, будто этот нехитрый жест мог отвести все то, о чем говорил мальчишка.

— Вали, или я сам сдам тебя. За десять тысяч.

— Ты же сам скрываешься.

Клоп зло хохотнул:

— Похоже, мои грешки перед Империей не в пример меньше твоих. Без обид, сестренка, но каждый сам за себя. Сама знаешь.

Я опустила голову. Знаю. Мальчишка прав, его и обвинить-то не в чем. Я знала, что они придут. Не знала зачем, но это теперь почти не имело никакого значения. Ничем хорошим все это не кончится.

Я подняла голову, стараясь поймать его взгляд:

— Но, куда я пойду?

Клоп пожал плечами:

— Не знаю. Куда хочешь.

— Кругом мертвая пустыня.

— Забирай всю воду, что у меня есть, и уходи. Они первым делом придут сюда — больше некуда. Если найдут нас вместе — мне хана. Даже разбираться не станут.

Я молча надела сапоги, привычно проверила нож в голенище. Поднялась и свернула подстилку:

— Но, если они придут сюда — тебя все равно найдут.

Клоп кивнул:

— Найдут. Но тратить на меня время не станут. Я скажу, что хотел получить десять тысяч и пришел искать здесь тебя. Мне поверят. Ты не видела, что в Городе творится. — Он хмыкнул: — Не хотел бы я оказаться на твоем месте, сестренка.

Он порылся в песке у резервуара и вытащил мои же фляги:

— Забирай, обойдусь дистиллятором.

Я засунула фляги в рюкзак, намотала тюрбан и свободным концом полотна закрыла лицо до самых глаз:

— Прощай, Клоп.

Он опустил голову:

— Прости. Так вышло.

Плевала я на его извинения. Я выбралась наружу и села у крышки люка, глядя на Город. Зеркальная черепица искрилась на солнце, как россыпь драгоценных камней. Над сожженными домами все еще клубилось серое марево, которое ветер вытянул длинными тонкими нитями, как волокно для пряжи. Воображение отказывалось рисовать черное пепелище с оплывшим, превратившимся в грязное стекло песком на месте моего магазина. Жилое помещение, конечно, уцелело, но я не могла думать, что больше не увижу крашеную синей краской входную дверь и жестяную бочку, под которой прятала ключ. Дверь прилаживала мама. Сама. И красила сама. Мы с Лорой тогда прибежали с рынка и перемазались. Потом долго ходили с въевшимися синими пятнами на руках. Нам было весело. Теперь весело никогда не будет.

Я огляделась: кругом лишь бесконечный желтый песок, разогретый беспощадным солнцем. Кругом лишь смерть. Медленная, мучительная. Моя.

Я надела рюкзак, спустилась с башни и пошла в противоположную от Города сторону. Высокие сапоги утопали в горячем песке, очень скоро нагрелись и истязали ступни печным жаром. Вода стремительно покидала тело, выходя потом. Ни скалы, ни валуна — лишь раскаленная желтая гладь, рябившая редкими барханами. Город исчез из виду, скрылся за пологой дюной, но я знала, что ушла совсем недалеко. Когда нет ориентиров, и путь, и время становятся бесконечными. И бесцельными.

Я опустилась на песок и уткнулась головой в согнутые руки: куда я иду? Зачем иду? Чтобы обмануть себя глупой надеждой? Я покачала головой — нет, чтобы измотать себя. Когда обессилен, измучен жаждой — больше ни о чем уже не думаешь. Я не хотела думать. Не хотела бояться. Не хотела надеяться. Но это так естественно для человека — надеяться. Я в отчаянии обрушила сжатый до боли кулак в песок, почувствовала каждую раскаленную песчинку, прилипшую к влажной коже.

Бежать бессмысленно. Имперцы не пойдут пешком. Катера, корветы — какая разница. Они покроют расстояние за считанные минуты. Что меня ждет? Что ждало бы, если бы я не попыталась бежать? Все вдруг показалось бесконечно глупым. Я понятия не имела, кто этот высокородный, но при одном воспоминании о нем меня передернуло и обдало ледяной волной ужаса. Подсознание вопило, что нужно бежать, без оглядки, как от самого страшного хищника. Оно же нашептывало, что он не отпустит добычу. Так смотрят на вещи, которые одержимо желают. Кто знает: может Вилма погибла от этих же рук.

Я слышала омерзительные рассказы о мучениях и боли, за которую имперцы платили в несколько раз больше. Раньше считала это выдумками, пока один из этих ублюдков не добрался до меня. Я помню комнату казармы, чистые белые простыни. Мне повезло, он старался быть нежным, и я терпела, глотая слезы, потому что не было выбора. Но я слышала ужасные, душераздирающие крики за стеной. Отчаянный вой, перемежающийся мольбами, удары и высокий, разрывающий уши визг, который стоит в ушах до сих пор.

Это была Вилма, жила с матерью на соседней улице. Потом я узнала, что она умерла в тот день. Мать засыпали геллерами, но зачем они были ей теперь? Тогда я поклялась себе, что со мной такого не будет, что никто без моего согласия не дотронется до меня, и на брошенные имперцем деньги купила отличный верийский нож, который, к счастью, пока так и не довелось пустить в ход.

Кажется, время пришло.

Я вновь посмотрела в сторону Города и увидела среди песка скопление движущихся черных точек — они уже здесь.

Как же быстро…

6

Имперцы приближались быстрее, чем я предполагала. Конечно, у них уже были мои координаты. Они безошибочно направлялись в мою сторону, и я уже слышала долетающий в разогретом воздухе отзвук работающих двигателей.

Дрожащей рукой я достала из голенища нож и сжала немеющими пальцами. Конечно, я не смогу перебить имперцев — я приготовила его для себя. Не дамся живой.

Я часто думала о ноже. Он всегда казался надежным решением всех проблем. Блестящий кусок верийской стали, покрытый характерными разводами, будто внутри залегли песчаные дюны. Я часто представляла, как он входит в плоть, легко, как в кусок мягкого масла, но это представление было далеким и каким-то детским. Я представляла, как совершаю красивый жест, но никогда не представляла страх и боль. Не представляла кровь. Не представляла, насколько сложно и страшно решиться.

Я поймала идеальным острием нестерпимый солнечный блик и зажмурилась — свет резанул по глазам. Я вдруг поняла, насколько слаба. Ничтожна, безвольна, труслива. Я смотрела на нож, и рукоять жгла мне пальцы. Хотелось отшвырнуть, зарыть в песок, чтобы не пришлось решаться, но руки не слушались. Я сжимала рукоять до ломоты, до боли, став с ней одним целым. Нож — продолжение моей дрожащей руки и окончание моей короткой жизни. Если хватит смелости.

Гул моторов приближался неумолимым рыком, будто надвигалось страшное ревущее животное — имперский монстр, спущенный хозяевами с цепи. Через несколько минут они показались из-за бархана. Человек двадцать на бликующих телах легких катеров — слишком много на одну несчастную жертву. Черные каски блестели на солнце. Вот и все.

Никогда не понимала, как они выживают на нашем солнце, с ног до головы замурованные в черное. Они давно должны изжариться заживо, упреть, как жаркое в горшке, помещенное в раскаленную печь. От них отплевывалось даже солнце, как от ядовитой несъедобной мрази. Рокот моторов утих, имперцы сошли на песок.

Я выпрямилась, по-прежнему стоя на коленях — не было сил подняться. Еще крепче сжала рукоять и направила острие ножа в живот, чувствуя через тонкую ткань, как металл коснулся кожи. Меня колотило, рука предательски дрожала. В ней не было силы. Я опустила голову и смотрела на нож. Пот градом стекал из-под тюрбана, разъедал глаза.

— Брось нож.

Я вздрогнула, оружие заходило в руке, и я увидела каплю крови, окрасившую белую джеллабу. Всего лишь царапина, но меня затрясло, и по лицу покатились слезы. Я не смогу. Не смогу.

Я подняла голову и увидела говорившего. Огромный, как скала капитан, затянутый в серый китель с черными вставками, который едва не трещал по швам. Винсент Торн, я узнала его.

Торн сделал шаг навстречу:

— Эмма, брось нож.

Я нервно замотала головой, и слезы с новой силой покатились по лицу. Не думала, что в моем теле осталось столько влаги.

— Что вам нужно от меня? — слова вырвались жалким истерическим воплем, который я едва узнала.

— Поговорить, — Торн сделал еще шаг.

— О чем? — я вцепилась в рукоять обеими руками, надеясь, что так силы все же хватит.

— Лора просила найти тебя.

Я вновь замотала головой:

— Я вам не верю.

Очень хотелось зацепиться за родное имя, довериться, но я понимала, что это наглая ложь. Люди, испепелившие мой дом, явились с иной целью. Ужасной целью. Имперцы никогда не приходят с добром.

— Брось нож! — Торн терял терпение, я чувствовала это по жестким ноткам его голоса.

Имперцы не привыкли к отказам. Не привыкли к переговорам. Они привыкли лишь разрушать и брать.

Что-то кольнуло в области шеи, как острое ядовитое жало. Я провела рукой в месте укола, посмотрела на пальцы и увидела кровь. Правая половина тела начала стремительно неметь, рука с зажатым ножом слабела, и вскоре я совсем перестала ее ощущать. Хотела сжать пальцы, но они не слушались. Нож выскользнул из одеревеневших пальцев, упал в песок и поехал по бархану вниз с едва различимым лязганьем песка по полированному металлу. Я подалась вперед, стараясь ухватить оружие другой рукой, но лишь упала лицом в горячий песок.

Я чувствовала руки Торна, которые подхватили меня. Хотелось кричать, биться, но я повисла, не в силах пошевелить даже пальцем. Пересохший язык прилип к небу. Было лишь движение, шорох песка под его огромными сапогами. В глазах мутнело, и очень скоро все заволокла непроглядная черная пелена. Я провалилась в пустоту.

7

Когда мне сказали, что видели в Городе имперку — я не придал этому значения. Но когда Морган принес голограмму, во мне все закипело. Таких совпадений не бывает. Девчонку тогда не нашли, и я предпочитал думать, что она давно мертва. Подохла от чьей-то руки или смертельной болезни. Провалилась в пекло. Всего лишь орущий младенец, из-за которого я прозябал в пыли Атола, зубами выгрызая то, что положено мне по праву рождения. Так было легче. Я мучился бессилием, не имея ни малейшего шанса отомстить, но я перевернул эту страницу. Не собирался снова пачкать руки в этом дерьме. Считал это прошлым. Проклятым, презираемым, но прошлым.

Я помню до каждой мелочи вонючий, присыпанный песком магазин. Они называют это магазином. Свалка хлама в заднице вселенной. Я хотел всего лишь посмотреть, но один единственный взгляд лишил меня покоя, к которому я шел столько лет. Она уничтожила время и освежевала раны. Девка слишком красива. Она предусмотрительно отгородилась решеткой. Умно. Тогда я раскроил бы это лицо, чтобы оно навсегда утратило красоту. Из-за нее, из-за этой твари я был вынужден жениться на высокородной корове, которую мне подсунули. Я мечтаю отмыться каждый раз, когда она отлеживает бока в моей постели. Смотрит молящими глазами — и меня мутит. Она любит меня. Я ее — едва терплю, несмотря на детей.

Я был готов простить. Забыть. Смириться. Пока не увидел эту рыжую тварь.

Мне все время казалось, что она ускользает. Высыпается, как проклятый норбоннский песок сквозь пальцы. Даже теперь, под замком, в открытом космосе. Сегодня я почти не спал. Ворочался в поту и бесконечно курил, пытаясь вообразить, что сделаю с этой дрянью, как только получу. Я, мысленно, то разбивал в кровь ее лицо, то трахал так, что она переставала дышать. Сломанная, раздавленная. Моя.

Я достал из ящика сигарету и затянулся горьким дымом. Слишком сильно, будто хотел уничтожить в одну затяжку. Пальцы едва заметно тряслись, я чувствовал это. Чертова тварь! Я не успокоюсь, пока не поговорю с Сенатором, но толстяк оттягивает разговор. Будто играет. Нет, ваша светлость, теперь наигрались. Теперь все.

Я услышал, как открылась дверь, и Морган, мой адъютант, вытянулся в стойку:

— Господин полковник, его светлость ожидает вас в своей приемной.

Я затушил сигарету прямо об стол, одернул мундир и выскочил из каюты, едва не свалив сопляка. Формальность, но нужна резолюция Сенатора. Я как безумный шел по коридору, не обращая внимания на отдающих мне честь солдат, поравнялся с покоями Октуса и глубоко вздохнул. Не самый лучший вариант, если он увидит во мне заинтересованность. Но, черт возьми, это не его дело.

Сенатор сидел в кресле и потягивал алисентовое вино. Бездонная бочка! Он никогда не просыхал. Лоснящееся лицо было почти таким же пунцовым, как сенаторская мантия. Я отвесил толстяку дворцовый поклон. Военный чин Сенатора — всего лишь формальность.

Октус оторвался от бокала:

— Де Во… Мне сказали, что вы хотите говорить со мной. По личному делу.

Он кивком лысеющей головы указал на кресло напротив. Титул позволял мне сидеть в присутствии брата Императора — Великого герцога. Впрочем, как и в присутствии самого Императора.

— Что у вас за дело, де Во?

— Сущие пустяки, ваша светлость. Хочу уладить одну формальность на счет захваченных рабов.

Толстяк поднял тонкие брови:

— Мы разве брали на Норбонне рабов? А… — протянул Сенатор, прозрев. — Вы присмотрели девку, полковник. Наслышан.

Я кивнул.

Формальность, но в присутствии Великого Сенатора любые трофеи официально принадлежат ему. Если я хочу забрать себе рабыню — я должен выкупить ее у Сенатора.

Октус оскалился:

— Хороша? Если уж сам де Во польстился.

Я сжал зубы до ломоты в челюсти, мгновенно представив перед глазами проклятое лицо:

— Недурна.

— Можешь не юлить, — фамильярно перебил старик, заметив мою перемену. — Все знаю. Ты такого шуму наделал. Едва город не сжег.

Я напрягся.

— Вспоминать это дело никто не хочет, — Октус посерьезнел и уже не напоминал пьяного дурака. Его многие недооценивали. — Ни к чему. Хочешь себя потешить — никто не остановит. Думаю, имеешь полное право. По документам она норбоннка. Дочь норбоннки. И цена ей, как обычной норбоннке — три тысячи. Остальное меня не касается. Честь высокого дома не затронута — этого дома нет. Потому поступай, как хочешь. Вещь твоя, только загляни к секретарю, чтобы отметил в реестре.

Сенатор собственноручно наполнил бокал и протянул мне:

— Поздравляю с удачной покупкой, полковник.

8

Голова раскалывалась от едва уловимого низкочастотного гула, в ноздри пробивался навязчивый химический запах. Холодный мерцающий свет резал глаза, вызывая приступ тошноты. Я потерла горящие виски, с трудом поднялась на локтях и огляделась: металлическая конура, гладкая и монолитная, будто внутри одной из тех зеркальных бутылок, в которые мы разливаем дынное пойло. Холодно. Последнее, что я помню — холодный укол в шею и кровь на своих пальцах.

Я с трудом села и, превозмогая дурноту, принялась шарить руками по стенам, в надежде найти дверь. Ни двери, ни окна, ни единого вентиляционного отверстия, лишь три зеленые лампочки на потолке — маленькие, как звезды, жалящие, как иглы, зудящие, как предчувствие неотвратимой беды. Я легла на живот, обхватила голову ладонями, чтобы не видеть этого тошнотворного света, и попыталась собраться с мыслями, но в голове навязчивой мухой билась боль.

С едва уловимым шорохом в стене образовался дверной проем. Два черных имперца взяли меня под локти и выволокли в ярко освещенный коридор, сверкающий сталью.

Имперский корабль. Я просто знала.

Меня привели в каюту и поставили на колени перед сидящим в кресле полковником с длинной косой, перекинутой через плечо. Ни светлой, ни темной. Я давно научилась различать имперские звания по форме. На серый мундир, искрясь синими камнями, спускалась длинная серьга. Если ее выдрать — мочка раскроится пополам и зальет кровью китель... Он курил и тыкал полированным ногтем в лежащий на коленях планшет. Наконец, поднял голову и долго смотрел на меня, неспешно выпуская струи сизого дыма.

Я знала, что это он — эти глаза не спутаешь ни с чем. Лениво дымил сигаретой и смотрел через прищур темных ресниц. Он снился мне в больном воспаленном кошмаре.

Полковник отложил планшет и откинулся на спинку кресла:

— Хотела обмануть меня?

Я замотала головой, ощущая, как внутри плещется боль.

— Ты пыталась бежать. Заставила моих солдат зайти в пески.

Я поджала губы и выплюнула:

— Не перетрудились.

Я почти ждала этот удар по лицу. В голове будто что-то лопнуло и разлилось в висках колкой немеющей волной.

— У тебя длинный язык? — он, конечно, не ждал ответа. — Я могу его отрезать.

Я постаралась улыбнуться, хоть и внутренне сжалась от этих слов:

— Вы все можете.

Полковник подошел совсем близко, ухватил жесткими пальцами за подбородок, вынуждая смотреть на него. Я помню эти проклятые руки.

Он заставил меня подняться во весь рост, запустил пальцы в спутанные волосы и сжал кулак, наблюдая, как изменяется выражение моего лица.

— Раздевайся, — он разжал пальцы и отстранился на шаг.

Я опешила от просьбы и, конечно, не шелохнулась. Я не шлюха, чтобы оголяться перед первым встречным, пусть и высокородным офицером.

— Ты плохо слышишь? Я сказал, раздевайся, — он прищурился, и я увидела в желтых глазах безумное холодное пламя.

Я не шелохнулась.

Он подался вперед и дернул завязки джеллабы. Швырнул ее к моим ногам и рванул ворот туники.

Я попыталась прикрыть грудь, но имперец схватил меня за руки и развел в стороны:

— Не смей прикрываться.

Бороться было бесполезно. Он сделал шаг назад, чтобы окинуть меня взглядом, и я тут же нарушила приказ.

В мгновение ока я оказалась прижатой к холодной стальной стене, а безжалостные пальцы сжимали мое хрипящее горло. Сожмет чуть сильнее — и я задохнусь. Я забыла про наготу, забыла обо всем. Панический страх прокатился по позвоночнику ледяной волной. Я цеплялась за его пальцы, но мои руки были слишком слабы.

Наконец, он разжал хватку:

— Теперь поняла?

Я нервно закивала, поглаживая шею, на которой наверняка останутся следы.

— Меня зовут Адриан де Во. Ты моя собственность. Я выкупил тебя у Сенатора за три тысячи геллеров.

Полковник де Во… Я слышала это проклятое имя от Лоры.

— Зачем?

— Я должен тебе объяснять? — он провел большим пальцем по моим губам, будто хотел стереть их с лица. — Моя наложница умерла месяц назад. Займешь ее место, пока мы не вернемся в Сердце Империи. Это одна из причин.

Другие причины меня уже не интересовали. Я открыто посмотрела на своего новоиспеченного хозяина:

— Я не шлюха.

Он усмехнулся, и от этой усмешки меня передернуло:

— Вы все не шлюхи, пока вас как следует не трахнешь. До криков и благодарных слез.

Я повторила громче и с нажимом:

— Я. Не. Шлюха.

Он ухватил меня за волосы и вновь припечатал к стене:

— Вот это, — он до боли вцепился в грудь, отпустил и сжал другую, — и вот это, — по-хозяйски опустил руку в пах, едва не проникая пальцами, — и это — все мое. — Он смял мои губы, — и это, — рука метнулась на ягодицу, — и это.

Он провел пальцами по щеке, с нажимом, до жжения на коже, и засунул мне в рот, заставив почувствовать их солоноватый вкус с оттенком табачного дыма.

— Ты не шлюха, — он покачал головой, — ты вещь. Моя вещь.

Он развернул меня лицом к стене и провел пальцами по спине, там, где на лопатке змеился бурый дракон, закусивший собственный хвост. Он прошелся по рисунку ногтями, будто хотел содрать, отпустил мои волосы и вернулся в кресло. Откинулся на спинку и расставил ноги. Я с ужасом заметила, что в его форменных штанах стало тесно.

— Иди сюда.

Я наспех подобрала с пола разодранную тунику, прижала к себе, вернулась к стене и покачала головой.

— Я приказал.

Я вновь покачала головой:

— Лучше убейте.

Он усмехнулся и вновь закурил, смотрел на меня через дымное марево с заметным интересом:

— Ведь ты не девственница.

Врать здесь бессмысленно, я покачала головой. Это правда. Но было противоестественно, что эти вопросы задает совершенно незнакомый мужчина.

— Сколько?

Я не понимала вопроса.

Адриан глубоко затянулся:

— Сколько их было? Тех, кто трахал тебя?

Кажется, я залилась краской до корней волос.

Имперец улыбнулся, блеснув крупными зубами:

— Один… Местный парнишка, юношеская любовь?

Я покачала головой и смело посмотрела на него. Меня охватила злость, способная разорвать изнутри, если не вырвется наружу:

— Такой же имперский ублюдок, как и вы. Схватил меня на улице, потому что ему так захотелось. Ведь вы считаете это своим правом!

Его глаза стали жесткими. Он вновь склонился надо мной и до ломоты сжал пальцами подбородок:

— Если еще раз посмеешь назвать меня ублюдком — я отдам тебя своим солдатам. Им не разрешается брать с собой наложниц, их яйца сейчас тяжелее камней. Они пустят тебя по кругу и будут иметь во все дыры, пока ты не испустишь последний вздох. Поверь, это не лучшая смерть.

Он вновь схватил меня за волосы и швырнул на пол у кресла:

— Я жду.

Я понимала, чего он хотел. Много раз слышала сальные рассказы от Лоры, которая не брезговала имперцами. Точнее, пыталась найти в этом хоть что-то хорошее, чтобы не чувствовать себя жертвой.

Я посмотрела в его резкое лицо и покачала головой — лучше смерть. Пусть убьет меня прямо сейчас — я готова.

Кажется, это его забавляло. Де Во нажал на кнопку селектора на рукаве:

— Винс, заскочи ко мне. Не один.

Не один? Он опустится до того, чтобы меня держали? Стало настолько мерзко, что страх испарился, оставив лишь налет презрения. Вот она, сила великой Империи!

Через несколько минут в дверном проеме показалась мощная фигура капитана Торна. Визит явно носил частный характер. Торн не отсалютовал вышестоящему, а просто зашел и прислонился спиной к переборке, скрестив руки:

— Я так и думал.

Я по-прежнему сидела на полу, прижимая к груди рваную тунику, напряженная, как перетянутая струна. Я буду биться до конца, кусаться, царапаться. Но сила, конечно, победит… Но это будет лишь тело, которое уже можно сбросить со счетов. Всего лишь тело, которое в один миг стало ничтожным и незначимым.

Де Во вновь взял меня за подбородок, заставляя смотреть в его лицо:

— У меня для тебя сюрприз, — желтые глаза с хищным прищуром холодно блеснули.

Холодея от дурного предчувствия, я повернула голову и увидела Лору.

9

Мне позволили вдоволь насладиться собственным бессилием. Осознать и проникнуться. Я посмотрела в бледное перепуганное лицо Лоры, и сердце почти перестало биться.

— Итак, — де Во вновь закурил и лениво выпустил густую струю дыма, — если ты так мало дорожишь собственной жизнью, то, что скажешь об этой?

Я молчала. В горле пересохло настолько, что я не могла даже сглотнуть. Это был подлый удар в солнечное сплетение, когда немеешь и не можешь дышать и говорить. Если бы не она, если бы кто другой — я смогла бы быть жестокой.

Ему нравилась моя растерянность:

— Все просто: она живет, пока я доволен тобой. И страдает, когда ты меня огорчаешь.

Я опустила голову, не могла больше смотреть на Лору. Она так мечтала, чтобы Торн забрал ее с Норбонна, говорила, что он не такой, как все. Но теперь все приобретало омерзительный, гнусный поворот. Он не такой — он хуже.

Голос де Во отвлек меня от мыслей:

— Но имей в виду, я не хочу видеть бесчувственное растение.

Я неожиданно смело подняла голову, всматриваясь в его лицо. Он хочет видеть шлюху, которая в любое время дня и ночи, по щелчку пальцев готова облизывать его имперский член, умирая от счастья. Он выиграл, он получит шлюху, но это буду не я, кто-то другой, занявший мое место. Моя тень. Только ради Лоры.

Я опустила глаза и еле слышно пробормотала:

— Это подло.

Он усмехнулся:

— Я не желаю слышать отказов шлюх.

— Хорошо.

— Я не слышу.

Я с вызовом подняла голову:

— Хорошо!

Де Во криво усмехнулся — я уже ненавидела эту гнусную усмешку.

— Мы неожиданно быстро договорились. Я ожидал больших страстей.

Он кивнул Торну, и тот вышел, оставив нас вдвоем.

Я по-прежнему сидела у имперца в ногах и теперь почти тряслась от страха и омерзения. Это не я… Не я. Это всего лишь скверная роль, которую я играю. Я притворяюсь кем-то другим.

Он провел кончиками пальцев по моим волосам, по рисунку на коже:

— Ты знаешь, что это?

Я покачала головой.

Сначала мама говорила, что это болезнь, из-за которой меня могут отобрать у нее и навсегда разлучить нас. Я была крошкой, верила. Она говорила, что рисунок нужно непременно мазать коричневым соком каменного корня. И мазала. На деле – закрашивала, превращая в уродливое родимое пятно. Потом я подросла и поняла, что это не болезнь. Болезнь не имеет четких рукотворных очертаний. На моей лопатке, слева, был изображен бурый дракон, закусивший собственный хвост. Ювелирная работа поразительной красоты.

Мамы не стало два года назад — теперь некому закрашивать рисунок.

Я пыталась что-то узнать, даже ходила в библиотеку наместника, чтобы порыться в книгах. Я прочла о том, что драконьи гербы имеют четыре высоких дома, включая дом Импертора. Эти знаки на теле носят все представители семей, как знак особого отличия. Такой рисунок будет виден даже на обгорелом трупе. Дракон Императора – пожирающий раскаленное солнце. Дом Тенал — дракон, свернувшийся клубком. Дом Мателин —дракон, простирающий крылья. Дом де Во — дракон, держащий в лапах горящую ветвь парибуса. О моем рисунке не было ничего.

Де Во вновь вцепился в мое лицо и подался вперед:

— Клеймо предателя.

Теперь мне было все равно, я лишь пожала плечами.

Он вновь откинулся на спинку кресла:

— Продолжим. Ну же…

Я медлила. Смотрела на форменные штаны, которые все еще обтягивали внушительный бугор. Я подняла глаза на его лицо: четко очерченные губы кривила едва заметная усмешка, он не сводил с меня мутных от желания глаз.

Я потянула трясущуюся руку к ремню, но отдернула:

— От чего умерла ваша наложница?

Он хищно улыбнулся, и мне стало еще страшнее.

— Боишься, что я затрахал ее до смерти?

Я не ответила и опустила голову, но воображение рисовало ужасные картины. В ушах все время стоял пронзительный визг Вилмы, ее мольбы и глухие звуки ударов.

Теперь не поможет нож. Теперь ничто не поможет.

Де Во терял терпение:

— Ну же.

Я закусила губу и вновь потянулась к ремню. Пальцы дрожали, дыхание замирало в груди. Чтобы дотянуться обеими руками, пришлось встать на колени. Де Во содрал кусок ткани, которым я все еще пыталась прикрыться, и отшвырнул в сторону. Его глаза заволокло, дыхание участилось, кривая усмешка пропала с красивых губ. В штанах ощутимо дрогнуло. Я кое-как справилась с пряжкой и расстегнула ширинку, показавшую серое белье.

Я запустила дрожащий палец за край форменных трусов, и меня передернуло от яростного объемного воя сирены, будто ударило мощным разрядом. Под потолком нервно заморгали красные лампы.

— Твою мать! — де Во сбросил мою руку и вскочил, стараясь спрятать под замок набухший член.

Он одернул короткий мундир и выскочил в проход, в пульсирующее красное марево, по которому бежали поднятые тревогой имперцы.

10

Я шел на капитанский мостик в пульсации красного света, расталкивая бегущих солдат. Убью говнюка, который поднял тревогу на пустом месте. Каждый шаг неприятно отзывался в напряженном члене. Твою мать! Если это надолго — нужен сухой лед или холодный душ. Не хочу видеть никого кроме белой высокородной сучки. Перед глазами стояла ее аккуратная грудь с торчащими сосками — маленькими, розовыми и тугими, как бутоны бондисана. Мучительно хотелось сжать их пальцами и слушать, как она вскрикивает.

Я отшвырнул замешкавшегося солдата и вошел на мостик. Провел ладонью по лицу, стараясь избавиться от неуместного желания. За овальным столом, вокруг синей проекции карты с блуждающими красными точками сидел весь офицерский состав. Я отсалютовал Сенатору и генералу Лоренсу, высшим по чину, и занял свободное кресло рядом с Винсом:

— Что случилось?

— Эскадра попала в осаду сопротивленцев из Змеиного кольца, мой полковник, — бойко доложил Торн. — Семнадцать фрегатов и четыре тяжелых крейсера. Корабли сопровождения отрезаны.

Я налил воды и залпом осушил бокал. Дерьмовые новости. Октусу говорили, что не стоит идти этим воздушным коридором, но старик настоял — так быстрее. Быстрее, мать вашу! Я посмотрел на пунцовое лицо Сенатора, который даже здесь не расставался с бокалом.

— Они выставляют какие-то требования?

Лоренс покачал головой:

— Пока нет, но я предполагаю, что они потребуют рабов с Красного Ориона. Которых, конечно же, никто не собирается отдавать. Но и это лишь глупый предлог.

Первый пилот повернулся от приборов:

— Мой генерал, крейсеры натянули энергетическую сеть.

Твою мать, не уйдем, пока не выбьем двоих с одного из флангов. Энергетическая сеть — оружие пиратов. Ловит судно и на какое-то время выводит системы из строя. Как правило, этого времени вполне достаточно, чтобы захватить корабль. Единственный способ — успеть сманеврировать раньше, чем они смогут спрогнозировать траекторию.

Сенаторский флагман — не военное судно. Летающая медлительная вилла с огромным трюмом для рабов, неспособная совершить два гиперпрыжка подряд. Конечно, эта сеть не вырубит все системы, но спрогнозировать какие именно — невозможно. Рисковать слишком глупо. Старик никак не желал расставаться с комфортом, совершая официальные визиты. Твою мать, это надолго.

Я прикрыл глаза, вспоминая манящий рот с острой аркой верхней губы, и вцепился в край стола. Как все не вовремя! Торн посмотрел на меня и многозначительно повел бровью:

— На этом пиру десерт откладывается.

Я кивнул и поерзал на стуле:

— Придется нагулять аппетит.

— Если она не расшибет себе голову об стену. Девка с характером.

Я покачал головой:

— Не думаю. Она слишком привязана к твоей маленькой норбоннке.

Винсент вновь повел бровью и посмотрел на карту. Красные точки пришли в движение. Одна из них нервно моргнула несколько раз и погасла — фрегат. Осталось шестнадцать. Захватить флагман таким числом и таким флотом сопротивленцы не в состоянии. Они, как подзаборные собаки — лают в щель и пытаются укусить за пятки. Много шума и мелкой возни. Это всегда выматывает. Имперский флот не отступает — придется ждать, пока истребители не перебьют большую часть, заставив остальных бежать в пояс метеоритов. Радует одно — они не имеют схемы флагмана, иначе бы знали, что нужен лишь один хороший выстрел в дюймовый зазор под одним из обтекателей, чтобы полностью обесточить судно. Аварийные генераторы уже не помогут.

По прихоти Сенатора мы «прыгнули» в систему Ситу, в которую входит так называемое Змеиное кольцо — группа малых планет, окруженная поясом астероидов. Сопротивленцы выступают на мелких судах и снова уходят в скопление метеоритов. Именно из-за Змеиного кольца Норбонн считается задворками вселенной. Мелкие торговые флотилии попадают под обстрел и не выдерживают осады, а крупные корабли гонять в эту дыру не рентабельно.

Я усмехнулся сам себе: вот почему Норбонн… Я понял это только сейчас. А прежде счел несусветной глупостью: прятать высокородную имперку среди смуглых карликов… Дело не в карликах.

Я будто почувствовал запах огненных волос, заглянул в перепуганные желтые глаза, в которых, тем не менее, плескался вызов. Глаза де Во. Глаза ее проклятой матери. Лиары. Это имя стало синонимом всего, что я ненавижу. Кажется, она приходилась отцу какой-то семиназванной сестрой. Слишком дальнее родство, которому я, по счастливой случайности, обязан теперешним положением, да и самой жизнью. Я хорошо помню ее — мне тогда было тринадцать. Дочь слишком похожа на мать — от Тита Оллердаллена достались лишь огненные волосы и, видимо, дурной нрав.

Оллердаллена казнили за измену, вырезали весь род. Лиара могла спастись и отмыть свое имя, но она должна была отречься от ребенка. Спесивая дура предпочла смерть, обрекла всю семью. Казнили всех близких родственников, включая детей. Моего отца сослали на Атол и дали в управление кучку искрошенных скал. Нас лишили титулов, чинов и привилегий. Осталось только имя. И жизнь.

Я с рождения имел чин полковника и собственный полк, но был вынужден начинать простым лейтенантом, лишенным всего. Исполнять приказы тех, кто был ниже меня. Я вернул чин лишь шесть лет назад, когда уничтожил Лигур-Аас. Только тогда меня приняли в Сердце Империи и простили позорное родство.

Теперь оно вновь напоминает о себе.

Я сходил с ума, представляя, как растопчу это породистое тело, сломаю волю, превращу в скулящую комнатную собаку, готовую на все за мимолетную ласку. Как вобьюсь в лживый рот, до самого горла, и буду смотреть, как она рвется, не в силах дышать. Я мучительно хотел ее слез, ее криков подо мной. Представлял, как она корчится в ногах, вымаливая мой член. И вместо этого сидел здесь, вынужденный смотреть в красное рыхлое лицо Великого Сенатора, затащившего нас в это дерьмо.


11

Я долго сидела на полу, до боли сжимая пальцами край кресла, на котором только что сидел мой мучитель. Вздрагивала от воя сирены и рыдала в голос, сотрясаясь всем телом. Теперь я могу рыдать, выть, корчиться в истерике — никто не увидит. Я подобрала с пола тунику и торопливо оделась. Дрожащие пальцы не слушались, перед глазами все плыло. Я с трудом совладала с завязками.

Слезы кончились — даже слезы когда-нибудь кончаются — осталось лишь чувство полнейшего отчаянного бессилия, о существовании которого я даже не подозревала. Гулкая пустота внутри, будто вычерпали до капли мое собственное я. Я закрыла лицо ладонями и постаралась мерно дышать, чтобы хоть как-то прийти в себя. Я все еще чувствовала на себе его жесткие пальцы, слышала низкий голос, видела мутные от желания глаза. Хотелось проснуться и оказаться посреди пустыни, под палящим солнцем, обезумевшей от жажды, полумертвой, но свободной.

Три тысячи геллеров…

Вот сколько стоит моя жизнь. Жалких три тысячи.

Я уже поняла, что мы в открытом космосе. Я заперта в куске железа, из которого просто невозможно сбежать. Да и как теперь бежать? Я вспомнила побелевшее лицо Лоры, молящие перепуганные глаза. Глупая, она так боготворила своего ненаглядного Торна, что в итоге оказалась полной дурой — он не задумываясь оставил ее в залог. Мы вещи. Всего лишь вещи, которые можно купить, продать, уничтожить. Мы бесправнее домашних собак.

Готова ли я умереть? Не знаю. Казалось, что готова, но это лишь от того, что не могла сделать этого сейчас. Не будь Лоры, хватило бы у меня сил? Тогда, в пустыне, не хватило. Как сейчас помню скребущее острие ножа, свои слабые руки, пятно крови на джеллабе. Нужно было решаться.

Сейчас он ушел, если повезет — надолго. Но рано или поздно вернется, и я даже не хотела представлять, что будет. Точно знала — не смогу вообразить эту кошмарную реальность. Я окинула взглядом каюту — судя по всему, это кабинет. Стальной короб с рабочим столом, заваленным разным барахлом. О предназначении большинства вещей я даже не догадывалась. В самом углу светился дверной проем. Я вошла в просторные покои, намного больше моего убогого норбоннского жилища, обставленные с имперским шиком. У огромного овального иллюминатора стояло несколько белых кресел. Я припала к холодному толстому стеклу и замерла: черный бездонный космос, усыпанный горящими точками дальних звезд и планет. Где-то вдалеке растекалась лиловая туманность, которая, казалось, вращалась вокруг едва различимого скопления планет. Я всегда мечтала увидеть открытый космос, но не так. Не так. Сейчас эта невероятная красота говорила лишь о том, что я обречена.

Слезы вновь покатились по лицу, и я осела, прижавшись спиной к холодному стеклу, подняла глаза. Золоченый потолок с огромными резными плафонами, витые колонны с четырех сторон огромной кровати со сбитым в кучу серебристым покрывалом, гора окурков на маленьком столике, брошенное полотенце на полу — здесь никто не навел порядок. При взгляде на кровать меня передернуло — вот и место моей казни, если конечно хозяин сочтет меня достойной своих простыней, а не этого мозаичного пола или рабочего стола. Я до сих пор слышала его хриплый голос: «Мое».

Я поднялась и пошла вдоль стены, проводя пальцами по холодным металлическим барельефам. В самом центре золотился огромный черненый дракон, зажавший в страшных лапах горящую ветвь парибуса. Я уже знала — герб де Во, видела в книге. В красно-оранжевом пламени мерцали всполохи, имитируя живой огонь. На мгновение показалось, что можно обжечься, и я одернула руку.

В стене напротив виднелся еще один залитый светом проем. Я осторожно заглянула: низкая стальная кровать с наваленной кучей цветного тряпья, зеркало во всю стену, встроенный столик с вереницей щеток для волос и маленьких стеклянных баночек. Я не стала рассматривать свое отражение — не хочу. Какая теперь разница?

В голове мелькнула отвратительная догадка, но я отмахнулась от нее — не хочу произносить это даже в мыслях. Что он с ней сделал?

Я закрыла глаза, сглотнула пересохшим горлом и вернулась в кабинет. Безумно хотелось пить, но я не увидела ничего, похожего на графин. Наверняка, здесь есть все, но я не знала имперских технологий. На Норбонне жили просто: купленная вода в бутылках — самый дорогой ресурс, двери на скрипучих петлях, самые обычные стальные ключи, которые поворачивались в замке. Здесь двери открывались иначе — маленькой светящейся полочкой, утопленной в стене, по которой нужно провести пальцами.

Я подошла к столу, дотронулась до сенсорных кнопок на рабочей панели и нажала наугад — с легким щелчком выдвинулся нижний ящик стола: на полированном дне лежал короткий пистолет в жесткой черной кобуре. Сердце бешено заколотилось: взять оружие, направить в сердце — и все закончится. А Лора… Лора. Она висела незримыми кандалами на моих тонких слабых руках. Я будто ощущала вес ее жизни. Не сомневаюсь — они сделают то, чем грозили. Я потянулась дрожащей рукой, потрогала холодный металл. Опасная маленькая вещь, способная решить все проблемы. Свет внезапно погас, корабль ощутимо тряхнуло, и я упала на пол, прищемив пальцы качнувшимся ящиком.

12

Флагман тряхнуло. Я удержался за край стола, но Сенатор выронил бокал, залив красную мантию. Через несколько секунд тускло загорелись аварийные огни, вновь налилась синим затухшая проекция карты. На приборной панели покраснела и запульсировала топливная шкала.

Капитан Квир обернулся к Лоренсу:

— Мой генерал, они сняли силовое поле. Поврежден топливный отсек.

— Процент повреждения?

— Три процента, мой генерал, но пробит температурный компенсатор.

Лоренс выругался и вывел над столом схему топливного отсека. Компенсатор обозначился красным квадратом, рядом с которым стремительно росла температурная шкала.

Вновь затрещала сирена, по периметру запульсировали красные огни.

— Выслать техников.

Квир нажал на кнопку селектора:

— Три бригады техников к шестому температурному компенсатору. Остальные — на восстановление силового поля.

— Критическая цифра, капитан? — Лоренс нахмурился и потер подбородок.

— Восемьсот двадцать пять градусов по фавелу, мой генерал.

Я посмотрел на проекцию: двести три, но цифра росла на глазах. Достигнув критической температуры, топливный отсек взорвется ко всем чертям.

— Де Во, — Лоренс сосредоточенно поджал губы, — снимите крейсеры. Мы должны успеть сесть на Форсе.

— Есть, мой генерал. Сколько у нас времени, капитан?

Квир раздумывал несколько секунд:

— Не больше установленных суток, полковник, при условии, что техники хорошо сработают.

Я отсалютовал Лоренсу, велел Винсу следовать за мной и направился на стартовую платформу.

Двадцать восемь часов… Энергетическая сеть, расставленная четырьмя тяжелыми крейсерами, не удержит флагман, но без силового поля может нанести серьезные повреждения. Без кораблей сопровождения мы почти беспомощны. Двадцать восемь истребителей на весь этот летающий золоченый гроб. И четыре мы уже потеряли. Сенатор был силен в переговорах, интригах, подковерной игре. Но коварный ум политика уживался в нем с совершенной глупостью придворного сноба. Там, где разум призывал прислушаться к советам, гордость императорского брата вопила: «Я так хочу» и топала жирной ножкой. Он был свято уверен, что на сенаторский флагман напасть просто невозможно.

В штанах все еще было тесно, несмотря на время, проведенное на мостике. Как же все не вовремя! Здесь дело жизни и смерти, а я все еще думаю об этой чертовой сучке и гадаю, насколько она окажется узка. Когда перед глазами вновь всплыли отменные сиськи, я нервно тряхнул головой и едва не ударил себя по щеке, чем вызвал сдавленный смешок Винса, идущего позади.

— Тебе смешно, капитан? — я прибавил шаг.

Он хмыкнул, но я чувствовал, что едва сдерживается:

— Не особо, мой полковник. Мы по уши в дерьме. Но, даже если посадите меня за это на гауптвахту… да, мне смешно.

— А мне не слишком.

— Без баб война потеряла бы половину своей прелести, мой полковник. Есть ради чего побороться за жизнь.

Я остановился и обернулся:

— Где ты набрался этой пошлости, Винс? В казармах? Или твоя маленькая норбоннка так задурила тебе голову, что это можно назвать любовью?

Торн пожал широченными плечами:

— Кто знает, мой полковник. Но если нам суждено свариться в этой консервной банке, я бы предпочел сдохнуть, насаживая ее на свой член.

Хотелось съездить по роже, чтобы он стал прежним, но едва ли это поможет. Тем более, сейчас.

— Не забывайся, или я могу счесть это изменой за пораженческие настроения. Мы выбьем корабли и благополучно сядем на Форсе.

Хотелось бы в это верить, но здравый смысл велит остерегаться поспешных утверждений. Истребителей слишком мало, и я просто не могу перебирать тактики методом проб и ошибок.

Мы вышли на стартовую площадку и поднялись в командный пункт. Сели у мониторов внешнего наблюдения и развернули карту. Я повернулся к Винсу:

— Ты хорошо рассмотрел, это сионские крейсеры?

Торн приблизил изображение, повертел проекцию и сосредоточенно кивнул:

— Старые модели. Три баллисты и одна эктоплазменная пушка на каждом. Есть вероятность, что пушки не рабочие, по крайней мере, очень на это надеюсь. В них контейнерный тип накопителей заряда. Последний завод, производивший такие накопители, взлетел на воздух на Лигур-Аас. По вашей милости, полковник.

— Надеюсь, старые запасы за шесть лет истрачены или пришли в негодность.

— А если нет?

Я порылся в кармане и сунул в рот мятую сигарету — не курил целую вечность:

— А если нет, — горький дым мягко прошелся по горлу, наполняя легкие, — мы об этом узнаем, но слишком поздно. Они не станут тратить заряды на одиночные истребители. А если пошлем группу — потеряем весь флот.

Все это похоже на долбанную головоломку. От напряжения начинала раскалываться голова. Только сейчас я до конца осознал, в какой мы заднице.

— Винс, у сионских крейсеров есть слабые места? Должны быть — любая железяка имеет уязвимые места.

Торн вывел на экран схему корабля, перевернул брюхом и ткнул пальцем в монитор:

— Выхлопные шахты. Их три, но если попасть в ту, что посередине — взорвется кислородный баллон.

— Уже хоть что-то…

Я внимательно смотрел на карту, но она не предлагала ничего нового: крейсеры зависли перед самым носом правильным прямоугольником, удерживая сеть. Нужно выносить верхний справа — сеть провиснет. Но как подобраться под брюхо малым числом?

Я разделил оставшиеся истребители на восемь троек и послал цепным ходом, наблюдая, как две из них превратились в космическую пыль. Снова и снова.

До установленного Квиром критического срока оставалось шесть часов и всего шесть истребителей.

13

Я лежала, свернувшись клубком в углу кабинета, борясь с мучительным приступом голода — не ела несколько дней. Не знаю, сколько именно пролежала без сознания. Позже страх затмил собой все. Теперь же было лишь тупое бездействие, которое сводило с ума. Все мое внимание сосредотачивалось на боли в ушибленных пальцах. Аварийные огни пробегали тонкими линиями по потолку, загорались и умирали, погружая в сонный полумрак.

Я слышала, как с легким шорохом открылась дверь, как прозвенели по полу шаги. Видела, как де Во на мгновение остановился, и замерла, сжалась, ожидая удара или пинка. Что пальцы вновь вцепятся в волосы, пройдутся по лицу. Он видел, что смотрю, но лишь окинул усталым взглядом и ушел в покои. Он выглядел разбитым. К счастью. Я слышала плеск воды в душе, снова шаги, едва уловимый скрип кровати и шорох покрывала.

Услышала щелчок зажигалки и писк селектора:

— Винс, пусть твоя норбоннка принесет ей что-нибудь поесть. Не хочу, чтобы сдохла от голода.

Я поежилась: какая забота. Судя по севшему, тихому голосу он устал настолько, что едва мог говорить. Вот бы уснул — и не проснулся.

Лора пришла на удивление быстро. Открыла дверь, просеменила легкой походкой, держа в руках контейнер, и некоторое время оглядывалась — меня искала.

— Почему ты на полу? — голубые глаза смотрели серьезно, будто она моя мать.

— А где мне быть?

Хотелось обнять ее, но я почему-то сдержала порыв. Чистенькая, в новом голубом платье, очень подходящем к ее глазам, даже серьги в ушах. Кажется, ей хорошо — или притворяться она умеет гораздо лучше меня.

— С ним, — прозвучало совсем тихо, будто она сказала, а потом поняла, что озвучила несусветную глупость.

Я скривилась и отвернулась.

Лора поставила контейнер на пол и нагнулась к моему уху:

— Какой он?

Я видела, что она сгорает от любопытства.

— Грубый, да? — ее светлые брови сошлись к переносице, образовав две глубокие складки.

Я ухватилась за край джеллабы и попробовала укрыться, будто хотела отгородиться от всего:

— Думаю, да.

— Думаешь? — Лора округлила глаза. — Так он тебя…

— … еще нет, — в груди закипала злость. — Зачем ты это спрашиваешь? Убедиться, что у меня все хуже, чем у тебя? Да, — я почти выкрикнула ей в лицо, — у меня хуже. И я еще сама не представляю, насколько.

Она молчала, просто опустила голову. Хватило ума не продолжать.

— Что с кораблем? Ты знаешь? Была тряска, как от удара, и эти аварийные огни…

— Уже все хорошо, — она подняла голову и часто закивала. — Сопротивленцы из Змеиного кольца осадили флагман, но теперь их выбили — пришли корабли сопровождения. Мы сядем на Форсе что-то там чинить.

У меня ухнуло сердце — сядем на Форсе. Одна из имперских планет с кислородной атмосферой. Это шанс бежать — и другого уже не будет. Если я попаду в Сердце Империи — то уже не вырвусь.

Лора поспешно встала, оправила платье:

— Мне нужно идти, я и так задержалась. Винсент будет недоволен. Он хочет, чтобы я всегда была в его постели, — она многозначительно улыбнулась и пошла к двери.

Такое лицо не может лгать… Я внимательно смотрела, как она проводит пальцами по полочке ключа, как отъезжает дверь. Форса… это очень хорошо. Сейчас мне казалось, что угроза Лоре — чистой воды блеф, на который я так глупо повелась. Она красива, довольна, она этого хотела. Тор не тронет любимую игрушку.

Я открыла контейнер с едой и втянула запах, от которого рот наполнился слюной. Какое-то обжаренное мясо и странные белые кругляши, покрытые темным соусом. Пойдет. Я съела все настолько быстро, что даже не распробовала вкуса. Сразу стало теплее и легче. Форса… Я твердила это слово, как заклинание. Веки потяжелели — сытый организм требовал сна. Я поудобнее устроилась в своем углу, слушая гул двигателей и тяжелое дыхание, доносившееся из покоев, и очень скоро заснула

Проснулась от того, что меня просто волокли по полу за шиворот. Я видела крепкие безволосые, как у всех имперцев ноги, узкие ступни с длинными пальцами. Де Во свалил меня на кровать, как мешок, взобрался следом и лег на спину, заложив руки за голову и раскинув ноги. Он был полностью раздет. Я видела точеные мышцы, черное изображение дракона на боку и стоящий колом член, перевитый толстыми вздутыми венами.

Де Во посмотрел на меня из-под полуопущенных ресниц:

— Думаю, ты помнишь, где нас прервали.

Я отползла подальше и покачала головой.

— Ну же.

Я вновь покачала головой и встала на пол, готовая бежать в любую секунду.

Он поджал губы и поднялся на локтях:

— Не зли меня, девка, или живой отсюда не выйдешь.

Он что-то нажал на приборной панели столика, и дверь в кабинет закрылась.

— Иди сюда, мать твою. Сейчас не лучшее время, чтобы испытывать мое терпение.

Я стояла, не шелохнувшись.

Де Во изменился в лице, нехотя встал с кровати и направился на меня. Губы поджаты, глаза мутные от похоти, длинные светлые волосы разметались по плечам. Я застыла, не в силах пошевелиться. Ни рукой, ни ногой. Тупое, скотское онемение. Он схватил меня за плечи и швырнул на кровать, навалился сверху, едва не протыкая живот набухшим членом.

Я почувствовала пальцы на лице:

— Совсем не хочешь по-хорошему, — не вопрос — утверждение.

Он дернул за ворот, разрывая одним движением и джеллабу, и тунику, вцепился в грудь и прикусил зубами сосок так, что я вскрикнула от боли. Он улыбнулся, все еще не разжимая зубов. С нажимом провел рукой по горлу, вынудил открыть рот и засунул три пальца, ухватив челюсть мертвой хваткой. Я попыталась укусить, но это вызвало лишь кривую улыбку. Рот быстро наполнился слюной, язык чувствовал солоноватый вкус его пальцев. Он вынул руку и провел по моему телу вниз, размазывая слюну, к самой чувствительной точке. Я напряглась и почувствовала, как он рывком ввел пальцы. Замер на мгновение, всматриваясь в мое лицо, ловя малейшую реакцию. Большой палец нашарил самое чувствительное место, и я выгнулась, полная решимости вырваться из этих рук.

Де Во лег на меня всем телом и прошептал в самое ухо:

— Ты шлюха. Как все. С тем же количеством дыр и парой белых сисек. Отменных сисек, не спорю.

Он вновь прикусил сосок, оттянул зубами, исторгая из моего горла сдавленный хрип, отпустил и тут же прижался мягкими губами, будто хотел притупить боль.

Он не сразу услышал писк селектора. Наконец, оторвался от меня и нажал на приборную панель:

— Что еще?

— Мой полковник, Великий Сенатор немедленно требует вас к себе.

14

Де Во изменился в лице, даже ответил не сразу:

— Пошел ты к черту, Морган!.. Пусть подождет.

— Не подождет, мой полковник, — прохрипел селектор. — Сами знаете.

Де Во сжал зубы, молчал несколько бесконечных секунд. Казалось, он сейчас разобьет селектор.

— Скажи, что я иду, мать твою.

Он порывисто наклонился и неистово впился в мой рот, лишая возможности дышать, будто хотел уничтожить, раздавить. Щетина наждаком терла щеки. В его действиях не было ни капли нежности или хотя бы бережности. Я вскрикнула и дернулась. Он прикусил губу так, что я замычала, пытаясь его оттолкнуть. Когда он резко отстранился, провела тыльной стороной ладони и увидела кровь.

Де Во поднялся рывком и ушел в душ, долго полоскался под струями воды. Вышел, к счастью, даже не глядя на меня. Отпер дверь, впустил мальчишку Моргана, торопливо оделся и вышел.

Я усмехнулась сама себе: как, должно быть, он зол сейчас. Я не слишком много знаю о мужчинах, но понимаю одно — он сейчас в полной заднице. Впрочем, как и тогда. Это обрадовало до такой степени, что я улыбнулась и тут же обозвала себя дурой. Я выбралась из его кровати, запахнула разорванную одежду и вернулась в свой прежний угол на полу кабинета. В комнате наложницы гора тряпья, но я не знаю, можно ли мне это брать.

Де Во вернулся быстро. Сердце забилось, в горле пересохло в ожидании нового кошмара, из которого уже точно не выберусь. Но он не обратил на меня внимания — отчитывал Моргана и прошел в покои. Слушая обрывки разговора, я поняла, что мы уже приземлились на Форсе, а де Во обязали сопровождать Сенатора с визитом к наместнику.

Лучшего случая точно не будет.

Я забилась в самый угол, съежилась и наблюдала из-под опущенных ресниц, как Морган поправил расшитую золотом синюю дворцовую мантию поверх серого полковничьего мундира, расчесал волосы и заплел косу. Заплетать косы, по всей видимости, обязанность полковничьего адъютанта! Сейчас мальчишка больше походил на лакея. А может, и был лакеем, возведенным в адъютанты. Я улыбнулась своим мыслям и почувствовала, как нижняя губа наливается болью — скорее всего, опухнет. Но это уже не важно. Совсем не важно.

Де Во вместе с Морганом покинул каюту. Я сидела на месте несколько минут, прислушиваясь к ударам сердца — кто знает, вдруг ему понадобится вернуться. Но он не вернулся. Я встала и направилась в комнату наложницы — нужно подобрать одежду. Если Лора может передвигаться по кораблю, значит — могу и я. Едва ли кто-то станет спрашивать какую-то рабыню. Я порылась в куче тряпья и выбрала то, что мне подошло по росту — тонкое зеленое платье с поясом. Пошарила на столике с баночками и расческами, нашла в ящике украшения. Наверное, чем больше на наложнице украшений — тем дороже она для господина. Мне так кажется. Я навешала на себя все, что нашла: массивные серьги, сверкающие шпильки в волосы, ожерелье на шею, нанизала на пальцы все кольца, которые увидела. Плевать, как я выглядела, главное, чтобы это устроило имперцев. Я взглянула на себя в зеркало: что греха таить — я никогда не видела себя такой. Ничего не имела кроме необходимой белой джеллабы, простой туники и пары дешевых маленьких серег из аргедина. Я была почти красива, если бы не наливающаяся нижняя губа. Я дотронулась пальцем и почувствовала, как запульсировала тупая боль.

Я вздохнула несколько раз, нервно пригладила волосы. Больше тянуть некуда. Я вышла в кабинет, открыла ящик стола и спрятала оружие за поясом, под платьем. Оно неестественно выпирало, потому пришлось держать руки на уровне талии. Я провела ледяными пальцами по полочке ключа, подсвеченной белым. Ничего не произошло, дверь даже не дрогнула. Я проводила еще и еще, с каждым мгновением впадая в отчаяние.

— Ну, пожалуйста! Пожалуйста.

Сталь оставалась равнодушной к моим словам. Я смахнула выступивший на лбу пот и вновь попробовала открыть. Еще и еще. Меня почти трясло. Я так зацепилась за мысль о побеге, что эта маленькая неудача оказалась способной довести меня до истерики. Я плакала и методично водила пальцем по белой световой дорожке.

Внезапно дверь зашевелилась. Оказалось, нужно было нажать у основания белой полосы и только потом вести пальцем в сторону. Я наспех утерла лицо, задрала подбородок, напуская на себя совершенно счастливый вид, и шагнула в пустой, к счастью, коридор.

Я не знала, куда идти. Без карты можно было бы блуждать по флагману часами, и так и не найти выход. Я заметила на стене маленькие бегущие зеленые стрелки — хоть какой-то ориентир: либо по стрелкам, либо против. Я преодолела несколько переходов и винтовых лестниц и, кажется, спустилась в казармы. Здесь тоже было совершенно пусто — лишь открытые двери зияли в стальных стенах. Вероятно, все сошли на Форсу, что было вполне разумно. В одной из казарм я увидела сваленную на кровати форму черного драгуна рядом с бликующим шлемом. Вероятно, хозяин оделся во все самое нарядное и отправился в местный бордель.

Я все еще шла по зеленым стрелкам, спустилась на платформу ниже. В лицо пахнуло ароматным густым воздухом. Воздух Норбонна был очень сухим, обдирал легкие. Почти без запаха, лишь едва уловимые нотки разогретого песка, если можно вообразить, как пахнет разогретый песок. Здесь же пахнуло влагой, будто вылили в лицо ведро воды, и еще чем-то едким, оседающим в горле. Так пах черствый хлеб, если случалось чудо, и в плотном контейнере на нем вырастала плесень. Влагой и плесенью.

Я подышала полной грудью несколько коротких мгновений и осторожно ступила с лестницы, огляделась: коридор вел на открытую платформу, забранную фасеточным стеклом, похожим на мушиный глаз. Я осторожно подошла к порталу, но передо мной тут же появился драгун в черном шлеме:

— Рабам туда нельзя.

15

Я поежилась и попыталась улыбнуться:

— Я просто хотела подышать свежим воздухом. На небо посмотреть.

Я глупо скалилась в глянцевое черное забрало, но драгун лишь покачал головой:

— Рабам нельзя. Иди отсюда.

Я нащупала кобуру под поясом, представила, как достаю пистолет и целюсь имперцу в голову… Но это было несусветной глупостью: на одного имперца придут еще десять, и тогда мне никогда не увидеть свободы. Никогда.

Я развернулась и поднялась по той же лестнице, по какой спускалась, в казармы. Пошла по коридору. Здесь по-прежнему никого не было. Я юркнула в нужный проем, схватила с койки форму и шлем и наспех оделась, комками засовывая платье. От одежды пахло табаком и крепким потом. Конечно, она была мне велика, слишком широка в плечах, но так все равно меньше шансов, что меня заметят. Я нацепила на голову шлем, стараясь, чтобы не торчали огненные пряди. Одернула китель, глубоко вздохнула и вышла в коридор, стараясь вести себя непринужденно. Будто в такой ситуации вообще можно вести себя непринужденно. Но у меня, как у любого человека, есть право на жизнь. Мою жизнь. Которую я проживу так, как хочу, или так, как умею.

Я приосанилась и вновь пошла вниз. Как я и ожидала, караульный меня пропустил. Я сошла с трапа, огляделась: космодром, забитый кораблями, под необъятным брюхом флагмана копошатся техники в белых комбинезонах. Я повернула голову и обомлела: Лора стояла, задрав голову, и рассматривала огромный императорский герб — дракона, пожирающего раскаленное солнце. Значит, ее пропустили? Или велели пропустить?

Я закрыла глаза и сглотнула — я не могу уйти вот так, не прощаясь, тем более, видя ее совсем близко. Я неспешно подошла и окликнула совсем тихо:

— Лора.

Она в недоумении обернулась, шаря глазами по сторонам. Несколько раз посмотрела мимо меня и пожала плечами.

Я немного подняла забрало:

— Лора, это я.

Ее глаза округлились:

— Ты? Что ты здесь делаешь? В таком виде…

— Я ухожу.

— Куда? — она все еще ничего не понимала; стояла и хлопала глазами.

Я пожала плечами:

— Куда-нибудь. Главное, подальше. Вроде бы, здесь леса. Уйду в лес, а там, может найду корабль до Норбонна.

— Ты совсем дура?

Я не стала отвечать — может и совсем…

— Мы в жизни не видели леса. Да ты через час погибнешь!

Я опустила голову:

— Лучше там, чем под этим чудовищем. Пойдем со мной. Мы вернемся на Норбонн, и все будет, как раньше, — смешно, но тогда я действительно верила.

Лора онемела и подалась назад, будто боялась быть хоть косвенно причастной к моим словам:

— Нет.

— Мне тоже страшно, но это последний шанс. Как только отремонтирует флагман, эскадра уйдет в гиперпрыжок. И тогда все. Мы не выберемся из Сердца Империи.

Лора покачала головой:

— Нет. Нет!

Я еще больше подняла забрало, чтобы она видела мои глаза:

— Прошу, решайся. Пойдем со мной.

Сердце бешено колотилось, пальцы похолодели, а к горлу подступил плотный ком — мучительно хотелось плакать.

— Лора, прошу, — от волнения голос хрипел. Я поймала ее тонкие пальцы и сжала огромной форменной перчаткой: — Я понимаю, как тебе страшно, но…

Она выдернула руку и порывисто подалась назад:

— Нет. Не проси.

— Я не хочу уходить одна. Без тебя. Меня будет мучить совесть.

Лора поджала пухлые губы:

— Я знаю, — прозвучало холодно и как-то отстраненно.

— Лора, мы должны уйти. Сейчас, пока не спохватились. Мы вернемся домой.

— Нет.

— Не бойся. Мы все сможем, — я вела себя, как последняя дура, твердила глупость за глупостью. Она сто раз повторяла, что мечтает быть с Торном, но я несла этот бред и никак не могла остановиться.

Лора сделала еще шаг назад и уперлась в гладкий бок одного из технических трапов:

— Я не боюсь. Я не хочу уходить. Я остаюсь.

Я на мгновение онемела и нахмурилась:

— Что значит «остаюсь?»

Она повернулась спиной и спрятала лицо в ладонях:

— Я останусь с Винсентом. Он давно обещал забрать меня. Я не вернусь. Не проси. Нет.

— Но… — я не знала, что сказать, только открывала рот, как выброшенная из воды рыба. — Как… Мы же рабы, Лора. Вещи. Ты это понимаешь?

Она порывисто повернулась, отняла руки. Глаза горели, слезы градом текли по смуглым щекам:

— Да! Да! Пусть так! Он любит меня. И я его люблю. Понятно?

— Да он был готов убить тебя на месте, если… — я невольно попятилась. – Так это была ложь…

В груди стало пусто и гулко, как в глубоком пересохшем колодце. Не думала, что она причастна к этому.

Лора с вызовом подняла подбородок:

— Да! Да! Ложь! Ты же у нас великая норбоннская святая! Ни люди, ни стихия… Тьфу! — она звучно сплюнула. — Не помню, как там дальше.

— Зачем?

— Это был единственный способ помешать тебе наделать глупостей.

— Глупостей? — внутри все закипало. — Да кто тебя просил? Это моя жизнь, ты понимаешь? — я колотила себя кулаком в грудь, затянутую в проклятый имперский мундир. — Это моя честь и мое достоинство! Мое! И я имею право выбирать между бесчестьем и смертью!

Лора усмехнулась:

— Не такое уж и бесчестье быть наложницей высокородного из старого дома. — Она опустила голову и пробормотала совсем тихо: — он молод и красив. Чего тебе еще нужно?

— Я не хочу быть шлюхой!

Она бросила на меня холодный, уже совсем сухой взгляд:

— Тоже мне, какая цаца. Думаешь, я хочу? Скольких ублюдков мне пришлось вытерпеть до него, до моего Винсента? Ты все сама знаешь. А теперь приходишь ты и предлагаешь мне все бросить! Да плевать я хотела на эту голодную забитую свободу. Здесь я сыта, довольна, меня никто не тронет и у меня есть отличный мужик с вот таким членом, — она сделала непристойный жест руками, от которого меня передернуло.

Не хочу помнить такую Лору.

Я опустила голову и сказала совсем тихо:

— Наложница де Во умерла. Ты слышишь? Умерла! Я не хочу даже представлять, что он сделал с ней! Может, Вилму убил тоже он?

Лора скривилась и фыркнула:

— Вот глупости. Он проиграл ее в баргет адъютанту Сенатора. Маделису.

— Ты врешь. Он мне сам сказал.

— Как хочешь, — Лора равнодушно пожала плечами и нажала на кнопку селектора на браслете: — Мой господин, Эмма Гессер на космодроме в форме имперца.

Я потеряла дар речи и бессильно смотрела на когда-то близкого мне человека, ставшего совершенно чужим. Она старалась отвернуться, спрятать лицо.

— Лора, зачем? Оставайся, но отпусти меня!

Она покачала головой:

— За твой побег взыщут с Винсента. Я не могу.

Я развернулась и во весь дух понеслась к воротам, слыша ее доносившийся в спину крик.

16

Разговоры о достоинствах асенских рабынь вгоняли меня в сон. Два жирных гуся — наместник Форсы Вадер Тагон и наш Великий Сенатор Октус — с удовольствием вертели стоящую голую девку с оливковой кожей. Тагон не уставая, нахваливал упругий круглый зад и острые груди, о которые, как он утверждал, можно порезаться. А Сенатор неизменно отстаивал мясистые формы и пудовые сиськи, за которые «приятно подержаться». Впрочем, выставленную девку он тоже признавал весьма неплохой и был не прочь в этом убедиться. Таков наш Великий Сенатор. На его жирном вертеле перебывали сотни, к тому же всем известно, что предпочитал он девственниц, а после раздаривал их своим приближенным, как ненужный хлам. Я тоже был осчастливлен и Ларисс сбагрил всех трех на невольничьем рынке.

Вокруг меня вертелась еще одна асенка — ей приказали, и не буду отрицать, что девка очень кстати. Физически нужно было спустить, иначе яйца просто разорвет. Я жестом приказал ей опуститься на колени и расставил ноги, ожидая, что она все сделает сама без лишних указаний. Девка услужливо села, потянулась тонкими пальцами к ремню. Я не видел ее лица. Я видел другое лицо с копной огненных волос, желтые глаза, мутные от страсти, и услужливый рот с острым изгибом верхней губы. Когда головка уперлась в гладкое горячее горло, я едва сдержал крик и чуть не спустил. Пусть это и всего лишь рабыня, но так позориться не хотелось. Я сжал зубы, сдерживаясь. Асенка облизывала головку и водила руками по стволу, услужливо пытаясь заглянуть мне в глаза. Нет. Сейчас я хочу не этого. Я поднялся, взял ее за волосы и начал вбиваться изо всех сил, ощущая, как она дергается в руках. Девка всхлипывала, по лицу текли слезы, она издавала хлюпающие звуки, когда член освобождал горло, но меня это только распаляло. Я представлял другую. Рыдающую, молящую о пощаде, обессиленную, растоптанную. Мою. И все это будет, как только я вернусь на флагман. Я молча кончил, излившись рабыне в рот, и отшвырнул ее на пол. Девка морщилась, но глотала, иначе накажут за неуважение к гостю. Она утерла ладонями раскрасневшееся лицо и встала на колени, ожидая дальнейших приказов. Я ущипнул ее за выпуклый торчащий сосок и швырнул несколько геллеров:

— Все хорошо. Можешь идти.

Она поспешно встала, подобрала деньги, поклонилась и убежала, сверкая голым задом. Форса всегда отличалась своими нравами. В Сердце Империи невозможно представить, чтобы я сидел на приеме, пусть и не формальном, а в это время мой член облизывала рабыня. Принц Пирам давно мечтает об этом, но старый Император против подобных вольностей. Он называет это распущенностью и падением.

Я на минуту закрыл глаза от нахлынувшей картины: представил себя на месте Великого Сенатора, как и обещал Пирам, и эту отсасывающую тварь в ногах. Почему бы нет… Императору осталось не долго, а с его сластолюбивым братом может приключиться какая-нибудь досадная неприятность. И она обязательно приключится.

Морган встал за моей спиной и замялся, будто боялся потревожить. Я скосил глаза:

— Что тебе?

— Послание от капитана Торна, мой полковник.

— Ну?

Морган протянул мне галавизор, я раскрыл его, и перед глазами появилось сотканное из света лицо Винса:

— Мой полковник, — он замялся, — Эмма Гессер сбежала с флагмана. Я выслал отряд.

Я не сразу понял, что он сказал:

— Что?

— Она сбежала, Адриан.

Я швырнул галавизор на пол, он рассыпался мелкими осколками, привлекая внимание Сенатора.

— Что случилось, де Во?

Девка, примостившаяся на его коленях, в нетерпении поерзала, ожидая позволения продолжить.

Я постарался натянуть улыбку — не хватало только лишних поводов для сплетен:

— Пустяки, ваша светлость. Неотложные дела на флагмане.

Сенатор кивнул и схватил рабыню за грудь.

Не помню, как покидал дворец наместника, как садился в корвет. Если бы я увидел ее сейчас — убил бы на месте. Дрянная тварь, не дающая мне покоя. Кровь кипела, удары сердца отдавались в висках болезненным набатом, в ушах шумело так, что я не слышал шума двигателя. Я чувствовал, как на шее вздулись вены. Почему Торн случайно нашел ее на Норбонне? Теперь, узнав, я не мог отказаться, сбросить ее со счетов. Тем более забыть или отпустить, не подчинив тело и не сломав волю. Она моя. Моя по праву. Моя вещь. Мой трофей. Моя компенсация за перенесенный позор. Не хотел иметь ее впопыхах, портить себе удовольствие. Идиот. Теперь она ускользала, оставляя меня в дураках. Меня! Маленькая высокородная сучка! Тварь. Я боялся даже представить, что сделаю с ней, когда верну.

Торн встречал у трапа. Я шагнул из корвета и схватил его за грудки, впечатывая в разогретый солнцем борт:

— Как ты мог ее упустить?

Он нервно убрал мои руки, невзирая на чин. Сейчас он был другом:

— Остынь! Если бы не Лора — может и до сих пор ничего бы не узнали, пока ты не вернулся. Представляешь, как далеко она бы забралась за это время?

— Причем здесь твоя рабыня?

— Это она подняла тревогу, когда увидела ее на космодроме.

— Как давно это было?

Торн посмотрел на часы:

— Семнадцать минут назад. Но отряд я выслал сразу же. Она далеко не зайдет, не знает, что такое лес.

Я вновь тряхнул его за ворот мундира:

— Как вообще могло получиться, что она покинула флагман?

— Я допросил караульного — она пыталась выйти, но он развернул ее, — Винс вновь скинул мои руки. — Переоделась в форму рядового. Кто же знал… Я бы сам не догадался, если бы моя норбоннка не сказала.

Я ударил кулаком в стальной борт корвета, по космодрому потянулся тугой металлический гул:

— Собирай солдат. Всех солдат. Отзывай из увольнительного. Поднимай гарнизон Форсы. Иди сам! Пятьдесят тысяч геллеров тому, кто ее вернет!

Винс тронул меня за плечо и тихо пробормотал:

— Подумай, как это будет выглядеть. Всего одна жалкая рабыня. Это слишком, Адриан, — он покачал головой. — Ты не представляешь, какие пойдут слухи.

Я сбросил его руку:

— Мне плевать.

17

Почти не помню, как преодолела пропускной пункт. Просто неслась напролом, придерживая шлем руками, хотя в этом теперь не было никакого смысла. Волосы давно выбились и лупили плетьми по спине. Я проскочила ворота в то мгновение, когда охрана пропускала вереницу гербовых корветов, втиснулась, рискуя быть раздавленной пластами стали, но чудом выскочила с другой стороны ворот. Я скинула, наконец, шлем, который душил, и припустила, не разбирая дороги в сторону каких-то низких строений.

Забежала за угол и в изнеможении схватилась рукой за стену, чтобы не упасть — из-за плотного влажного воздуха было тяжело дышать. Из горла вырывался хрип, я все время сплевывала вязкую слюну и пыталась прокашляться, чтобы стало легче, но это не помогало. В легкие будто набили ваты, через которую я должна вдыхать. Тяжело, с хрипом, без возможности набрать воздух полной грудью. Казалось, я бегу несколько часов и уже едва жива.

Со стороны космодрома послышался вой сирены — уже подняли тревогу. Хотя, это закономерно. Я наспех освободилась от формы, которая душила, словно меня завернули в целлофан. Будто скинула доспех. Она казалась слишком тяжелой, почти неподъемной. Даже такой вес отнимал силы, которые и без того высасывала эта непривычная атмосфера. Я бегло осмотрелась. Метров на пятьсот тянулась полоса выхолощенной черной земли, за ней начинался лес. Я верила, что это лес, таким показывали его в книгах. Или почти таким. Лес — это спасение.

Я вдохнула так глубоко, как только могла, подобрала подол и понеслась в сторону стены огромных разлапистых деревьев. Не оглядываясь, превозмогая себя, не думая ни о чем кроме своей цели. Я должна быть быстрее катера, хоть это и звучало смешно. Здесь, на открытом пространстве, катер вмиг покроет расстояние, но будет почти бесполезен в лесу. Я так думала. Хотела, чтобы так было. Вой сирены, докатывающийся с космодрома, бился в ушах, заглушаемый пульсацией крови и моим шумным больным дыханием. Я почти не чувствовала ног, но бежала и бежала, пока не вломилась в живую зеленую стену, раздирая кожу и платье. Книги называли что-то подобное кустами.

Я продралась через живую изгородь, оставив на ветвях лоскуты тонкой ткани, рухнула на влажную землю, пахнущую плесенью, и долго дышала, не в силах подняться, но в голове сумасшедшей мухой билась лишь одна фраза: «Беги». Беги! Быстрее, дальше, туда, где они не смогут достать. Я поднялась на четвереньки, откашлялась, пытаясь выплюнуть скопившуюся в горле слизь, но это не помогало. Трахея будто сузилась, как минимум, вдвое, забирая вдвое меньше воздуха. Я устало поднялась, обдирая ладонь о шершавый ствол дерева.

Я всегда мечтала увидеть лес. Вдохнуть его запах, рассмотреть каждую травинку, выучить все названия и насладиться каждой ноткой наполняющих его звуков. Я читала — здесь есть звери. И есть птицы. Настоящие. Певчие. С ярким оперением и пронзительными голосами. Я знала только белых лысоголовых грифов — спутников пустынных смертей. Они глодали изжаренные беспощадным солнцем кости, оттягивали жилистые куски разлагающейся плоти и заглатывали ужасными загнутыми клювами.

Но теперь не было времени насладиться удивительной красотой. В ушах все еще разливался вой сирены, а это значило, что я еще слишком близко. Непозволительно близко. Я отряхнула налипшие на подол опавшие листья и какие-то длинные иглы и пошла вглубь. Здесь ступать было еще тяжелее. Влажная земля комьями налипала на подошвы сандалий, постепенно превращаясь в неподъемный груз. Земляные комья приходилось счищать палкой, но они снова и снова налипали. Это отнимало время и силы. Я никогда не ходила по земле. Только песок. Сплошной раскаленный песок, засыпавшийся даже в голенища сапог. Но это было привычно. Обыденно. Это просто было.

Я запнулась о торчащую корягу и кубарем скатилась в затянутую мхом низину, увлекая за собой ворох отмершей листвы. Упала на живот и прижалась щекой к живому зеленому бархату. Подняться сил уже не было, ослабевшие руки не могли выдержать мой собственный вес. Я лежала на влажном мху и беспомощно глядела по сторонам. Огромные бугристые стволы: то буроватые, то покрытые зеленым мхом, разлапистые сочно-зеленые растения, похожие на большие опахала. По беспомощной руке бесцеремонно ползла красная букашка с выпуклым крапчатым панцирем, щекотавшая своими крохотными ножками. Даже эта кроха понимала, что сейчас может делать это совершенно безнаказанно — нет сил даже стряхнуть ее. Над головой разливался ни на что не похожий густой шелест, который пронизывали мелодичные посвисты. Это другой мир.

Я опустила глаза и заметила большую естественную нишу под вывороченными корнями исполинского дерева. С трудом поднялась и забилась в природное укрытие, втягивая ноздрями запахи незнакомой земли. Странное место для ожидания конца.

Я знала, что найдут, и очень скоро. Даже не пыталась думать о том, что со мной будет. Но тело предавало. Оно оказалось слишком слабым.

18

Я мерил кабинет нервными шагами до тех пор, пока не разболелась голова. Не знал, чем себя занять. Хитрая изворотливая дрянь! Открыл бар, плеснул в бокал горанского красного спирта — смертельное пойло. Заглотил одним махом и прижал ладони к лицу, с трудом делая глубокий шумный вдох. Почти яд. Крепкая жидкость обожгла слизистую, провалилась в пищевод и разлилась пожаром в желудке, но желанного облегчения не принесла. Я опустился в кресло перед столом, схватил сигарету, густой дым наполнил рот, заглушая терпкий привкус спирта. Я вновь затянулся и опустил голову: взгляд упал на приоткрытый ящик стола. Я выдвинул — пусто. Сучка прихватила пистолет.

Я в ярости ударил кулаком по столешнице, но, зараза, выдержала, лишь гулко загудела. Ударил еще и еще. Злость требовала выхода. Я нажал на кнопку селектора и вызвал Моргана. Адъютант вошел и встал у переборки, стараясь особо не смотреть мне в лицо, чтобы лишний раз не нарваться:

— Вызывали, мой полковник.

— Найди мне засранца, который стоял на карауле.

— Стояли двое, мой полковник.

— Веди обоих.

— Будет сделано, мой полковник, — мальчишка поспешно отсалютовал и скрылся с глаз, нырнув в дверной проем.

Караульные нашлись неожиданно быстро. Вошли, вытянулись у переборки, положив шлемы на согнутые локти:

— Мой полковник, рядовой Шандор по вашему приказанию прибыл.

— Мой полковник, рядовой Нур-Саан по вашему приказанию прибыл.

Второй оказался лигуром-полукровкой. Я всегда был к ним предвзят, из-за брата.

Я заложил руки за спину, чтобы ненароком не ударить. Имею право, никто слова не скажет, но все же…

— Вы стояли на карауле, когда рабыня сбежала?

Ответили хором:

— Я, мой полковник.

— Как это произошло?

Шандор сделал шаг вперед:

— Мой полковник, рабыня пыталась выйти, но я развернул ее. Она сошла с флагмана в форме рядового, мой полковник.

Я схватил его за ворот и притянул к себе:

— А ты не можешь отличить имперского солдата от переодетой бабы?

Хватило мозгов смолчать. Я разжал пальцы:

— Рапорты. Оба.

Шандор вытянулся и задрал подбородок:

— Уже сделано, мой полковник. Рапорты вручены капитану Торну.

— К подполковнику Твину, оба. Неделя гауптвахты с публичной поркой. Шагом марш.

Оба отсалютовали, едва держа лицо, и вышли.

Я не мог простить сам себя. Рабы крайне редко бегут. Боятся расплаты за побег Только захваченные переправляются в Сердце Империи в закрытых невольничьих отсеках, не имея возможности шататься по судну. Свободно передвигаются только личные слуги и смирные невольницы, которые особо угадили.

Я вновь нажал кнопку селектора:

— Морган, уже известно, чью форму она украла.

— Да, мой полковник. Рядового Сидона.

— Доложи генералу Лоренсу и его сиятельству: я требую расстрелять рядового за осквернение чести мундира.

Мундир надо беречь, а не бросать, где попало.

Все же я не усидел на флагмане. Взял Моргана, шестерых солдат и поехал к кромке леса — туда, куда она предположительно направилась. Я знал, что смехотворно выгляжу — полковник де Во лично выслеживает собственную рабыню. В столице будут громко смеяться. И, уж конечно, мерзкий слушок дойдет до самого принца Пирама. Я уже видел его благородно вытянутое лицо, искаженное в самой мерзейшей усмешке из всех, что мне доводилось видеть. Мне приходилось видеть слишком много мерзких ухмылок. Я почти слышал его голос: приторно ласковый, вкрадчивый, обманчивый, голос истинного придворного выкормыша. Я буду вынужден отвечать. Но все это потом, а теперь я скрипел зубами от бессилия и злобы, которая набухала внутри как губка, впитывающая воду. Я видел, что мои солдаты переглядываются и слишком плохо делают кислые мины, когда замечают мой взгляд. Могу представить, что они думают. Я могу за одну усмешку поставить к стенке каждого из них. И они это знают. Знаю, что будут разговоры и смешки в казармах. Но это не имело никакого значения, когда эта чертова сучка так просто ускользала из моих рук.

Если бы было нужно — я развязал бы войну, чтобы вернуть ее. Не понимаю, что она сделала со мной — будто заколдовала, привязала к себе. Я не узнавал сам себя. Она моя — только моя. Я больше не сделаю ошибки. Не выпущу. Не упущу.

Мы спешились у кромки смешанного леса — именно сюда вели следы. Недавние дожди напитали землю, и она комьями липла к каблукам, утяжеляя сапоги. Я подошел к кустам дикой жимолости, уже отцветшим, сорвал мягкий широкий листок и размял пальцами, вдыхая свежий горьковатый запах. Она не уйдет далеко. Тяжелый воздух измотает легкие, непривычная почва быстро лишит сил. Я провел кончиками пальцев по тонким жестким ветвям и снял маленький зеленый лоскут.

Я кивнул солдатам, чтобы шли в лес, и сам продрался через кусты. Она где-то здесь, совсем близко. Я почти чую ее. Наверняка, затаилась и наблюдает, умирая от страха. Я усмехнулся: она еще не знает, что такое страх. Просыпался первобытный инстинкт охотника. Я с шумом втянул тугой влажный воздух, будто хотел уловить ее запах — запах моей добычи.

Я сделал несколько шагов и заметил длинную борозду во влажной земле, будто поехала нога, и улыбнулся, заметив кровавый отпечаток маленькой пятерни. Где же ты, моя строптивая породистая дрянь? Я толком не представлял, что сделаю с ней. Беглому рабу полагается сорок пять ударов плетью. Двадцать пять. Потом еще двадцать. И клеймение раскаленным железом на той части тела, на какой пожелает хозяин. Девчонка этого не выдержит. А если и выдержит каким-то чудом, то белую спину навсегда изуродуют толстые вздутые шрамы. Сначала розовые, потом безжизненно белые. Я не хочу видеть шрамы на этой спине. По крайней мере, пока. Несмотря на все, я все еще даю ей шанс.

Я не спеша углублялся в лес, следуя едва заметным указателям: сломанным веткам, легким следам, пятнам крови с содранных ладоней, когда она хваталась за стволы деревьев. Я почти слышал частое биение ее сердца. Полоса сбитой листвы вела в укрытую мхом низину. Я спустился, присел на одно колено и втянул густой воздух, оглядываясь.

— Где же ты, маленькая дерзкая дрянь?

Ответом были остекленевшие от страха глаза, смотрящие из-под корней вековой сосны. Хорошо, что она была достаточно далеко.

Я нажал кнопку селектора и дождался солдат:

— Вытаскивайте эту суку, — я сжал челюсть до скрежета. До боли.

Отвернулся и пошел к катерам, чувствуя, что от пульсации крови вены на висках вот-вот разорвутся. Не сейчас.

— Не сейчас, — я твердил клятые слова, как молитву. — Не сейчас.

Если увижу ее перед собой сейчас — убью на месте.

19

Я сидела на полу, забившись в угол стального мешка, и умирала от страха. Прятала глаза от зеленого света и обнимала колени, прикрытые разодранным платьем.

Почему я онемела? Почему не пыталась хоть как-то спастись? Почему не застрелилась? Куча вопросов и ни одного ответа. Когда я увидела, как Де Во спустился в низину, меня сковало. Замерзшее тело не слушалось, разум будто остекленел, замер. Когда он посмотрел в мои глаза, я поняла, что это конец. Конец всему. Солдаты выковыривали меня из-под корней как мешок, как груз. Я не противилась даже пальцем. Вдыхала чужой незнакомый воздух, от которого уже болели легкие, и смотрела в неведомое небо, которое закрывали огромные кроны.

От предчувствия неотвратимой беды все внутри замирало, будто отдавалось эхом далекого падения в глубокий колодец. Обреченная невесомость последнего полета, который закончится смертельным ударом. Я не хотела теряться в догадках, что будет со мной теперь, ничего хорошего, но природа брала свое, услужливо подсовывая воображению кошмар за кошмаром. Я не верю, что он проиграл свою наложницу в баргет… Это слишком просто для правды.

Он не торопился, вероятно, испытывая мое терпение, но я знала, что придет, сколько бы часов не прошло. Теперь я постоянно, неотступно думала только о том, что было за той стеной, где на разрыв связок кричала бедная Вилма. Как она умирала? Обостренное воображение рисовало самое страшное, что я только могла вообразить: содранную лентами кожу, отрубленные пальцы, изрезанное острым кинжалом лицо… Злобный безжалостный бес внутри подсказывал, что я не в силах вообразить самое страшное, потому что не знаю этого. Невозможно вообразить неизведанное и незнакомое.

Я не слышала, как он вошел — почувствовала на себе взгляд, парализующий по рукам и ногам. Он приближался молча и неспешно, будто ждал, что один из этих шагов прикончит меня, оборвав сердце. Я не смотрела, лишь слышала стук каблуков. Наконец, он остановился, навис хищной тенью. Я видела лишь натертые до блеска черные сапоги с узорными серебряными накладками. Я забыла, как дышать, в горле пересохло настолько, что невозможно было сглотнуть, будто горячий ветер пустыни высушил дыхание. Я сжалась, ожидая удара. Он схватил за волосы и дернул вверх, вынуждая подняться с предательским: «Ох». Де Во занес руку и ударил меня по лицу так, что щека на время онемела. Боль разлилась колкой волной. Я стукнулась виском о сталь и почувствовала во рту солоноватую кровь. Инстинктивно провела языком по зубам, проверяя, все ли на месте. К счастью, повезло. Он ударил еще раз, с другой руки, и намотал волосы на кулак:

— Я был слишком добр с тобой, но ты не заслуживаешь доброты, — меня обдало запахом крепкого алкоголя. — Ничто не изменит дурную кровь.

Он все еще держал мои волосы, натягивая до предела. Чтобы унять боль, я цеплялась за его кулак, но он ни на мгновение не ослабил хватку. Другой рукой дернул изорванное платье и содрал с плеч, оставляя на коже красные, почти ожоговые полосы. Платье повисло на поясе, обнажив кобуру пистолета, которым я так и не смогла воспользоваться. Я на мгновение прикрыла глаза и сглотнула ком в горле — он пристрелит меня прямо здесь. Де Во содрал пояс, отшвырнул пистолет в стену и до ломоты стянул мне руки за спиной ремнем от кобуры:

— Дура. Он даже не заряжен.

Он был сильно пьян. Я дергалась, но это было лишь трепыханием беспомощного мотылька, борющегося с порывом ветра. Что я против него? Букашка, бумажный лист, пыль. Я заглянула в его глаза и поняла, что он безумен. В них плескалась животная похоть, бешеное золотое пламя вокруг расширенных от гнева и алкоголя зрачков. Каждый жест, каждое прикосновение клеймило и подчиняло, ломало и доставляло боль, которая, казалось, его только распаляла. Он хотел причинить мне страдания. Он свалил меня на пол и сел верхом, сдирая остатки платья. Руки за спиной мгновенно затекли от тяжести двух тел, пальцы ломило. Он выкручивал соски, тянул и хватался за грудь с такой силой, что с пересохших потрескавшихся губ слетал крик боли. Он хотел моих криков. От очередного прикосновения из глаз потекли слезы, и я едва не стала умолять остановиться. К боли примешивалась жгучая необъяснимая обида. Почему я? За что?

— Ты этого добивалась? Так тебе нравится?

Он склонился и провел жесткими пальцами по горлу, прижал, наблюдая, как асфиксия искажает мое лицо, как открывается рот и дергается голова. На мгновение перед глазами померкло, я решила, что это конец. Безрезультатно пыталась освободить руки, но эти попытки лишь усиливали мучения. Я уже не чувствовала онемевших пальцев.

Де Во отпустил мою шею, и я судорожно хватала воздух, будто пыталась выпить его большими глотками. Он расстегнул штаны, освобождая огромный, налитый кровью член. Схватил меня за волосы, вынудив поднять голову. Нажал на мою челюсть, заставляя открыть рот, и приставил горячую головку к губам:

— Если дернешься — выбью все зубы.

Член толкнулся внутрь, доставая до самого горла и лишая возможности дышать, заходил уверенными толчками. Я ничего не видела от застилающих глаза слез. Слюна текла по подбородку, из горла вырывался то ли всхлип, то ли вой, прерываемый яростными движениями, челюсть свело. Казалось, этому не будет конца. Я не могла дышать. Воздух заканчивался, и становилось панически страшно. Теперь я молила только об одном — о капле кислорода.

Наконец, он освободил мой рот, и я судорожно задышала, шумно втягивая воздух. Де Во разжал хватку, размазал слюни по лицу, сминая пальцами губы, отстранился и раздвинул мои ноги. Он вошел на сухую, резким толчком, до упора, не жалея. Казалось, меня разорвет. От боли звенело в ушах. Я заходилась криком, но не слышала сама себя. Я изогнулась, ловя ртом воздух и беспомощно пытаясь отползти, но он схватил меня за подбородок и заставил смотреть в его безумные глаза:

— Ты моя, — его лицо качалось надо мной, упавшая коса щекотала шею, как змея, как плеть. — Моя шлюха. Повтори это.

Никогда. Не скажу, чего бы мне это не стоило. Пусть лучше убьет.

Казалось, мое упорство только распаляло. Он склонился совсем близко, укусил за губу так, что я взвыла, и прорычал прямо в рот, дыша алкоголем:

— Ты моя шлюха, — голос вырывался низким хрипом. — Скажи это.

— Нет.

Я не узнала собственный голос. Слово вырвалось прежде, чем я успела подумать.

Он ударил по щеке наотмашь, с оттяжкой:

— Ты скажешь, наглая дрянь. Скажешь все, что я хочу. Не сейчас, так потом.

Он резко отстранился, перевернул меня на живот и раздвинул ягодицы, будто хотел разорвать. То, что было прежде, не было болью. Перед глазами почернело, я беспомощно скребла ногтями по холодной стали, пытаясь отползти, но это было бесполезно, я лишь слабела. Невыносимые толчки лишали последней выдержки, уничтожали, раздирали. Я выла в голос, стучала по полу ладонями и снова выла, моля о смерти при каждом движении. До тех пор, пока ушибленные ладони не стали болеть, но это не отвлекало от той, другой боли. Незнакомой, непостижимой, невозможной. Он неистово вколачивался в меня, с рычанием, с тяжелым шумным дыханием, потом отстранился на руках и ускорился, собираясь кончить. После нескольких яростных толчков он задрожал со сдавленным стоном, излился и обмяк во мне, накрыв неподъемным телом

Казалось, меня вскрыли тупым ножом, вывалили потроха и оставили умирать, засыпав солью. В такт бешеным ударам сердца пульсировала жгучая дерущая боль.

Я клялась себе, что никто не тронет меня без моего согласия. Невелика цена моим клятвам.

20

Я сошла с трапа и заслонила рукой привыкшие к искусственному освещению глаза. Сердце Империи встретило нестерпимо-кровавым закатом. Вспышки света отражались от стекла и стали, слепили. На песчаном Норбонне воздух был колкий и сухой, пах нагретым камнем. Он дубил кожу, обдирал слизистую, стоило выйти в пустыню без платка на лице. На Форсе — тяжелый и плотный, с першащими нотками оседающей в горле плесени. Здесь же хотелось дышать полной грудью, но после нескольких глубоких вдохов закружилась голова. Я остановилась и прижала ладони к лицу, но меня тут же толкнул в спину конвоир — один из рядовых де Во. С другой стороны корабля, со стороны парадного трапа, доносилась трубная музыка — встречали Великого Сенатора. В воздухе плыло сладковатое марево, порывы ветра бросали под ноги багровые лепестки пурпурного бондисана — любимого цветка императора, — которыми выстелили дорогу старому толстяку. Даже на Норбонне знали, что стоит положить тычинку этого цветка в бокал с вином — и напиток превратится в смертельный яд. Я нагнулась, подобрала помятый лепесток и потерла пальцами. Кожа окрасилась дурманящим соком, неотличимым по цвету от крови. Я никогда не видела таких цветов. Можно сказать, вообще не видела цветов. На Норбонне выживали только сухие желтые колючки, которые мы называли Слеза варана. Они зацветали мелкими синими соцветиями с жесткими сухими лепестками. Других цветов не было. Здесь, в Сердце Империи, как говорили, есть и огромные деревья с разлапистыми, как пятерня листьями, и зеленая трава.

Конвоир втолкнул меня в грузовой корвет, швырнул на лавку, шагнул следом и запер дверь. Я смотрела, как опускается стальная створа, отрезая красный закатный свет. Движение было мягким и почти бесшумным. Я прислонилась спиной к стенке, слушая тихий гул двигателя, отдававшийся в металле легкой вибрацией.

Я пыталась убедить себя, что во мне уже не было страха. Разве мой мучитель может сделать что-то страшнее, чем растоптать плоть? Уже растоптал, присвоил, подчинил. Но тело болело так, что не выдержит даже самого нежного прикосновения, не говоря уже о повторении подобного кошмара. Меня передернуло, я поежилась и обхватила себя руками. Я с трудом сидела, стараясь переносить вес на бедро, иначе было почти невыносимо, будто в дело пускали раскаленный прут, оставивший ожоги. Между ног от малейшего движения поднималась волна тянущей боли. Белая кожа пестрела чернильными синяками, хранившими форму его грубых пальцев. Рассеченная щека припухла и пульсировала болью, как нарыв. Я была сплошной ноющей раной. Остались лишь мои чувства и желания — но до них ему не добраться.

Корвет остановился с легким приятным шуршанием, будто выкатился на мелкий гравий. Дверь поехала вверх, открывая тоннель полутемного коридора, освещенного двумя полосами пульсирующего белого света. Я ненавидела этот свет. Меня повели вдоль нервных линий, и навстречу вышел высокий красивый полукровка в желтой расшитой мантии поверх белого полосатого жилета с золотым кушаком. Надсмотрщик? Управляющий? Он кивнул моему конвоиру, приглашая следовать за ним, и свернул налево, где светилась платформа лифта. Меня толкнули на платформу, следом ступил полукровка. Драгун сказал, что ему велено сопроводить до конца, и шагнул следом.

Полукровка не стесняясь разглядывал меня. Высокий, как имперец, достаточно молодой, плечистый и стройный. С кожей цвета забеленного молоком кофе, что говорило о смеси имперской и лигурской крови. Я без стеснения заглянула в его лицо и увидела желтые глаза. Такие же, как у де Во, такие же, как у меня. Разве что вокруг его радужки темнела четкая коричневая полоса. Правильные тонкие черты искривила хищная усмешка, от которой стало не по себе. Все в нем было резко и остро, и чистоту линий лишь подчеркивал темный цвет кожи. Он разглядывал меня с нескрываемым интересом. Я опустила голову и посмотрела под ноги, на носы грязных разорванных сандалий.

Лифт остановился, мы вышли в очередной коридор с чередой глухих ниш. Мои конвоиры остановились перед одной из них. Полукровка пошарил на полочке ключа, в нише загорелась тонкая белая полоса, и дверь плавно и бесшумно отъехала вправо. Меня втолкнули в образовавшийся проем, и дверь так же бесшумно вернулась на место.

Я огляделась: каменный короб без окон, что, впрочем, не удивило. Как на Норбонне. Но, полагаю, здесь они имеют совсем другое предназначение. У правой стены узкая кровать, накрытая серым одеялом. Прямо — две невысокие ступеньки, ведущие на возвышение с лейкой душа в стене. Кажется, это мое жилище. Не так плохо, если сделать вид, что не замечаешь холодно блестевшие цепи на стене слева. Они уж точно никогда не дадут забыть, кто ты.

Я осторожно опустилась на кровать, ощущая, как тело отзывается болью, провела ладонью по покрывалу из синтетического волокна. Легла на спину и только теперь поняла, как устала. Как болит истерзанное тело, как ноет щека. Не было сил даже поднять руку. Охватила больная истома, ощущение нереальности. Я смежила тяжелые веки и глубоко вздохнула. На секунду показалось, что на глазах лежат монеты по пять геллеров, какие кладут на веки покойникам. В ушах разлился тихий теплый звон. Если сильно прислушаться, можно расслышать, как шуршит пересыпаемый ветром песок пустыни, как скребется в пыльном углу забредшая песчаная ящерица, красная, с желтой пунктирной полосой вдоль гибкого хребта. Сейчас я открою глаза и увижу побуревшие железные балки, удерживающие толщу песка.

Воспоминания о доме отозвались жаждой. Я облизала пересохшие губы и с трудом открыла глаза. Надо мной стоял полукровка и рассматривал с кривой, едва заметной ухмылкой. Эта ухмылка и эти глаза напоминали мне другого человека. Я с трудом поднялась на локтях и села, превозмогая слабость и боль.

21

Полукровка протянул руку и хозяйским жестом взял меня за подбородок, поворачивал, стараясь получше рассмотреть. Я лишь кривилась от боли.

— Наверное, ты красива... Но не теперь.

В другой ситуации я бы обрадовалась этим словам, но сейчас такое заключение не сулило ничего хорошего. Я молчала. Не было сил шевелить губами, да я и не была уверена, что имею права что-то говорить. Вопросов у меня нет, я уже давно поняла, что хорошего ждать не стоит. Мне уже почти все равно.

Полукровка отцепился от подбородка, провел темным пальцем по опухшей щеке. Я зажмурилась и затаила дыхание, чтобы стерпеть боль. Шумно выдохнула, когда он отнял пальцы.

Он это заметил:

— Плохо.

Плохо. И все равно, что именно.

Полукровка потрогал что-то у меня на лбу: может ссадины, может синяки, к счастью, я не видела себя в зеркале и не собиралась смотреть.

Он прищелкнул языком и сцепил темные руки на груди:

— Меня зовут Ларисс, я управляющий этим домом и брат твоего господина. Будешь называть меня господин управляющий. Твой хозяин велел привести тебя в порядок к завтрашнему вечеру.

Внутри все замерло и сжалось — я едва могла лежать. Я уже не вынесу. Я почти была готова броситься в ноги полукровке и умолять отсрочить.

— Но мне придется огорчить его, — Ларисс скривился, — ты в отвратительном состоянии. Скажи мне: это все он?

Я кивнула.

Полукровка поднял красиво очерченные брови:

— Что нужно было сделать, чтобы довести Адриана до такого бешенства? Он не слишком большой любитель подобных… м… развлечений.

Я молчала.

— Ну же.

Ларисс бесцеремонно сорвал подвязанные обрывки платья, оголяя мою грудь. Я смахнула его руки, и он вновь больно вцепился в подбородок. Челюсть отозвалась тупой ломотой. Видно, это общая привычка рабовладельцев.

— Я имею полное право ударить тебя за это. Но не хочу добавлять себе же лишней работы. Вставай, — он тряхнул меня за плечо, вынуждая подняться. Пришлось подчиниться.

Ларисс сдернул остатки платья на пол:

— Повернись.

Я вновь повиновалась. Сгорала от стыда и твердила себе, что теперь нет выбора. Ларисс дотронулся кончиком пальца до багровой пятерни, оставленной на груди, провел по шее, по тому месту, где душили стальные пальцы. Его лицо посерьезнело:

— Чем можно было так разозлить его?

Я не сдержалась:

— Чудовище не нужно злить.

Полукровка прыснул со смеху:

— Что ты сделала, прелесть моя? Ну? Отвечай мне.

Я молчала.

— Ты обязана отвечать на все мои вопросы. Я управляющий твоего господина. Ну же, что ты сделала? Или не сделала?

Я упорно молчала.

— Тебя, кажется, Эмма зовут?

Я едва заметно кивнула.

— Так что ты сделала, Эмма? — в голосе послышались жесткость, он больше не намеревался слушать капризы. Его добродушие таяло, как кусок сахара в стакане с чаем. — Я хочу слышать ответ, когда задаю вопрос. Быстрый и правдивый ответ.

Я опустила голову:

— Пыталась сбежать.

— Надеюсь, сейчас ты видишь, насколько это глупо звучит? Самые глупые слова, которые может произнести раб.

Отвечать было бессмысленно. Он все знал, просто требовал, чтобы я озвучила это вслух. Прониклась и ужаснулась содеянным. Я ужасалась лишь своим положением.

— Ты знаешь, что ждет беглого раба? Клеймо и сорок пять ударов плетью. И это лишь в том случае, если хозяин не примет решение о казни.

Я стояла, опустив голову, и молчала.

— Нет, — он покачал головой, — ты не понимаешь. Сорок пять ударов не выдерживают даже здоровые мужчины. Огромные вальдорцы. Ты понятия не имеешь об этой боли, поверь, прелесть моя. Тебе очень повезло, что ты отделалась только этим.

Я сжала зубы, и ломота разлилась по щеке: будто этот напыщенный полукровка что-то знает о той, другой боли. Я бы с удовольствием послушала, что бы он сказал, если бы ему засунули в задницу кол и провернули несколько раз. Как, не зная ни того, ни другого, он имеет право сравнивать и утверждать, что есть боль?

Он сделал несколько нервных шагов, сцепив пальцы за спиной, вернулся ко мне:

— Твой господин — самое дорогое, что у тебя есть. Ты дана ему законом — и не тебе это право отнимать.

— Подлым и неправильным законом, отнимающим у людей свободу.

— М… — протянул Ларисс, перебирая пальцами. — Я смотрю, ты очень любишь боль, раз позволяешь себе такие слова. У неглупого человека, прелесть моя, должен быть разум, который остерегает от опасностей. Решила не слушать его — готовься к боли. Ее будет много. Все по твоему желанию. Тебе он не простит того, чего простил бы другим. Помни это, прежде чем сделаешь очередную глупость.

22

Брат — единственный, кого я сейчас хотел видеть. Я велел накрыть в своей малой столовой, куда нет доступа Вирее. Только не она.

Ларисс снял мантию, небрежно бросил на кушетку и сел за стол. Я пытливо смотрел на него, ожидая ответа, и он покачал головой, поджав губы. Смотрел даже осуждающе.

Я смял салфетку:

— Все так плохо?

— Я просто не узнаю тебя.

Мне стало почти стыдно перед ним. Он единственный, перед кем может быть по-настоящему стыдно. Брат. Больше чем брат — мое второе я.

Ларисс налил вина, пригубил:

— Я отправлял к ней врача. Ты слишком хорошо постарался. Девчонка не годна еще пару недель. Сам виноват. Не понимаю, что на тебя нашло.

— Я сам не понимаю…

Черт возьми, это целая вечность. Я хочу ее сейчас. Не так, как на флагмане. Не так… Это было помутнением, за которое я себя уже казнил сотни раз. Хочу, чтобы она стонала от наслаждения, а не от боли. Чтобы хотела меня, таяла в моих руках. Я сам все испортил.

— Она меня вынудила, — голос протиснулся сквозь сжатые зубы. Я приходил в ярость при малейшем воспоминании о ее выходках. Загорался, не понимая, что со мной происходит.

Ларисс усмехнулся мне в лицо — это позволялось только ему:

— Адриан, как твой управляющий, я лучше тебя знаю, как тяжек грех побега. Но девчонка дикая. В ней дурная кровь и сознание свободной. Так чего ты хочешь? Это не вышколенная наложница с рынка.

— Изменить сознание.

— Но уж точно не так, — брат рассмеялся. — Так ты сломаешь только тело.

— Я хочу и тело, и волю.

— Я дам ей седонин и она станет шелковой. Договорились?

— Нет! — я едва не привстал. — Я хочу, чтобы она оставалась собой.

Ларисс хмыкнул и положил в рот ореховую тартинку, которая прекрасно оттеняла вкус алисентового вина:

— Я не видел тебя таким. Что это?

Я откинулся на спинку стула и бросил приборы — кусок не лез в горло:

— Сам не знаю. Либо моя до последней мысли — либо мертвая.

— У… — глаза Ларисса похолодели. — Это болезнь, Адриан. Дурная болезнь. И я от этого не в восторге. Ты всегда умел держать себя в руках.

— Пусть так.

— Ты еще можешь казнить ее за побег. Избавься — и станет легче. Это мой совет.

Я поднял глаза, глядя в его сосредоточенное лицо:

— Ты в своем уме?

— Это самый короткий путь.

Я перегнулся через стол, сметая тарелки, и был готов ударить брата. К счастью, сдержался.

— Не говори мне этого больше.

Ларисс осушил бокал до дна:

— Попомни мои слова, Адриан. Ты придешь к этому, только очень длинным путем. Она измотает тебя, обозлит. Избавь от мучений и себя и ее.

— Не пророчь!

— Предостерегаю. Как любимого брата. Мне тяжело смотреть на эти нездоровые терзания.

Он был мудрее меня. Всегда, даже в детстве. Сын любимой наложницы отца красавицы лигурки Альбесиды. Моя мать меркла рядом с ней — и теперь, как мужчина, я прекрасно понимаю отца и не осуждаю его. Мы родились в один год, вместе росли и учились. Отец не делал между нами различий, с рождения признал Ларисса перед очами Императора и дал ему герб, но тот сам отходил на вторые роли и не хотел военной карьеры. Однажды он сказал, что не хочет быть на виду. Будто прятался. Иногда он кажется мне гораздо старше, и я ощущаю себя глупым порывистым юнцом. Как сейчас.

Ларисс поправил скатерть и вонзил нож в говяжью вырезку:

— Ты уже видел Вирею?

Я шумно выдохнул:

— Нет, и не горю желанием. Не начинай.

— Ты должен, она твоя жена.

Я ненавидел, когда он называл ее женой. Кто угодно, только не он, который знает все мои тайны.

Я провел ладонью по лицу, шумно выдохнул сквозь пальцы:

— Не хочу. Хоть режь — не хочу. Не могу.

— Тебя не было три месяца.

Я промолчал. Знаю! Все знаю сам! Но не хотел видеть жену, тем более, сейчас, когда проклятая девчонка занимала все мои мысли.

— Адриан…

Я сдался:

— Хорошо, я схожу к ней. Завтра. Или на днях.

— Завтра.

— Черт с тобой, завтра.

Брат удовлетворенно кивнул и с невероятной скоростью уничтожил поданное мясо. Я же отставил тарелку и есть не стал. Упоминание о жене окончательно отбило аппетит.

Ларисс налил еще вина:

— Давай я пришлю вечером Манору. Она почти уничтожила меня глупыми вопросами о том, когда ты вернешься. Ее счастье, что она настолько глупа, и я смотрю на это сквозь пальцы.

— Манору…

Любимая наложница верийка. Красивая, покладистая и не ленивая в постели. Хорошая девка, но теперь я не хотел ее.

— Она скучает?

— Прошло три месяца! Она изнылась, жалуясь, что ты забрал с собой Сальду. Кстати, где она? Я ее не видел.

Я усмехнулся:

— Проиграл в баргет сенаторскому адъютанту.

Ларисс расхохотался:

— Я всегда знал, что она тебе не слишком нравится.

Я подался вперед, облокачиваясь на столешницу:

— Делай что хочешь, Ларисс, но поставь эту дрянь на ноги, как можно быстрее.

Брат посмотрел исподлобья, и я понимал, что он видит меня насквозь. Меня выдает каждое слово, каждый жест, каждый вздох — он мой самый точный сканнер. Не осуждает, никогда не осудит, но обеспокоен.

— При условии, что пообещаешь больше с ней так не обращаться. А ты не станешь обещать, я вижу, — Ларисс покачал головой. — Знаешь, как она назвала тебя? Чудовищем.

Чудовищем… Я бы сам назвал себя чудовищем, но это оказалось выше меня. Я вспоминал, как она выла и пыталась отползти, ее бешеные влажные глаза, огненные волосы в моем кулаке — и вместо должного раскаяния лишь заводился. Закипал от гнева, смешенного с острым больным желанием, и ясно понимал, что при случае сделаю то же самое, если девчонка не образумится. Почти хотел, чтобы она осталась прежней. Хотел быть чудовищем. Отсталые народы верят в колдунов, ворожбу, магию и прочий бред. Это глупость, но я бы сказал, что околдован, одержим демонами. Ее присутствие сводит с ума и превращает меня в кого-то другого. И я не понимаю, на что этот другой способен. Я все время твердил себе, что это жажда мести, но месть не ноет в паху. Я и теперь ощутил, как дрогнуло в штанах.

— Брат, пришли мне вечером Манору.

— Она будет счастлива

Я всего лишь хотел проверить догадки.

23

Почти квадратная, мужеподобная девочка-вальдорка с остриженными по мочки ушей волосами долго осторожно терла меня мягкой мочалкой под струями теплого душа. Мы никогда не мылись такой водой — она была слишком дорогой. Я безропотно позволяла поворачивать себя, намыливать везде, где нужно. От мочалки пахло чем-то восхитительно-сладким, таким вкусным, что хотелось лизнуть пену.

— Чем это пахнет?

Девочка удивленно посмотрела на меня, но, все же, ответила:

— Амолой.

— Какой прекрасный запах.

Девочка пожала огромными плечами и посмотрела так снисходительно, что мне стало стыдно:

— Любимый запах господина.

Эти слова все испортили. Я опустила голову и зачем-то пробормотала:

— Я не знала.

Вальдорка вымыла мои волосы, вытерла полотенцем и втолкнула меня в сушилку, затянувшуюся жидким стеклом. Струи теплого воздуха за считанные секунды просушили тело и волосы. Я надела чистую тунику, серую, как у всех рабов, и почувствовала себя значительно лучше. Волосы волнами рассыпались по плечам. Девочка достала щетку и долго расчесывала. Я почувствовала, как она медленно провела рукой по волосам:

— У тебя очень красивые волосы.

— Спасибо.

Мне почему-то было неловко. Меня никогда никто не мыл, не причесывал. Никто, кроме мамы, не говорил, что у меня красивые волосы. Я повернулась к девочке:

— Как тебя зовут?

Она покачала головой:

— Мне не велели с тобой разговаривать.

Я не стала настаивать — еще не хватало, чтобы у этой милой девочки были неприятности из-за меня. Она вернула щетку в ящик на полу и вышла. Я осторожно опустилась на кровать и легла.

Я не знала, который сегодня день, который час. Не знала, светло за окнами или ночь, и бывает ли вообще здесь ночь. Судя по закату, бившему по глазам в порту — бывает. Я замурована в непроницаемом ящике, ключ от которого в руках чудовища. Я старалась не вспоминать то, что было, или представлять, что это сон, ночной кошмар, но истерзанное тело услужливо возвращало в реальность.

Из водоворота мыслей меня вытащил шорох отъезжающей двери. Ко мне деловито вошли две женщины: толстая краснокожая верийка в хрустящей белой косынке и хрупкая высокая девчушка, явно смешанной крови, с большим белым пластиковым чемоданчиком. Она ловко разобрала чемоданчик, вытащив длинные ножки, поставила и вытянула многоярусное нутро, заставленное явно чем-то медицинским. Поплыл знакомый тонкий запах антисептика, щекочущий ноздри. С медициной на Норбонне было так себе. Из современных достижений нам был доступен разве что живой спирт и универсальные таблетки адисидила. Хочешь жить – просто не болей.

Верийка решительно подошла ко мне, ткнула в лоб каким-то датчиком, издавшим пронзительный писк, посмотрела показания и кивнула сама себе.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать три универсальных.

— Раздевайся и ложись.

Здесь решительно все пытались меня раздеть. Я не противилась. Стянула тунику и легла на кровать, пытаясь прикрыться руками. Толстуха с явным недовольством одернула их и положила вдоль тела:

— Лежи и не шевелись.

Я лежала и терпела, как меня мазали, где только возможно, чем-то холодным и липким, разъедающим глаза, обвивали бинтами и заклеивали тонкими полосками пластыря. Не знаю, что это за дрянь, но облегчение пришло почти мгновенно. Я лежала и ощупывала языком щеку, которая уже не болела и стала значительно тоньше. Внезапно накатило неизбежное понимание того, что меня готовят, как жертвенное животное. Я слышала, что есть планеты с дикими племенами, где приносят в жертву неведомым жестоким богам зверей и птиц. И даже людей. С меня стирают следы безжалостных рук только для того, чтобы хозяин мог поставить их снова. Снова и снова. Снова и снова. Возможен ли этому конец?

Наверняка в этом белом чемоданчике есть яд. Знать бы где… Из этого дома нет иного выхода.

Наконец, они ушли, заставив меня проглотить какую-то синюю капсулу. Я мгновенно забылась беспокойным поверхностным сном, в котором бесконечно блуждала по пустыне, прислушиваясь к завыванию сухого ветра и шелесту пересыпаемого песка.

Шелест песка становился яснее, и я поняла, что уже не сплю и слышу шорох открываемой двери. Я смежила веки, притворяясь спящей. Легкие, едва различимые шаги. По звукам — двое. Разметавшиеся волосы лежали на лице, и я почувствовала, как чья-то рука отвела их, обнажая разбитую щеку.

— Она имперка, госпожа, — женский шепот был едва различим. — И, кажется, очень красивая.

— Сама вижу, — раздалось в ответ ниже и сочнее.

Я кожей чувствовала, что меня разглядывают, скребут взглядом.

— Госпожа, она не спит.

Я невольно зажмурилась и ресницы дрогнули.

— Поднимись.

Думаю, никого, кроме его жены, в этом доме не могут называть госпожой. Я вздохнула и с трудом села на кровати, глядя в лицо статной полноватой имперки, которую сопровождала стриженная девушка многосмесовой крови с живыми карими глазами — вероятно, ближайшая рабыня. Я не назвала бы имперку очень красивой, чего стоило бы ожидать от высокородной, но от нее веяло таким величием, что мне стало не по себе. Я почувствовала себя маленькой, глупой и ничего не значащей.

Рабыня потянула меня за руку:

— Поднимись перед госпожой.

Я встала и опустила голову, не понимая, что ей нужно. Пришла посмотреть на новую несчастную игрушку своего безумного мужа? Насладиться моими ранами?

Имперка пальцем подняла мою голову за подбородок, будто боялась испачкаться, и посмотрела в глаза:

— Я бы очень хотела, чтобы ты оказалась безмерно глупа.

Я сглотнула, не понимая, требуется ли от меня какой-то ответ. Предпочла молчать.

— Если Ларисс узнает, что я приходила — пеняй на себя.

24

Я замер перед дверью, испытывая стойкое желание развернуться и уйти. Надо, черт возьми! В конце концов, я обещал Лариссу. Я налег на тяжелую створку и вошел в покои жены.

Вирея стояла у огромного окна и смотрела в сад. Делала вид, что смотрела, напряженно закаменев от нетерпения. Услышав мои шаги, постаралась напустить на себя беспечный вид, но это не удавалось. Я знал, что она ждала. Весь дом знал. Она улыбнулась и пошла навстречу, протягивая белые руки. Подошла, поймала мои пальцы в мягкие ладони и заглянула в глаза:

— С возвращением, дорогой, — она встала на цыпочки и коснулась теплыми губами губ.

Меня навязчиво обдало духами. Хотелось выдернуть руки, отвернуться, но я сдержался и выдавил улыбку:

— Здравствуй, дорогая.

Фальшивая семейная идиллия.

— Ты уже видел детей?

— Да, — я кивнул.

Я видел девочек еще два дня назад, как только приехал. Две дочери и брат — это единственные люди, которых я, действительно, хотел видеть.

Вирея велела накрыть к ужину. Я обвел глазами небольшой круглый стол, сервированный моранским фарфором. Салфетки, приборы, мои любимые блюда — не придерешься. Неизменные запеченные капанги, которых она терпеть не может за характерный запах. Лаанские светильники цветного стекла, отбрасывающие мягкие интимные блики. И она выпроводила рабов. Нет, Вирея. Нет.

Я опустился на стул и первым делом налил вина: сначала ей, потом себе. Она подняла бокал:

— За твое возвращение.

Я промолчал и вылил в горло все, без остатка. Жаль, что это не горанский спирт.

Сегодня она казалась мне особенно некрасивой. Пресной, мягкой, как булочный мякиш. Желание угодить и предусмотреть все вызывало лишь изжогу. Это надо прекращать. Не хочу. Я уважал ее, как человека, как жену, как мать, как друга и компаньона, но не видел женщину, которую можно желать. Не хотел ей лгать, в конце концов, она этого не заслуживает. Я не мог дать ей то, чего она так хотела. Пробовал намекать, но она не хочет понимать намеков. Думаю, не захочет понять и прямых слов.

Начались привычные вопросы: о Норбонне, об осаде, о Сенаторе. Последние сплетни и прочая ерунда, отчего-то интересная женщинам. Я терпеливо отвечал, пока она не перешла границу.

— Я слышала, ты привез новую невольницу?

Я сжал зубы и посмотрел в упор: уже знаю, что она ходила ночью смотреть на нее. Не утерпела. В этом доме ничто не укроешь от Ларисса. Дура.

— Что с того? Когда тебя стали занимать рабы? Я проиграл наложницу в баргет, а эту взял взамен.

— Она красивая?

Я положил приборы, но предпочел играть по ее правилам:

— Для меня они все на одно лицо. Почему тебя это вдруг интересует?

Вирея смотрела напряженно, нижняя губа подрагивала, будто она собирается заплакать. Только этого не хватало.

— Меня всегда это интересовало. Всегда. Но я слышала, сколько шуму ты наделал из-за этой рабыни на Форсе. Все слышали. Это позор, Адриан.

Я откинулся на спинку стула: знал, кругом глаза, уши, длинные языки и неуемная тяга к сплетням. Уже бесполезно дознаваться, кто именно и как это узнал — судачит весь дом, до последнего раба. Теперь, кажется, что знает и вся столица. Может, оно и к лучшему. Это избавляет от условностей.

— Тебе не кажется, что мои рабыни — это только мое дело?

Она уже не сдерживала слез, они спокойно и тихо катились по нарумяненным щекам:

— Конечно, твое. Ты ведь никогда не задумывался, чего стоит мне каждая из твоих девок. Как мне больно вот здесь, — она стукнула кулаком в грудь.

Она по-своему права, но я не знал, как ей помочь. Я не люблю ее. Никогда не любил. И не смогу полюбить. Она — навязанная жена. Предмет сделки. Пункт в договоре. Она даже сына родить не смогла.

— Чего ты добиваешься, Вирея? Ты все знаешь, и я не хочу оскорблять тебя ложью. Я не смог тебя полюбить.

— Конечно, — она опустила голову, — куда мне до этой рыжей потаскухи. Адриан, что мне сделать? — Она порывисто поднялась и рухнула на пол к моим ногам: — что мне сделать? Скажи. Я ведь даже не знаю, что ты на самом деле любишь. — Она цеплялась за мои руки, заглядывала в глаза. Это было невыносимо. — Ударь меня! Избей до полусмерти, если тебе так нравится! Ты слышишь? Я на все готова! Лишь бы ты был доволен.

Я ухватил ее за плечи, вынуждая встать:

— Прекрати. Прекрати, не унижайся, Вирея! — крепко обнял, но лишь для того, чтобы успокоить. Чувствовал, как часто вздымается грудь и колотится сердце. — Помни о своем достоинстве. Даже я не заслуживаю твоих унижений.

Я, действительно, так считал. Она тоже ни в чем не виновата, хоть и очень старалась.

Она вырвалась и отошла к окну, всхлипывала, сотрясаясь всем телом. Я чувствовал себя беспомощным. Она порывисто обернулась:

— Что мне делать? Скажи, что мне делать? Я женщина. Мне нужен мужчина.

Я вновь плеснул вина и залпом осушил бокал. Омерзительный разговор.

— Купи себе смазливого мальчика с огромным членом. Двух. Трех — сколько пожелаешь, — мои слова звучали жестоко, но любое проявление сочувствия она воспримет как лазейку, и все начнется вновь. Мучительно и бесконечно. — Я закрою на это глаза, как делают другие мужья. Ты моя жена, мой друг, но любви между нами нет, и никогда не было. Так вышло. Не мучай ни меня, ни себя.

Она подняла голову и посмотрела с таким презрением, что меня обдало холодом:

— Ты хочешь, чтобы твою законную жену имели рабы?

— Не перегибай, Вирея. И не закатывай глаза, будто это что-то из ряда вон. Многие так живут.

Она замотала головой.

Я сглотнул:

— Хорошо. Я даже согласен на любовника. Ты можешь считать себя свободной. Мы будем видеться лишь на дворцовых мероприятиях, как образцовые супруги. Это все, что я могу тебе предложить. Черт возьми, я даже готов на развод! Девочки останутся с тобой.

Она мелко, отчаянно затрясла головой, давая понять, что все сказанное ее не устраивает:

— Ты любишь ее? Скажи. Любишь эту девку? Ты никогда не позволял себе раньше говорить мне подобное.

— Что ты будешь делать, если я скажу: «Да»?

Она закрыла лицо ладонями:

— Ты не можешь так со мной. Я твоя законная жена!

Терпение лопнуло. Я поднялся, взялся за ручку двери:

— Делай, что хочешь. Я больше не приду в твои покои. Прости. По крайней мере, это честно.

25

День и ночь сливались в одно тягучее неизвестное время. Я умирала от безделья и какого-то отупения. Просыпалась, находила уже принесенную еду на маленьком столике, несколько раз обходила свою тюрьму, чтобы размять ноги, и снова ложилась. Лежала, смотря в пустоту, если не спалось, или вновь погружалась в липкий болезненный сон. Мне кажется, я ложилась и вставала несколько раз за сутки. Вновь приходила жирная верийка со своими вонючими мазями, пачкала меня клейкой дрянью и снова уходила. Думаю, в мою еду что-то добавляли, чтобы я все время спала. Вставая, я вновь чувствовала слабость, которая тянула в сон, кожа сделалась отечной и чувствительной. Веки стали толстыми и тяжелыми. Но я была даже в какой-то мере благодарна. Сон избавлял от мыслей, от терзаний. Сон избавлял от настоящего, в которое я не хотела возвращаться.

Но проклятый полукровка вернул меня.

Я почувствовала острую резкую вонь под носом, от которой выступили слезы. Я шумно вздохнула и открыла глаза. Темное лицо нависало надо мной, как красивая полированная маска. Из левого уха свисала длинная серьга с красными камнями.

— Ну? — он выпрямился и пытливо посмотрел на меня. — Как ты себя чувствуешь?

Тяжелое больное пробуждение все еще не вернуло меня в реальность. Я перевернулась на спину и прикрыла рукой глаза:

— Мне плохо.

— Плохо тебе только от того, что ты только что проснулась. И слишком долго спала.

— Что вы мне подмешивали?

— Какая разница? Это знание тебе ничего не даст.

— Наркотик? — я порывисто привстала на локтях.

Ларисс покачал головой:

— Твой господин запретил давать тебе препараты, изменяющие сознание. Это было просто снотворное с регенерирующим действием. Зато ты теперь как новенькая.

Он бесцеремонно дотронулся до моего лица, щупал, поворачивал голову.

— Встань.

Пришлось подчиняться. Я встала и опустила руки, терпя, как он оглядывал меня, трогал спутанные волосы. Полукровка дернул завязки туники и сбросил ее к моим ногам. Я сдержалась, хоть внутри все закипало нестерпимым жаром. Он спустил ладонь вдоль живота и бесцеремонно влез между ног:

— Здесь болит?

Я только молча замотала головой и, не удержавшись, скинула его руку.

Он привычно ухватил меня за подбородок:

— Я тебя предупреждал, что могу ударить за подобное. Предупреждаю еще раз — третьего не будет.

Он зашел за спину, и я почувствовала его руку между ягодиц, палец слегка толкнулся внутрь, и меня передернуло от омерзения:

— Здесь больно?

Я сцепила зубы:

— Больно.

— Врешь, — он надавил сильнее.

Я, действительно, врала.

— От того, что ты врешь, ничего не изменится. Твой хозяин требует тебя сегодня вечером. Я выторговал для тебя две недели — ты должна быть счастлива. Но они закончились.

Я едва не открыла рот. Две недели… Две недели медикаментозного плена в этом каменном мешке. Не может быть. Он врет.

— Как две недели?

Ларисс проигнорировал вопрос:

— Сейчас пойдешь в сад, на воздух. Ты должна хорошо выглядеть.

— Зачем?

— Чтобы нравиться своему господину.

— Ему разве не все равно, как выглядит кусок мяса, который он терзает?

Казалось, с полукровкой я могу хотя бы говорить, и даже позволить вольности. Он терпит, не желая калечить игрушку своего проклятого брата. Но и это, пожалуй, не надолго. Позволяет укусить, пока его это забавляет.

Ларисс провел пальцами вдоль позвоночника, вызвав легкую дрожь, от которой сжались и затвердели соски. Он довольно хмыкнул:

— Ты видела одну сторону своего господина. Если будешь умной — увидишь другую, которая тебе понравится. — Он сжал сосок двумя пальцами и покрутил, заглядывая мне в лицо: — научись слушать свое тело. Ему есть, что рассказать тебе.

Он разжал пальцы и вышел, оставив меня в полном смятении.

Я инстинктивно чувствовала, что Ларисс опаснее своего брата. Вкрадчивые манеры, показная мягкость и терпимость выдавали в нем матерого хищника. Он точно знал, что делал, что говорил. Наверняка, даже его мысли не были случайны.

Через несколько минут пришла девочка вальдорка:

— Мне велели сопровождать тебя в сад.

Я молча кивнула и пошла за ней, не веря, что, наконец, увижу что-то кроме своей проклятой тюрьмы.

Я никогда не видела столько камня. Белого, глянцевого, они называли его мрамором. Мозаичные мраморные полы, резные колонны, теряющиеся в невозможной вышине потолка, журчащие фонтаны, лестницы, перила. Огромные окна, от вида которых захватывало дух. И все пропитано уже знакомым запахом амолы.

Мы поднялись по узкой лесенке, девочка нажала на полочку ключа и дверь с легким шорохом отъехала в сторону, заставив меня буквально замереть от увиденного. Чистое синее небо и исполинские кроны деревьев с блестящей сочной листвой. Лес Форсы показался теперь тусклым, почти бесцветным. Доносился шелест листвы, легкое птичье щебетание, плеск воды. Ароматный прохладный воздух окутал тончайшим покрывалом. Я шумно вдохнула и прикрыла глаза, наслаждаясь. Дышалось легко, свободно. Воздух был немного плотнее, чем на Норбонне, но не таким тяжелым, как на Форсе. По досадной случайности мне теперь есть, с чем сравнивать.

Я посмотрела под ноги и сделала несколько шагов по нагретому ласковым солнцем мрамору. Девочка послушно толклась рядом. Похоже, ее приставили ко мне. Прислуживать. И шпионить, конечно. Хотя, что я могу?

Я прикрыла рукой глаза и заглянула в ее широкое лицо с массивным квадратным подбородком. Нелепая стрижка делала всю ее еще квадратнее.

— Как тебя зовут?

— Ола.

— Ты теперь всегда будешь сопровождать меня, Ола?

Она пожала огромными плечами:

— Как скажут.

Видно, ей не слишком хотелось говорить, или все еще запрещено, как она сказала в прошлый раз. Впрочем, мне тоже хотелось помолчать. Я не спеша спустилась по белым ступеням, шагнула на ровную розовую дорожку, усыпанную мелкими кристаллами, похожими на кварц. Они искрились в солнечных лучах, как настоящие драгоценности.

Я долго бродила по дорожкам, слушая легкий приятный шелест под подошвами мягких туфель, касалась пальцами буйной зелени. Краем глаза поглядывала на Олу, она смотрела себе под ноги и, казалось, не обращала на меня никакого внимания.

Каковы границы этого сада?

Я сорвала плотный резной лист и крутила в руках, наслаждаясь непривычным ощущением и незнакомым свежим запахом размятой в пальцах зелени:

— А что за оградой?

Девочка, кажется, не сразу поняла вопрос, но ответила:

— Мне запрещено водить тебя к ограде.

Я хмыкнула — это почти предсказуемо:

— Так что за оградой — сказать-то можешь?

— Наземная магистраль.

Она потянула меня за рукав и утащила на соседнюю дорожку — видимо, я почти подошла к забору. Я увидела каменную скамейку и села в резную тень.

— Как тебе наши сады, Эмма? — Ларисс вышел из-за пышного цветущего сиреневым куста, покручивая в длинных пальцах сорванную ветку.

Не скажу, что сильно удивилась, я почти ждала эту гадину.

— Вы сами знаете, господин управляющий, что они прекрасны, — свежий воздух привел меня в какое-то умиротворение.

Он опустился рядом, поправив полу мантии:

— Ты сможешь наслаждаться их красотой в любое время, если станешь благоразумной.

— Что же вы можете сказать мне еще, господин управляющий. Ваша цель — обольстить меня сладкими обещаниями. Моя — не поверить им.

Он искренне расхохотался:

— Воздух, впрямь, пошел тебе на пользу. Ты не только красива, но, кажется, еще и не глупа.

— Все относительно, господин управляющий. Даже ум и глупость.

Удивительно, но его компания не раздражала, скорее напротив — я соскучилась по общению. По простому разговору, пусть даже и такому.

Он поймал мою руку и сжал пальцы:

— Мне будет очень жаль, если все повторится.

Я отвернулась, но выдернуть руку не посмела:

— Вы могли сказать ему, что я умерла. Если вам так жаль, господин управляющий.

— Ты требуешь невозможного, прелесть моя. Я здесь — твой самый искренний друг, но и мои полномочия имеют свои границы.

Я отдернула руку:

— Вы не друг. Вы коварный тюремщик.

— Но даже тюремщик может стать другом, если узник не глуп.

Я молчала, хоть он и ожидал ответ. Наконец, взял меня за локоть:

— Пойдем, уже пора. Ты должна быть красивой.

26

Исчезла прелесть садов. Все исчезло. Я помню только чужие руки, которые мыли, терли, чесали, красили и одевали меня. Я стояла в тонком невесомом облаке, усеянном ослепительными прозрачными кристаллами, как слезами, и боялась шелохнуться, чтобы они не осыпались. Волосы уложили крупными блестящими волнами, падающими почти до талии.

Ларисс велел принести большое зеркало и подтолкнул меня к глянцевой поверхности:

— Посмотри на себя.

Я не хотела смотреть — какая разница, как я выгляжу для чудовища. Но не смотреть было невозможно. Ослепительная женщина в зеркале отдаленно напоминала меня глазами и цветом волос, но это была не я. На меня смотрела высокородная имперка небывалой красоты. Я робко подняла руку, убеждаясь, что отражение сделало то же самое.

— Ну… — Ларисс нагнулся к самому уху. — Такая женщина просто не может быть дурой. Или я ошибаюсь? Неплохо, не так ли?

Я не сдержалась:

— Неплохо, господин управляющий? А потом вы взглянете чуть иначе и скажете: «Плохо»? Когда все закончится. Он чудовище. Способен только терзать.

— Ты сама виновата, — голос стал жестким. — Не стоило от него бегать. Это было предельно глупо. Но, везде есть свои плюсы: будем считать, что ты увидела самую плохую его сторону. Осталось только хорошее. Нужно лишь быть благоразумной.

— В нем нет ничего хорошего. А от ваших слов уже тошнит.

Ларисс демонстративно соединил большой и указательный палец:

— Закрой свой красивый рот. Побереги для другого.

Я отбросила двусмысленное уточнение:

— Нет уж, позвольте говорить, господин управляющий. Вам не жаль свой труд?

Теперь не будет опущенных глаз и несказанных слов. Не буду терпеть. Не буду смиряться. Я замирала от одной только мысли, что снова увижу его, и умирала раз за разом. Бесконечно. Подлое тело, в угоду полукровке, подводило меня. Я помнила страх, хранила воспоминание о боли, но не помнила саму боль, которую пришлось пережить. Она осталась сонным кошмаром, воспаленной полуявью.

Ларисс жестом выпроводил рабов, и мы остались вдвоем. Он в задумчивости отошел к стене, на которой серебристыми змеями висели цепи. Вытянул руку и провел точеными темными пальцами по крупным звеньям.

— Ты ведь очень многого не знаешь, Эмма. Ты наивна, — он поддел цепь, и она с отвратительным звоном ударилась о стену. — Считаешь себя великой бунтаркой? Может, мечтаешь ею стать?

Он оставил цепь и медленно надвигался на меня:

— Мечтаешь о славном и громком конце, о триумфе несломленного духа… Не так ли?

Я молчала, замирая от ужаса. Он уже не был милым острословом из сада. Слова ложились жестко и хлестко, без того приторного привкуса, которым он так умело мог их облекать. Ларисс без стеснения ковырялся в моих тайных помыслах, как в грязном белье, и охотно извлекал нужное наружу.

— М… — протянул он, вытянув губы. — Сколько вас таких… Думаешь, ты одна? Самая несчастная и поруганная? Вас слишком много, и каждый что-то мнит о себе. Мнят мужчины, мнят женщины… И неужели ты думаешь, что великая Империя не в силах справиться с возомнившими? Мнят только глупцы и спесивцы. Разумные — устраиваются и ищут выгоду. Я предлагаю тебе сплошную выгоду. Все, что требуется — быть разумной и покорной. Ведь ты умнее, чем кажешься сейчас, я уже понял.

— Выгоду? — я даже рассмеялась. — Вы сами себя слышите, господин управляющий?

— Зло во многих случаях относительно. Помнится, ты то же самое сказала про ум. И даже здесь можно выторговать себе место получше. Главное знать, относительно чего мерить. Думал, ты уже точно знаешь. Печально, если я ошибался.

Внутри холодело. Просто потому, что я понимала свою наивность.

Он протянул мне бокал, и я с жадностью глотала воду, смачивая пересохшее горло.

— Есть масса способов сломить и тело и дух. Говорят, это страшно, когда тело не подчиняется разуму.

Я едва не поперхнулась водой и выронила бокал. От дурного предчувствия в горле вновь мгновенно пересохло.

— И я использую любой из этих многочисленных способов, если твой хозяин велит это сделать. А он велит, если ты не станешь сговорчивее.

Я с ужасом посмотрела на откатившийся бокал:

— Уже велел?

Он лишь равнодушно усмехнулся.

— В вас совсем нет жалости, господин управляющий. Вы называли себя моим другом. Вы бросаете слова на ветер.

— А ты хочешь, чтобы тебя жалели, прелесть моя? Ну же, не разочаровывай.

Я опустила голову:

— Может быть.

— Ты сама себе веришь? Такая женщина не должна требовать жалости.

Я устала с ним спорить. Цеплялась за слова, чтобы оттянуть неизбежное, но понимала, что невозможно стоять здесь вечно.

Он нетерпеливо щелкнул пальцами у меня перед носом:

— Ты готова?

Руки задрожали, в груди холодно разлилось мерзкое предчувствие:

— Конечно, нет. Никогда не буду готова.

Он поджал губы, схватил меня за руку и потащил по коридорам и лестницам, не слишком заботясь о том, что я не успеваю или спотыкаюсь. Через несколько минут я холодела от страха перед огромными резными створчатыми дверями старинного образца. За ними только боль.

Ларисс в последний раз придирчиво оглядел меня, поправил локон и кивнул:

— Ну, теперь все в руках твоей глупости, прелесть моя. Но я надеюсь, что ты образумишься.

Он открыл дверь и втолкнул меня в комнату.

27

Де Во лежал на кровати в одних черных шелковых штанах и лениво щипал лиловую виноградную гроздь. Волосы разметались по подушке блестящим водопадом, упали на гладкую как мрамор грудь. Без формы он казался совсем другим, незнакомым. Глупо отрицать, что он очень красив. Рельефные мышцы, резкие черты. Но это не меняло его сути. Он лениво отщипнул ягоду, положил в рот и раздавил зубами, не сводя с меня липкого взгляда.

— Так мне тоже нравится. — Он отбросил виноград на маленький столик и подался вперед. Его зрачки расширились. — Очень нравится. Подойди.

Я медлила, не в силах решить, как поступить. Я загнана в угол. Полукровка прав. Во многом прав. Разум подсказывал, что нужно покориться — так мой мучитель быстро потеряет интерес и, может быть, оставит в покое, но проклятая гордость нашептывала только одно: «Тогда ты станешь шлюхой». Я не шлюха! Я покачала головой, скорее, сама себе, и отступила на шаг, почувствовав спиной створку двери. Глупость, но это было выше меня. Де Во нахмурил брови, едва заметно усмехнулся. Кажется, его очень развлекала эта игра. По его правилам. На его территории.

— Нет? Значит, тебе понравилось в прошлый раз? — Он ловко спрыгнул с кровати и уже надвигался на меня, холодно улыбаясь: — да. Было неплохо.

От последних слов меня передернуло. Я в панике кинулась к двери и вцепилась в круглую ажурную ручку, но предсказуемо оказалось заперто. Он надвигался неспешно, походкой хищника. Шелковые штаны съехали на бедра, оголяя черный рисунок на боку и каменные мышцы. Я понимала, что немею. Ноги подкашивались, руки едва слушались. Сердце билось так, что я слышала только шум в ушах. Меня трясло. Я в отчаянии дернулась в сторону, но он предвосхитил мое движение и загонял в угол. Внутри все замирало и обрывалось, в висках колотилось, перед глазами поплыло. Я почувствовала, что уперлась в стену — отступать больше некуда. Сдаться… быть разумной… Я сжала кулаки, стиснула зубы и попыталась проскочить под его рукой, но оказалась прижатой к стене. Он заломил мои руки над головой, удерживая одной рукой, и вклинил колено между ног. Кристаллы на платье впились в кожу. Уже привычным жестом провел пальцами по щеке, доводя до паники. Покориться… даже в мыслях мне с трудом давалось это слово. По моему телу прошла дрожь, и его глаза азартно загорелись:

— Ты уже знаешь мои руки, — он опалял дыханием щеку. — Знаешь, какими грубыми они могут быть, если ты расстраиваешь меня. Рабыня должна знать руки хозяина. Но я не зверь — я могу быть совсем другим, если захочешь. Достаточно просто захотеть…

Я молчала, стараясь отвернуться, но он повернул мою голову, заставив смотреть в лицо:

— Если ты будешь покорной. Ведь это совсем просто… Так естественно для женщины, — его шепот пробирал до костей, гипнотизировал. — Вы созданы для того, чтобы покоряться.

Он склонился, заставляя открыть рот. Я укусила его за губу, но он лишь укусил в ответ, и я захлебнулась стоном. Его возбужденная плоть упиралась мне в живот. Я вновь забилась, стараясь оттолкнуть его, вертела головой. Де Во неожиданно отнял руки, провел тыльной стороной ладони по кончику носа. На запястье осталась кровавая полоса. Я случайно стукнула его. Он бросил на меня безумный взгляд и едва не ударил. Уже занес руку, но сдержался:

— Довольно.

Он встряхнул меня, как куклу, впечатал в стену. Руки разорвали тонкую ткань, стянули с плеч. Я слышала звон падающих на камень кристаллов. Я в панике хваталась за его руки, но слабые пальцы не справлялись. Он с рычанием швырнул меня на кровать и сел сверху лишая возможности бежать. Я вновь дернулась, но это было бесполезно. Все повторялось. Он наклонился и до боли впился в губы, прикусывая и терзая. Язык властно проникал в мой рот, заставляя задыхаться. Казалось, он хочет убить, высосать душу, волю, но к этой страсти примешивалось что-то иное, едва заметно разливающееся под кожей. Почти неуловимая нежность, заставляющая взглянуть на эти прикосновения по-другому. Он мог ударить меня, но не ударил. Правая рука ласкала грудь. Пальцы до боли сжали затвердевший сосок, и я выгнулась, как от электрического разряда. Мучитель улыбался мне в искусанные губы. От него остро пахло смесью табака, резкой сладостью амолы и животного желания. Этот тяжелый запах пульсировал в мозгу, как удары сердца, сводил с ума и вносил непонятное мне смятение. Предательское смятение. Тело будто атаковали сотнями микроразрядов, оно становилось другим, почти чужим. В голове затуманилось, я больше не понимала, что именно чувствую. Нутро завязалось тугим мучительным узлом, между ног ныло и тянуло. Я сгорала от жгучего стыда: он чудовище, палач, насильник. Я не должна… Не должна.

Теперь стало еще страшнее. Тело предавало, отзываясь на грубые ласки, заставляя едва ли не плакать от отчаяния. Я хотела быть ледяной куклой, но внутри все наливалось жаром. Это только тело. Его можно подчинить, соблазнить, поработить, зная потаенные рычаги. Я терпела поражение.

Внезапная догадка едва не заставила плакать: управляющий… он опоил меня. Я вспомнила откатившийся стакан с безобидным на вид содержимым. Подлый мерзавец! Но разум и волю не получишь силой. Разум и воля останутся только моими.

Теперь стало немного легче: это не я — это морок. Мне не в чем себя винить.

Де Во запустил горячую руку мне между ног. Я старалась убрать ее, но он тут же, в наказание, ущипнул за сосок. Снова сжал до мучительной сладкой боли и резко отпустил, вырвав из моего горла всхлип, который тут же заглушил требовательным поцелуем. Я уже не отдавала себе отчет и отвечала на поцелуй, погружаясь в ощущения, о которых даже не подозревала. Пальцы скользнули внутрь, медленно задвигались во мне. Де Во прищурился, наблюдая реакцию, скривился в улыбке и отстранился, чтобы видеть мое лицо:

— Ты мокрая, маленькая благородная ханжа, — шепот сорвался на хрип. — И все еще утверждаешь, что не хочешь меня…

Я снова дернулась, но его умелый палец нащупал самую чувствительную точку, и внизу разлилась сладкая волна. Я даже не думала, что можно испытывать такое мучительное наслаждение. Лучше бы он был таким, как тогда. Тираном, чудовищем. Я знала зверя, которого ненавидела — и не хочу узнавать кого-то другого. Этот другой может сломать меня. Он лишь играет, притворяется, скрывает за маской ужасное нутро.

Он вошел в меня и ухватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Я охнула, задержала дыхание, стараясь привыкнуть к огромному горячему члену, заполнившему меня целиком. Он начал двигаться, пальцы впивались в челюсть:

— Ты узкая, — голос хрипел. — Узкая, как девственница.

С каждым толчком с моих губ срывался вздох. Его глаза стали совсем безумными от страсти. Он не торопился, сдерживался и старался подчинить меня целиком. Я мелко дрожала от сладких толчков и мучительно думала про себя: это только тело. Только тело. Тело и подлый морок. Он ускорился, движения стали резче, чаще, приближая меня к пику. Вдруг он почти остановился и склонился ко мне, опираясь на прямые руки:

— Ты хочешь меня?

Я молчала.

Он остановился, и я едва не взвыла с досады. Я инстинктивно дернулась под ним, чтобы ощутить движение. Почти готова была сказать все, что угодно, лишь бы он продолжал и дал мне утонуть в волнах наслаждения.

Он шумно и часто дышал и сам едва сдерживался:

— Ты хочешь меня?

Я смотрела в его золотые глаза, мучительно хотела впиться в красивые губы, чтобы почувствовать во рту его яростный язык. Я сглотнула пересохшим горлом:

— Это всего лишь тело.

Его взгляд вмиг изменился, стал злым и колким:

— Всего лишь тело.

Он несколько раз яростно, остервенело толкнулся в меня и кончил с протяжным рыком, заполняя горячей спермой, но я за ним не успела. Он вытащил опавший член, и я чувствовала, что готова рыдать, умолять, лишь бы он довел меня до разрядки, унял этот жар. Мой мучитель слишком хорошо понимал это.

— Проси, — он нежно выкрутил сосок, и по телу разлилась сладкая волна.

Я молчала, сосредоточившись на шумном дыхании. Все мои мысли были только об одном, но он никогда не заставит меня просить. Он вновь нащупал чувствительную точку, сделал пару доводящих меня до дрожи движений и резко убрал руку, оставив в полубезумном состоянии.

— Проси.

Я, будто в бреду, покачала головой. Он вновь сел на меня и склонился к губам:

— Ты будешь просить, я обещаю тебе, — его горячее дыхание жгло щеку каленым железом, руки шарили по телу. — Ты будешь рыдать, валяться в ногах, будешь готова на все, чтобы я трахал тебя. Трахал еще и еще, как последнюю похотливую суку.

Я в бессилии мотала головой, стараясь сохранить этот последний рубеж.

— Ты будешь моей всеми чувствами и желаниями. Будешь выпрашивать позволения облизать мой член, как самую великую в жизни милость. Ты будешь хотеть меня любым и научишься находить блаженство даже в боли. Все в тебе будет моим: мысли, воля, страхи.

Он встал, подобрал с пола разорванную ткань и швырнул мне:

— Уходи.

28

Я поднялась, едва чувствуя свое тело, укрылась и пошла к двери, сгорая от стыда, слабости и безумного желания разрядки.

Меня проводила Ола, ожидающая под дверью. Она молча довела меня до моей тюрьмы, нажала полочку замка и заперла, когда я вошла. Я рухнула на кровать и свернулась клубком, кутаясь в ворох рваной невесомой ткани так сильно, что кристаллы впивались в кожу. Слез не было, но тело ломало и выкручивало. Я отбросила ткань и опустила руку, нащупывая чувствительный бугорок. Вернулась волна, отнимающая разум. Я закрыла глаза, сделала несколько движений пальцами, сходя с ума от нахлынувших ощущений, но тут же почувствовала, что меня схватили за руку.

Де Во стоял у моей кровати и шумно дышал. Тонкие ноздри трепетали. Я увидела, что он снова возбужден, член нещадно оттопыривал шелковые штаны:

— Вот уж нет, — он с силой сжал мое запястье, отводя руку.

Я едва не завыла от бессилия.

— Но, я покажу тебе, чего ты лишаешься. Из-за глупого бесполезного упрямства. — Он покачал головой: — почему же ты такая упрямая?

Его взгляд смягчился, и в нем мелькнуло что-то похожее на мольбу. Если этот человек вообще способен на мольбу. Это было почти инородно, неуместно. И, наверняка, лживо.

Он вошел мучительно медленно, наблюдая за мельчайшими изменениями на моем лице. Когда он задвигался внутри, я уже не сдерживала ни вздохов, ни стонов, и панически боялась только одного — что он остановится. Его огромный член толкался во мне, задевая все чувствительные точки, растягивая, наполняя. Я хотела, чтобы это никогда не заканчивалось. Я всхлипывала и металась, чувствуя с каждым толчком, как поднимается горячая сладостная волна. Приближаясь к пику, я комкала пальцами простынь до ломоты в костях, задерживала дыхание, задыхаясь. На лбу выступила испарина. Наконец меня охватила такая волна наслаждения, что я не сдержала долгого протяжного стона и вцепилась в его плечи. Обняла, инстинктивно притягивая к себе. Я рассыпалась на тысячу осколков, пролетела в гиперпрыжке сквозь тысячи вселенных. Я умерла и снова родилась под собственный крик. Я никогда не испытывала подобного.

Де Во не спешил выходить из меня, наслаждался своим триумфом. Он смахнул большими пальцами слезы с моих глаз:

— Ты покоришься, моя высокородная ханжа, — он нежно коснулся моего бедра, поглаживал, вызывая дрожь желания. — Лишь несколько простых слов — и все будет по-другому. Для нас обоих.

Он склонился к моим губам и впился долгим нежным поцелуем. Это было коварно, как удар в спину. Он не старался уничтожить, и это было… странно. Я старалась не думать о том, кто он. Меня лихорадило, я тянулась к нему, запускала пальцы в длинные волосы и мучительно хотела, чтобы это никогда не прекращалось. Морок проклятого полукровки. Я горела, мечтая, чтобы он снова оказался во мне, прямо сейчас. Он отстранялся, а я тянулась за ним, хватаясь за плечи, руки.

Де Во освободился от моих пальцев и посмотрел сверху вниз:

— Попроси, — этот шепот вернул меня на землю, перетряхнул все нутро. — Скажи, что ты моя.

Я собрала остатки воли в кулак и покачала головой:

— Нет.

Не понимаю, почему упиралась. Это просто, как выдыхнуть, но одновременно почти невозможно.

Он развернулся и молча вышел.

Я умирала от стыда, бессилия, отвращения к самой себе. К счастью, это не я — проклятое подлое пойло. Морок страсти сходил, и мне мучительно хотелось умереть. Мгновенно, прямо на месте. Проклятый Ларисс понимал, что говорил — я не знаю свое тело. Я сжалась и рыдала в голос, обнимая себя руками. Бесконечно жалела себя. Колотило ощущение, что меня подло предали. И этот кто-то — я сама. Губы еще хранили его вкус. Я вся пропахла им.

Я вскочила с кровати, встала под лейку душа и долго терлась ароматной пеной, но не могла избавиться от его запаха. Он впитался в кожу, проник в поры, бурлил в зараженной крови. Ядом проник в мои желания. Во мне уже почти не осталось сил противиться. Это бесполезно. Все будет, как он хочет. Я сломаюсь. В конце концов, это самое разумное — единственный возможный выход. Проклятый полукровка прав, как может быть правым только демон. Его распаляет только мое упрямство, и я сама в этом виновата. Как только он получит, что желает, услышит, что хочет — его интерес угаснет. Он забудет о моем существовании, увлечется другими. Надо просто перетерпеть. Лишь бы от этой связи не было детей — это единственное, что я уже не вынесу. Но помощи искать не у кого — лишь ничтожная надежда на провидение. Все равно, что входить в чумной барак и плевать через плечо, чтобы не заразиться. Лучше бы я была вовсе не способна… хотя, я и не знаю, что это точно не так. Эта страшная противоестественная мысль немного успокоила.

И я так и не могла представить, как произношу ужасные слова, которые он хочет услышать. Даже сейчас не могу, когда в крови еще бродил хмель страсти. Меня ломало, несказанные слова камнем застревали в горле. Что будет, когда, действительно, придет время их произнести? А оно придет. Совсем скоро. Я дала себе слово. И тогда все закончится.

Когда я вышла из душа, замотанная в полотенце, у кровати стоял Ларисс. Темное лицо искажала омерзительная ухмылка, от которой меня передернуло.

— Ну… — он привычно взял меня за подбородок и заглянул в глаза. — Как все прошло?

— Вы наверняка уже все знаете, господин управляющий.

— В общих чертах. Но хочу подробностей. От тебя.

— Я не хочу об этом говорить.

— А я, как ты, наверное, заметила, прелесть моя, не спрашиваю, чего ты хочешь. Итак: он остался доволен тобой?

— Я не знаю.

— А ты? Получила новые ощущения?

Кажется, я залилась краской до корней волос. Эта опасная гадина вползала в вещи, которые я никогда не обсуждала даже с Лорой. Она была более словоохотливой, но никогда не вдавалась в слишком интимные подробности.

— Я жду. Твой господин подарил тебе удовольствие?

Я знала, что он меня ударит, но не сдержалась:

— Господин управляющий, вы похожи на человека, который получает удовольствие от подглядывания или сальных рассказов.

Удар был хлесткий, звонкий. Я ухватилась за щеку, но, несмотря на боль, засмеялась:

— Неужели это правда?

— Знать все в этом доме — моя обязанность, прелесть моя, — тон был настолько приторным, что мне сделалось не по себе. Слова падали, как тяжелые капли смертельного яда на жестяной поднос. Сейчас он наводил гораздо больший страх, чем его разъяренный брат. — И если понадобится, ты ляжешь и раздвинешь ноги, чтобы я посмотрел, где и насколько у тебя покраснело. Поняла?

Я сглотнула пересохшим горлом и удержалась от реплики. Просто опустила голову, чтобы не смотреть в это лицо.

— Поняла?

— Поняла, — теперь было не до шуток.

— Если твой господин остался доволен, а ты не успеешь наделать очередных глупостей или наговорить лишнего — получишь комнату с окном и возможность каждый день гулять в саду. Красота должна видеть солнце, прелесть моя.

— Что вы мне дали?

— Что? — он казался удивленным.

— Чем вы опоили меня?

Ларисс повел бровью:

— Почему ты считаешь, что тебя опоили?

Я молчала.

Он улыбнулся:

— Ты хотела его, в этом все дело?

Я снова молчала.

Управляющий склонился к самому уху:

— Я уже говорил, прелесть моя, что применю все это только тогда, когда он прикажет. Он не приказывал… Это твои желания. Твои истинные желания, от которых ты зачем-то бежишь.

— Но… стакан… — Я онемела от ужаса: — вы меня обманули. Просто говорили под руку. Это подло. Как же это подло!

Полукровка довольно улыбнулся:

— Ты сама себя обманула. Только сама. А почему? Потому что страстно желала обмануться.

Он вышел, оставив меня с ощущением, что я облита с ног до головы липкой удушающе-сладкой дрянью.

Ларисс врал — не может быть иначе.

Морок.

29

Утро было бы самым добрым за последнее время, если бы не новости из дворца и подспудное едва ощутимое осознание обмана. Оно пустило росток только утром. Постель еще хранила ее запах, и я прекрасно выспался, вспоминая, как она извивалась и заходилась стонами. Божественно красивая маленькая гордячка с парой умопомрачительных сисек. Манора не вызывала и сотой доли эмоций, которые порождала она. Отныне я не видел никого кроме этой очаровательной ханжи. Если бы ни одно «но»…

Я сидел за сервированным к завтраку столом, курил и читал корреспонденцию. Принц Пирам требовал, чтобы я зашел к вечеру по очень важному делу. Не слишком охота, но надо: мальчишкой ни в коем случае нельзя пренебрегать. Торн сообщал, что Император неофициально отстранил полковника Монка от командования пятой эскадрой. А вот это очень хорошо… У командора Бракса в браке родился шестой сын. Твою мать! Шестой! Этот боров плодит детей, как племенной бык. Шесть чистокровных сыновей…

— Что опять с лицом, брат?

Я не услышал, как вошел Ларисс.

— Корреспонденция из дворца. У Бракса родился шестой законный сын, — слова едва протиснулись сквозь стиснутые зубы.

— Так порадуйся за него.

Я ничего не ответил и отложил почту. Сделал знак рабу, чтобы наливал кофе. Брат прекрасно знает, почему меня это так раздражает. И его небрежность почти оскорбительна.

Ларисс сел напротив. На лице притаилась хитрая ухмылка, знакомые глаза насмехались из-под опущенных ресниц:

— Не думал, что увижу тебя хмурым. Очень жаль.

— Не по той причине, которая тебя так интересует.

— Значит, ты доволен?

Я покачал головой, вглядываясь в его лицо. Отпил обжигающую жидкость, и тепло разлилось по горлу. Горький кофе и сигареты — что может быть лучше.

— Скажи, это ведь ты?

Он поднял бровь. Сразу все понял — лишь гримасничал:

— О чем ты?

— Это не ее желания.

Ларисс виновато опустил глаза, но раскаяния в них не было, скорее, насмешка.

— Я же просил…

Он поднял голову и кивнул, глядя мне в лицо:

— Чистый седонин не имеет ни вкуса, ни запаха. Это удобно. — Голос стал жестче: — Ты хочешь невозможного. Единственный путь — смешать для нее морок и реальность. Иначе никогда, ты слышишь, никогда она не посмотрит на тебя по-другому. Что бы я ей ни говорил и что бы ни обещал. Она должна принять его действие за свое настоящее желание и влечение. Больше я не вижу разумного выхода.

— А что потом?

— Потом я буду постепенно снижать дозу. Когда появится условный рефлекс.

Звучало отвратительно:

— Ты решил дрессировать ее, как собаку?

— А ты можешь предложить что-то другое? Да, это метод торгашей, но у меня нет выбора. Так лучше для всех. И для нее в том числе. Ты сам во всем виноват, а теперь кривишься, что тебе что-то не нравится. Что ты не пришел посмотреть на нее, когда налились синяки?

Он прав: я боялся смотреть на дело своих рук. Низко. Отвратительно. Да, я стыдился. Но ничего уже не исправить.

— Я был пьян. Не помню, когда последний раз так напивался. Она разозлила меня.

Ларисс поджал губы, покачал головой:

— Я бы еще принял это оправдание. Но не она. Для нее оправданий нет. Ты не в казарме, Адриан, чтобы выпучив глаза ломиться напролом. Она не твой солдат, который засунет в задницу гордость и язык, если ты приказал. И она не Манора, — он покачал головой. — Я бы сказал: она совсем не Манора.

— В этом и дело, — я шумно затянулся; сигарета «ходила» в пальцах. — Не Манора. И не Вирея. Мне хватило единственного взгляда, чтобы это понять.

— И единственного поступка, чтобы бесповоротно все испортить.

Я посмотрел ему в глаза:

— Помоги все исправить.

Он повел бровями:

— Я не Создатель. Могу пообещать лишь попробовать.

Ларисс пригубил свою чашку и потянулся за долькой засахаренной груши — любил сладкое хлеще баб:

— Черт с тобой, все уже сделано. Хочу дать ей комнату с окном. Она зачахнет в конуре.

Не скажу, что обрадовался, но это была дельная мысль. Правильная мысль. Я отставил чашку и откинулся на спинку кресла:

— Хорошо, если ты так считаешь нужным.

— Адриан, — брат посмотрел осуждающе. — Тебе не нравится? Чего ты боишься?

— Она сбежит.

Ларисс расхохотался:

— Этот дом — не флагман, набитый идиотами. Отсюда невозможно сбежать. По крайней мере, без моего ведома. Уж мне-то ты можешь верить?

— Разве что тебе. Я уже и себе не слишком верю.

Он снова рассмеялся:

— Никуда не денется твоя красавица. Да, не самая глупая девица, с гонором и спесью. Сознание свободной, которое все еще толкает на глупости. Но даже ей не сделать и пары шагов за оградой.

Я сдался. Скомкал салфетку и швырнул на стол. Мой брат — самый умный человек из всех, кого я знал. Я должен верить. Если бы только он захотел придворной карьеры — уже давно обосновался бы в сенате и, вероятно, обрел полномочия Великого Сенатора, перейдя мне дорогу. Странный выбор — держаться в тени и распоряжаться рабами. Но я точно не хотел бы соперничества с ним.

— К тому же, — Ларисс вернулся к кофе и неприлично громко хлебнул, нарочно, — если ты сам не умудришься все испортить, скоро она забудет, что такое свобода. Будет думать лишь о том, как бы забраться на твой член.

Я опустил голову:

— Всего лишь седонин… Порой мне кажется, что она не способна на любовь к мужчине.

— При случае, это можно проверить. Но не обольщайся — максимум, что ты можешь получить от нее — страсть. Любовь… — брат хмыкнул. — Не рассуждай, как мальчишка. Уже ничего не вернуть.

Я с недоумением посмотрел в его заговорщицкое лицо:

— Как? Как проверить?

Он улыбнулся:

— Оставь мне мои маленькие тайны…

— … и твои подлые методы. Хорошо, — я сдался, никогда не умел с ним спорить. — Делай, как считаешь нужным. И, кстати, о членах… — я вздохнул и поставил локти на столешницу, заглядывая брату в лицо: его реакция меня волновала. — Я хочу, чтобы ты купил несколько красивых рабов.

Он сразу понял, куда я клоню, покачал головой:

— Это может оказаться ошибкой.

— Я не вижу другого выхода, — я вновь закурил, едва затушив предыдущую сигарету. Воспоминания о жене не доставляли ничего хорошего. Знал, не прав, но ничего не мог с собой сделать. По крайней мере, я честен. — Она не понимает слов, Ларисс. Я не могу больше это терпеть.

— Одно дело, если все это останется в этом доме… Но если достигнет ушей ее отца… Старик имеет громкий голос. Он, в любом случае, громче твоего, как бы ты не надрывался.

— Это не его дело. Это дело мужа и жены.

— Да, но герцог Тенал может не обратить внимания на такие мелочи, когда дело коснется его дочери.

— Тогда что мне делать?

— Может, дождаться, когда Вирея совершит ошибку, которая позволит полноправно запереть ее на Атоле? Тогда Тенал не посмеет открыть рот.

Мне стало, действительно, смешно:

— Какую ошибку? Проснись, Ларисс: скорее промахнешься ты, чем оступится она!

Брат усмехнулся и повел бровью. На мгновение мелькнула мысль о том, что я не могу ручаться за то, что происходит в его голове. Черт возьми, да эта мысль посещает меня постоянно.

— Смотря в чем, мой дорогой недальновидный брат.

Меня передернуло. Не хотел бы я иметь такого человека врагом.

— Ты знаешь, что делать?

Он мягко прикрыл глаза:

— Есть соображения. Но от тебя мне потребуется терпение. Много терпения. И полное доверие.

В дверь неожиданно протиснулся раб с подносом для корреспонденции. Просеменил к столу и согнулся в поклоне, подавая конверт с печатью Великого Сенатора. Бумага. Меня охватило дурное предчувствие. Бумагой шлют лишь протокол. Я вскрыл конверт, пробежал глазами и посмотрел в сосредоточенное лицо брата.

— Что там?

Я отшвырнул ему лист:

— Великий Сенатор созывает Совет Высоких домов.

30

Скребло дурное предчувствие. Совет Высоких домов собирался не часто и лишь по делам высокородных. Четыре дома — три чванливых старца и я, занявший место своего отца.

Я прошел через огромный зал к круглому столу, за которым уже сидели трое: Великий Сенатор, как представитель императорского дома и глава Совета, герцог Мателин — старый друг отца, и старик Тенал в неизменной серой мантии — отец Виреи и глава своего дома. Все трое сдержанно кивнули, когда я занял свое место.

Тенал прожигал меня блеклыми глазами. Прямой, как палка, с идеально уложенными седыми волосами. Истинный высокородный. Во всем. Высокородный до тошноты.

Октус позвонил в церемониальный колокольчик:

— Именем Императора объявляю Свет Высоких домов открытым.

Все трое уставились на меня — видно, только я был не в курсе вынесенного вопроса. В глазах Тенала сквозило плохо скрываемое удовлетворение.

Великий Сенатор смочил горло:

— Господа члены Совета. Совету вынесен вопрос о правомочности действий в отношении высокородного.

Я уже понял. Эта мерзкая догадка терзала всю дорогу. Глупо было надеяться, что Тенал не станет мутить воду. Ох, как глупо. Но я ослеп и совсем забыл о стариках.

— Герцог де Во, вы удерживаете высокородную в качестве рабыни, не так ли?

Это не совет — почти суд. Я сдержал ухмылку. Они всегда ставили себя выше меня.

Я кивнул Октусу:

— С резолюции вашего сиятельства. С обязательной уплатой в казну и занесением в реестр.

— Господ членов Совета заботит этот факт. Дело касается чести высокородных.

Я выдохнул, стараясь сохранять лицо:

— В таком случае, ставится под вопрос правомочность вашего решения, ваша светлость.

Толстяк кивнул. Его это не волновало. Великий Сенатор отменял свои решения в угоду ветру с той же легкостью, с которой принимал. Главное, чтобы ветер дул в нужную ему сторону. Сегодня ветер создает Тенал. Без всяких сомнений — из-за стенаний своей дочери, хоть та при случае и станет утверждать, что непричастна.

— Любой высокородный вправе подать Совету жалобу. И Совет обязан ее рассмотреть и принять решение по делу.

Я кивнул. Так и есть. Но сколько сил мне стоят эти кивки… Тенал попытается отнять ее. И оба старика, скорее всего, поддержат это решение. Три голоса против одного. Но на каком основании?

— Итак, — Сенатор прикрыл глаза, — герцог де Во, вы удерживаете в своем доме женщину из дома Оллердаллен. Так ли это?

Я снова кивнул:

— Это так, ваша светлость. На основании купчей.

— Совет считает это противозаконным.

— Совет? Я тоже член Совета, но вопрос не выносился на голосование. Вы оспариваете собственное решение, ваша светлость.

Сенатор едва заметно улыбнулся:

— Я тоже могу принимать неверные решения.

Я выпрямился и подался вперед, облокачиваясь на столешницу:

— Дом Оллердаллен истреблен по приказу нашего Императора за измену.

Толстяк кивнул:

— Все так, де Во. Эта женщина избежала наказания.

— Если нет дома — честь Высоких домов не затронута. Все в рамках закона, ваша светлость, — не уверен, что смогу сдержаться, не передушив стариков.

— Она остается высокородной, даже если дома нет. Это подрывает устои.

Тенал открыл рот:

— По законам Империи, дорогой зять, такой приговор не имеет срока давности. Если эта женщина каким-то чудом выжила, обманув закон, она остается подсудной.

Мателин кивнул серой от седины головой, поддакивая Теналу. О том, что старые хрычи спелись, я понял уже с порога. Пожалуй, тесть не спал неделю, ковыряясь в законах, которые никто не соблюдал сотни лет. И всем было плевать на замшелые формальности, пока он не выудил эту дрянь на свет.

Я откинулся на спинку кресла и демонстративно скрестил руки на груди:

— И что же хочет сказать Совет? Частью которого я тоже являюсь…

Октус поджал губы:

— Вы должны выдать эту женщину имперскому правосудию для приведения приговора в исполнение.

Я смотрел на тестя и молчал, заживо сгорая от переполнявшего гнева. Они не отнимут ее у меня. Никто не отнимет. И, тем более, Тенал. Особенно Тенал.

— Этого не будет.

Октус сцепил пухлые пальцы:

— Вы хотите, чтобы этим делом Император занялся лично? Этот вопрос даже не подлежит голосованию. Но и в этом случае, де Во, три голоса против одного вашего.

Я покачал головой. Если возьмется сам Император, я не смогу уже ничего. Ее просто казнят по прихоти чванливого старика — считай, по прихоти моей жены.

— Это невозможно, ваша светлость.

Октус прищурил заплывшие глаза:

— Почему же?

— Эта женщина носит моего ребенка.

Тенал замер на месте, ни в силах пошевелиться.

Октус барабанил пальцами по столешнице:

— Вот как?

Я кивнул:

— Да, ваша светлость. Этот ребенок принадлежит мне и моему дому. И пока он не появится на свет, ни Совет, ни Император не в силах ничего требовать. И все вы это знаете не хуже меня.

Это единственный выход. Каждое высокородное дитя охраняется законом. Во многих случаях это возносило матерей. Если только речь не идет об истреблении дома. Но наш ребенок стал бы истинным де Во, как бы они не отнеслись к его матери. Плачевно лишь то, что это отчаянная ложь.

Октус бесцеремонно грыз ноготь:

— И вы хотите сказать, де Во, что Совет должен вам поверить?

— Именно так, ваша светлость.

— А как же доказательства?

Я вцепился в подлокотники кресла:

— А доказательства, ваша светлость — мое слово высокородного.

31

Проклятый управляющий сдержал слово — мне дали комнату с панорамным окном во всю стену. Здесь, конечно, гораздо приятнее — самое главное, я могла различать ночь и день. Не было ужасных цепей на стене, которые я видела, засыпая и просыпаясь, ванная комната располагалась за дверью, но я потеряла какое бы то ни было уединение. Вместе со мной поселили Олу. Чтобы прислуживала, как сказала эта ядовитая гадина. На деле — чтобы следила днем и ночью. Я читала это в его змеиных глазах. Да, господин управляющий напоминал мне самую опасную песчаную змею — поющую кобру. Она раскачивалась, расправив черный узорный капюшон, и издавала странные свистящие звуки, завораживающие жертву.

Меня исправно выводили гулять в сады, как образцовую комнатную собачку, на поводке у Олы. Я проводила на воздухе пару часов, в основном, сидя у большого круглого фонтана, и возвращалась в свою тюрьму. Да, принципиально ничего не изменилось. Тюрьма стала комфортабельнее, но все равно осталась тюрьмой. Я не общалась ни с кем, кроме Олы и проклятого Ларисса. И жирной верийки-лекарки, если это вообще можно назвать общением. Других рабов я видела только из окна, у которого просиживала все светлое время суток.

Радовало только одно — де Во довольно редко проводил вечера дома и возвращался под утро. Я была у него всего один раз за эту неделю. К счастью. И, к счастью, все еще держалась, толком не понимая, что чувствую. Старалась отстраняться, будто все это происходит не со мной. Я больше не брала бокала из рук полукровки, но, судя по всему, он не любил однообразия и проявлял фантазию. Я чувствовала морок, но не знала, как оградиться. По крайней мере, терпимо. Ларисс говорил, что де Во много времени проводит во дворце, будто меня это искренне интересовало. Хоть в преисподней! Но сам управляющий исправно являлся каждый день, неизменно распространяя вокруг себя ядовитые пары приторных слов. То утром, то вечером, то днем. Порой сопровождал меня в сады, будто находил в этом какое-то больное удовольствие. Тогда прогулка была окончательно испорченной.

Сегодня, к счастью, я была одна. Точнее, невдалеке маялась бездельем Ола, с отупевшим видом разрывая на крохотные кусочки сорванный лист бондисана. Я нашла скамейку в самом, как мне казалось, укромном уголке, почти втиснутую между стриженных кустов амолы. Слушала щебет птиц и далекий шум фонтана.

Я тупела от безделья. Просыпалась и ложилась, проводя бесконечный день в больном водовороте мыслей. Жизнь пролетала перед глазами по несколько раз, я все время анализировала, где и что сделала не так. Как нужно было, как можно было… Но при этом понимала, что ничего не исправить — реальность одна. Каждый день жалела себя, предаваясь отчаянию, каждый день стискивала зубы и говорила себе, что обязательно должен быть выход. Из любого самого дерьмового тупика обязательно есть выход. Утешала всегда одна и та же мысль: здесь полные сады цветущих бондисанов. Уж для того, чтобы свести счеты с жизнью, я не буду спрашивать мнения господина управляющего.

Высокая краснокожая верийка появилась из-за кустов настолько бесшумно, что я не различила даже малейшего шороха шагов. Не могу к ним привыкнуть. Несмотря на красоту, она выглядела так, будто заживо содрали кожу, обнажив красное мясо. Ровный сатин темно-розового, почти кровавого оттенка. Она встала передо мной, сосредоточенно поджав губы. За листвой я заметила безволосый вытянутый череп сиурки, которая, видимо, ее сопровождала. Впервые я увидела сиуров в этом доме. Синеватая полупрозрачная кожа, под которой ветвились вены, тонкое сложение, неестественные вытянутые пропорции, отчего они казались хрупкими, как стеклянные статуи. Голову украшала дорожка белых светящихся точек, исходящих на ярком солнце молочным сиянием.

Верийка скрестила тонкие руки на груди и буравила меня черными, как угли глазами:

— Значит, это ты…

Мелькнула догадка, но я ничего не ответила. Просто смотрела на нее.

Видимо, девушка ждала определенной реакции, но, не получив, кажется, слегка растерялась. Помялась с ноги на ногу. Она была худенькая, тонкая, но крутобедрая, с копной тугих черных кудрей, которые спускались почти до колен.

— Я слышала, что ты красивая.

Я пожала плечами и ответила, едва сдерживая улыбку:

— Ты тоже красивая.

Она задрала остренький подбородок:

— Не пытайся заговорить мне зубы. Не думай, что ты тут такая особенная.

Я снова никак не отреагировала. Уже поняла, что это, вероятно, одна из его любимых наложниц, обожающих своего господина. Пусть обожает дальше, только оставит меня в покое.

Я устало посмотрела на нее:

— Чего ты от меня хочешь?

— Я хочу… Я хочу… — бедняжка не знала, что сказать. — Он был моим, мой любимый господин! Только моим! И останется моим!

Я едва сдерживала смех:

— Забирай. Если сможешь сделать так, чтобы он меня забыл — буду тебе благодарна.

Она вытаращила глаза и крикнула сиурке:

— Ауза, ты посмотри! Она еще издевается! — Повернулась ко мне и задрала голову: — на Барамут, между прочим, он берет меня — не тебя. Я буду с господином, а ты будешь сидеть здесь и слушать нудную болтовню Ларисса!

Внутри все замерло:

— Он уезжает?

— Да, если ты не знаешь. Ты даже этого не знаешь! И я еду с ним. Он меня берет, не тебя! А вернемся — он о тебе и не вспомнит, неудачница!

— Надолго?

Верийка слышала только себя и даже не догадывалась о цели моих вопросов.

— Надолго. Этого хватит, чтобы Ларисс отвел тебя на невольничий рынок. За ненужностью.

Спасибо этой ревнивой дуре!

— Манора!

Управляющий умел являться, едва о нем помянешь. Хотя бы в мыслях. Верийка испуганно вздрогнула и встала, присев в поклоне и опустив голову. То же самое сделала сиурка. Я не кланялась полукровке — и теперь горда этим. Не дождется. Даже не поднялась со скамейки.

— Манора, что ты здесь делаешь?

Она замялась и опустила голову еще ниже:

— Гуляю, господин управляющий. С Аузой.

— Твой визг слышен на весь сад.

Она покачала головой и подняла наивные глаза:

— Не я начала, господин Ларисс. Эта женщина сказала, что отберет у меня моего господина. Как такое стерпеть, господин Ларисс?

Я видела, что полукровка едва сдерживает улыбку. Конечно, он никогда не поверит в эту дичь.

— Манора, красавица моя, все будет так, как я тебе обещал. Немедленно иди к себе. Попроси сладостей с кухни. Если еще раз услышу, что ты повышаешь голос — будешь наказана.

Верийка вновь поклонилась и ушла, гордо выпятив подбородок и виляя задом.

Ларисс опустился рядом, и я почувствовала, будто влипаю в клейкие тенета.

— Она глупа. Красива, да, но безмерно глупа. В отличие от тебя.

Я стиснула зубы и, не стесняясь, отвернулась — я уже знала эти «душеспасительные» разговоры:

— Не старайтесь, господин управляющий. Ваши речи о счастье ума и покорности не слишком действуют на меня. Я терплю — чего вам еще нужно?

— Ты упряма, Эмма. Но даже упрямство может рано или поздно надоесть самому упрямцу. Потому что теряет всякий смысл.

Я усмехнулась:

— С ней, с Манорой, вы тоже вели подобные разговоры?

Он отмахнулся:

— Что ты, прелесть моя! Она хороша лишь в постели и совсем бесполезна для чего-то иного.

— Значит ли это, что вы считаете меня не бесполезной для чего-то иного?

Он елозил взглядом по лицу, будто оставляя на нем липкий след. Хотелось умыться.

— Возможно.

— Она сказала, что ваш брат уезжает на Барамут и берет ее с собой. Это правда?

— Правда.

— Когда?

— Уже завтра.

Я с огромным облегчением вздохнула и закрыла глаза.

— Всего на неделю, прелесть моя.

Я вздрогнула:

— Как на неделю?

— Барамут — система Кантул. Всего один гиперпрыжок и лишь день в пути.

Я поникла и обхватила себя руками — я надеялась, что его не будет несколько месяцев. Слова этой глупой верийки вселили надежду.

Ларисс легко провел пальцами по моей щеке, вызывая дрожь затаенного страха, будто хвостом поющей кобры. Ядовитым хвостом. Одно неловкое движение — и все.

— Покорись. Прими свою судьбу. И будешь смотреть на вещи совсем по-другому. Что казалось горем, станет радостью. Посмотри на Манору — она боготворит своего хозяина.

— Но, вы же сами сказали, что она глупа, господин управляющий. Стоит ли мне равняться на нее?

— Решай сама, но сегодня он потребовал тебя.

32

Ненавижу дворцовые приемы. Необходимость являться вместе с Виреей делала их мерзкими вдвойне. Ее несносный отец, неизменно терся возле Императора, но по обыкновению выискивал нас водянистыми серыми глазами. Будто все время хотел убедиться, что я не сбежал от его обожаемой дочери. Что ж, пусть осмелится делать это сегодня — на церемонии представления шестого законного сына командора Бракса двору. Если хватит совести. Ни словом, ни жестом я не дал Вирее понять, что произошедшее на вчерашнем Совете меня волновало. Вел себя так, будто не произошло ровным счетом ничего, и испытывал смутное удовлетворение, видя, как она пытается считывать на моем лице мельчайшие знаки недовольства. Хоть и сама делала вид, что ни к чему не причастна даже мыслью.

По настоянию принца Пирама мы прибыли раньше назначенного — он хотел говорить о чем-то важном. Я догадывался о чем — наверняка знает о вчерашнем и извелся от любопытства. Я с облегчением оставил жену, надеясь сегодня больше не приближаться к ней. Формально раскланялся у подножия титанической парадной лестницы в восемьсот ступеней и свернул на садовую дорожку, ведущую в крыло принца Пирама. Теперь дышалось намного легче.

Мальчишка пристанет с вопросами.

Мальчишка… я улыбнулся сам себе — всего лишь на три года моложе меня. Привычка называть его мальчишкой передалась от самого Императора, который считал сына почти никчемным, и порой прилюдно позволял себе резкие выражения. Все же зря. Пирам не был похож на своего отца, что безмерно огорчало Фабия, но идиотом никогда не был. Он больше походил на родного дядю — Великого Сенатора Октуса. К счастью, не внешностью. Не стратег, но капризный интриган.

Он встретил меня хмурым выражением лица:

— Вот и ты, де Во.

Я склонился в поклоне — принц есть принц:

— Мое почтение, ваше высочество.

На этом формальности закончились. Пирам велел принести кофе и выпроводил рабов.

— Я уже наслышан.

Я устроился в кресле, достал сигарету. Кто бы сомневался. Ему, наверняка, известно каждое произнесенное слово, как и домыслы, которыми это слово обросло, пока достигло его ушей.

— В таком случае, мне нечего добавить.

Не хватало еще, чтобы мне пытался читать мораль Пирам.

— Не злись. Я на твоей стороне. И будь я Императором, этот глупый вопрос никто не посмел бы поднять.

— Но ты не Император.

Это вмиг решило бы все проблемы, и почтенные старцы засунули бы длинные языки в сморщенные зады. Никто не посмел бы открыть рот.

— Как знать, — Пирам покачал головой. — Отец, увы, не отличается здоровьем. Да и года… Не смотри на меня так. Это не измена — всего лишь здравый смысл. Это жизнь, Адриан, и мы оба знаем, что она не вечна. Но я звал тебя не за этим.

Я поджал губы и с интересом посмотрел на него. Что ему нужно? В покоях было темно. Тяжелые портьеры заслоняли почти все окно, оставляя скромную щель входящему свету. Я, наконец, закурил:

— Тогда зачем?

Он отхлебнул кофе и поставил чашку на стеклянный столик:

— Помнишь, я говорил тебе о том, что подозреваю раба?

Я кивнул. Действительно, было. Я тогда убедил принца набить компьютер фальшивками.

— Он сбежал. Судя по всему, сегодня ночью. Зарезаны двое караульных и рабыня моей жены. Вот их жалко. Пропали документы из моего кабинета, как ты и предполагал.

Я опустил сигарету:

— Что именно?

Пирам прикрыл зеленые, как у отца, глаза:

— Протоколы заседаний сената за восемь лет, координаты расположения имперских баз. И чертежи флагмана Великого Сенатора. — Он поправился: — не пропали — сделаны копии.

— Уже перекрыли порты? Прочесывают невольничьи кварталы?

Он покачал головой, вытянув губы:

— Ну, уж нет. Во-первых, ты представляешь, что будет, если это дойдет до отца? А до Сенатора? Он поднимет такой визг! А во-вторых, беглый может быть только в одном месте, и нам туда не попасть.

— В Котловане…

Котлован — сущая язва на теле Сердца Империи. Логово наемников, сопротивленцев, отбросов всех мастей, укутанное туманными парами. Но что бы мы делали без них! Никогда не слышал, чтобы они укрывали беглых рабов, но это не спонтанный жест. Простому рабу ни к чему протоколы сената. Если он, действительно, добрался до Котлована, то его оттуда не выцарапать, если только свои же не сдадут. Но сам факт, что рабу удалось сбежать — из ряда вон. Не помню, когда такое было в последний раз.

— Что тогда делать?

Пирам покачал головой:

— Ничего. Все останется в тайне.

Я кивнул, меня не слишком волновало, как он поступит. Я улыбнулся принцу и с наслаждением затянулся — его слова — не мои. До Сенатора пытаются добраться давно — все не выходит. Осада в Змеином кольце тоже была неспроста, и если бы не подоспели корабли сопровождения — мы взлетели бы на воздух.

— На столе я нашел вот это, — Пирам порылся в кармане и швырнул мне на колени помятую веточку цветущей лигурской абровены — здесь они не растут. — Думаю, это многое объясняет.

Я поднял, инстинктивно поднес к носу, вдыхая приятный запах. Почти не удивился — лигур любит красивые жесты, этого не отнять:

— Как трогательно. Он что, объявляет нам войну? Войну Империи?

Пирам пожал плечами:

— А ты бы назвал это по-другому?

— Один плоумный лигур… Это же смешно.

Пирам с кислой улыбкой пожал плечами.

Гектор Гиерон — единственный уцелевший принц с Лигур-Аас, племянник убитого короля, который собственноручно сдал драгоценную родню. Старый знакомый… Мне нужен был Лигур-Аас, ему — только деньги. Мы быстро договорились. Шесть лет назад я поднял много шума, делая вид, что гнал его по галактике, как бешеную собаку. В это поверили все. Но мразь продажнее и вертлявее надо еще поискать. Он многих превзошел.

— Раба бы следовало вернуть и показательно наказать, — я вновь понюхал ветку.

Пирам махнул рукой:

— Мы не выкурим его из Котлована. Тем более, не наделав шума. Это ты у нас специалист по шумным зрелищам.

Я проглотил намек:

— Но можно перекупить. Назначь хорошую цену — и они сами притащат его.

— Перестань, — отмахнулся Пирам. — Зачем он мне нужен? Если ты гонялся за своей девкой, это еще не значит, что надо бегать за всеми подряд.

Он вдоволь потешился надо мной, когда узнал. Признаться, я даже хотел съездить мальчишке по морде, но вовремя остановился. В любом случае — это оскорбление величия. Теперь он напоминал при каждом удобном случае. Пусть, это делает наши отношения особенно теплыми.

— Она, действительно, беременна? Ты сказал так на Совете.

Я кивнул — не стоит его посвящать. Пусть в это поверят все, до последнего раба. Не слишком уж сложно обратить это в желанную реальность.

— Надеюсь, что это так, потому что Совет может не удовлетвориться твоим словом и потребует доказательств. Будь готов к этому.

Я сжал зубы: кажется, Пирам все понял.

— У Совета будут доказательства.

— В таком случае, совсем скоро ты все же представишь двору сына, как и мечтал. Надеюсь, сына. Хватит с тебя девок. — Пирам посмотрел на часы: — кстати, надо идти, уже все собрались. Нехорошо, если мы заставим себя ждать.

Я с трудом сдерживался. Мальчишка прав: я не подумал, что моего слова может оказаться недостаточно старикам — так был горд своей ложью. И, как назло, завтра отбываю с Лоренсом на Барамут. Но, всего лишь неделя — неделя ничего не решит. И есть сегодняшняя ночь. Вернусь, и у Совета будут доказательства.

Я поправил рукава мантии и вышел из покоев вслед за Пирамом. Ненавижу эту церемонию. Как маленький мальчик, не желающий идти на урок, я готов был выдумать какие угодно небылицы, чтобы только освободить себя от этой каторги. Я знал ритуал наизусть, видел его бесчисленное количество раз. С каждым разом он вызывал все большее и большее раздражение. Я буду рад этому глупому протоколу лишь в одном случае — когда сам буду представлять сына двору.

33

C каждым прикосновением я теряла себя. Легко быть стойкой в разговоре с Лариссом, но присутствие де Во превращало меня в совсем другого человека, которым я не хочу быть. Знаю, это не мои желания, но где заканчивается мое и начинается чужое? Я не нащупывала границы, и от этого становилось страшно.

Я всегда считала, что имею крепкую волю. Всегда мнила себя способной на поступок, верной слову. Всегда верила, что страсть должна быть разбужена любовью, а не предательским желанием тела или подлым зельем. Теперь же становилась безвольной. В прошлый раз его запах сводил с ума, будил во мне самые низменные страсти. Я мечтала о его руках, о губах, о горячем члене, заполняющем меня и дарующем невыразимое наслаждение. Как самка, в которой нет ничего, кроме животных инстинктов. Я чувствовала себя лабораторным животным, которое чует неладное, но не в силах понять, что именно происходит. Он — мой палач, к которому я не должна испытывать ничего кроме ненависти и отвращения, но внутри прорастал живучий, напитанный ядом сорняк и уже оплетал тонкими прочными корнями. Если я его не вырву — он задушит меня. Но как, если я не могу даже понять, то именно отравлено. Не вода — я была в этом уверена, полукровка не повторится. Еда? Постель? Воздух? Одежда? Едва ли воздух — его вдыхают другие. Я не знала, что это за вещество, но очень сомневалась, что это знание могло добавить мне шансов.

Я сидела на стуле прямая, как палка, и терпела, как Ола дергает за волосы, расчесывая. Все с начала. Все с начала. Входя в его покои, я умирала, выходя — чувствовала детское ликование за то, что не валялась в ногах. Вероятно, дело всего лишь в количестве яда. Если рука полукровки дрогнет и уронит лишнюю каплю, крупицу… я не знала состояние вещества.

Ларисс был чем-то обеспокоен. Вошел и даже ничего не сказал, лишь смотрел на меня, будто собирался с мыслями. Нервно поправил мои волосы и склонился к уху:

— Сегодня будь осторожна.

Я повернула голову, заглядывая в его сосредоточенное лицо:

— Что вы имеете в виду?

— Он был во дворце, на церемонии представления двору шестого сына командора Бракса. Адриан ненавидит эти церемонии по вполне понятным причинам.

— Потому что у него нет сына?

Ларисс кивнул одними глазами.

— А у вас есть, как я слышала.

Он проигнорировал.

— Он пьян. Сделай все, что он хочет, чтобы не повторилось то, что он сделал на флагмане. Просто будь осторожной. И следи за языком. Лучше вообще молчи.

Вопреки его стараниям, эти слова меня скорее успокоили, чем насторожили. Будет проще остаться собой. А боль… всего лишь боль. Я почти хотела ее.

Де Во кинулся ко мне, едва я перешагнула порог. Без слов. Впился в губы, удерживая за затылок, опалял горячим терпким от выпитого дыханием. Моя недавняя решимость лопнула, как мыльный пузырь, едва он меня коснулся. Его язык подчинял, жалил, и я уже сама отвечала на жадный поцелуй, чувствуя, приятную тяжесть между ног. По телу разливались электрические токи — сильнее, чем прежде. Похоже, рука управляющего все же дрогнула. Хотелось отстраниться, оттолкнуть, но я не могла, обвивала руками и притягивала к себе. Полукровка знал, что говорил. Они оба знали. Они знали меня лучше, чем я сама. Если сегодня он велит выпрашивать его член — я сломаюсь. Буду валяться в ногах, лишь бы он брал меня снова и снова. Это не любовь — это похоть. Низкий животный инстинкт. Все померкло. Я чувствовала только его прикосновения, плавилась, содрогалась.

Он стянул платье, швырнул меня на четвереньки прямо на пол, и я почувствовала его пальцы. Я была бесстыдно мокрой, податливой, горящей. Пальцы скользнули в меня, задвигались, разжигая пожар. Он вошел одним мощным толчком, сорвав с моих губ протяжный стон. Яростно задвигался, держа за волосы, будто пытался утвердить свою власть или убить. Но даже теперь я плавилась от желания, едва почувствовала вожделенные толчки, подавалась навстречу, распалялась и уже не сдерживала стонов. Долго. Бесконечно долго. Мучительно сладко. Когда наслаждение накрыло меня с головой, я выгнулась и закричала, а он лишь сильнее натянул волосы. Его свободная рука елозила по моей спине, сжимала ягодицы, спускалась по бедру, стискивала до боли. Он будто пытался удостовериться, что я принадлежу ему, что я здесь, что я настоящая.

Он принудил меня выпрямиться, потянув за волосы, моя голова легла на его широкое плечо. Его рука скользнула по моему животу, нырнула в пах. Умелые пальцы нащупали самое чувствительное место и задвигались в такт толчкам, вырывая меня из реальности. Я подняла руки и обхватила его за шею, зарываясь в волосы, терлась щекой о его подбородок, чуть шершавый от отросшей щетины. Чувствовала спиной его напряженные каменные мышцы. Меня вновь затрясло от накрывшего наслаждения. Я тяжело дышала, открывала рот, будто не хватало воздуха, содрогалась от мучительно-сладких спазмов, но де Во крепко притянул меня к себе. Его дыхание обжигало шею. Он вновь поставил меня на четвереньки, ухватил за талию и задвигался в таком бешеном темпе, что меня вновь скрутило накатившей волной, доводящей до безумия. Руки не держали, я упала на локти с яростными криками. Я не узнавала собственный голос. Это была не я. Я чувствовала себя последней шлюхой, как он и хотел. Подлая победа. Говорят, война приемлет любые средства. Если считать это войной — они лишь использовали преимущество.

Он все еще не кончил. Вышел из меня и погладил рисунок на моей спине, неожиданно царапнул ногтем, будто хотел содрать вместе с кожей, и тут же прижался губами. Я выгнулась и вскрикнула, но де Во лишь сильнее дернул за волосы, заставляя встать на колени. Он вновь прижался ко мне, провел жесткими пальцами по шее, усилил хватку, прислушиваясь, как замерло мое дыхание. Шумно дышал мне в ухо терпким запахом алисентового вина. Теперь стало страшно.

— Почему все так?

Я молчала. Странный вопрос — потому что он сам так захотел.

Он положил мою голову на свое плечо:

— Ты боишься меня?

Я снова молчала. Нет, это не страх. Какое-то обреченное снисхождение в вынужденных обстоятельствах.

— Я думал, это все исправит, — прозвучало горько и одновременно с вызовом. — Но стало только хуже.

Я не понимала его слова, но меня и не слишком заботил их смысл. Ларисс прав. Он был безумен от вина и одному ему известной внутренней муки. Мне плевать на его муки.

— Ты слышишь, мне не становится легче. Может, — он вновь взялся за шею и сжал пальцы настолько сильно, что у меня перехватило дыхание, — Совет прав? Может, стоит исполнить приговор и забыть обо всем?

Я замерла, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Он резко развернул меня, опрокинул на кровать и навалился сверху. Он дышал мне в лицо. Я видела мутные, безумные глаза с расширенными зрачками.

— Ты ничего не понимаешь, — он покачал головой. — Твое унижение никогда не сравнится с тем, что испытал я. Ты всего лишь женщина.

Я не шевелилась, почти не дышала и не моргала, чтобы ненароком не распалить его еще больше. Он только что страстно целовал меня, теперь же готов ударить.

— Что я должна понимать?

Он пристально смотрел больными глазами:

— Меру своей вины.

Де Во скользнул рукой вниз, проник в меня пальцами и сжал ладонь, стараясь доставить боль, а не наслаждение:

— Я поменяюсь обратно, — глаза вспыхнули истинным безумием. — Я сказал Совету, что ты беременна. Чтобы спасти тебя. И ты родишь мне сына. Чистокровного сына, которого я представлю двору.

Я не верила своим ушам. Я ожидала всего, чего угодно, но не такого кошмара. Хотелось тряхнуть головой, проморгаться, проснуться.

Он вновь вошел в меня и навалился всей тяжестью, задвигался:

— Как только я вернусь с Барамута… запру тебя здесь и не слезу, пока эта ложь не обратится правдой, — он покрывал мое лицо жалящими поцелуями. — За это время ты научишься любить меня… Ты полюбишь меня… Тебе придется полюбить меня — я не оставлю тебе выбора. Как хозяина, если не хочешь любить, как мужчину. Как отца своего ребенка.

Яростные толчки уже вновь, вопреки здравому смыслу, приближали меня к разрядке, но теперь я не обнимала его. Комкала простыни, закусывала губы, а он, нависая, наблюдал за этой мукой. Я не выдержала, напряглась и застонала, зажимая рот ладонью, чтобы он не услышал моего стона.

Он кончил почти вместе со мной и накрыл неподъемным телом. Тяжело дышал, водил пальцами по моему лицу. Наконец, скатился на кровать и замер. Через некоторое время я поняла, что он уснул.

34

За дверью привычно ждала Ола:

— Господин управляющий велел сразу отвести тебя к нему.

Что ж, может, это и к лучшему.

Когда я вошла, Ларисс запер дверь кабинета и указал мне на белое кресло на тонкой ножке.

— Ну? — он был сосредоточен и явно не настроен на красивые речи.

Я глубоко вздохнула несколько раз, запахнула вырез платья, будто пряталась:

— Он пьян.

— Бил тебя?

Я покачала головой:

— Нет.

Ларисс опустился напротив — нас разделял стол:

— Что еще?

— Сказал, что я не понимаю меру своей вины. Не буду лукавить — давно догадалась, что я, как минимум, высокородная полукровка, но не понимаю, что происходит, и как это связано с ним. Вам не кажется, что я имею право знать хоть что-то? Он сошел с ума, решил, что я должна родить ему сына.

Ларисс порылся в ящичке стола, достал сигарету и закурил, будто отгораживаясь стеной дыма. Он слишком во многом походил на брата. Привычками, манерами, чертами. Разве что смешанная кровь освобождала его от кичливости чистотой рода и избавляла от многих неприятных условностей. Мне так казалось. Хотя, может, наоборот, тяготила.

Наконец, он выпустил густую струю дыма и произнес:

— Если он так решил, значит, должна. Я тоже сын рабыни.

Я почти не ожидала другого ответа.

— Расскажите мне хоть немного. Я уже поняла, что Элия мне не мать.

— Твоя мать, Лиара де Во, приходилась нашему отцу какой-то очень дальней сестрой. Почти никем. Твоим отцом был Тит Оллердаллен из высокого дома. Он устроил заговор против Императора, но был схвачен и казнен. Вместе со всем своим домом. Твоя мать могла бы спасти свою жизнь и свое чистое имя, да и всех нас заодно, если бы прилюдно отреклась от мужа и рожденного в этом браке ребенка — от тебя. Но она предпочла умереть женой предателя. И пока бушевали страсти вокруг ее решения, и от воя сотрясались Высокие дома, она успела спрятать тебя. Даже не представляешь, сколько людей погибло из-за тебя. По праву рождения ты могла бы сидеть за одним столом с Императором. Но…

— Мне не нужен стол Императора.

Я опустила голову и бессильно ковыряла ногти. Нет, не с досады от того, кем я могла бы быть. От глухой холодной тоски, поселившейся в груди. Несправедливо платить за чужие грехи. Дети не должны отвечать за грехи отцов.

— Заговор высокого дома решили не выносить за пределы двора. Память стерли, записи уничтожили.

Я посмотрела в темное лицо Ларисса:

— За что он меня ненавидит? Вы ведь тоже были всего лишь детьми.

— Нам тогда было по тринадцать. Меня это мало коснулось, но остатки семьи, которые уцелели только по причине слишком дальнего родства, отлучили от двора и отправили на Атол. Адриан лишился привилегий, положенных по рождению. Титула, регалий, военного чина. Он прошел все круги ада, чтобы вернуться сюда. Пришлось даже жениться на девице Тенал.

Я желчно скривилась:

— Представляю, как он страдал.

Ларисс грустно усмехнулся:

— Брак без любви может оказаться проклятием.

— Не преувеличивайте, госпожа его любит. Даже я об этом знаю.

— А он?

— А у него полный дом рабов и армия наложниц.

— Всего лишь тела. Но твоя красота вызвала определенные желания. И ты об этом знаешь. Это сломало его.

— Сломало? — я потеряла всю свою сдержанность. — Вы хотите, чтобы я жалела его за это? Вы в своем уме?

— Ты не знаешь мужчин. Он мстит за собственную слабость. Он любит тебя, дура, как никого никогда не любил.

Я покачала головой:

— Любовь не может быть такой, господин управляющий. Избавьте от ваших сказок. Любовь не может уничтожать.

Он хмыкнул:

— И много ты знаешь о настоящей любви?

Я покачала головой — он прав, ничего не знаю, я никогда не любила мужчину. Но знаю одно — любовь не может уничтожать. Любовь — это созидание.

Ларисс затушил сигарету и пристально посмотрел на меня:

— Теперь все усугубилось. Совет Высоких домов узнал о тебе и требует выдать правосудию.

— Так пусть выдаст, — загорелась ничтожная искра надежды.

— Тебя ждет смерть. Приговор не имеет срока давности. И, заявив о твоей беременности, он на какое-то время отсрочил действия Совета.

По крайней мере, теперь это безумие обретало смысл.

— Покорись, впусти его в свое сердце — и станешь хозяйкой этого дома. Его госпожой, которая ни в чем не знает отказа. Он пойдет против Совета, защитит тебя.

— Для него у меня нет сердца, господин управляющий.

— Ты умная, Эмма. Дай Адриану то, что он хочет. Твой ребенок будет вхож во дворец. И кто знает, может, ты войдешь туда вместе с ним. Как истинная высокородная. Он вернет тебе имя. Добьется отмены приговора. Он многое может. Утром он отбывает с генералом Лоренсом на Барамут. У тебя есть неделя, чтобы подумать над этим.

— Всего лишь неделя. Не думайте, господин управляющий, что неделя что-то изменит.

Глаза полукровки холодно блеснули:

— Уже ничего не нужно менять. Ты сходишь с ума от блаженства, когда он касается тебя. Ты давно принадлежишь ему всем естеством. Не по праву купли-продажи, по праву желаний, бурлящих внутри. По вечному праву, по которому женщина принадлежит мужчине.

— По праву дряни, которой вы пичкаете меня. Не больше. Не надейтесь — этот яд не подменит мои желания.

— Я уже говорил: много вас таких. Возомнивших. Тех, кто надеется сломать то, что сломать невозможно… Целая неделя, прелесть моя. Подумай над моими словами. Подумай хорошо. В любом случае: будет так, как он хочет. По твоему согласию или без.

Я улыбнулась и медленно покачала головой:

— Мой выбор, господин управляющий — это мой выбор. Можете подавиться своим «или», запихать глубоко в глотку. Не все бывает по-вашему.

— Не покусывай меня, хорошенький дикий звереныш. Если я захочу, планета станет вращаться в нужную мне сторону.

— Вы слишком мните о себе. Искупаете чистоту крови?

Ларисс демонстративно проигнорировал:

— Он хочет сына. Сын… дочь… велика ли разница? Но надежды лишать нельзя. Ты дашь ему ребенка. Не по доброй воле — так как племенная кобыла, запертая в стойле. И да: седонин не позволит тебе забеременеть. Поэтому я больше не дам его тебе, как ты и хотела. Сегодня это было в последний раз. Справляйся сама, как сочтешь нужным. Насколько хватит глупости.

— Удивляюсь, как вам удается оставаться в тени своего брата. Вы достойны самой лживой придворной должности. Или полукровкам закрыта дорога во дворец? Потому вы сидите тут и командуете рабами? В халдеях у брата. Умно — наверняка, во дворце каждый волен плюнуть вам в спину за то, что вы всего лишь сын рабыни, к тому же не имперки. Я права?

Он перегнулся через стол и ударил так, что я упала с кресла, рухнула на каменный пол, держась за щеку:

— Вы тоже считаете, что ударили меня по больному?

Он обошел стол и склонился надо мной, провел рукой по волосам:

— Не переживай, прелесть моя, я обязательно ударю. И ты даже не представляешь, насколько больно. Но только тогда, когда ты не будешь этого ждать.

Он погладил меня по щеке, и внутри все заледенело.

— Глупо. Очень глупо. Я оценил твою попытку. Теперь мой ход.

35

Я подобрала с садовой дорожки пурпурный венчик бондисана и раздавила в руке. Пальцы окрасились кровавым соком, исходящим приторной сладостью, оседающей глубоко в горле привкусом яда. Желтые тычинки надежно скрывались под рифленой юбочкой. Я оборвала бесполезные лепестки, наспех положила тычинки в салфетку и засунула в карман. Огляделась, как преступник, но в округе никого не было, лишь Ола с тупым однообразием рвала очередной лист, и далеко впереди, у забора, играли дети рабов.

Я сполоснула пальцы в фонтане, встряхнула, избавляясь от капель. Ларисс отправлял меня гулять каждый день, утверждая, что у меня нездоровый цвет лица. Трогательная забота… Его опека похожа на опеку фермера, который откармливает красивого жирного гуся, чтобы в нужный момент свернуть ему шею, и насладиться сочным мясом. Он не поминал наш разговор даже намеком. Вел себя так, будто не происходило вообще ничего, но я была уверена, что все, до последнего неосторожного слова, было надежно спрятано в недрах его опасной памяти. Его показное молчание наводило ужас. Я проклинала себя за брошенные слова. Не то что глупо, как он сказал, — безумно. И бездумно. Тогда, у него в кабинете, я просто пребывала в другой реальности и хотела лишь больнее укусить. Вцепиться, как бешеная собака и рвать зубами. Эмоции так захлестнули меня, что я перестала владеть собой. Мама говорила, что даже самый умный человек способен на великие глупости, если поддается чувствам. Я поддалась отчаянию. Я утонула в нем. Если бы можно было отмотать время назад… Я бы смолчала. Проглотила все, что услышала, и подыграла ему. Подыграла… ясно понимая, что не смогу переиграть. Могла хотя бы попытаться. Но я была не готова.

Теперь я все время думала о том, что он сказал о моей семье. Осознание приходило постепенно. И если в самом начале не вызвало во мне почти ничего, то теперь подкрадывалось горечью. Я проживала чужую жизнь, не свою. И эту чужую жизнь срежиссировал кто-то другой. Жестокий и безразличный. А если что-то не удастся в сценарии, этот кто-то зачеркнет слова, скомкает листы и напишет новую историю. Уже не про меня. Моя просто не удалась.

Два дня я была предоставлена сама себе и наслаждалась условной свободой. Осталось пять, чтобы либо решиться на поступок, либо приготовиться к новым пыткам, которые изощренно уничтожат меня. Когда впереди еще было время – моя решимость казалась твердой, но я заранее знала, что она зачахнет и расцветет страхом. Хорошо красиво рассуждать о смерти, когда она далеко, но что я сделаю, когда она возьмет за руку и скажет: «Решайся»? Я погладила карман, в котором лежали тычинки бондисана, и на миг показалось, что они обожгли ладонь. Конечно, показалось, потому что страх уже плясал колкими иглами на коже. Во что я превращусь за время ожидания? Не струшу ли? Может, мудрее не тянуть, покончить сегодня же и не терзаться? Сегодня же — здесь нечего ждать. Не хочу больше ждать, когда кто-то другой дернет за ниточки.

Я украдкой достала салфетку, развернула и посмотрела на мохнатые пыльники, похожие на жирных желтых личинок.

— Зря ты надеешься на них.

Я вздрогнула, едва не выронив салфетку, резко повернулась и увидела Вирею. Я сжала кулак, пытаясь спрятать, и нелепо поклонилась:

— Госпожа…

Что она сделает теперь? Накажет? Доложит Лариссу? Только не Лариссу, иначе всему конец.

Вирея казалась какой-то потухшей, будто постаревшей.

— Не поможет, — сказала не с укором — с сожалением, и кивнула на зажатую в руке салфетку.

Пытается солгать?

— Почему?

— Высокородные не чувствительны к этому яду. Кого бы ты ни собралась травить.

Вся воинственная решимость куда-то пропала, и я почувствовала себя такой ничтожной и слабой перед этой женщиной с печальными глазами, что едва не расплакалась. Я комкала в кулаке салфетку, отказываясь верить. Я надеялась на эти цветы, как на единственное спасение, крайнюю меру. Я надеялась на эту смерть и верила, что даже Лариссу не под силу отнять ее у меня. А он просто знал…

Я сжала пальцы до ломоты, до боли, и по щекам покатились непрошеные слезы:

— Скажите, что вы солгали, госпожа. Прошу.

Она покачала головой:

— Мне жаль, но нет. Если бы бондисан был опасен для тебя, поверь, Ларисс не дал бы тебе сделать даже шага в сады. Бондисан не убьет тебя. Ни тебя, ни твоего ребенка.

Я промолчала. До нее, конечно, дошли слухи, и совсем не важно, как именно она их поняла.

Вирея окинула меня спокойным взглядом, в котором отражалось даже не любопытство — понимание:

— Вижу, твои раны зажили, — снова тихое сожаление, которое обезоруживало.

Я опустила голову:

— Да, госпожа.

Вирея отвернулась, будто хотела скрыть эмоции:

— С тех пор, как ты появилась, он ни разу не пришел ко мне. Мы виделись всего один раз за ужином. Мы просто ели.

Мне было все равно. Я не отбирала ее мужа по собственному желанию, я такая же жертва, как и она. А Вирея только что отобрала у меня смерть.

— Мне жаль, госпожа.

Мне было плевать на все, что она скажет. У меня оставалось лишь пять дней. И полнейшее отчаянное бессилие.

Вирея жестом подозвала свою рабыню, стоящую в отдалении, и шепнула ей, кивнув в сторону все еще обдирающей листья Олы:

— Уведи девочку, заболтай, чтобы она не видела нас.

Та кивнула и направилась к вальдорке.

Вирея бегло осмотрелась, потянула меня за пышный куст и торопливо зашагала по засыпанной розовым кварцем дорожке. Мы в молчании вышли к большому фонтану, в центре которого мраморный дракон с приятным плеском извергал из пасти мощную струю воды. Я не видела его раньше.

— Что ты задумала?

Я остановилась и опустила голову, не зная, что ответить. В висках забилась шальная мысль, что она расценила мой жест, как попытку отравить ее мужа. Хотя, какая теперь разница?

Вирея присела на бортик фонтана:

— Садись, здесь нас не услышат.

Я опустилась следом и сидела, не поднимая головы. Вопреки своему желанию я отбирала ее мужа. Не у сановной жены — у женщины, которая любит и хочет любви.

— Ты собирала бондисан для себя? Или для него?

— Для себя, — мой голос дрогнул.

— Если ты решилась — я могу помочь тебе.

Сердце мучительно заколотилось, я порывисто заглянула в ее фарфоровое лицо с ямочками на щеках:

— Как? Достанете яд?

Она опустила в воду тонкие белые пальцы, наблюдая, как искрятся на солнце холодные капли:

— Конечно, если ты этого хочешь — я могу. Но я предлагаю тебе бежать. Думаю, этот вариант гораздо лучше.

— Спасибо, — слова едва слетели с губ. Я не верила в то, что слышу.

— Не думай, — она будто отмахнулась и нервно запустила в воздух сноп искристых капель, — не ради тебя — ради себя. Если бы могла, задушила бы тебя собственными руками, но я не убийца. Что бы ни было. Не стану пачкать рук. Нет, по-настоящему он никогда не был моим, я лишь навязанная жена, и это не исправить. Но теперь он совсем чужой. Он стал делать глупости. Теперь он рискует потерять место в сенате из-за своего упрямства. Я бы очень хотела выдать тебя Совету Высоких домов, но он никогда не простит мне этого. Я потеряю его навсегда.

Мне стало неловко, и я последовала ее примеру — окунула пальцы в воду:

— Почему вы говорите это мне?

— А кому еще я могу это сказать? Он обезумел. Ты — его болезнь.

— Простите меня.

— Что мне от твоего: «Простите»? Так ты готова на побег?

Я поспешно кивнула — я готова на все. Хоть прыгнуть в пропасть, если это поможет.

— Я согласна на любой риск, госпожа.

Вирея вновь поспешно огляделась.

— У нас, в лучшем случае, пять дней. Если не сейчас — то потом возможности может не быть. Я помогу тебе бежать в Котлован, к сопротивленцам. Дам денег, чтобы ты смогла заплатить им за молчание. Дальше — как сама решишь.

Я нервно кивала после каждого слова, не веря, что слышу это. Спасибо женской ревности. Я не знала, что такое Котлован, но была готова бежать из этого дома, куда угодно.

— Каждый день в это же время жди меня здесь. Желательно, избавься от своей рабыни. Как только я все устрою — приду. И не выдай себя. Ларисс — хитрый и умный. Если он пронюхает — тебе никогда не выйти отсюда.

Она поднялась и поспешно ушла в тенистую аллею.

Я спрятала лицо в ладонях, стараясь унять частое дыхание, которое с шумом вырывалось из груди. В такую удачу не верилось. Одна часть меня безумно ликовала, предвкушая скорое избавление, а другая — трусливо замирала от затаенных страхов. Почему я поверила этой женщине? Безоговорочно, без малейшей тени сомнения. Я вдруг почувствовала себя такой глупой, легковерной. Она его законная жена, мать его детей, хозяйка этого дома. Да, ей выгодно избавиться от меня, но я полностью доверяюсь ей – и неизвестно, куда она приведет меня: в неведомый Котлован или куда-то еще.

Я брызнула в лицо водой и постаралась унять накатившую панику. Вирее достаточно просто помочь. Едва ли, чтобы избавиться от неугодной рабыни, нужна изощренная хитрая многоходовка. Я не буду искать подвох. Если я уже решилась на смертельный шаг, такая ли большая разница, каким путем приду к такому исходу?

Я вновь плеснула в лицо холодной воды, глотнула из ладошки. Вода — единственное, за что можно любить эту ужасную планету.

Из аллеи вышла Ола и подошла к фонтану. Опустила толстые пальцы в воду и смочила бледные щеки:

— Господин управляющий велел тебя позвать.

Сердце оборвалось:

— Зачем?

Ола пожала огромными плечами:

— Я не знаю. Сказал, идти немедленно к нему в кабинет. Пойдем.

Неужели этот демон уже все знает? Конечно, у него везде глаза и уши, но Вирея сказала, что здесь, у фонтана, не услышат.

Я поднялась, поправила накидку и пошла. Ноги сами несли. Я почти не помню, как миновала узкое крыльцо, пробежала лабиринтом коридоров и замерла у открывающейся двери.

Ларисс стоял у окна, выходящего в сад. Меня передернуло: а если он собственными глазами видел мою встречу с Виреей? Если он знает, что она предложила?

Полукровка развернулся и привычно устроился за столом:

— О чем госпожа говорила с тобой?

36

Сердце бешено колотилось, угрожая разбиться о ребра. Мне было почти больно. Я смотрела на Ларисса, не понимая, что отвечать. И нужно ли отвечать. Он знает все. Наверняка знает и просто наблюдает, как далеко я смогу зайти. Этот демон знает все. Недаром Вирея назвала его умным и хитрым. Интересно… взыскал бы де Во с Ларисса за мой побег? От этой мысли стало чуточку теплее. Я изо всех сил старалась не потерять хладнокровие, чтобы не наделать еще больших бед. Господин управляющий хочет поиграть в правдивые ответы? Что ж, он их получит. Я подняла голову и смело посмотрела в золотистые глаза — терять мне все равно нечего.

— Госпожа угрожала мне.

Полукровка поднял бровь. По его лицу невозможно было догадаться, о чем он думает. Я знала только одно: нельзя верить ни глазам, ни словам. Все морок и ложь.

— Каким же образом?

Я смотрела все так же прямо и открыто:

— Сказала, что я отнимаю у нее мужа. Что она найдет способ избавиться от меня, если он ко мне не охладеет.

Ларисс молчал, поджав красивые губы. На темном лице по-прежнему не было ни тени эмоций. Я ни на миг не надеялась, что он верит мне: гораздо проще заморочить голову его брату. Он больше ничего не спрашивал — просто разглядывал, и от этого скребущего взгляда хотелось бежать без оглядки, но я терпела. Это проверка на выдержку, на крепость нервов, которые уже были совсем ни к черту. Едва ли полукровка стал бы тратить столько времени на оппонента, которого считал недостойным себя. Спасибо, господин управляющий — бесконечно ценю и польщена. Но я предпочла бы иметь разум Маноры, чтобы он ничего не ждал от меня.

Когда я вышла из кабинета, меня била дрожь: если осталась крохотная вероятность, что Ларисс не знает о предложении Виреи — это будет чудом. Но, что он сделает в этом случае? Что сделает, если поверил, будто Вирея решила убить меня? Запрет? Приставит охрану?

Какая же я дура!

Я вбежала в свою комнату, размазывая слезы по лицу. Закрыла дверь и прижалась спиной к стене, сползла на пол, не сдерживая беззвучные рыдания. Я на миг поверила в счастливый исход лишь за тем, чтобы теперь оплакать эту глупую веру. Он не позволит мне сбежать. Не позволит умереть. Запрет, посадит на цепь, но не даст сделать лишнего шага до тех пор, пока его проклятый брат не вернется. И вновь начнется этот ужас. При мысли о ребенке меня передернуло. Я гнала ее, как самый воспаленный кошмар. Я толком не понимала, что такое дети, дети всегда были чужими, но я точно знала, что ни за что не брошу свою плоть и кровь. Буду навечно привязанной к этому проклятому дому. Я буду готова на все ради возможности видеть его.

Я шагала туда-сюда вдоль окна, беспомощно обнимая себя, кутаясь в накидку. Меня колотил озноб, воображение порождало новые и новые страхи. Только бы не наделать очередных ошибок.

На следующее утро я пошла в сад намного раньше, чем было условлено. Я запретила себе даже думать о том, что Вирея хочет меня обмануть. О том, что Ларисс знает все. Пусть смотрит и радуется моей глупости. Я бродила по дорожкам, нарезала круги вокруг фонтана — Вирея не пришла. Не пришла и на следующий день. Предсказуемо, но я была благодарна хотя бы за глупую ничтожную надежду. За иллюзию надежды.

Остался один день — одно-единственное завтра. Я присела на бортик фонтана, погрузила в воду ладонь, наблюдая, как солнце отбрасывает сквозь воду радужные блики. Здесь, пожалуй, по колено… Я как-то слышала о том, что в воде можно утонуть, но никогда не верила в это, потому что не догадывалась, что бывает столько воды. Ее будет достаточно, если лечь на мозаичное дно. Толща укроет с головой, перекрывая доступ кислорода. Важно лишь не вставать…

Я не могла предположить, хватит ли у меня на это сил, но эта вода сейчас едва ли не единственный способ прервать жизнь, ставшую кошмаром.

— Тебе так полюбилось это место?

Я вздрогнула и отдернула руку, поднимая в воздух сноп ослепительных искр. Ларисс сидел на бортике рядом и не отрывал напряженных глаз от моего лица. Я так задумалась, что не увидела его отражение в чистой глади воды.

— Дома я никогда не видела столько воды, — голос предательски дрогнул. Это наверняка не укрылось от внимания полукровки.

Он внимательно посмотрел на воду, на меня. Готова поклясться, он знает, о чем я думала. Да он почти насмехался, всем своим видом заявляя, что мне не удастся даже это.

— Это не значит, что нужно часами просиживать на солнце — ты испортишь лицо.

Я опустила голову. Какая трогательная забота.

— Кажется, ты с Норбонна, не так ли?

Я кивнула, холодея от его вкрадчивого голоса:

— Мы привычны к солнцу.

— Они. Мне понадобилось много времени, чтобы свести желтизну с твоего лица. Ты высокородная имперка, не забывай об этом.

Я покачала головой:

— Я всего лишь рабыня…

— По собственной глупости.

Ну да, сейчас он опять разольется благодушной тирадой о том, что я могу быть хозяйкой этого дома и единственной любовью его проклятого брата. Что б он провалился вместе с домом и братом!

— Пусть так. Глупость хотя бы принадлежит мне. И только мне. Надеюсь, уж хотя бы глупость вы мне оставите, господин управляющий?

— Ты знаешь мой ответ. Одно лишь согласие — и я вознесу тебя.

Я покачала головой:

— Мне надоело слышать одно и то же.

Ларисс повел бровями, будто размышлял:

— А отвечать одно и то же? Кто знает… Может, однажды ты все же одумаешься, или смиришься, но будет слишком поздно.

— Даже если одумаюсь, вы об этом не узнаете, господин управляющий.

Он поднялся и поправил складки желтой накидки, на которую попали водяные брызги:

— Не бросайся громкими фразами, прелесть моя. Скучный у нас получился разговор. И слишком короткий. Как и твоя прогулка.

Я вздрогнула, как от удара током, подняла глаза, умоляюще глядя на полукровку:

— Я посижу в тени. Обещаю. Здесь так хорошо.

— Возвращайся к себе, Эмма. Я запрещаю тебе выходить, как минимум, до возвращения господина.

Дыхание сбилось, пальцы мелко затряслись и похолодели. Меня будто лихорадило, самообладание утекало, как вода.

— Что с тобой? Ты дрожишь?

— Я…

— Ты перегрелась на солнце. Иди в дом.

— Господин управляющий, позвольте мне еще немножко…

— Ты кого-то ждешь?

Вопрос свистнул, как удар бича. Эта гадина все знает. Я порывисто встала, выпрямилась и постаралась изобразить самую презрительную гримасу:

— Любовника.

Он все знает. Проклятый демон все знает. Он схватил меня под локоть и потащил в аллею, по направлению к дому.

Противиться было бесполезно. Вирея не пришла, а если и придет — уже не найдет меня здесь. Остался лишь один день, и он меня уже не спасет.

37

Я беспомощно лежала на кровати, устав от бесполезных слез. К счастью, Ола куда-то запропала, и я могла вволю насладиться одиночеством. Ничто в этом проклятом доме не укроется от полукровки. При воспоминании о де Во меня охватывало отчаяние. Я видела перед собой его точеное лицо, бешеные от желания глаза, ощущала грубые болезненные прикосновения, оставляющие на теле следы. Чувствовала его запах и беспощадные горячие толчки внутри меня. Но это было в мороке зелья. Меня бросило в жар, и я сжалась на своем ложе, будто хотела стать меньше, незаметнее. Исчезнуть. В моем узилище не было часов. Мое время отсчитывалось похотью господина — больше ничто не имело значения. Я вещь, которую вольны купить, продать, сломать и уничтожить. Я — больше не я. Я — воспоминание обо мне.

Я почувствовала легкое прикосновение к своему плечу, вздрогнула, открыла глаза, и увидела невольницу Виреи, смеску, которая прижала тонкий палец к полным розовым губам.

— Шшш, — тихо прошелестела она, требуя молчания.

Я села на кровати, боясь услышать, с чем она пришла.

Рабыня положила мне на колени желтый сверток и многозначительно кивнула:

— Одевайся быстрее. Госпожа послала за тобой.

— Госпожа? — я не верила своим ушам.

Она кивнула.

— Так она…

Рабыня не дала мне договорить. Вновь прижала палец к губам и прошипела:

— Шшш.

Я нервно закивала, пытаясь развернуть сверток непослушными пальцами. От страха все валилось из рук. Я кое-как разложила на кровати желтое платье с поясом, какие носят свободные имперки, и коричневую накидку с капюшоном. Сбросила серую рабскую тунику, оделась и замерла, вытирая об платье вспотевшие ладони.

Рабыня кивнула, нажала на полочку ключа и осторожно выглянула в коридор. Потом выскользнула за дверь и махнула тонкой рукой. Я судорожно выдохнула и, не помня себя от страха, вышла следом. Здесь было совершенно пусто. Я хотела спросить, который сейчас час, но побоялась — каждый шорох может оказаться моим врагом.

Я вдруг остолбенела от чудовищной мысли и встала, как вкопанная: рабыню подослал Ларисс. Иначе все слишком просто. Вдруг проклятый полукровка решил преподать мне изощренный урок, как и обещал? Вдруг он подстроил этот побег, чтобы наказать меня, как беглую, и окончательно сломать? Подать своему обожаемому брату сломленную покорную рабыню? Кажется, он об этом мечтает. Не уговорами — так хитростью. Он мне угрожал, и у меня нет никаких оснований сомневаться, что он сдержит слово.

Рабыня вытаращилась огромными раскосыми глазами и потянула меня за рукав, качнула головой. Я в бессилии сжала кулаки: что ж, если это ловушка — я попадусь и буду наказана, но никогда не прощу себе малодушия, если, вдруг, упустила свой единственный шанс.

Я кивнула и решительно зашагала следом, стараясь ступать, как можно тише. Я все еще плохо знала дом. Весь мой путь сводился к каторжной дороге в покои де Во, куда никогда не ходила одна, в кабинет Ларисса и выходу в сад через склады и хозяйственное крыло. Девочка шла совсем другим путем. Мы свернули на узкую, заверченную спиралью каменную лестницу, вышли в пустую галерею с белыми колоннами, прошмыгнули вдоль стены и остановились у широкой лестницы. Рабыня вновь приложила палец к губам, прислушалась и толкнула меня в узкую затененную нишу. Я вжалась в камень, отчетливо слыша, как колотится сердце. Этот стук выдаст нас. Казалось, он мечется по галерее, гулким эхо, отражаясь от полированных стен. Рабыня прижалась рядом и вновь приложила палец к губам.

Через некоторое время я услышала отчетливые шаги нескольких пар ног. С лестницы спустились трое караульных — вольнонаемники, обходящие дворец. Они тихо о чем-то переговаривались, смеясь, прошли мимо нас и исчезли в глубине галереи.

Рабыня какое-то время прислушивалась, вероятно, как затихают их, уже неслышные мне, шаги. Кто знает, что в ней намешано. Возможно, ее слух тоньше моего. Наконец, она кивнула и повлекла меня по очередной лестнице. Мы вышли в жилую зону дворца. Стену кружевом прорезали огромные панорамные окна, в которых виднелся ночной сад и усыпанное звездами небо.

Я замерла, оглушенная очередным подозрением: здесь, за фонтаном, был кабинет управляющего. Значит, это все же он… Я посмотрела на рабыню, которая тянула меня за рукав, и послушно зашагала следом — уже ничего не изменить. Черт с вами, господин управляющий. Мы обогнули фонтан вдоль дальней стены. Вот и все — Ларисс был в кабинете и даже не запер зверь. Луч света ложился на белый мрамор четкой полосой.

Рабыня толкнула меня в угол и уже привычно прижала палец к губам. Долго прислушивалась, водя влажными глазами. Я вновь слушала свое обезумившее от страха сердце, стараясь смириться с тем, что это конец. Послышался звук шагов. Ларисс выключил свет и вышел, что-то разглядывая на зажатом в руке планшете. С легким шорохом сдвинулась и щелкнула дверь. Полукровка оторвал глаза от планшета, прислушался. Подошел к окну и мучительно-долго вглядывался в темноту. Нас разделяла лишь хилая тень и тонкая, увитая каменными цветами бондисана, колонна. Он повернулся в нашу сторону и долго всматривался, будто хотел разглядеть. Меня бросило в пот, я похолодела и вжалась в камень так, что заболела спина. Я сейчас выдам сама себя.

Ларисс отвернулся, опустил планшет, жестом уставшего человека провел ладонью по темному, почти неразличимому в ночи лицу. Наконец, развернулся на каблуках и зашагал в противоположную сторону. Я не верила своим глазам.

Мы миновали крыло вольнонаемной прислуги, спустились по очередной закрученной лесенке и оказались в подземной части дворца. Моя спутница огляделась, нажала что-то на стене, и открылась узкая затененная ниша. Она толкнула меня в темноту, вновь что-то нажала, и камень вернулся на место. Мы спускались по крутой узкой лестнице, снизу тянуло холодом и сыростью. Не знаю, видит ли она в темноте, но моя провожатая с легкостью находила дорогу, будто прекрасно знала ее. Я осторожно ступала за ней, шарила пальцами по шершавой стене, чтобы не терять опору.

Мы оказались в огромном полукруглом желобе, освещенном тусклой полоской света посреди потолка. Рабыня повлекла меня вдоль стены, мимо череды грузовых подъемников. Вероятно, это дворцовый грузоприемник, куда заезжают транспортные платформы и корветы. Наконец, она остановилась и почтительно отошла, опустив стриженную голову. От одного из подъемников отделилась темная фигура в накидке с капюшоном. У меня заходилось сердце. Я шумно дышала, стараясь унять дрожь, сжимала ледяные пальцы в кулаки.

Я узнала ее прежде, чем с головы опустился капюшон — Вирея. Все же Вирея... Я шумно вздохнула и, обессилев, прислонилась к холодной стене.

Имперка протянула мне тугую сумочку красного волокна:

— Здесь пятьдесят тысяч геллеров золотом — хватит с лихвой, чтобы купить свою свободу.

Я приняла монеты дрожащими руками:

— Спасибо, госпожа.

— Сейчас сядешь в корвет. Мой человек отвезет тебя на границу пустыря. В Котловане знают о тебе. Спросишь Мартина-Добровольца.

Послышался тихий звук двигателя. Вирея подвела меня к маленькому челночному корвету, дверца открылась с тихим шипением. Она толкнула меня в черный проем:

— Надеюсь, никогда больше не увижу тебя.

Она резко развернулась и пошла вглубь тоннеля.

Я наблюдала за ее фигурой до тех пор, пока закрывающаяся дверца не погрузила меня в кромешную темноту. Я опустилась на дно, вдоль стальной стены, сжала ледяными пальцами сверток с золотом. Корвет тронулся с мягким толчком, запел нагретый воздух под стальным днищем. Я различила едва слышный шум открываемых створов ворот. Судно набрало скорость и понесло меня в неизвестность.

38

Я вышла в прохладную ночь. Поежилась, плотнее запахивая легкую накидку. Корвет сорвался с места, не медля ни секунды, и унесся в темноту. Я огляделась: за спиной возвышались слепые многоэтажки невольничьего квартала, казавшиеся отсюда хрупкими и полупрозрачными. Кругом лишь пустырь, покрытый серой пылью, которая едва заметно светилась в лучах четырех лун. Ни травинки, ни дерева. Лишь едкий навязчивый запах, который, казалось, губил все живое в округе. Но назад дороги нет. Я положила сумку с золотом на землю, сняла пояс и расстелила рядом — я не знала людей, к которым шла, но вполне представляла их повадки. Я отсыпала половину геллеров, разложила на поясе, свернула жгутом и подпоясалась. Остальные двадцать пять тысяч вновь вернула в сумку. Когда-то я имела доход в шесть тысяч геллеров в год — сейчас при мне имперское состояние. Я завернулась в накидку, прижала к груди сумку и пошла к серой клубящейся стене. Кажется, мне туда.

Пока я шла через пустырь — мучительно прислушивалась. Ежесекундно казалось, что вот сейчас за спиной раздастся знакомый ненавистный голос:

— Куда ты спешишь, прелесть моя?

Казалось, полукровка способен выскочить из-под лежачего камня, воплотиться из воздуха, спуститься с ночного неба, соткаться из тумана. Просто не верилось, что я больше никогда не увижу эту гадюку, не услышу истекающие ядом слова. Сейчас я боялась управляющего гораздо больше, чем его брата. Тот, по крайней мере, пока, далеко.

Плотная завеса то ли дыма, то ли пара имела четкие очертания, будто отделялась от пустыря невидимой стеной жидкого стекла. Я остановилась у самой границы. Протянула руку и с опаской дотронулась до дымных клубов — пальцы беспрепятственно погрузились в пустоту. Я глубоко вздохнула несколько раз, оглянулась на пустырь, инстинктивно задержала дыхание и шагнула в бурлящую стену.

Я ослепла и оглохла. Пробиралась мелкими шажками, будто через взбитый вонючий ком старой ваты, пока что-то жесткое не уткнулось в спину. Оружейное дуло.

— Стой.

Мужской голос. Гулкий, усиленный каким-то прибором. Я остановилась и замерла.

— Ты кто?

— Я ищу Мартина-Добровольца, — я даже не услышала собственных слов — звук поглотил туман.

Меня скрутили по рукам и ногам, куда-то швырнули, по ощущениям, на днище катера или корвета. Я вцепилась в свою сумку мертвой хваткой и лишь чувствовала дребезжание двигателя, но не слышала его. Наконец, раскатился едва уловимый рев мотора, и дребезжание прекратилось. Меня стащили на землю, поставили на ноги, но развязывать не стали. Я различила людей в шлемах с фонарями. У каждого в руках был тепловизор.

— Кто ты такая?

— Я Эмма. Я ищу Мартина-Добровольца, — хотелось кричать, но слова вырывались жалким бормотанием.

Похоже, меня все же услышали. И даже развязали.

— Девчонка, о которой предупреждал Мартин, — послышалось над головой.

— Возвращайтесь на точки, я ее отведу.

Похоже, этот был за главного: высокий, с широченными плечами, наверняка, вальдорец или, как минимум, полукровка. На расстоянии от границы Котлована туман оказался уже не таким густым. Кое-где виднелись силуэты домов и размазанные пятна цветных фонарей.

— Не отставай, — незнакомец схватил меня за руку и поволок в сторону строений, видневшихся в мутном мареве.

Я молчала, старалась изо всех сил поспевать за широкими шагами провожатого. Шли долго, я постоянно оступалась, едва не падала, но незнакомец не обращал на это внимания.

— Бальтазар! — послышалось за спиной.

Провожатый остановился. К нему подошел невысокий коротко стриженный, как раб, парень с какой-то тряпкой в руках:

— Ни в какую, — он покачал головой. ­— Может, Мартин ошибся?

— Он редко ошибается.

— Может, ты сам? Он хорошо тебя знает.

— Бесполезно. Тебе ясно сказали, что делать. Кончайте его. Передай, что это мой приказ.

Я замерла и похолодела: Вирея сдала меня убийцам!

Я даже не сразу поняла, что Бальтазар снова схватил за руку, и поволок к высокому зданию, похожему на старый отель. Через несколько минут муть Котлована прорезал хлесткий звук выстрела, который я отчетливо расслышала.


Я сидела на жестком стуле посреди полутемного помещения, напоминающего старую рабочую столовую, что-то похожее я видела при старой имперской соляной шахте на Норбонне. Нелепые хлипкие металлические столики на четырех ножках, пол в шахматных черно-белых плитках. Стальная исширканная стойка для раздачи, у которой терся тощий рыжий паренек. У дверей стояли еще несколько мужчин, одетых как попало. Имперцы? Полукровки? Какая теперь разница, я боялась открыто всматриваться — вдруг, не понравится. В воздухе висел плотный омерзительный приторно-горький запах, будто жгли что-то ядовитое.

Вероятно, зашел тот, кого я искала. Смуглый, невысокий, с колтуном длинных, кое-как заплетенных светлых косиц, подвязанных чем попало: от тряпья до обрезков проволоки. Норбоннец. В груди потеплело. Норбоннец — значит, свой.

— Ты искала Мартина-Добровольца?

Я кивнула и плотнее прижала к себе золото.

— Ну… Кто такая?

Мартин опустился на стул, закинул ноги в высоких грязных ботинках на пустую бочку из-под технического масла:

— Не часто нас балуют своим присутствием высокородные имперцы.

В груди похолодело. Я изо всех сил замотала головой:

— Я не…

Человек за стойкой отставил опустевший стакан:

— Это рыжая сучка де Во. Я говорил, что видел ее на флагмане.

39

Я вздрогнула и посмотрела на говорившего: многосмесовый полукровка — даже не скажешь, чьих черт в нем больше. Среднего роста, с грязно-бурой кожей и длинными, как у всех свободных, волосами. Я не видела его прежде. А он меня, значит, видел. Мир сузился до размера ореховой скорлупы, по которой вот-вот ударят молотком. Хрупкое ненадежное убежище, полное глаз и ушей.

Мартин нахмурился. Порылся в кармане, вытащил сигарету, свернутую из каких-то красных листьев, прикурил от обычной спички. Мне в лицо ударил одуряющий мерзкий дым:

— Веселенький расклад. Тебе везет в баргет, детка?

Странный вопрос. Я пожала плечами:

— Не знаю.

Мартин нагнулся ко мне, запах стал почти невыносимым:

— Я не расслышал. Знаешь, детка, туман здорово поглощает звуки. Я совсем не слышу твое мычание.

— Я не играю в баргет! — я почти выкрикнула.

— А я играю, — Мартин усмехнулся. — И кажется, сегодня мне выпал расклад с козырной дамой.

Звучало пугающе. В его устах — особенно. Я сглотнула:

— Мне сказали, что я смогу найти у тебя приют.

Мартин расхохотался, заразив хохотом остальных:

— Мы не скрываем беглых, детка. Ты же вещь. Чужая вещь. Нам не нужны проблемы с господами.

Набивает цену. Я глубоко вздохнула, проглатывая эти слова, и подняла голову — с этими людьми надо разговаривать на их языке:

— Сколько стоит твоя помощь, Мартин-Доброволец? Я плачу имперским золотом.

Лицо норбоннца вытянулось. Он долго обсасывал свою мерзкую сигарету, наконец, выдохнул:

— А ты не промах, детка. Мы хорошенько тебя потрясем. — Он вытянул губы, раздумывая: — тридцать тысяч.

— Пятнадцать.

Голубые глаза Добровольца округлились, в них блеснула азартная искра:

— Двадцать пять.

— Двадцать. Я торговала в мелочной лавке у Большой дюны. Умею считать деньги.

— Двадцать две, — он подался вперед и почти дышал мне в лицо.

Хотелось отшатнуться, но я сдержалась и решительно протянула руку:

— Договорились.

По залу прокатилась волна хохота.

Мартин с видимым удовольствием пожал руку, махнул долговязому пареньку у стойки:

— Дерик, надо спрыснуть удачную сделку.

Тот подбежал с грязной бутылкой, что-то плеснул в стальной стакан. Над столом поплыл знакомый запах кислятины — дынная брага. Доброволец отхлебнул, будто невзначай поднес мне под нос:

— Хочешь?

— Замучила ностальгия по дому?

Я решительно выхватила стакан, и, осушив, поставила на стол. Резкий спиртовый дух на время отбил вонь его курева. Как давно я мечтала это сделать, сидя взаперти. Упиться в хлам, чтобы забыть обо всем.

Доброволец расхохотался и кивнул пареньку, чтобы налил еще:

— Значит, любимая игрушка де Во умеет кусаться?

— Я не игрушка.

— Что ж… Плати, не игрушка.

Я положила перед ним сумку, зрачки норбоннца азартно расширились.

— Здесь двадцать пять тысяч. Ты должен мне три.

Я не надеялась, что он отдаст, но Доброволец с видимым удовольствием, даже смакованием, отсчитал нужную сумму, остальные монеты отодвинул ко мне и швырнул пустую сумку:

— Вот твои три, детка. Все, как договорились. Но не думаю, что ты отдала мне последнее.

Не отводя глаз, я сгребла остатки и убрала на колени, пытаясь представить, кем мог быть Доброволец, пока не попал сюда. Рыночный щипач? Песчаный копатель? Скупщик старья? Мелкая сошка, не слишком чистая на руку. Но, может, я и ошибалась. Жизнь меняет людей. Ясно одно: надо быть с ним осторожнее.

Здесь было почти темно. Все тонуло в тенетах тумана, лишь тусклые фонари отбрасывали тщедушные пучки желтого света. На руку упало что-то живое и затрепыхалось. Я вскрикнула и инстинктивно прихлопнула тварь ладонью, вызвав всеобщий смех. Потерла рукой, стараясь стряхнуть невесомую пыльцу, прилипшую к коже. Всего лишь бабочка. Мерзкая бабочка с седыми крыльями и жирным белесым тельцем.

Доброволец осушил стакан и потянулся ко мне, положив локти на стол:

— Ладно, детка. И куда ты хочешь? Обратно на Норбонн? Ориентировочно через пять дней, если ничего не поменяется. Не будешь дурой — улетишь. — Он криво усмехнулся: — а окажешься дурой — и тут сгодишься. Дур у нас любят.

Вновь раздался смех, мужчины многозначительно переглядывались.

— Не окажусь.

Доброволец холодно хмыкнул:

— Мне бы половину твоей уверенности, детка! Дерик, отведи ее в нору. Да скажи, чтобы где попало не лазала. Мы не любим любопытных.

Рыжий верзила молча проводил меня по длинному темному коридору, заваленному мусором, свернул на ржавую лестницу с внешней стороны здания и, шагая через две ступеньки, потащился наверх. Железо опасно скрипело. Казалось, одно неверное движение — и дряхлая конструкция рухнет в туман. Прикасаться к перилам было противно: все припудрено какой-то липкой пылью и переплетено тонкими тенетами. Любое шатание лестницы поднимало в воздух облако седых бабочек, порой бивших крыльями по лицу и рукам. Омерзительные твари.

Я не поняла, на каком этаже мы остановились. Снова узкий грязный коридор с глубокими нишами дверей по обеим сторонам. Рыжий со скрипом открыл крайнюю — внутри было темно:

— Хочешь, селись здесь. Или где хочешь, — он махнул длинной рукой в глубину темного коридора, — здесь все норы пустые. Да и разницы никакой.

Голос у него был низкий, окрепший. Совсем не вязался со щуплым телом.

Дерик вошел и шлепнул ладонью по дверному косяку, когда-то покрытому настоящим темным шпоном:

— Свет вот тут.

От удара хлопьями посыпалась пыль. Нервно замигали, разгораясь, тусклые лампы, освещая крошечную комнатенку с когда-то зелеными однотонными обоями, слепым полукруглым окном и узкой продавленной кроватью с грязным матрасом. Снова темнота без клочка чистого неба. Я почти привыкла.

— Располагайся. А если поссать — то вот тут, — верзила махнул рукой на противоположную дверь. — Только не грохнись там, темно. Меня это… Дерик зовут.

— Эмма.

Дерик помялся с ноги на ногу, елозя по мне влажным взглядом, потом все же развернулся и, к счастью, ушел. Я заметила, как они на меня смотрят. Все, не только этот юнец. Жрали глазами, как голодные собаки.

Я долго стояла на месте, прижимая сумку к груди. Было ощущение, что в этой комнате не жили лет сто. Обои почернели от сырости и плесени, отклеились по швам и углам, окно превратилось в кладбище бабочек, а на голый матрац, залитый чем-то невообразимым, было страшно даже сесть. Я сняла накидку, постелила на кровать и, наконец, присела. Вместо чувства облегчения поселилась какая-то тоска и колючий, скребущий страх. Не ужас, который гнал прежде, а липкое чувство грядущей беды. Все еще казалось, что в любой момент может показаться Ларисс. Я почти слышала его шаги, чувствовала взгляд, ощущала патоку несказанных слов. Не верилось, что удалось скрыться.

Что теперь творится в доме? Наверняка, он перевернул все вверх дном. Как бы я хотела видеть его лицо в этот момент. Но что теперь будет? Теперь я беглая.

Беглая.

Это клеймо и сорок пять ударов, если хозяин не выберет смерть.

40

Я сняла тяжелый пояс, пошарила в комнате и нашла длинную щель в подоконнике. Одну за одной спрятала туда часть монет. Лора всегда говорила: «Никогда не прячь все деньги в одном месте». И была права. Я нашла дыру в полу за дверным косяком и положила еще часть. Три тысячи, о которых им известно, оставила в сумке и отправила под матрас. Не сомневаюсь, Доброволец обязательно велит здесь обыскать, нутром чую — он понял, что у меня есть деньги.

Я вернулась на кровать и обхватила голову руками. Пять дней… Внезапное понимание накрыло душной волной — я не могу лететь на Норбонн. Это самая большая глупость. Он вернется за мной, достанет из-под земли, выроет из песка. Нужно бежать туда, где не достанет — в Змеиное кольцо. Единственное безопасное место, которое приходит на ум.

— Что ж ты, дуреха, не запираешься? — в дверь протиснулась чистенькая толстуха с блестящим подносом и поставила его на кровать. Красноватая кожа говорила о примеси верийской крови. — Еле заползла сюда…

Я не знала, что отвечать:

— Разве надо?

Тетка улыбнулась, сверкнув щелью между передними зубами:

— Рыжего длинного видела?

— Дерика?

Она кивнула:

— Мой. И еще семеро таких же оглоедов, только росточком поменьше. Или тоже хочешь?

Я покачала головой:

— Нет. Не хочу.

— А раз не хочешь — так для того засов на двери и приделан. А то ничего, кроме их членов, помнить не будешь. — Толстуха присела рядом на кровать и пододвинула тарелку с пирогом: — Ты не думай, не со зла это все. Пойло проклятое. Да я и сама теперь не прочь горло промочить. Но никогда не знаешь, кто из них сегодня надерется. Тогда уж они не разбирают. Да и мужики — есть мужики. А ты вон какая! Хорошенькая. Даже мой обормот внизу на тебя так и зыркал. И женилка давно уже отросла, не смотри что тощий.

Меня передернуло.

— Разве здесь нет женщин?

— Есть, но не в штабе. Здесь только я. Шлюхи живут отдельно, у рва. Мартин их сюда на порог не пускает. Брезгует, видать.

Толстуха была какой-то теплой и простой. Очень напоминала мамину подругу с Песчаной улицы. Сидели вечером, пили чай или вязали. И постоянно тихонько говорили. Я никогда не прислушивалась к этой болтовне.

— Но я тебе не то сказать хотела. — Теперь она почти шептала: — Ты никому тут больно-то не верь. Верь, конечно, куда совсем без веры, но и своими мозгами думай. Головой кивай, а сама подумывай. Ты, видно, деточка не глупая. И мне не больно-то верь. Ох, — она с досады скривила губы. — Ну, что глазищи таращишь? Ах, глазищи какие, что б тебя… — она махнула справной рукой. — Но, остерегайся, девка. Я стряпаю, но и слушаю. Они меня не замечают, я что жаровня, что со мной считаться. Разговоры были про тебя. Как сказали, что ты беглая наложница — так слюной все они изошли.

Я сглотнула и стиснула зубы:

— Почему вы это мне говорите?

— Так не для того ведь бежала, рискуя головой, чтобы с одного проклятого члена соскочить, а новой дюжиной обзавестись.

Я сжала кулаки:

— Не для того.

— Ты сейчас на меня не смотри, я в свое время знойной девкой была. Знаю, о чем говорю. Не знала бы — шоблу свою не нянчила. Ты головой подумай: кому стоит отпирать, а кому нет. Пойду, — она поставила тарелку и стакан воды прямо на кровать, — дел у меня!.. Скучно станет — приходи ко мне на кухню. А сейчас ешь, запирайся и спать ложись. Но крепко запирайся, мой тебе совет.

— Что значит: «кому стоит отпирать, а кому нет»?

Толстуха повела тонкой черной бровью:

— А ты полежи, подумай. Может, поймешь.

— Как тебя зовут?

— Санилла.

— Санилла, кто такой Доброволец?

Толстуха хмыкнула:

— Император Котлована, если хочешь. Вот и подумай.

Она поймала мой взгляд, вновь села рядом и с жаром зашептала:

— Когда-то он влюбился в одну рабыню. Копил деньги, чтобы выкупить ее. Она деньги взяла, а его выдала, когда он в ограду залез. Под петлей стоял. Как бежать удалось — не знаю. Только с тех пор не любит он баб. Кроме как сучками и подстилками не называет. Но свое не отдает. Потому и говорю: подумай. И дверь накрепко запирай.

— Санилла, ты можешь достать мне нож? Плачу имперским золотом.

Лицо толстухи осунулось:

— Об этом лучше и думать забудь. Если невзначай порежешь кого — живой тебе не выйти. Забудь.

Толстуха вышла, многозначительно стукнув в дверь:

— Запирай.

Я последовала ее совету — задвинула хлипкий засов, подергала дверь: можно одним пинком вышибить. Это не преграда.

Не хотелось ни есть, ни спать. Я отставила тарелку с пирогом на пыльный подоконник, засыпанный дохлыми бабочками, но воду выпила, чтобы сбить во рту кислятину после дынной браги. Вкус был омерзительным. Жидкость оказалась тягучей, будто тухловатой, с привкусом железа и какого-то аптечного лекарства. На дне пустого стакана перекатывались нерастворенные белые кристаллы. Сил едва хватило, чтобы поставить стакан на пол у кровати. В глазах помутнело, и все вокруг накрыла черная пустота.

41

Я отказывался понимать эти слова. Они просто не могли существовать. Они преступны. Невозможны. Я тряхнул брата за грудки и прижал к стене — он даже не сопротивлялся, позволял себя трясти, как фруктовое дерево. Снисходительно ждал, когда успокоюсь. Меня прошибало волнами жара так, что казалось, сварится мясо и свернется кровь.

— Скажи, что это ложь, — я снова и снова встряхивал его. — Как? Скажи мне, как?

Ларисс, наконец, отвел мои руки, поправил мантию.

Я оперся о стену, чувствуя ладонями холод камня. Опустил голову, стараясь выровнять дыхание. Не был бы он братом, я раскроил бы ему голову — и этого было бы мало. Мало, черт возьми! Я сжал кулаки и несколько раз ударил о стену. До разлившейся боли. До красноты. До дребезжащего по всему телу отзвука удара.

Брат был на удивление спокоен, если не сказать насмешливо-равнодушен:

— Нет ничего непоправимого… Кроме смерти. И глупости.

Как же хотелось съездить по его темному тонкому лицу. Внезапная догадка заставила меня отстраниться и рухнуть в кресло:

— Ты все знал… Твою мать, ты же все знал…

Я чувствовал себя обессиленным. Больным.

Ларисс все еще поправлял складки одежды. Педантично и неторопливо. Если бы я не знал его, мог бы подумать, что он упивается моей растерянностью. Черт возьми, даже зная, мне так казалось.

Брат кивнул и занял другое кресло. К счастью, нас разделял стеклянный стол.

— Я ни единожды говорил тебе, что ничего в этом доме не происходит без моего ведома. Но ты не слышишь слов, признаешь только действие. Прешь напролом, как взбесившийся бык. Больше грохота и обломков, чем пользы.

Я вслушивался в свое тяжелое дыхание, стараясь хоть немного успокоиться, но это не помогало. Я с трудом понимал смысл этих слов. Они будто пытались пробиться через защитную оболочку, толкались, ударяясь, маячили, но не достигали цели. От напряжения шумело в ушах.

— Если ты не потворствовал, то ты не помешал! — я вцепился в подлокотники до ломоты в пальцах, едва не привстал. — Как? Как, Ларисс? Ты знаешь, что она для меня.

Брат пробормотал сквозь зубы:

— Красная тряпка и заноза под ногтем. — Громче добавил: — Я говорил и о том, что от тебя потребуется терпение. И этот момент настал. Но в тебе нет терпения, брат. Как и внимания к моим словам.

Я рывком подался вперед, упираясь ладонями в столешницу. Стекло едва заметно загудело от удара.

— Терпения? Ты сообщаешь о том, что она сбежала в Котлован, и говоришь мне о терпении?

Ларисс кивнул, закурил, утопая в дыму. Он казался вполне довольным собой.

Это было непостижимо. Чутье подсказывало, что если брат так спокоен, на то есть все причины. Но я их не знал. Заломило виски. От напряжения вздулись вены, отдаваясь сумасшедшим биением пульса. Будто этот звук хотел раздробить меня. На тысячу осколков, на мелкую картечь.

— Почему ты позволил ей бежать? Ты знаешь, как она дорога мне. Она нужна мне!

Я не усидел. Нервно, едва справляясь с напряжением, подошел к нише, достал бутылку горанского спирта и бокал. Налил полстакана и залпом выпил, чуть не задохнувшись от едких паров. Сейчас станет легче.

Я вернулся в кресло, поставил бутылку на стол. Внутри разливалось тепло, поднималось к вискам, ослабляя напряжение в сосудах.

— Ты предал меня.

Ларисс усмехнулся:

— Будем считать, что ты этого не говорил.

— Я не говорил, а ты не делал… Так? Так ты хочешь?

— Ей помогала Вирея.

Я на мгновение потерял дар речи:

— Что?

Ларисс кивнул:

— Именно так, — он казался совершенно довольным. — Твоя разумная женушка наконец-то сделала глупость, как я и надеялся. Даже самый разумный человек способен на большие глупости, если чувства застят разум. Теперь твой ход, чтобы завершить начатое.

Я откинулся на спинку кресла, нервно сжимая подлокотники. Такие повороты всегда заставляли задуматься, кто передо мной: любимый брат или опасный паук с тончайшей сетью? Вирея попалась, но я уже не был так уверен, что идея с побегом принадлежит ей.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужно лишь спровоцировать ее на публичный скандал. Надеюсь, с этим ты справишься? Ты получишь полное право запереть ее на Атоле. И старик Тенал не посмеет даже рот раскрыть. Тебе осталось лишь не испортить мои труды. А ее рабыню нужно казнить. Как пособницу.

Я молчал, вслушиваясь в собственное шумное дыхание:

— Я бы предпочел казнить обеих. Она действовала за моей спиной!

Ларисс покачал головой:

— Ты сам понимаешь, что это невозможно. Вирея высокородная. Ты не можешь вот так распоряжаться ее жизнью. Ссылка — единственный возможный способ избавиться от нее.

Мне не нравились эти слова, но, к сожалению, Ларисс был прав:

— Пусть так… Но, как вернуть девчонку?

Сейчас стало гораздо спокойнее, но я все равно не мог помыслить о том, что ее нет под этой крышей. Избавиться от Виреи такой ценой? Это казалось несопоставимым. Неоправданным. Вирея ничто против нее.

Ларисс повел бровями:

— Может, к чертям девчонку? Отдай ее Совету — пусть они вытаскивают ее из Котлована, раз они такие поборники закона.

Я не верил своим ушам. Виски вновь заломило.

— Ты сошел с ума?

Ларисс усмехнулся:

— Ты же знаешь, я всегда был немного сумасшедшим.

Хотелось вновь тряхнуть его. Трясти до тех пор, пока он не перестанет юлить. Но я был разбит, будто провел на мостике несколько суток.

— Объяснись!

Он повел бровями. Всегда так делал, когда был доволен собой.

— Совет может сколько угодно выкуривать ее из Котлована. Но это Котлован, он вне имперских законов — с девчонкой может случиться все, что угодно. И она сгинет так же, как появилась. И Совет быстро забудет о ней, особенно если старик Тенал не будет мутить эти сомнительные воды. Дай лишь время, и они забудут о претензиях к тебе. Главное — сделай Совету официальное заявление о побеге. И ты чист, мой дорогой брат.

Это было хитро, но…

— Если они выкупят ее?

Ларисс отмахнулся:

— Эти жадные старики никогда не дадут достойную цену. Единственный, кому это действительно нужно — Тенал. Он не так богат, как кичится. Они никогда не предложат больше пятидесяти тысяч.

— Ты уверен?

— Более чем.

— Тогда предложи им в два раза больше.

Брат скрестил руки на груди:

— А у тебя откуда такие деньги? Такую сумму не собрать просто так. В котловане признают лишь одну валюту — имперское золото. Твоя женушка уже и так пощипала семейный бюджет.

Мне осточертели эти лабиринты слов. В казарме все проще. Честнее. Довольно намеков и предположений. Мне нужен результат.

— Ты ее упустил — ты ее и вернешь. Иначе ты мне больше не брат.

— Из-за девки?

Я кивнул:

— Она моя. Ты слышишь? Моя. Делай, что хочешь. Поднимай людей! Рой носом землю! Мне плевать. Она нужна мне здесь. Живая. Или ты не брат мне!

Ларисс скрестил руки на груди:

— Ты знаешь только один метод: рыть землю и поднимать шум. Не вздумай поднимать солдат. А Совету уже наверняка известно о ее побеге. С тебя лишь протокол и тишина. Ты слышишь меня? Тишина.

Я поднялся, подошел и вновь тряхнул его за ворот, но уже без прежней горячности:

— Верни мне ее. Прошу.

Ларисс скинул мои руки, поднялся и молча скрылся за дверью.

Я снова рухнул в кресло, потянулся к бутылке. Не хотел верить ни единому слову, но понимал, что это правда. Она сбежала. Сбежала, черт возьми! Я не хотел даже думать о том, что могу больше не увидеть ее. Это невозможно. Немыслимо. Она моя. Только моя. Меня раздирало от противоречий. Я представлял ее раздавленную, сломленную, в цепях. Но в следующий миг уже воображал это немыслимым. Хотелось молить о прощении, чтобы она перестала видеть во мне врага. Я был бы счастлив от одной ее улыбки. От ласкового взгляда.

Не знаю, что сделаю, когда снова увижу ее.

Если увижу…

Если.

Я схватил бутылку и швырнул в дверь, за которой скрылся брат. Осколки с мелким звоном падали на мрамор, в красную, как кровь, смердящую лужу.

42

Я с трудом открыла глаза и прищурилась. Голова была тяжелой, как с перепоя. Меня мутило. Приступ тошноты скрутил пополам, едва я попыталась поднять голову, но пустой желудок не исторг ничего, лишь завязался мучительным спазмом. Я глубоко вздохнула и легла на спину. Мутный свет бил по глазам, вновь заставляя щуриться. Снова затошнило.

Проклятая Санилла — это она принесла стакан. Я все же заставила себя сесть, потерла лицо ладонями. Я бросила взгляд на дверь: она едва держалась на скрипучих петлях. Хлипкая задвижка висела на одном гвозде. Меня обдало ледяной волной — сюда приходили.

Я поднялась, сунула руку под матрас — сумки с деньгами не было.

Предсказуемо… Я вновь закрыла дверь и пошла к окну: здесь не нашли. Уцелели деньги и у двери — мозгов не хватило. Мартин недооценил меня. Можно сказать, я слишком легко отделалась, учитывая, что меня, кажется, не тронули. Но что толку от денег, если их невозможно потратить. Я заперта в этом вонючем Котловане. Нужно найти Добровольца и сказать, что я лечу в Змеиное кольцо. Если повезет — уеду раньше, чем он обещал.

Я надела накидку и спустилась по скрипучей лестнице — надо найти Добровольца и хоть что-то съесть. Нужный поворот я нашла не сразу — блуждала среди мусора и дышала пылью, пока, наконец, не вышла в уже знакомую столовую, где торговалась с ним. Было пусто, лишь в углу, за стойкой раздачи, гремела кастрюлями Санилла.

— А, это ты, — она широко улыбнулась. — Как спала?

Я едва посмотрела на нее. Хотелось вцепиться в жирную розовую шею и тряси, пока толстуха не захрипит.

— Что ты насыпала мне в стакан?

Она опустила голову, изменилась в лице:

— Кристаллы зельта. Он велел.

— Ты могла сказать.

Санилла покачала головой:

— Ты милая девочка, но как пришла, так и уйдешь. А мне здесь жить. И помирать здесь. Я что могла — сказала: никому не верь. Дальше — дело твое.

Что ж, толстуха права. Она поставила передо мной тарелку с вчерашним пирогом и стакан с чем-то горячим и пряным:

— Ешь спокойно — здесь ничего нет.

Даже если и есть. Глупо чего-то опасаться, когда здесь в любой момент мне могут свернуть шею. Днем, ночью — не важно. Не помогут ни деньги, ни засовы. Я придвинула к себе пирог, но от запаха скрутило. А травяной чай пришелся по вкусу. Я хлебнула дымящийся отвар, чувствуя, как горячая ароматная жидкость скатывается в горло.

— Санилла, мне нужен Мартин. Где его искать?

— Лучше сиди здесь, без надобности не слоняйся. По вечерам все здесь собираются.

— Они могут отправить меня в Змеиное кольцо?

Толстуха опустила кастрюлю и повернулась:

— Ты же на Норбонн хотела. Разве нет?

Я покачала головой:

— Нельзя на Норбонн — найдет.

Санилла вытерла руки, вышла из-за своей стойки и села напротив:

— Боишься?

Я кивнула. Нет смысла врать, да и просто хотелось с кем-то поговорить. С кем-то, хоть немного похожим на друга.

— Что же он делал с тобой, что так бежишь? Уж мы-то, бабы, много стерпеть можем. И все нам ничего…

Я усмехнулась и просто покачала головой:

— Кажется, сегодня он должен вернуться… Что будет, если придет сюда?

Санилла накрыла мои пальцы теплой мягкой ладонью:

— Не бойся, не придет. Имперцы не суются в Котлован, хоть мы у них и под самым носом.

— Почему?

— Бесполезно. Одиночек отстреливают еще на границе тумана. А при любой опасности все быстро уходят по тоннелям на темную сторону. Имперцам достаются лишь пустые дома. Несколько раз здесь все ровняли с землей, но это ничего не изменило. Да и не выгодно это им — кто тогда грязную работу делать станет?

Рядом звякнули жестяные тарелки. Я повернула голову: в темном углу сидел широкоплечий лигур — я совсем не заметила его: темное на темном. Темная кожа, темные волосы, темная одежда. Он слышал разговор.

Лигур отставил приборы, поднялся, скребя пол ножками отодвигаемого стула, и пошел к выходу. Поравнявшись с моим столом, остановился, уперся в столешницу литым кулаком цвета графита и склонился к моему уху:

— Не жди корабля ни на Норбонн, ни в Кольцо. Лети первым же судном, куда придется. Чем быстрее — тем лучше. У тебя часы, если не минуты.

Я посмотрела в резкое темное лицо, значительно темнее, чем лицо Ларисса, рассеченное длинным глубоким шрамом, сползающим на шею и уходящим в ворот рубашки. Встретилась взглядом с неожиданно светлой зеленью глаз:

— Почему?

— Пока не передумал, — он усмехнулся.

Я сглотнула:

— Кто?

— Мартин, — лигур сверкнул зубами, развернулся и вышел.

Я посмотрела на Саниллу:

— Кто это?

— Гектор, — Санилла скривилась и едва не плюнула ему в спину. Судя по всему, не слишком его жалует.

— Но, он же высокородный?

Санилла пожала пухлыми плечами:

— Ты тоже, так что с того? Много вас здесь… ни к месту. А что до высокородства — так одно красивое название. Ничего о человеке не говорит, уж прости. И сама по породе никогда не суди — мой тебе совет. Скверный человек завсегда скверным останется, во что его не обличи. Главное — нутро, а все остальное… — она махнула пухлой рукой.

— Ты его не любишь?

— Я не восторженная девица, чтобы его любить. И ты поостерегись. Мой тебе совет — не больно-то с ним любезничай. Сама не заметишь, как завязнешь.

Я пожала плечами, подперла кулаком подбородок:

— Почему он так сказал?

Санилла махнула рукой:

— Не слушай его.

— Мне кажется, он что-то знает. Иначе бы так не говорил.

Толстуха поднялась и вернулась к кастрюлям:

— А что тут знать? Даже тут слышали, что твой хозяин на Форсе устроил. Такой просто так не отпустит, уж поверь. И прорицать не надо. Насколько я мужиков знаю — крепко ты влипла, девка. Честно скажу — я сильно удивилась, когда Мартин согласился тебе приют дать. Думала, сразу тебя упакованную и вернет, для того и в стакан подсыпать велел. А оно видишь как… оставил. Пожалел, видать — вот уж не думала, что может.

Меня передернуло. Если уж до этой дыры докатилось…

— И ты ничего не сказала, когда стакан принесла…

— Ты уж не стыди, нечего. Каждый живет, как может.

Она права: что я для нее — чужой человек.

Но брошенные слова вновь вселили страх, о котором я на короткий миг забыла. Что если лигур прав, и де Во уже идет за мной? Прямо сейчас. Я живо представила, как он пересекает пустырь и заходит в дымное марево. Как выходит из тумана и надвигается прямо на меня белесым призраком. С перекошенным от гнева лицом, безумными глазами. Меня передернуло. Сердце заколотилось. Нет!

Я замотала головой, стараясь отогнать ужасное видение, уткнулась лицом в ладони. Нет!

— Санилла, куда ушел лигур?

— Ох, и дурочка… — она всплеснула руками, покачала головой. — Думаешь, великие секреты тебе откроет? Секрет тут один — деньги. Это я тебе и сама скажу.

Я опустила голову и молчала, где-то глубоко в душе понимая, что она права.

— Посмотри на улице. Он обычно курит на лестнице, у портала.

— Это где?

— По коридору, потом налево. Сама увидишь.

Я кивнула и решительно поднялась из-за стола. Если этому лигуру что-то известно — я должна это знать.

Санилла не соврала. Гектор сидел на грязных ступенях портала и курил, положив руки на согнутые колени. Он заметил меня, точнее, почувствовал, обернулся, окинул быстрым взглядом и продолжил сидеть, как ни в чем не бывало.

Я молча стояла, разглядывая его мощную фигуру. Поникшие плечи, спутанные черные волосы. Я никогда не видела высокородного лигура. Лигур-Аас уничтожили несколько лет назад, об этом слышали даже на Норбонне. Он выделялся здесь так же, как я. Чужак. Может, за это его и не жаловали.

— Вас зовут Гектор?

— «Тебя зовут Гектор». Тебя.

Я повторила:

— Тебя зовут Гектор?

Лигур затянулся и выпустил струйку дыма, глядя прямо перед собой, в пустоту. Он курил обычный табак, не вонючие красные листья.

— А ты зверушка де Во, — не вопрос — утверждение. — Смотрю, он любит красивые вещи.

Внутри закипала горячая волна:

— Я не «зверушка». Не вещь.

— Хорошо, — лигур кивнул, по-прежнему глядя перед собой. — Тогда кто ты?

Вопрос поставил в тупик: что значит «кто»?

— Я… Я Эмма. Просто Эмма.

— Чего тебе надо, просто Эмма?

— Почему ты сказал, что у меня есть лишь часы?

— Потому что это правда, — он обернулся и улыбнулся уголком темных губ.

— Ты что-то знаешь.

— А тебе какая разница? Может, знаю. Может, нет. Я много чего знаю.

— Пытаюсь понять, стоит ли тебе верить.

Лигур затянулся последней порцией дыма и отшвырнул сигарету щелчком длинных темных пальцев. Красный уголек мелькнул крошечным фейерверком.

— А ты не обязана мне верить. Но настоятельно советую верить во все самое худшее — так никогда не ошибешься.

— А ты веришь только в худшее?

Он смерил меня льдистым взглядом, резко поднялся и пошел в дом:

— Вот уж не твое дело.

Может, и впрямь, не мое. Зря я к нему подошла. Но он прав — нужно бежать, как можно скорее, здесь нечего дожидаться. Вечером поговорю с Мартином — пусть отправляет куда угодно, если нет ближайшего корабля в Змеиное кольцо.

43

Я просидела до вечера в столовой, наблюдая, как Санилла кашеварит в своем углу. От безделья помогала перебирать какую-то серую продолговатую крупу, которую раньше никогда не видела. По залу плыл тягучий запах горелого сала, паенового масла и жареных плодов капанга. Та еще вонь, но местные, видно, находили это вкусным. Мартин явился вечером — Санилла сказала, что это вечер. В компании Окта, симпатичного чистокровного имперца, пожалуй, моего ровесника, и Бальтазара, с которым я встретилась при входе в туман. Все трое были изрядно помяты и не слишком разговорчивы. Тут же попросили еды и выпивки.

Я притаилась в самом темном углу, где днем обедал лигур. Мартин сидел ко мне лицом. Жадно уминал суп, закусывал капангами и бросал на меня колкие взгляды. Наконец, прокричал, как следует не прожевав:

— Снаружи облава. Как думаешь, что ищут, детка?

Я молчала, чувствуя, как внутри разлилась мерзкая дрожь. Скорее всего, Ларисс уже устроил переполох.

— Верно, — Доброволец кивнул сам себе. — Потерянную вещичку.

Видно, всем здесь доставляло удовольствие называть меня вещью, подчеркивая собственный статус. Но я не верю, что здесь нет беглых рабов.

Мартин вновь вытянулся в мою сторону:

— Чем же ты так хороша, что они подняли все вверх дном? А?

Я сглотнула и, наконец, процедила:

— Не знаю.

— А я хотел бы узнать, — Доброволец с фырканьем осушил стакан, достал красную сигарету. Санилла сказала, что эти листья называются дарной. — Во мне просыпается изрядный интерес. Понимаешь теперь, как мы рискуем, укрывая тебя?

— Я заплатила за риск, — про исчезнувшие монеты я не стала упоминать — пусть думает, что это осталось незамеченным.

— Деньги… — он презрительно скривился. — Всего лишь деньги, детка. Но сдается мне, что ты стоишь гораздо больше двадцати двух тысяч. Я бы с удовольствие перепродал тебя… за двести. Как ты думаешь, ты стоишь двести?

В груди похолодело. Я скрестила руки на груди, стараясь не терять самообладание. Это блеф и бравада. Двести тысяч никто не заплатит.

— Послушай, Мартин, — я пыталась делать вид, что не придаю его словам никакого значения. — Мне не нужен Норбонн. Я хочу попасть в Змеиное кольцо. Но, готова вылететь ближайшим кораблем куда угодно. Только покинуть планету.

Он поднял брови:

— Вот как? Почему?

— На Норбонне он найдет меня. Это глупо.

Мартин расхохотался, утопая в вонючем дыму:

— Я скажу тебе больше, детка: ему даже не придется искать. Тебя схватят, как только ты ступишь на эту чертову планету. И на любую из имперских планет. Но ты никуда не полетишь.

Я нахмурилась, в груди похолодело:

— Что это значит?

— То и значит, — Мартин закинул в рот румяную капангу и нарочито долго жевал, заставляя меня ждать. — Все порты перекрыты. Черные на каждой внутренней станции. Твои голограммы повсюду. Должен сказать, очень красивые голограммы… Начали трясти невольничьи кварталы, хотя по мне — это первейшая глупость. Никто из рабов не рискнет укрывать беглеца. Да после таких мер тебя не рискнет скрывать даже последний безумец.

Я похолодела и встала, глядя на Мартина:

— А вы?

Он вновь затянулся и лениво развалился на стуле:

— А что мы?

— Вы обещали дать мне укрытие.

Мартин молчал, ковыряясь ногтем в зубах. Осушил очередной бокал и уставился, накручивая на палец косицу, замотанную куском красной проволоки:

— Допустим, обещал.

— Что значит «допустим»?

Он поднялся и неспешно подошел почти вплотную. Зажженная сигарета маячила перед самым моим носом, вызывая тошноту.

— Послушай, детка. Вчера я толком не понимал, кому даю укрытие. Ты важная птица, черт возьми… За тебя обещают тридцать тысяч. Это больше, чем мы получили.

Я похолодела и изо всех сил старалась держать лицо — он не должен увидеть мой страх:

— Ты хочешь сказать, что твое слово ничего не стоит?

— Мое слово стоит многого. Но я не люблю, когда меня водят за нос. Мне нужна правда: почему имперцы так хотят вернуть тебя?

Я покачала головой:

— Я не знаю.

Мартин прищурился, оперся на столешницу и навис надо мной:

— Не ври детка. Сейчас не лучший момент.

Я вздохнула и подняла подбородок:

— Клянусь, не знаю. Кажется, это личные мотивы.

Мартин вытянул губы трубочкой, раздумывая, отстранился:

— Это интригует. Личные мотивы — залог хорошей сделки. Ты же торговала, знаешь, когда можно задирать цену. Ведь так?

Я промолчала.

Мартин кивнул сам себе:

— Правильно — когда видишь, что в глазах покупателя появился интерес. Тогда и можно прибавлять. Главное — не перегнуть, а то сорвется… В любом случае, советую сидеть здесь, сколько понадобится. Не думаю, что эта шумиха быстро прекратится. Подключена даже гвардия Сенатора.

Я коротко кивнула и поспешила выйти. Меня лихорадило. Мартин — скользкий тип, но он дал слово. Если оно, действительно, хоть чего-то стоит… Я поднялась в свою конуру, подперла дверь сломанным стулом и села на кровать. Пружины скорбно скрипнули, проминаясь под весом моего тела. Я закрыла лицо руками, стараясь унять охвативший меня нервный жар. Здесь нет надежного укрытия, но за границей Котлована нет и этого. У меня нет выбора. Если обшаривают все порты — Доброволец прав: покидать Котлован будет огромной глупостью. Но я не доверяю Добровольцу и его людям… Но и выбора нет.

Известно ли уже де Во о моем побеге? Едва ли Ларисс может предпринять такие серьезные меры без его помощи. Я бы дорого отдала, чтобы посмотреть на его лицо в тот момент, когда он об этом узнал. Как резануло сталью в глазах, как исказились в предельной злобе холеные черты. Но гвардия Сенатора… как бы я хотела, чтобы Доброволец соврал. Де Во говорил тогда, что Совет Высоких домов хочет моей смерти. Тогда, кто именно поднял гвардию Сенатора?

Я легла, глядя в мутный облупившийся потолок с жалкими остатками росписи, с которого свисали мохнатые длинные тенета. Сколько придется отсиживаться в этом ужасном месте, накрытом, словно колпаком, плотным туманом?

От внезапного стука в дверь я тут же села. Не стука — кто-то выбивал дверь ногой. Хлипкая преграда быстро сдалась, и стул с грохотом отлетел к стене.

44

Доброволец ввалился в комнату и прислонился плечом к стене. В воздухе поплыл тошнотворный запах дарны — не понимаю, как они могут это курить.

— Ты совсем одна?

Я напряглась и села на кровати:

— С кем я должна быть?

Он пожал плечами:

— Кто знает, что тебе взбредет в голову.

— Ты пьян.

— Я пьян каждый день, этим никого не удивишь. Но не каждый день вижу такую красотку. Хочу знать, так ли ты хороша, что из-за тебя можно перекрывать порты и поднимать гвардию Сенатора. Я имею право это знать.

Еще этого не хватало!

Доброволец плотно прикрыл створку двери и направился ко мне. Я вскочила, лихорадочно осматриваясь, чем, в случае чего, можно его ударить. Как назло, поблизости ничего не было. Он обошел кровать и оказался уже в трех шагах. Я попятилась, почувствовав край подоконника — дальше отступать некуда.

Мартин подошел вплотную и смотрел снизу вверх. Как большинство норбоннцев, ростом он был мне до плеча, но это не значило ровным счетом ничего. Мужчина оставался мужчиной. Коренастый, широкоплечий, с крепкими жилистыми руками, огромными, несколько непропорциональными ладонями и толстой бычьей шеей. Большинство женщин, какой бы расы они ни были, не справится даже с самым хилым из них. Разве что вальдорки. Доброволец по-хозяйски положил руку мне на талию и поводил большим пальцем, поглаживая через тонкую ткань. Меня передернуло от этого жеста.

— Знаешь, как говорят?

Я молчала. Лишь вцепилась в его запястье, стараясь убрать руку, но это было просто смешно — ее не удавалось сдвинуть ни на миллиметр. Я лишь слабая женщина со слабыми руками.

Мартин обхватил меня другой рукой:

— Говорят, что в постели все одного роста, детка.

В мгновение ока он опрокинул меня на кровать и навалился сверху. Косы свалились мне на лицо. Он оказался неожиданно тяжелым для его роста, просто неподъемным.

Я не делала попыток скинуть его — понимала, что это бесполезно: наши тела так продавили старую кровать, что я оказалась в прочной ловушке. Лишь посмотрела в глаза, надеясь найти в них хоть что-то разумное:

— Мартин, не нужно. Прошу. Не нужно.

Он провел пальцами по моей щеке. Совсем другие пальцы: грубые, шершавые. Другие прикосновения. Будто провели мелким наждаком.

— Детка, ты ведь понимаешь, что в твоих интересах не ссориться со мной?

— Я не хочу с тобой ссориться.

— В таком случае, не ломайся. Ведь от тебя не убудет. Ты всего лишь имперская шлюха.

Я уперлась ладонями в его грудь и толкнула со всей силы, но это вызвало лишь смешок.

— Я не шлюха.

Он кивнул:

— Судя по всему, ты не просто шлюха. Ты очень, очень хорошая шлюха. Ты шлюха шлюх!

Он задрал платье, и я почувствовала его руку:

— Мне с первого взгляда стало интересно: такие же рыжие волосы у тебя там, или нет? А оказалось и вовсе гладко.

Мартин вклинился коленом между ног, мешая мне свести их, и по-хозяйски, уверенно водил пальцами, нащупывая самое чувствительное место. Я выгнулась, стараясь вывернуться из-под его тела, но он лишь хмыкнул и проник пальцем:

— Ты мне нравишься, детка. Очень нравишься. Веди себя смирно, и будешь нравиться только мне. Никто не тронет.

Он склонился и шумно понюхал мои волосы, оставил дорожку влажных, отравленных дарной поцелуев на шее. Я шипела и инстинктивно пыталась скинуть его, но эти жалкие попытки вызвали лишь раздражение:

— Хватит! — Мартин прижал согнутую руку к моей шее. — Не люблю строптивых баб. Поломалась для виду — и хватит. Не зли меня — хорошего не выйдет.

Он полез рукой в вырез платья, елозил по груди. Я брыкалась и пыталась укусить за руку, но это все выглядело жалко. Он расстегнул штаны, выпуская на волю налившийся член, темный, синеватый от вздутых вен:

— Хватит, сучка, — он тряхнул меня за плечи. — Здесь тебе никто не поможет. Будь паинькой. Или я прикажу ребятам тебя подержать. Им понравится. Ты этого хочешь?

Я нервно замотала головой, вцепившись в его руки.

— Вот и хорошо. Не набивай себе цену, тут это не прокатит. А мы посмотрим, — он отстранился и пару раз провел рукой по уже без того налитому стволу, — так ли высокородный член отличается от моего. Ну же, смотри мне в глаза.

— Мартин!

Я от неожиданности вздрогнула и повернула голову в сторону двери. У стены стоял лигур, скрестив руки на груди и качая головой:

— Мартин, лучше не надо.

Пыл Добровольца все же поубавился. Он нехотя отстранился от меня:

— Если хочешь, можешь ее подержать. Или просто смотри, если так нравится. Не жалко.

— Мартин, это не правильно. Она заплатила за нашу помощь. И, ты же знаешь: ты связан договором. Крепко связан. Не глупи. Твоя похоть может дорого обойтись. Очень и очень дорого.

Я закивала, впившись в лигура молящими глазами.

Мартин слез с меня и направился к Гектору, не застегивая штанов:

— «Нашу помощь»? Нашу? За мою, — он ударил себя в грудь кулаком. — Мою помощь. А ты никогда здесь не будешь своим — такой же имперский перебежчик, как и она. Кто ты такой, чтобы мне что-то твердить о договоре?

— Тем не менее, — голос Гектора звучал очень тихо, приглушенно. — Она заплатила за кров и защиту — так дай ей их. Она имеет на это право.

Мартин покрылся красными пятнами:

— Или что?

— Или мне придется вышвырнуть тебя, прости. Тебе сказано и обещано. И если тебе плевать на деньги — ребята не разделят это мнение. Или все мало? Остынь, Мартин. Договор на то и договор, чтобы его соблюдать. Ты неглупый малый — сам знаешь: с кем можно шутить, а с кем не стоит.

Гектор был на две головы выше норбоннца, шире в плечах. Доброволец прекрасно понимал, что в кулачном поединке он заведомо проигравший. Мартин кое-как застегнул штаны:

— Ты сейчас сделал очень большую ошибку, лигур. Очень большую. Спросят и с тебя.

45

Доброволец поспешно вышел, и его шаги затихли на лестнице.

Я спустила ноги на пол, оправила платье. Теперь я сгорала от стыда.

— Что теперь будет?

Гектор едва заметно повел черными бровями:

— Не знаю.

— Зачем ты вмешался?

Лигур опустил голову и что-то сосредоточенно разглядывал на полу:

— Он поступил, как свинья. Или ты разочарована моим появлением.

Я замотала головой:

— Я благодарна. Только, что теперь?

— Мы оба ждем корабль. Я хотел бы сказать, что ему не долго нас терпеть, но по твоей милости порты перекрыты. Это правда. В городе настоящие рейды.

Я опустила голову:

— Я этого не хотела. Не хотела, чтобы у кого-то были сложности.

Он пожал плечами:

— Мы много чего не хотим.

Лигур развернулся, чтобы уйти, но я окликнула:

— Гектор, у меня к тебе деловое предложение.

Он бросил хмурый взгляд и, молча ждал пояснений.

— Я хочу, чтобы ты охранял меня, пока мы здесь. За деньги. Я заплачу имперским золотом.

Он брезгливо скривился, шрам на щеке будто разошелся:

— Я не наемник, — развернулся и все же вышел.

Я сидела на кровати, поджав ноги, и слушала, как затухают на лестнице его тяжелые гулкие шаги. Неужели я оскорбила его этим предложением? Наверняка, оскорбила.

Я уткнулась лицом в ладони и шумно дышала, стараясь унять дрожь. Я была рада появлению лигура, но теперь отчетливо понимала, что все усложнилось. Очень усложнилось. Как ни чудовищно это звучит, но лучше бы Доброволец изнасиловал меня, получил то, что хотел. Теперь он может выставить меня — и я пропала. Или того хуже — продать. Он уже понял, что я ценная добыча. А продать он может, нутром чую. Сердце безумно колотилось, отдавалось пульсацией в висках. Меня почти лихорадило. Если выбирать между Добровольцем и де Во — выбор для меня очевиден. Я боялась даже представить, что может быть, окажись я теперь в его руках.

Я тряхнула головой, повторяя сама себе:

— Не думать. Не думать. Не думать.

Если Доброволец все же сдержит обещание — когда это будет? Я верила лигуру — если в городе рейды, так скоро это не успокоится.

Я посмотрела на дверь с печально повисшей на одном гвозде задвижкой. Засовы, конечно, не помогут, но сюда уже проторена дорожка. Мне хотелось хоть немного спокойствия. Хотя бы временно. Не думаю, что Гектор кинется спасать меня каждый день. Помнится, Дерик говорил, что здесь все норы одинаковые. Значит, я могу сменить комнату, раз все они пустуют.

Я надела накидку и вышла в темноту довольно широкого коридора. Решила начать с самого дальнего конца. Пыльные желтые лампочки на потолке едва-едва тлели, толком ничего не разобрать. Я просто открывала двери, находила выключатели на косяках и заглядывала в комнаты. Везде примерно одно и то же. Грязь, дохлые бабочки и куча покрытого толстым слоем жирной пыли хлама. Здание прежде было какой-то старой гостиницей, в которой сохранилась меблировка номеров. Но от ветхости и сырости Котлована это все было почти непригодным. Тем не менее, несколько комнат показались мне даже приличнее, чем моя, в одной я обнаружила почти чистый матрац. Можно слегка прибрать, помыть — и будет не так уж и плохо.

Я толкнула следующую дверь и отскочила: на меня направлял пистолет щуплый стриженный мальчишка, пожалуй, мой ровесник. По виду многосмеска с безумными черными глазами, но короткие волосы заставляли задуматься.

— Стой! — пистолет в его руках опасно дрогнул и я замерла. — Ты имперка.

Он сидел на полу у кровати, весь сжался, сгорбился, втянул голову в плечи. Я сглотнула и постаралась ответить, как можно спокойнее:

— Нет. Это не так.

— Н-не заговаривай мне зубы. Ты высокородная, — пистолет все еще ходил в его руках. Палец в любой момент мог дрогнуть и нажать на курок.

— Что с того? — я старалась выглядеть невозмутимо.

— Тебя подослали за мной? Говори! — парнишка покрылся красными пятнами. — Так и знал, что продаст!

Я сделала шаг назад:

— Никто меня не подсылал.

— Стой на месте, не то выстрелю!

Я замерла. Парнишка был до смерти перепуган. Он поднял руки с оружием, которые непроизвольно начали опускаться, целя куда-то в пол:

— Кто ты такая?

— Меня зовут Эмма. Эмма, — я говорила, как с неразумным ребенком.

— Что ты здесь делаешь?

Я пожала плечами:

— Прячусь.

— Ты все врешь.

— Зачем мне тебе врать?

Я была в растерянности. Не знала, что делать в таких ситуациях, что говорить. Парнишка принял меня за врага и не поверит никаким словам.

Я услышала за спиной едва различимые шаги и голос Гектора:

— Раст, положи пистолет, она своя.

Парнишка какое-то время переводил воспаленный взгляд с меня на Гектора, наконец, медленно опустил руки, выронил оружие и уткнулся головой в колени. По тому, как сотрясалась его спина, я бы сказала, что он плачет.

Я обернулась к лигуру:

— Спасибо. Снова.

Он не ответил, лишь окинул колким взглядом.

Я кивнула на паренька:

— Что с ним?

— Просто боится до одури. Он беглый раб, как и ты.

— Чей раб? — не понимаю, зачем спросила. Мне все равно.

— Принца Пирама. Услышал, что перекрыли порты и проводят рейды — решил, что из-за него.

Мне стало даже смешно. Я улыбнулась и опустила голову:

— А это все из-за меня.

Мне вдруг стало как-то легко. Не хочу так же сидеть и дрожать, бояться каждого шороха. Это будет значить, что они все еще имеют власть надо мной. Этот парнишка, сам того не понимая, вдруг показал мне, каким можно быть малодушным.

Я опустилась рядом с ним и погладила по черной коротко остриженной голове. От прикосновения он вздрогнул, замер на какое-то время, и обмяк, позволив водить пальцами по жесткому ершику.

— Ты не должен бояться, — говорила не ему — себе. — Слышишь меня, Раст? Если ты все еще боишься — значит так и остаешься рабом. Значит, они имеют над тобой власть. Это значит, что твой побег не имеет смысла. Здесь ты в безопасности.

Я почувствовала, что он притих. Поднял красное от слез лицо и пробормотал, глядя на меня:

— Они не имеют власти надо мной.

46

Мы вышли, оставив Раста одного — кажется, обоим было неловко смотреть на его слезы, и пошли по полутемному коридору

Гектор устало посмотрел на меня:

— Откуда ты взяла такие слова?

Я пожала плечами:

— Не знаю. Мне бы самой очень хотелось их услышать. А тебя, я вижу, так и тянет меня спасать. Может, возьмешь деньги? Раз уж так выходит…

Он опустил голову, долго шел молча, проигнорировав мои слова. Я слышала только его шумное напряженное дыхание и видела рассеченную правую щеку. Чудовищный шрам. Даже не представляю, как можно получить такой.

— Глупо решаться на поступок, если кишка тонка. Даже за деньги. А если совершил — изволь расхлебывать. Это справедливо. Няньки заканчиваются вместе с грязными пеленками.

Я сразу поняла, что он не о себе, о том мальчишке. Просто ушел от вопроса.

Я пожала плечами:

— Страх — естественное чувство для человека. Наверное, если не будем бояться, мы перестанем быть людьми.

Гектор кивнул, усмехнулся:

— Но ты, смотрю, не слишком дрожишь. Значит, ты не человек?

— Что толку дрожать? — я вновь пожала плечами.

Хотелось ему верить. Не знаю почему. При общении с Мартином все внутри сжималось и кричало: «Будь осторожна!» А здесь — полное спокойствие. Хотя, именно это и должно бы насторожить. Люди часто оказываются не теми, кем кажутся. Я бы даже сказала иначе: всегда оказываются не теми, кем кажутся. Мне вдруг мучительно захотелось, чтобы Гектор не изменился. Рядом с ним было спокойнее. И не хотелось, чтобы он уходил. Что бы Санилла про него не говорила… но едва ли такие слова рождаются на пустом месте.

Я усмехнулась собственным мыслям — глупым мыслям. Он всего лишь спас меня от насильника, а я, уцепившись за этот поступок, который для него наверняка ничего не значит. Сделала из Гектора волшебного рыцаря из старых глупых сказок, в которые не верят даже дети. Рыцарей не бывает. Всего лишь один жест…

На Норбонне злые дети развлекались тем, что злили кошек и кидали их в трубы вентиляции. Вылетая из шахты, перепуганное животное намертво вцеплялось в первый же предмет или в первого же человека, вставшего на пути. И требовалось немало усилий, чтобы заставить кошку отцепиться. Сейчас я напоминала себе эту безумную кошку. Инстинктивно пыталась уцепиться за Гектора, даже понимая, что это глупо и опасно. Я просто искала любую опору.

Я сама не заметила, как мы прошли весь коридор и оказались у лестницы. Он достал сигарету, закурил:

— Что ты там искала? — он кивнул в глубину коридора.

Я опустила голову — он будто отчитывал меня:

— Другую комнату.

Гектор медленно затянулся и неспешно выдул сизую струю дыма, прищурился, отчего на переносице залегли две глубокие складки:

— Может и правильно. Но, думаю, он больше не придет к тебе. И другим запретит.

Я нахмурилась:

— Откуда такая уверенность?

— Считай это интуицией.

Ответ ни о чем… Странный он. Я стояла и молча смотрела, как он курил, сжимая белую сигарету темными, почти черными пальцами с продолговатыми, такими же темными ногтями. Не замечала такого в Лариссе. Но тот всего лишь полукровка. Рельефное лицо с глубокой ямкой на выдающемся подбородке. Прямой нос с широкой спинкой и слегка раздвоенным кончиком. Кажется, был, как минимум, один перелом. Широкая нижняя челюсть и узкие губы с чуть вздернутыми уголками, отчего казалось, что он все время насмехался. Шрам рассекал щеку, будто перечеркивал изображение. Будто чья-то рука небрежно зачеркнула рисунок на бумаге. Часть длинных черных волос собрана в тугой хвост на затылке. Мне нравилось на него смотреть. И мне нравился запах его табака.

— Вы с ним не ладите, да?

Он оторвался от сигареты:

— Так заметно?

— Да, если честно.

— Терпим друг друга, если хочешь. Нам ни к чему любезничать. Главное, что каждый делает свое дело.

Я облокотилась на пыльные перила, и железо тут же отозвалось отвратительным скрипом:

— Кто он такой?

Больше хотелось задать другой вопрос: кто ты такой? — но знала, что Гектор не ответит. Подожмет темные губы и промолчит. Уже знала.

— Мартин?

Я кивнула.

— Бывший наемник.

— Что это значит?

Наемник — размытое понятие. Но ясно, что он имел в виду не вольнонаемную прислугу. На Норбонне наемников не было, либо я о них ничего не знала. Слышала лишь слово, полное тайного смысла, но толком не понимала, что оно значит.

— Это значит, что он человек, для которого не существует грязной работы. Назови любую и попадешь точно в цель.

— Убийца?

Гектор кивнул:

— Теперь сам не занимается, но распоряжается всеми ребятами из Котлована. Заказные убийства, контрабанда, скупка краденного, заказные кражи, подстрекательства и прочие, так необходимые обществу услуги.

— А кто за это платит? Неужели, имперцы?

— Именно, — он усмехнулся. — Ты даже представить не можешь, насколько популярны его услуги.

— Он разве не сопротивленец?

— Мартин? Сопротивленец? — Гектор хрипло расхохотался в голос и выронил изо рта сигарету. — Приспособленец. Это будет вернее. Конечно, он нужен: Котлован — единственное связующее звено с Сердцем Империи для таких, как я. Но, как по мне — редкая сволочь, с которой надо быть постоянно начеку.

— Тогда почему ты влез, если с ним опасно ссориться?

Я, действительно, не понимала. Он меня даже не знает.

— Потому что он хотел сделать большую глупость. А я не собираюсь за него отвечать.

— Отвечать? — я заглянула в его темное лицо. — Перед кем?

Он холодно улыбнулся, сверкнув глазами:

— Перед совестью.

Он будто что-то недоговаривал, все время ходил вокруг да около. Впрочем, они все недоговаривают — пора привыкать.

Гектор вновь насупился и опустил голову. Не хочет отвечать, уже поняла.

— Не бери в голову — это наши с ним дела, — он повел бровью и взялся за перила, собираясь спускаться.

Я окликнула:

— Гектор, где тебя найти… если что?

Он спустился на пару ступеней, обернулся:

— Меня не надо искать. Ни к чему.

47

За прошедшую неделю я ни разу не видела Гектора, но и Мартин, к счастью, больше не беспокоил. Неделя в Котловане. Казалось, живу здесь целую вечность. О недавнем прошлом напоминали лишь коварные липкие сны. Я открывала глаза, видела свою новую реальность и с облегчением выдыхала. Я перебралась в комнату с чистым матрасом, но золото трогать не стала — так показалось сохраннее. Насколько могла, более-менее привела свою новую нору в приличный вид. Сгребла мусор и пыль, протерла окно и выкинула дохлых насекомых. Кажется, стало даже легче дышать.

Я умирала от безделья и неизвестности, целыми днями слонялась между норой и столовой, меряя шагами известный маршрут.Иногда выходила на улицу и гуляла вокруг старого отеля, который они называли штабом. Дальше отходить боялась — в тумане легко заблудиться или нарваться на кого-нибудь. Зачем рисковать лишний раз. Штаб — огромное здание, верхние этажи утопали в тумане — я досчитала только до восемнадцати — с глубоким парадным порталом и лестницей в сто десять ступеней, на которой любил курить Гектор. Пожалуй, на верхних этажах находиться было опасно из-за угрозы обрушения. Едва ли туда поднимался кто-то кроме насекомых. Портал все еще сохранял следы былой роскоши — искусную резьбу по камню. Сложные узоры прорезали глубину портала лентами, создавая величественную перспективу. Плотный тягучий воздух с запахом сырости и какой-то ядовитой едкой химии пропитывал и разлагал все вокруг, кроме камней, серое дымное марево — внутри было немного лучше. Я возвращалась в столовую и сидела в углу, слушая, как Санилла гремит кастрюлями. Иногда помогала, если она мне доверяла какую-то несложную работу.

Безделье порождало мысли. Я гнала их, но они снова и снова настигали меня. Я снова возвращалась в ненавистный дом, видела ненавистные лица, слушала ненавистные голоса. Порой воображение так глумилось надо мной, что казалось, будто де Во стоит за спиной и вот-вот схватит за волосы. Слышала ядовитый голос проклятого полукровки, нашептывающего прямо в ухо: «Покорись, прелесть моя». Меня передергивало, и я в ужасе оглядывалась, вызывая тревожные взгляды Саниллы. Я клялась себе, что забуду, что они не имеют никакой власти надо мной, но страх пророс настолько глубоко, что истреблять удавалось лишь ростки, а живучие корни продолжали разрушать меня изнутри.

Я сидела у стойки, пила кофе и таскала из вазочки засахаренные фрукты. В столовой было пусто, несмотря на то, что уже темнело. До ночи обычно все возвращались, галдели и утопали в вонючих парах дарны.

— Так и знал, что это ты!

Я повернулась и увидела своего приятеля из башни Яппэ:

— Клоп?

Он был осколком прошлой жизни — уже отбитым, но все еще родным. Смуглое лицо, лукавый взгляд, всклокоченные волосы теперь украшали нелепые косицы — как у Мартина.

— А ты что здесь делаешь? — он широко улыбнулся и жестом пригласил меня за стол.

Я прихватила чашку и вазочку, устроилась напротив. Я, правда, была рада ему, не смотря ни на что. Он спасался сам — не мне его винить.

Клоп долго смотрел на меня:

— Ты красивая. Еще красивее, чем тогда, в башне.

— Откуда ты здесь?

Он самодовольно хмыкнул:

— Помнишь, я же говорил что мой дядя Мартин тут самый главный.

— Да, — я кивнула, — теперь помню.

— Успел неделю назад, пока порты не перекрыли. В городе был, только вчера сюда привели. Я тебя сразу узнал — по голограмме. Слышала, тридцать тысяч дают!

Я кивнула, и поежилась от омерзения — что тут скажешь. Во мне никто не видит человека: видят шлюху и цену.

— Как там дома?

Клоп хмыкнул:

— Квартал, где твой дом был, выгорел — теперь гора оплавленного стекла. Но ее скоро Большая дюна сожрет. И так пришлось бы переезжать. Башню Яппэ снесли имперцы, еле ноги унес. — Он покачал головой и засунул в рот марципан: — не советую туда возвращаться — свои же сдадут. Бабка Ангела чуть не охрипла на рынке, доказывая, что вы с матерью краденым торговали, и ее саму обворовали. Даже пальцы загибала, перечисляла. После пожара столько слухов о тебе пошло — за всю жизнь не отмоешься. Кто-то вообще говорил, что ты незаконная дочь Великого Сенатора.

Я нахмурилась:

— Глупости какие. Разве им не стыдно? Уж мать-то за что?

Клоп деловито пожал плечами:

— А чего им стыдиться? Ты все равно далеко — и не услышишь. — Он откинулся на спинку стула, прищурился: — а ты чего бежала? Неужто, плохо?

Я насторожилась:

— О чем это ты?

— Да не прикидывайся, ведь все знают.

— Что знают?

— Что имперской подстилкой была. Вон — и волосы целые. Чем плохо-то? Лежи себе, да ноги раздвигай.

Во мне все закипало. Хотелось ударить мальчишку по лицу, но я сдержалась — ничего хорошего не выйдет, только лишнего врага наживу. Он нагло прищурился. Его глаза живо напомнили другие. Как же они похожи.

— Не лезь не в свое дело, Клоп. Лучше скажи, где все — уже ночь?

— Может, ты тоже не в свое дело не полезешь?

Обиделся, гаденыш. Вдруг, он замер, прислушиваясь. Лицо сосредоточенно вытянулось. Со стороны коридора послышался не то шум, не то гул, не то шорох. Клоп подскочил и, к счастью, побежал к дверям, избавив меня от своего общества. Шорох нарастал, и дрожь внутри подсказывала, что что-то случилось.

48

Я не сразу поняла, что происходит. Парни ввалились скученной толпой, мелко перебирая ногами. Я встала со стула, попятилась поближе к Санилле, чтобы не мешать. Они несли лигура. Пришаркали к стойке и положили его на раздаточный стол. Точнее, свалили как тушу. Все было в крови, от дверей к стойке тянулась дорожка свежих густых кровяных капель.

Санилла выронила кастрюлю, и та с невыносимым грохотом куда-то откатилась:

— Что же это с ним?

Мартин скривился:

— Подстрелили, как видишь. В борделе.

— Кто?

Доброволец привычно взял бутылку, отпил прямо из горлышка:

— А некому? — он был красный, грязный. — Эй, Клоп! Где ты?

Мальчишка вбежал в двери:

— Здесь.

— Иди, притащи сюда Ника. Надеюсь, он трезвый. Помнишь, где?

Тот кивнул и тут же убежал.

Ник не слишком верно держался на ногах. Полноватый имперец средних лет с обрюзгшим красным лицом. Я подошла к Санилле:

— Он кто?

— Здешний доктор. Почти не трезвеет, но дело свое знает.

Я посмотрела на Ника и ужаснулась. Хорош доктор… Какое дело — он едва на ногах стоит! Он растолкал парней, подошел к столу и ткнул пятерней в бок Гектору. Тот застонал и выгнулся от боли, голова беспомощно свесилась со стойки, длинные волосы упали на пол. Ник скривился, повернулся к Мартину и покачал головой, капризно поджав губы:

— Лучевая… Да еще и такая глубокая.

— Залатаешь?

Медик брезгливо пожал плечами:

— Шить надо. Чистить. Возни много, материала много. А толку может и не будет.

Доброволец повел бровью, но ничего не сказал. Похоже, всем просто плевать, что он умирал. Я повернулась к Санилле:

— Да что же это? Почему они раздумывают?

Та опустила глаза, будто была виновата в чем-то:

— Как Мартин скажет — так и будет.

— Вы все тут с ума сошли, что ли?

Уже было плевать, кто что подумает: живой человек истекал кровью, а они просто стояли и взвешивали идиотские за и против! Я подошла, положила тяжелую голову раненного лигура на стойку и повернулась к Мартину:

— Спасите его. Что же вы, не люди что ли?

Доброволец усмехнулся, скрестил руки на груди:

— Что это так просишь? Как за родного. Тебе-то до него какое дело? Или заступничка пожалела?

Это было за гранью понимания. Разве тут что-то надо объяснять? Если Доброволец так мстит — это уж слишком жестоко. Я порывисто взяла Мартина за руку, сжала в ладонях. Все замолчали и замерли, наблюдая.

— Прошу, Мартин. Умоляю, спасите его. Он же ваш друг. Будь на его месте любой из вас, я просила бы точно так же. Любая жизнь стоит того, чтобы ее спасти.

Доброволец пристально посмотрел мне в глаза:

— Любая может и стоит. Эта — едва ли. Потом еще спасибо скажешь.

Я потеряла дар речи. Спасибо? За что? Пробормотала:

— Так же нельзя! Он живой. Он один из вас.

— Ммм… Пока живой. Потом не живой. Мертвым от него будет больше пользы, поверь. Или меньше вреда… Он не один из нас, детка. Ты еще не поняла?

Я стиснула грубые пальцы:

— Да какая разница? Пожалуйста. Спасите его.

Мартин долго молча изучал мое лицо, потом повернулся к Нику:

— Залатай его, что ли. Видали, как просит! Мозгов нет, глаза жалостливые. Дура — и есть дура. Сама потом поплачешь.

Я с облегчением вздохнула, не обращая внимания на злые слова.

— А ты, сердобольная, сама за ним ухаживать будешь. Чтобы эту собаку залатать, ветеринар нужен, а не врач. И помощи не проси, если что. Сама. Хоть на что-то сгодишься.

Я с готовностью кивнула. Сама так сама, главное, чтобы Гектора спасли… хотя бы попытались спасти.

Лигура сволокли со стойки раздачи, подхватили на руки и потащили вглубь коридора вслед за неверной поступью Ника. Он был совсем как мертвый. Я не представляла, как этот алкаш сможет зашить рану.

Медблок оказался всего лишь в подвале в двух шагах от столовой. Когда мы спустились на несколько ступеней, я уже почуяла аптечную вонь, которую не переносила с самого детства. Удивлюсь, если там, действительно, чисто. Прошли узким пыльным коридором, миновали мутную стеклянную дверь и вошли в неожиданно светлое помещение. После вездесущей полутьмы белый холодный свет бил по глазам, заставляя невольно зажмуриться. Даже защипало от навернувшихся слез. Ужасный свет и нестерпимый больничный запах. Теперь не удивляюсь, почему Ник постоянно пьян — я бы тоже здесь долго не выдержала.

Ник по-хозяйски зашел на свою территорию, кивнул ребятам на блестевший холодной сталью операционный стол с круглой нависающей многоглазой лампой, напоминающий скорее челночный корабль, чем светильник. Лигура уложили, и Ник велел парням убираться. Те не возражали. Я посмотрела на Гектора и повернулась к дверям — лучше уйти, чтобы не раздражать Ника. Но он окликнул:

— А ты куда собралась?

— Не хочу тебе мешать.

Он открыл навесной ящичек с глянцевой белой дверцей, достал бутылку со спиртом, плеснул в стакан. Зажмурился и выпил одним махом. Скривился так, что я почувствовала омерзительный вкус у себя во рту.

— Иди сюда. Кто, по-твоему, рану шить будет. Я что ли?

Я опешила:

— Ты же врач.

— И что? — он снова плеснул, снова выпил, шумно занюхал рукавом. — Не видишь, дура, что выпимши я? Заколю эту собаку — и дело с концом. Да и руки теперь не верные.

Я попятилась, похолодела:

— Я же не умею.

— Тряпье зашить наверняка можешь. Тут почти то же самое.

Он вытащил кусок какой-то синей резиновой трубки:

— Космы свои подвяжи, тут тебе не бордель. Больница все же.

Я молча послушалась. Собрала волосы в хвост и завязала резиновым жгутом. Руки тряслись так, что я не могла контролировать дрожь, почти не чувствовала пальцев. Как я смогу что-то зашить, тем более, живого человека. Такое и представить невозможно.

Ник подошел к столу, стянул с Гектора куртку, рваную рубашку, оголяя по пояс. Я увидела чудовищную рдеющую рану слева, на темном боку. На белой коже она показалась бы еще ужаснее. Четкая, длинная и глубокая, будто прорезали острым широким раскаленным ножом. Края разошлись, как раскрытый птичий клюв, демонстрируя прижженное мясо. Что там, слева? Кажется, желудок. К горлу подкатывала тошнота — я не смогу даже приблизиться

Ник затянул руки и ноги Гектора ремнями, привязав к столу. Это какой-то кошмарный сон наяву.

— Чего встала? Пошли, ждать нечего.

Он подошел к раковине, вымыл руки сам, заставил меня сделать то же самое. Достал какой-то гелеобразный антисептик, размазал до самых локтей. Я повторяла за ним. Кажется, запах спирта будет преследовать меня весь остаток дней.

— Перчаток нет — не спрашивай.

Я и не думала. Знать не знала, что нужны перчатки. Я сама чувствовала себя пьяной, надышавшись спиртовых паров. Казалось, все это происходит не со мной, я лишь наблюдаю и вот-вот проснусь. Ник достал запаянный контейнер со стерильными инструментами, три шприца.

— Что это? — я кивнула на шприцы.

— Наркоз. Даже я не хочу на живую чистить.

Он ловко обколол рану. Несмотря на выпитое, движения были уверенными, четкими. Он все сможет сам. Опыт многое значит.

Я отстранилась к стене, качая головой:

— Ник, у тебя прекрасно получается. Сделай все сам. Я не смогу.

Он бросил хмурый взгляд и отложил использованные шприцы:

— Давай, идем. Подошла сюда и взяла себя в руки. И чтобы я твоего крысиного писка больше не слышал. Или брошу его здесь.

Бросит. Не сомневаюсь, что бросит. Будь на его месте проклятый де Во, я бы не пошевелила и пальцем. Я судорожно вздохнула и на ватных ногах подошла к столу.

49

Рану надо было почистить — срезать сваренную некрозную ткань. Ник сказал, что иначе края не срастутся, и начнется что-то страшное. Он вручил мне скальпель и пинцет:

— Этим режешь, этим держишь. И не тяни — наркоз не вечный.

Я боялась даже посмотреть. В носу свербили пары спирта и омерзительный запах больницы, я едва не падала в обморок. Умоляюще посмотрела на Ника, но он лишь притопнул ногой:

— Режь, сказал.

Я замотала головой и опустила инструменты в контейнер:

— Я зашью, обещаю. Но резать не смогу.

Ник плюнул на пол, швырнул мне рулон ватного полотна:

— Тампоны крути, дура. Вот так, — кинул мне белый комок, зажатый в каких-то изогнутых щипцах, и подставил стеклянную чашу.

Я справилась быстро — это оказалось не сложно. Ник велел брать тампоны длинными щипцами и убирать кровь, чтобы она не заливала рану. Я холодела, едва не падала в обморок, но сцепила зубы и старательно делала то, что он просил. Уж не знаю, так ли, как надо — как могла. Руки тряслись, я все время боялась ткнуть не туда. К счастью, много вычищать не пришлось — рана была свежей. Лишь тонкий слой мертвой ткани, не толще яблочной кожуры. Я видела, как скальпель срезает плоть, как место среза тут же начинает обильно кровоточить, и все становится нестерпимо багровым. Меня мутило, я все время порывалась зажать рот рукой. Кровь натекала прямо на стол, и под лигуром образовалась глянцевая красная лужа. Как на бойне.

Ник с грохотом побросал в жестяную раковину инструменты, вымыл красные от чужой крови руки. Обработал рану каким-то едким желтым порошком, который остановил кровь. Дал мне большую гнутую иголку, катушку странных полупрозрачных ниток и щипчики, похожие на обычные плоскогубцы.

— Шей. Ты обещала.

Я не стала отпираться. Обещала. И слово нужно держать.

Никогда не видела, как это делают, но к счастью, хотя бы видела зашитую в больнице рану. У соседского мальчишки, который свалился с крыши на кучу железной арматуры. Его даже отвозили в имперском корвете. Запомнила, потому что показалось удивительным, что рану не зашили одной ниткой. Были сделаны отдельные стежки и завязаны двойные узлы на каждом.

Я зажимала в руке иглу с вдетой ниткой. Зажмурилась, вздохнула. Гектор казался таким спокойным, будто просто мирно спал.

— Только не умирай.

— Ну же!

От выкрика Ника я вздрогнула и, не задумываясь, воткнула иглу. С трудом протащила нить, преодолевая сопротивление ткани, обрезала и накрепко связала два конца. Стежок за стежком. По мере того, как рана закрывалась, мне становилось спокойнее. Руки перестали трястись, и я методично прокладывала стежок за стежком, будто делала это много раз. Он будет жить. Обязательно будет. Он должен. Мне должен.

Я закончила. Ник с интересом посмотрел на работу:

— Ты точно никогда не шила, девочка?

Я замотала головой.

— У тебя дельные руки. А откуда такие узлы?

— Видела однажды.

Ник усмехнулся и снова отхлебнул спирта — как только на ногах стоял:

— Не так, как нужно было. Но аккуратно и крепко — самое главное. Если после всего этого его высочество не вздумает поправиться — я сам его пришибу. Иди, зови парней. Убирайте его отсюда ко всем чертям. Все кровищей изляпали.

Я вышла в столовую, все молча уставились, едва я показалась в дверях. Только теперь поняла, что руки по локоть в крови, платье заляпано.

— Ник велел отнести его на кровать.

Мартин кивнул парням, сам не пошел — остался сидеть с бутылкой. Гектора переложили на носилки. Ник окликнул меня в дверях, порылся в навесном ящичке с бинтами и коробками самоклеющихся повязок. Сунул мне в руки начатую пачку:

— Меняй по мере надобности. Теперь главное, чтобы он очухался.

Я похолодела:

— А если нет?

Он опустил голову и равнодушно пожал плечами:

— Значит, нет.

— Он очнется! — я, сама не зная зачем, толкнула медика в грудь.

Я резко развернулась и пошла вслед за носилками. Он очнется. Очнется. Не может не очнуться.

— Не подведи меня.

Как оказалось, лигур квартировал внизу, под самой лестницей, ведущей в норы. Вот почему он появлялся так вовремя — всегда слышал шаги и скрип. Комната была побольше и поприличнее моей. С широкой кроватью, креслами, с полированными панелями на стенах. Я сгребла одеяло, парни уложили Гектора и поспешили уйти. Я сама хотела, чтобы ушли. Устала. Я накрыла его ноги одеялом, поправила подушку. Повязка уже промокла насквозь, видимо от того, что его несли. Я сменила повязку и села рядом, положив руку на его лоб. Кажется, начинался жар.

Я нашла туалетную комнату за стеной. Вымыла, наконец, руки мутной вонючей водой и старым растрескавшимся обмылком. Платье… Кровяные брызги впитались в тонкую ткань и засохли, побурели. Ну и черт с ними. Не сейчас.

Я вернулась в комнату, посмотрела на мощную недвижимую фигуру. Села рядом и провела пальцами по рассеченному шрамом лицу:

— Гектор, очнись. Ты должен очнуться, ты слышишь? Должен.

Должен. Это был мой бой со смертью, и я стала азартным игроком. Не хотела проигрывать. Я придвинула поближе кресло, забралась с ногами и свернулась комочком. Валилась с ног от усталости, но сон мой был рваным. Я забывалась примерно на час, открывала глаза и вглядывалась в темное правильное лицо — Гектор все так же оставался недвижим, я почти не слышала его слабое дыхание. Лишь едва-едва вздымалась темная грудь.

Часы у кровати постоянно говорили о том, что время утекает. Прошли почти сутки, но Гектор так и не очнулся. Я понимала, что он жив лишь по слабому сиплому дыханию. Я набрала в миску воды, намочила салфетку и села на кровать, осторожно обтирая покрытое испариной лицо. Он почти плавился от жара. Я положила влажную салфетку на лоб. По лицу прошла судорога, ресницы дрогнули. Гектор открыл воспаленные, покрасневшие глаза, которые теперь казались еще зеленее на фоне воспаленных склер. Он смотрел на меня лихорадочным полубезумным взглядом — и я ликовала, понимая, что это была моя маленькая победа. Хоть в чем-то.

50

Гектор долго смотрел воспаленными покрасневшими глазами. Поймал мою ладонь и прижал тыльной стороной к горячим пересохшим губам. Долго целовал, не отрывая взгляд от моего лица. Я не пыталась убрать руку — он в бреду, не понимает, что делает. Кто знает, что ему чудится сейчас. Наконец, он отпустил меня и медленно прикрыл веки. Я осторожно отодвинула одеяло — повязка уже пропиталась кровью. И осталась только одна. Я аккуратно сменила повязку, отерла покрытое испариной лицо. Ник жалеет лекарство…

Я вышла, оставив Гектора одного, поднялась в норы и вытащила из тайника в подоконнике несколько монет — думаю, должно хватить за глаза. Когда я вошла в медчасть, Ник копался в шкафу и с мелким звоном выгребал разбитые склянки в картонную коробку. Он бегло посмотрел на меня и вновь уставился в недра шкафа:

— Ты… Чего тебе?

Я вошла, остановилась у операционного стола:

— Мне нужны повязки для Гектора. И у него сильный жар. Он просто горит.

Ник поднял глаза над открытой дверцей:

— Нет больше повязок. Дам таблетку, но больше не приходи.

— Чем его перевязывать?

Что-то щелкнуло, и стеклянная полка с грохотом рухнула, рассыпаясь на плитках пола крошечными осколками. Он выругался и прикрыл лицо, чтобы стекло не отлетело в глаза. Поплыл густой спиртовой дух. Наконец, Ник поднялся, порылся в ящике и швырнул передо мной таблетку, облитую пластиком:

— Иди отсюда.

— Он кровью истекает. Я видела, у тебя есть повязки. Полный шкафчик.

Он скривился:

— Мало ли что у меня есть. Дал, сколько мог. Сейчас на него все изведу, а потом своим ребятам понадобится — что делать прикажешь? Они денег стоят.

Своим… Не своим… Я молча подошла к шкафчику на стене, открыла, под его ошарашенным взглядом, достала запаянную пачку и с дробным грохотом швырнула на стол четыреста геллеров:

— Этого тебе, надеюсь, хватит? И таблеток еще дай. Если останется — верну.

Он посмотрел из-под насупленных бровей, желчно пробормотал:

— Какая забота.

Но таблетки, все же, дал — припечатал передо мной еще три штуки. Я сгребла их со стола, сунула в карман и поспешила к Гектору.

Он был еще горячее. Метался, елозил головой по сбившейся в ком подушке. Волосы разметались, от них ему было только жарче. Я снова обтерла мокрое лицо, рельефную грудь. Смочила губы. Нужно было просить инъекцию, но теперь Ник уж точно ничего не даст, а сама я не знаю, что брать. Я налила немного воды в стакан, растолкла ложкой таблетку — он не сможет проглотить целиком. Забралась на кровать, уложила темную голову себе на колени так, чтобы он мог приподнять ее, и маленькими порциями начала вливать в рот растворенное лекарство. Должно быть, оно было омерзительным на вкус, потому что Гектор морщился, кашлял и пытался отплеваться, как капризный ребенок. Часть пропала даром, залив грудь, но большую половину я, все же, смогла залить в рот. Щеки были колкими от отросшей щетины, я даже умудрилась немного натереть пальцы. Я взбила мокрую подушку, перевернула другой стороной и обернула сухим полотенцем. С трудом подсунула под спутанные волосы. Села рядом и время от времени промокала влажной салфеткой горящий лоб.

Наверное, подействовало лекарство — через полчаса он уснул, перестал метаться, и я стала улавливать ровное глубокое дыхание, от которого мне самой становилось спокойнее. Мощный, сильный… и совсем беспомощный. Я накрыла его одеялом до пояса, чтобы оно не согревало повязку, прижала по бокам руками. Гектор казался статуей из темного металла. Сильные, жесткие руки, перевитые выпуклыми венами, длинные пальцы с продолговатыми лунками ногтей. Сейчас от меня был скрыт ужасный штамм на лице. Лишь его конец молнией сползал на грудь. Не представляю, как можно было получить такой. Меня передернуло от непрошенных сиюминутных видений, услужливое воображение подсовывало кровавые картины. Стало вдруг почти больно, будто это мою щеку рассекали пополам — всегда была слишком впечатлительной. Я осторожно провела пальцами по страшному шраму и почувствовала, как его рука едва заметно дрогнула от прикосновения. Всего лишь рефлекс — он, наконец, спокойно спал.

Через пару часов я снова поменяла повязку — шов кровил заметно меньше. Наверняка Ник в прошлый раз дал мне старье, из которого испарилась вся пропитка. Гектора здесь не любят. И, как я поняла, терпят не слишком. Знать бы, за что. Я чувствовала себя разбитой. Легла на самом краешке кровати, подсунула руки под голову, и слушала его шумное размеренное дыхание. Сама не заметила, как уснула.

51

Я открыла глаза и увидела, что Гектор смотрит на меня, приподнявшись на локтях. Значит, ему лучше, к счастью. Мне стало неловко:

— Прости, я уснула, — я порывисто вскочила и на мгновение отвернулась, поправляя волосы, чтобы скрыть смущение. — Не хотела оставлять тебя ночью одного. У тебя был жар.

Он сглотнул и тяжело опустился на подушку:

— Как давно я не просыпался с женщиной… Тем более, с такой красивой.

Я снова отвернулась. Не понимала, как реагировать. Раньше я бы отмахнулась и обязательно обвинила во лжи. Но сейчас видела, что он не врет.

Не скажу, что всегда считала себя отменным уродом, но стеснялась своей внешности. Хотела быть такой, как все на Норбонне, такой, как Лора. Маленькой, смуглой, светловолосой, с голубыми озерами глаз. Я куталась в джеллабу, мотала тюрбан до самых бровей, смотрела под ноги и постоянно горбилась, чтобы казаться ниже. То, что красива, я поняла только в том проклятом доме, среди имперцев, когда увидела себя в зеркале.

Хотелось заплакать, глаза предательски защипало. От простоты в его словах. Кажется, он честен. Как бы мне этого хотелось… Я старалась думать, что он не лжет, не хочет мне польстить, не хочет обольстить, заговорить. Ему незачем. Он сказал то, что думал, и это казалось непривычно пугающим. После ядовитых речей Ларисса такая простота настораживала, как звенящая гнетущая тишина. Все спокойно — но внутри все замирало от скверного предчувствия. Я вздохнула несколько раз, пытаясь отбросить все дурное неуместное, и повернулась, стараясь казаться безразличной:

— Как ты себя чувствуешь?

Деловито наклонилась, щупая лоб, но он снова поймал мою руку и прижал к губам, так же, как вчера, в бреду:

— Я сделал так вчера. Я помню, — голос сипел, я совсем не узнавала его. Гектор вновь и вновь целовал мою ладонь: — Спасибо тебе. Спасибо.

Я не отнимала руки. Казалось, он делал так целую жизнь, и я целую жизнь ждала этих прикосновений.

— Я помню твой голос, как ты уговаривала Мартина зашить рану. Как ты разговаривала со мной.

Я замотала головой, отдернула руку и не сдержалась: сжалась, сидя на краю кровати, и разрыдалась, сама не зная от чего. Слезы лились безудержным потоком, который я не могла остановить. Я почувствовала большую теплую ладонь на спине, но от этого зарыдала еще сильнее и уткнулась лицом в колени.

Я услышала скрип кровати и громкий стон — обернулась и увидела, что повязка снова промокла от крови, когда Гектор попытался сесть. Я надавила на плечи и уложила его на подушку. Слезы капали ему на грудь, но я ничего не могла сделать. Утерлась рукавом:

— Не вставай — швы разойдутся.

Он не спорил. Терпеливо ждал, пока я поменяю повязку, только шипел через сжатые зубы, когда я дергала особенно сильно.

— Почему ты плачешь?

Я покачала головой, стараясь спрятать лицо:

— Не знаю. Просто… Просто… — я так и не смогла подобрать слова.

Он пытливо посмотрел на меня:

— Кажется, нет повода плакать. По крайней мере, сейчас.

Я порывисто отвернулась и вновь зарыдала, сотрясаясь всем телом. Уже не стеснялась слез, плевать. Я глупая слабая женщина — я имела право на слезы. Хотя, порой казалось, что я только на них и имела.

Его рука вновь коснулась моей спины, я побоялась, что он снова попытается подняться. Повернулась и по взгляду Гектора поняла, что он ждет пояснений:

— Дома, на Норбонне, имперцы видели во мне лишь доступную девку. Де Во —игрушку, вещь, которую хотел сломать. Доброволец — кусок мяса, из которого можно трясти деньги или использовать по своему усмотрению. Это ваш мир, мир мужчин, нравится мне это или нет. Мир мужчин по праву силы. Мне кажется, ты один видишь во мне человека. — Я, вдруг, сама усмехнулась своим словам: — И поделом мне, если жестоко ошибаюсь.

Гектор опрокинул меня за плечо, и моя голова легла не его согнутую руку:

— Может и ошибаешься. Человек постоянно ошибается. Вся жизнь состоит из череды ошибок.

Я снова малодушно заплакала, устроилась поудобнее и смотрела на его четкий темный профиль: высокий лоб под копной прямых черных волос, тонкий нос с едва заметной горбинкой, жесткие губы и упрямый подбородок. С этой стороны щека была цела. Хотелось провести пальцем, но я сдержалась. Он пах потом, больницей и отголосками табачного дыма. Не помню, чтобы когда-нибудь мне было так хорошо и спокойно.

— Откуда у тебя тот ужасный шрам на лице?

Он поджал губы, напрягся, молчал. Я стократно прокляла себя за глупый вопрос. Я все испортила.

— Дай мне сигареты. В куртке, в кармане.

Я поднялась, обшарила брошенную на стуле куртку, подала. Гектор закурил, молча, шумно затянулся несколько раз. Шлепнул рукой по кровати, чтобы я села рядом.

— Тебе ведь уже наболтали, кто я такой?

Я покачала головой:

— Только вижу, что ты высокородный.

— Вот уж не верю. Неужели никто? Ни одна заботливая собака?

Я покачала головой.

— Я принц Лигур-Аас Гектор Гиерон.

Даже так… Думала, Ник просто смеялся, называя его высочеством. Я молча опустила голову.

— Этот шрам — напоминание о прошлом, — он недобро усмехнулся. Горько, ядовито. — Подарок от любящего дядюшки. Вечная метка, которая не даст мне запомнить, что доверять нужно только себе. И то не всегда. Порой не стоит даже себе доверять. — Он посмотрел на меня из-под опущенных век: — Ты себе доверяешь?

Я растерянно пожала плечами и все же кивнула.

— А мне?

Вопрос поставил в тупик. Сказать: «Нет», — обидеть. Сказать: «Да», — показаться предельно наивной. Мне хотелось доверять ему. Хоть кому-то. Он был добр ко мне. Противоестественно опасаться всех.

Я вновь глупо пожала плечами:

— Наверное, да. Человек должен доверять другому человеку.

Он долго смотрел на меня, грустно усмехнулся, отведя глаза:

— И откуда ты такая взялась?

52

Гектор, к счастью, быстро шел на поправку и через неделю чувствовал себя почти сносно, только капризничал, чтобы я подольше сидела рядом. Я с радостью поддавалась его маленьким детским хитростям. Казалось, так было всегда, будто я знала его всю жизнь. Да, я запретила себе думать о плохом. Не хочу подозрений, сомнений. В моей жизни и так нет ничего, что грело бы сердце. Это было естественно, как дышать. Как воздух, как время, как жизнь. Что-то спокойное, нежное, теплое. Настоящее. Мое. Впервые в жизни я с уверенностью могла назвать кого-то своим. Назвать своим мужчину и ни на секунду не сомневаться, что это, действительно, так. Без признаний и клятв. Мое — я отвоевала его у смерти. Мое… и от этой мысли становилось странно. Бывает ли так? Возможно ли? Я с легкостью могла вообразить, будто мы прожили вместе целую жизнь и обзавелись выводком детей, так похожих на него.

Гектор ни разу не заговаривал о чувствах, но мне это было и не нужно. Слова были лишними. Я их не ждала. Пожалуй, Лора на это сказала бы, что я все сама себе придумала. Пусть так. Я хотела это выдумать, чтобы хоть немного пожить иллюзией.

Когда он поцеловал меня, земля и небо поменялись местами. Не принуждал — манил и увлекал. Я никогда не видела нежных мужчин.

Гектор обхватил меня и тут же зашипел от боли.

Я отстранилась, убирая его руки:

— Рана только схватилась. Любое неосторожное движение — и шов разойдется. Не хочу штопать тебя еще раз, прости.

— Знаю. Может, оно и к лучшему. Не хочу, чтобы это было здесь.

— Ты такой сентиментальный?

Я удивилась. Какой разительный контраст. При первом знакомстве он показался мне грубым нелюдимым хамом, с которым не слишком-то хотелось иметь дело. Тот неожиданный поступок с Мартином немного очеловечил его, но не слишком. Мне бы в голову не пришло, что этот человек способен на нежности. Все это не вязалось вместе, но, видимо, уживалось. Или казалось, что уживалось.

— Может быть, — он вздохнул. — С годами многие становятся сентиментальными.

— Может быть… — Я положила голову на его согнутую руку, уткнулась носом в щеку: — Почему Мартин не хотел лечить тебя? Вы плохо ладите, я давно заметила.

Этим вопросом я разрушила милую идиллию, вернула нас в неприглядную реальность.

— Потому что от меня мертвого ему больше пользы, чем от живого. Мы не обязаны ладить — просто терпим друг друга. Большего не требуется.

Прозвучало цинично, равнодушно. Он находил это просто сухим фактом.

— Что это значит?

— Это значит, что он с радостью продал бы Великому Сенатору мой неприятный окоченелый труп за приятную сумму золотом.

— Почему он тогда не может продать тебя живого?

Гектор усмехнулся:

— Это многое осложнит. Это уже открытое предательство. А мы, как ни крути, все же на одной стороне.

— А первое разве нет?

— Мартин всего лишь наемник барыга. Никто не станет ждать от него слишком широких жестов. Он как шлюха — ласкается к тому, кто заплатит. — Он вздохнул и зарылся носом мне в волосы: — Со мной все проще. С тобой сложнее.

Я сама часто думала об этом, но предпочитала гнать такие мысли, иначе становилось невыносимо. Раньше, но не теперь.

— С тобой я ничего не боюсь.

Он какое-то время молчал, будто хотел что-то ответить, потом бросил:

— Твою цену увеличили — я видел в городе.

В груди похолодело:

— Сколько?

— Пятьдесят тысяч. Я не хотел тебе говорить. Но теперь и эта информация могла устареть.

— Зря. Я должна это знать. Я заплатила ему слишком мало, да? Что такое двадцать две тысячи? Еще и торговалась, как последняя дура. Думала, это поможет мне приобрести хоть какой-то вес в их глазах.

Гектор тяжело вздохнул:

— Вес у них ты никак не приобретешь — можешь даже не пытаться. Ты чужая. И останешься чужой. Думаю, никто не подозревал, что будут фигурировать такие суммы. Я сам удивлен. Пятьдесят тысяч за беглого раба... Можно купить отменный десяток, а остальное год пропивать. Это слишком даже для такого ублюдка, как де Во.

При звуке этого имени меня передернуло. Гектор прижал меня к себе.

— У меня немного припрятано. Может, все отдать Мартину?

— Поздно. Запахло слишком большими деньгами. Я сейчас знаю не больше тебя. Безопасно будет только тогда, когда ты уберешься отсюда.

Я села на кровати и закрыла лицо ладонями. В заботах о Гекторе я совсем забыла о своих несчастьях.

— Я не понимаю, зачем это все.

Гектор закурил, глядя в потолок:

— Я, кажется, понимаю. Бывают женщины, из-за которых развязывают войны и стирают в пыль города.

Я пожала плечами:

— Но причем тут я?

Он усмехнулся и ничего не ответил, продолжая дымить сигаретой.

Я все же решилась задать вопрос, который меня мучил — в память врезались небрежные слова Мартина.

— Где тебя ранили.

— В борделе.

Прозвучало просто, буднично. Доброволец не солгал. Внутри кольнула глупая ревность:

— Что ты там делал?

Он рассмеялся:

— Что мужчины делают в борделях?

Я опустила голову: ну да, глупый вопрос. Отвернулась, пряча лицо, но почувствовала его теплую руку на спине.

— Этот бордель держит моя давняя знакомая — бывшая смотрительница гарема моего дяди. Я знаю ее с детства. Не ревнуй: она старая толстая лигурка. Отличная тетка, хоть и жадная до денег. Своего не упустит. Я помогаю ей, а она помогает мне. Меня не интересуют ее девочки. Ну, разве что иногда.

— Я не ревную, — вылетело слишком громко.

Я поднялась и вышла за дверь — не хочу слушать его оправдания. Мужчины есть мужчины.

53

Пятьдесят тысяч геллеров. Пятьдесят тысяч геллеров… Эти цифры не выходили у меня из головы целую неделю. Пятьдесят тысяч геллеров. Я решила спуститься в столовую. Поболтать с Саниллой, понаблюдать. Гектор, наконец, крепко встал на ноги и теперь где-то болтался. Сказал, что едва не сошел с ума от необходимости лежать в кровати. Назвал меня тираном.

Санилла заулыбалась, когда заметила меня:

— Здравствуй, милая! Видела, видела твое высочество. Обедал. Сидел в своем углу. Как новенький, паразит. Все твоими заботами, — вышло как-то брезгливо.

Я опустила локти на стойку раздачи и улыбнулась в ответ:

— Я так рада, что он поправился.

— Ой ли! — Санилла закатила глаза. — Да с таким уходом и мертвый бы встал, не побрезговал. Уж Ник во всех подробностях рассказал, как рану шила, да как повязки из него трясла, будто дух выколачивала. Твои бы добрые руки да в дело…

Я отмахнулась:

— Скажешь тоже.

— Пф, — она надула губы. — А эти-то, эти… Трещали, почище баб. Стыдоба!

— Кто?

— Парни, кто еще.

Я насторожилась:

— Что говорили?

— Да так, — Санилла махнула плотной рукой, будто муху отгоняла, — скабрезности всякие. Завидуют, что ты возле него сидела. Несут невесть что. И мой балбес туда же.

— Так что именно говорят?

Она отвернулась к плите:

— Я же толком не вслушиваюсь. Кастрюлями гремлю. Сейчас совру невзначай — а ты напраслину на них думать станешь. Уж ты, конечно, своими мыслями их едва ли способна обидеть, но и то не хорошо. Говорили, что влюбилась ты в него по уши. Говорю же: хуже баб последних. Это только кажется, что они — не мы. Как начнут собирать — так не остановишь…

Я пожала плечами:

— А если они правы? Неужели мне надо здесь у кого-то разрешения спросить? У Мартина?

Санилла порывисто взяла меня за руку:

— Не дури, девка. Не любовь это — привязалась, как к выхоженному щенку. Вот и все. Да и не стоит он большего.

— А если любовь? Я его у смерти отобрала.

Санилла выдохнула, качнула головой:

— Отобрала. Да и того хлеще — у людей отобрала.

Я посмотрела на толстуху: розовое лицо лоснилось от пота, щеки бликовали, как полированные.

— Ты так говоришь, что люди хуже смерти.

Она отвернулась. Серьезная, губы поджаты, взгляд печальный. Кивнула от своей плиты:

— Хуже, милая. Порой ой как хуже. Смерть милосерднее кажется. Неужто ты-то и не понимаешь? Не натерпелась? Не насмотрелась?

Я пожала плечами:

— Там все понятнее. Там добра не ждешь.

— Так ты и здесь не жди. Говорила уже. Ничего не жди и никому не верь, а особливо мужикам.

— А как жить?

Санилла что-то сосредоточенно помешивала в огромной сковороде и не отвечала. Она, похоже, не знала ответ.

— Ба!

Я порывисто обернулась к дверям. Доброволец в неизменной компании Окта и Бальтазара. Осклабился и направился ко мне. Не скажу, что была слишком рада его видеть, но хотела поговорить.

— Отлежала бока на брачном ложе? — в его устах прозвучало особенно мерзко.

Я опешила, открыла было рот ответить, но не нашлась. Все трое заржали. Мартин опустил лапищу мне на плечо:

— Ладно, детка, не обижайся. Шутка. Ты же шутки понимаешь?

— Понимаю.

Глупо с ним спорить и пререкаться. Пусть несет, что хочет, главное, чтобы на мои вопросы ответил.

— Видел твоего лигура. Курит у портала, как обычно. Видно, совсем похорошело. С таким-то счастьем привалившим.

— Он сказал, что хорошо себя чувствует.

Мартин ущипнул меня за бок:

— Ну как, рана не мешала? Высочество не опозорился? — Он поднял согнутую руку и игриво пошевелил пальцами: — Уж, конечно, куда нам…

Я снова промолчала. Мартин сел за свой столик, крикнул Дерику, чтобы тот тащил выпивку. Мальчишка подорвался и скрылся в подсобке. Я отодвинула стул, села, не дожидаясь приглашения:

— Что в городе слышно?

— Ты о чем?

— Порты, станции?

Доброволец хмыкнул:

— Все по-старому. Три недели прошло. Видно, крепко вернуть тебя хотят. Знать бы почему.

Меня передернуло:

— Сколько дают?

— Сто.

Я потеряла дар речи.

Мартин сосредоточенно смотрел на меня и резко, неприятно расхохотался:

— Не дрейфь, детка. Я же сказал: меньше чем за двести никак не отдам. А сто — маловато.

Я никак не могла разобрать: шутит ли он, издевается или говорит чистую правду? Это было невыносимо. И каждое сказанное слово лишь запутывало, морочило.

— К тому же… — он выдержал паузу, — хорошая новость для тебя. Да и для нас тоже.

Я затаила дыхание, комкая пальцами платье:

— Какая?

— Завтра распрощаемся.

Я не верила ушам, но звучало совсем неоднозначно.

— Что это значит?

Дерик, наконец, пришел со стаканами и запаянной бутылкой. Мартин снес спайку ножом:

— Матери скажи, чтобы жрать несла.

Пробка отлетела. Мартин разлил брагу, протянул мне. Я покачала головой. Он тут же выпил сам и отставил пустой стакан:

— Не хочешь, как хочешь. Что значит? Значит, судно придет.

— Так ведь порты…

— Порты, — он кивнул. — По чьей милости порты? А? Знаешь?

Я не ответила на глупый вопрос.

— Лазейку нашли. Заплатили, кому надо. Много, между прочим, заплатили. Пройдем тоннелями, а там к грузовым докам. В общем, тебе эти подробности ни к чему.

— А Гектор?

— Гектор, — Мартина перекосило, будто пожевал кусок норбоннской дыни. — И этого заберешь, чтобы глаза не мозолил. Он уж знает все. Вовремя он у тебя… поправился.

54

— Завтра… — я прижалась к груди Гектора и почувствовала, как сильные руки обвивают меня. Пока он здесь, рядом, в комнате, неожиданно ставшей нашей, — мне не страшно. — Не бросай меня.

Гектор улыбнулся, но ничего не ответил.

Я комкала в холодных пальцах его серую рубашку, светлую, в сравнение с темной кожей:

— Мне страшно, когда ты уходишь, и я остаюсь одна.

Он снова молчал. Я неожиданно поймала себя на мысли, что так лучше. Молчание лучше, чем вранье. Санилла права — я все выдумала, потому что хотела выдумать. Пусть так, но это мое желание. Не чужое. Мое.

Гектор порылся в кармане, достал помятую веточку с бледно-желтыми цветами. В нос ударил необыкновенный свеже-сладкий аромат. Плотные продолговатые темно-зеленые листочки, нежные соцветия с тонкими загнутыми лепестками. Кажется, я видела такие листья на Форсе.

— Что это? — я поднесла веточку к носу и шумно вдохнула. Хотелось вдыхать и вдыхать, пока голова не закружится от необыкновенного аромата.

— Лигурская абровена. Так пах мой дом.

Я вновь вдохнула:

— Необыкновенный запах.

— Я хочу, чтобы каждый раз, когда ты видишь этот цветок или вдыхаешь этот аромат, ты думала обо мне.

Дурное предчувствие — говорил, будто прощался. Я порывисто обвила его шею и припала к губам. Долго целовала, сильнее и сильнее стискивая объятия. Я хотела его. Здесь, сейчас, осознавая, что светлого завтра может не быть.

— Не здесь. Не так, — он прижал меня к грязной стене и покрывал лицо горячими поцелуями, легкими, как трепещущие крылья бабочки. Поправил волосы и заглянул в глаза: — Мы ждали столько времени. Подожди еще немного. Я увезу тебя на Кодер — маленькую зеленую планету.

— Такую же зеленую, как твои глаза? — я потянулась к губам. Хотелось бесконечно целовать их и никогда не отпускать.

— Еще зеленее, — он сглотнул и прижался щекой, нашептывая мне в ухо; голос совсем осип от желания. — Мы будем лежать в росистой зеленой траве мягкой, как самые лучшие аассинские ковры, на берегу чистейшего озера, слушать шум водопада и пение маленькой сапфировой камышовки. Ты слышала, как поет камышовка?

— Нет, — внутри все замирало. Таких красивых слов мне никто не говорил.

— Ты обязательно услышишь, — Гектор крепко обхватил меня и прижал к себе. Я слышала глухие частые удары его сердца и шумное дыхание. — Завтра мы покинем эту проклятую планету, пошлем ее ко всем чертям, и ты будешь в безопасности.

— Я тебе верю.

И верила бы, даже если бы он поднес к моему горлу нож и уже пустил кровь.

— Потерпи. Два коротких дня.

— Два бесконечно длинных дня. Они покажутся мне вечностью.

Я вновь поймала его губы, мягкие, свежие, с легкими нотками табака. Я бы отбросила все условности, все мысли, все сомнения, лишь бы принадлежать ему. Где угодно, хоть на этом грязном полу, лишь бы заполучить его целиком, покрыть поцелуями, почувствовать, как он наполняет меня. Стать с ним одним неделимым целым, одним существом, андрогином, стихией, вселенной, космосом, мирозданием. Он стер бы с моего тела нежеланные прикосновения других мужчин. Вытеснил болезненные воспоминания о них из глубин памяти. Истребил их запах. Остался бы только он — мой истинный хозяин, хозяин моего сердца, моих желаний, моих мыслей. Потому что я так хочу. Это мой вызов силе. Перед ним я рабыня: самая любящая и самая покорная.

— Ты, — я подняла голову и заглянула в глаза, — ты мой господин. Только ты.

Я хотела это сказать. Озвучить, украсть эти слова у того, другого. Украсть нагло и безвозвратно, будто их уже нельзя произнести вновь. Я чувствовала себя вором, преступником, который лишил де Во чего-то очень ценного. И радовалась, как ребенок. Когда-то давно мы испытывали такой же восторг с Лорой, когда удавалось стащить на рынке какую-нибудь мелочь у торговца. Особенно у жирной горластой тетки Сильфы. Я вновь крала у нее. И ликовала.

Во взгляде Гектора полоснула сталь, кольнула острой иглой. Не этого я ждала. Он покачал головой:

— Нет. Не здесь… Я не могу. Не должен, — он провел большим пальцем по моей щеке. — Но я, к сожалению, не железный, — он со сдавленным рычанием завладел моими губами, и я почувствовала, как руки обшаривают тело, задирают платье. Он больше не сдерживался.

Теперь было по-другому. Касания перестали быть болезненно робкими, я чувствовала его силу, его напор, мучительно хотела покоряться. Я расстегнула неловкими пальцами его рубашку и погладила гладкую грудь: твердую, рельефную, темную, как графит. Осторожно коснулась свежего шрама. Он стал выпуклым и серо-розовым. Завела руки за спину, чувствуя каждую мышцу. Я выгнулась, когда он покрывал поцелуями шею, замерла, на мгновение испугавшись, что сердце оборвется от охватившего чувства. Шальная мысль кольнула, как нож в спину: я, действительно, хочу этого? Или тороплюсь отдать другому, как сказанные только что слова?

Я замерла и не сразу поняла, что он отстранился. В дверях стоял Клоп и усердно делал вид, что отворачивается, хотя таращился во все глаза и даже слегка покраснел.

— Иди отсюда, мальчик, — Гектор прокашлялся — голос сел и хрипел.

— Там это… — Клоп слегка пнул носком ботинка стену, вызвав дождь из пыли и штукатурки, и поджал губы. — Мартин тебя ищет.

Гектор шумно выдохнул — едва сдерживался:

— Скажи, что позже приду. Сам найду его.

Тот неприятно хихикнул:

— Говорит, очень срочно. Велел тащить, как найду.

Гектор нервно поджал губы, опалил меня горячим взглядом, легко коснулся щеки:

— Значит, так и надо. Я едва не сделал большую ошибку. Ты… хорошая…

Я прислонилась спиной к стене:

— Останься.

Он покачал головой и отвел глаза:

— Нужно идти. Видно, все же так надо.

Гектор небрежно чмокнул меня в щеку, на удивление холодно, отстранился, торопливо застегивая рубашку, и вышел вслед за Клопом. Я слушала, как затихают его торопливые шаги, достала из кармана помятую веточку абровены и вдохнула восхитительный запах — к свежей одуряющей сладости примешивалось что-то горькое.

55

Гектор не пришел ночевать. Я всю ночь проворочалась на широкой кровати в полусонном бреду. Открывала глаза, прислушивалась, но слышала только тишину и мерзкую ночную возню вездесущих бабочек, бивших крыльями по грязному стеклу. Раньше я ее не замечала. Поднялась в норы, стараясь ступать по железной лестнице, как можно тише. Выгребла монеты из тайников и закатала в пояс. Этот день покажется вечностью.

Я пошла в столовую — Санилла уже наверняка на ногах. Из кухни привычно чадило.

— Чего тебе не спится в такую рань?

Я пододвинула стул, села у стойки раздачи:

— Не знаю. Гектора не видела?

Санилла обернулась:

— Так они все еще вчера в доки на разгрузку уехали. Бежали, как на пожар. И твой с ними. Отвыкла спать одна?

Стало немного спокойнее.

— А что там, в доках?

Санилла пожала округлыми плечами:

— А я откуда знаю? Это их, мужские дела. Мне вот, — она потрясла в воздухе сковородой, — вся забота.

Она бросила сковороду, повернулась. Изменилась в лице и подошла. Обхватила мои пальцы мягкими горячими ладонями:

— Да что ты, милая? Ну? Лица нет. Хорошо ведь все. Улетишь, как он и обещал. И забудешь обо всем.

Я кивнула.

— Радоваться надо. Слышишь? Радоваться. Теперь все по-другому будет.

Она поставила передо мной миску с маленькими сладкими пирожками:

— Поешь лучше. Кофе сама налей, — она выставила фаянсовую чашку с потемневшим сколом на ободке.

Я прошла к заварочной машине, долго наблюдала, как в белое глянцевое дно с тихим шипением бьет тонкая коричневая струя, образуя мелкие пузырьки. В воздухе поплыл знакомый запах. Я молча ела пирожки с красным сахаром, цедила кофе. Говорят, сладости улучшают настроение. Сахар хрустел на зубах, но лучше все равно не становилось.

Я допила кофе и отставила чашку:

— Санилла, не знаешь, вернутся когда?

— Кто их знает. Я же не лезу, не спрашиваю. Вернулись — хорошо. Не вернулись — готовить меньше.

— А вдруг что случилось?

Санилла обернулась, округлив черные глаза:

— Да с ума ты сошла что ли? Кто же в дорогу-то себе пророчит? Иди, поспи лучше. Кто знает, может, ночь спать не придется. В ночь, поди, и полетите.

Я вернулась в комнату и опустилась на кровать. Нет ничего хуже ожидания. Делать мне нечего, вещей нет. День тянулся, как нагретая солнцем резина. Я немного задремала, но проснулась и почувствовала себя совершенно разбитой. Все время смотрела на часы, мерила ногами гнилой скрипучий паркет. Вышла на воздух и села на железные ступени лестницы, ведущей в норы, заглядывала в коридор, ежесекундно ожидая увидеть высокую фигуру Гектора.

Стемнело. Котлован накрыло седым маревом. Я больше не ходила на кухню, не хотела слушать болтовню Саниллы. И без того места себе не находила. Вернулась в комнату и села в кресло перед часами — скоро полночь.

Мартин показался в проеме. Прислонился плечом к дверному косяку, привычным жестом накручивая на палец косицу.

— Чего сидишь? Или тоже особое приглашение нужно?

Я подхватила накидку. Не поленился сам прийти — мог и Клопа прислать. Внутри скребло дурное предчувствие.

— Уже?

Он посмотрел на меня влажными глазами:

— Теперь не торопись. Дельце одно есть.

Я напряглась — не понравился ни его вид, ни слова:

— Какое дельце?

Доброволец вошел в комнату, и я увидела за его спиной Бальтазара. Мне уже не нужен был ответ — сама поняла. И Гектора нет.

Я инстинктивно пятилась, а Доброволец решительно надвигался. Вдруг остановился и потер подбородок:

— Нет времени играть, детка.

Он кивнул Бальтазару, и тот зашел мне за спину. Все во мне оборвалось: могла догадаться, что Мартин не из тех, кто просто так спустит обиду. И неизвестно, кому он сейчас больше мстит: мне или Гектору.

Я замотала головой:

— Прошу, не надо. Ты ведь хороший человек.

Он ухватил меня за талию и притянул к себе:

— Человек я, может, и хороший, только умников не люблю. Давно заметил, как ты на него смотришь. Высокородное к высокородному… Куда тебе — снизойти до других. Так мы сами снизойдем, не гордые.

Я пыталась скинуть его руку и неустанно бормотала:

— Прошу, не надо. Прошу. Прошу.

Заглядывала в лицо, пытаясь найти там хоть что-то человеческое, малейшие признаки сомнения, смятение в глазах. Не находила ничего.

— Много слов, детка. Не люблю болтливых баб.

Он вновь кивнул Бальтазару и я почувствовала на лице огромную лапищу, которая едва позволяла дышать. Пальцы омерзительно пахли дарной. Я вцепилась с ладонь, но полукровка завел мои руки за спину, зажал одной рукой, и другой вновь закрыл рот. Мартин потянул вверх подол, и я замычала, забилась, но это вызвало лишь улыбку:

— Надо было соглашаться, пока я предлагал по-хорошему, детка. А теперь — как заслужила.

56

Мартин рывком стянул белье, и я почувствовала его пальцы. Я извивалась, перебирала ногами, чтобы избавиться от этих прикосновений, но это все только злило его. Он раздвинул мои ноги коленом и встал носком ботинка прямо на пальцы. Я задохнулась от боли, пыталась глубоко вздохнуть, но мешала чужая рука.

— Не дергайся — будет только хуже.

Я обреченно замерла. Он сошел с моих пальцев, отстранился и расстегнул штаны, вытаскивая налившийся член. Пару раз провел рукой и плюнул на пальцы. Меня трясло от отвращения. Я вновь безрезультатно дернулась. Бальтазар опустился на кровать и повалил на себя, хватая под колени, чтобы я не могла свести ноги.

Теперь я была совсем беззащитна. Чужая ладонь больше не зажимала рот, но я молчала и старалась смотреть в сторону. Чувствовала, как головка потерлась у самого входа. Мартин вновь плюнул на пальцы, и я зажмурилась. Он хлестко шлепнул меня по заднице, до жжения:

— Не закрывай глаза. Смотри. Еще не хватало, чтобы шлюхи морщились.

Я все еще отворачивалась, и последовал второй удар — сильнее предыдущего. Я заставила себя повернуть голову и открыть глаза. Я ничего не могу сделать. Где же ты, Гектор?

Доброволец будто прочел мои мысли:

— Не надейся. Не придет твой чертов лигур. Я его еще вчера в доки отослал.

Предсказуемо. И расчетливо.

Мартин входил медленно, прикрывая от наслаждения глаза. Пытка явно не будет быстрой. Втиснулся до упора и замер, разглядывая мое лицо. Он опустил руку, пытаясь нащупать чувствительную точку, и настойчиво тер, наблюдая за моей реакцией. Несколько раз толкнулся во мне и потер сильнее, но тело не отзывалось. В его глазах мелькнуло раздражение. Он убрал, наконец, руку, и начал толкаться интенсивнее, но явно намеревался растянуть это унижение.

— Всегда мечтал трахнуть высокородную сучку, — дыхание сбивалось. — Но по мне — такая же дырка, как и у всех. Только гонор в довесок.

Я изо всех сил стиснула зубы, думая, что они вот-вот начнут крошиться от давления. Я не здесь. Далеко. На Кодере, с Гектором, на свежей зеленой траве, мягкой, как аассинский ковер. Слышу звуки водопада и пение сапфировой камышовки. Все, как он обещал.

— Скажи спасибо, что я тебе позволил… здесь расхаживать, как одной из нас, — этот голос вдребезги разбил мой иллюзорный мирок. — А мог… держать под замком — ты ведь господская зверушка, тебе привычно, — его дыхание сбивалось, слова вылетали с паузами, заполненными тяжелым дыханием. — И, уж, сговорчивой… едва ли была — иначе бы не бежала, — еще и еще, со сдавленным хрипом. — А с парней брал бы… деньги, если они захотят поразвлечься… И тебе не скучно, и мне польза. Теперь видишь, как тебе повезло?

Я старалась не слушать. Всего лишь слова, которыми он старался посильнее задеть. С каждым толчком терлась спиной о член Бальтазара и с ужасом ощущала, как он становится больше и тверже. Только не это. Пусть хотя бы один, не двое. Мартин потерял контроль и уже просто вколачивался все интенсивнее и сильнее. Прикрыл глаза и до боли вцепился в мои колени. Еще и еще, снова и снова. Я слышала лишь надсадный скрип старой кровати и его еле сдерживаемые стоны. Бальтазар подо мной напрягся, и я почувствовала, как платье намокло. Он обмяк и уже не держал меня. Пусть так. Теперь я думала только об одном: что скажу Гектору? Он не зеленый юнец, он все поймет. Я не хотела рассказывать об этом — пусть вся эта грязь останется на этой грязной планете.

Наконец, Мартин застонал сквозь стиснутые зубы и отпустил меня. Я мечтала только об одном — отмыться. Под струями горячей воды с убойной дозой дезинфектора, от которого разъедает глаза и перехватывает дыхание. Никогда не ощущала себя настолько грязной. Просто уставшей и грязной. Это был не акт близости — что-то сродни падению в нагретую солнцем выгребную яму, в липкую теплую жижу с отвратительным запахом. Отмыться, проплеваться. Забыть.

Странное осознание: я не ощущала себя поруганной женщиной, потому что не видела в Мартине мужчину. Ему не удалось унизить меня так, как он хотел. Хотел ли? Я не видела желания в его глазах — он всего лишь для проформы хотел забрать то, что по какой-то неведомой причине считал своим.

Он посмотрел на меня, и я отвернулась:

— Надо было правильно выбирать друзей, детка. Все могло бы закончиться иначе. Мне жаль.

Мне плевать на его жалость.

Оба, наконец, вышли, оставив меня одну. Мартин лишь бросил в дверях:

— Поторапливайся, детка. Некогда рассиживаться. Хорошего понемножку. И да, — он обернулся, — если у тебя есть хоть немного мозгов — ты никому об этом не скажешь.

Я уткнулась лицом в ладони, шумно дышала, стараясь хоть как-то успокоиться. Не скажу — надо быть последней дурой. Еще немного. Совсем немного, и я вырвусь из этого ада.

57

Они ждали меня в столовой, сидели за столом и курили дарну. Мартин покручивал пальцами стакан с выпивкой. Ненавижу эту вонь. Она навсегда будет ассоциироваться у меня с этим кошмарным местом. Доброволец и Бальтазар облапали меня одним им понятными взглядами, от чего меня передернуло. Понятными им и мне.

Санилла выглянула из-за стойки, нахмурилась:

— Милая, все в порядке? У тебя совсем убитый вид.

Я выдавила улыбку:

— Все хорошо.

— Поешь перед дорогой? А то, кто знает, когда теперь придется.

Я покачала головой — мне сейчас и кусок в горло не полезет. Только скорее бы отсюда. Забиться в самый темный угол, не видеть и не слышать никого, кроме Гектора.

На мгновение мелькнула страшная мысль: жив ли он? Я уже ничему не удивлюсь.

Мартин тряхнул косицами, осклабился:

— Нарядилась, детка? — он явно не ждал ответа. Поднялся, выцеживая остатки из стакана, кивнул Окту и Бальтазару: — Все, пошли.

Я потуже затянула пояс с монетами, надела капюшон. Санилла грустно улыбнулась и обняла меня, едва скрывая слезы. Шепнула в ухо:

— Не ходи, девочка. Останься здесь.

Я вырвалась из ее объятий:

— Мне здесь не место. — Чмокнула ее в пухлую щеку: — Прощай.

Я обернулась у дверей, помахала толстухе в последний раз и пошагала за мужчинами. Мы вышли в дымный морок и направились в сторону топливного склада. Уже опускалась ночь. Небо, затянутое парами Котлована, стало голубовато-седым, жемчужным. За пустырем оно было бархатно-черным, усеянным колкими глазками звезд.

Бальтазар открыл вход в один из тоннелей, зажег фонарь. Мы спускались по очень крутой узкой лестнице в кромешную темноту. Шаги отдавались гулким эхо в тонком хлипком металле. Наконец, достигли дна. Луч света выхватил в темноте транспортную платформу, настолько маленькую, что она напоминала хозяйственную тележку. Мы встали на платформу, соприкасаясь спинами, взялись за поручни. Загудел старый хрипящий двигатель, и платформа плавно понеслась в темноту тоннеля. Необработанные стены, выхваченные светом фонаря, слились в серую мутную полосу, от которой начинало тошнить. Я покрепче схватилась за гудящий вибрацией поручень и закрыла глаза, стараясь думать только о хорошем.

Наконец, движение прекратилось — платформа остановилась, но вибрация все еще отдавалась дрожью в руках. Теперь мы вновь поднимались. Скрипнула дверь, в образовавшейся щели показался клочок усыпанного звездами неба. Должно быть, — выехали за границы Котлована.

Я шагнула под лунные лучи и с наслаждением втянула ночной воздух, который после испарений Котлована показался ни с чем не сравнимым пьянящим эликсиром. Сладковатый, прохладный, будто звенящий кристальной чистотой. Так пахнет свобода. Моя свобода.

Мартин огляделся, кивнул, натянул на голову капюшон и направился в сторону каких-то низких строений с плоскими седыми крышами. Это мало напоминало корабельные ангары. Окт и Бальтазар взяли оружие наизготовку. Мы остановились перед серыми воротами, Мартин вышел вперед и замер, глядя по сторонам.

Послышался звук отъезжающей двери, демонстрирующей черное нутро. Скрежет, звон и гудение стонущего металла, который усиливался пустотой ангара. Он разносился по округе и, казалось, был способен достигнуть города.

Мартин прошел еще несколько шагов и прокричал в темноту:

— Мы прибыли.

Он махнул парням, и мы встали в нескольких шагах позади.

В темноте что-то зашевелилось, и меня обдало ледяной волной паники. Колкий страх пробирался в душу, сковывая члены. Я услышала шорох десятков ног за спиной, обернулась и едва не лишилась чувств — нас обступили черные имперцы. Я заметалась, но Окт и Бальтазар схватили под руки.

Я уже все поняла.

Доброволец предал меня. Предал и продал.

Я отчетливо увидела, как в свете загоревшегося прожектора показался де Во. Я почти видела пылающие злобой глаза и перекошенные черты. Он направился ко мне, но Мартин преградил дорогу:

— Деньги вперед, ваша светлость. Иначе они пристрелят ее.

Де Во усмехнулся, отстегнул с пояса кошель и не глядя швырнул на землю, под ноги Добровольцу:

— Двести тысяч золотом, как договаривались.

Он презирал его и показывал всем своим видом, но не думаю, что для Мартина это имело какое-то значение. Ему было плевать. На все и на всех.

От этого голоса меня скрутило в узел. Я молилась только об одном — умереть на месте. Здесь. Сейчас.

Я тронула за руку Бальтазара, не смотря ни на что, он казался мне человечнее остальных:

— Убей меня. Прошу.

Тот лишь грустно покачал головой:

— Так вышло. Это всего лишь сделка.

А это — всего лишь моя жизнь. Глаза защипало, реальность размазывалась, плыла. Я беззвучно плакала и ничего не могла сделать — даже не пыталась вырваться. Окаменела, превратилась в кусок льда. Я бы хотела упасть на землю, биться головой до тех пор, пока не треснет череп, но лишь смотрела перед собой.

Он приближался. Я видела горящие глаза, сосредоточенное лицо. С каждым шагом сердце замирало, и я мысленно просила его замереть навсегда, потому что не в силах была шевелить губами. Когда он подошел, я почувствовала знакомое прикосновение пальцев к щеке. Они скользнули по скуле, погладили линию подбородка и впились мертвой хваткой. Челюсть заломило, но я не опустила глаза. Де Во отвернулся, сделал знак солдатам и зашагал прочь. Меня подхватили под локти, и я бессильно обвисла в чужих руках, понимая, что это конец.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ



Загрузка...