Русские эротические стихи, загадки, частушки, пословицы и поговорки

ЭРОТИЧЕСКАЯ ПОЭЗИЯ

Лука Мудищев

Поэма

Человек и человек — люди.

Яйцо и яйцо — муди.

Мои богини! Коль случится

Сию поэму в руки взять —

Не раскрывайте. Не годится

И неприлично вам читать.

Вы любопытны, пол прекрасный,

Но воздержитесь на сей раз.

Здесь слог письма весьма опасный!

Итак, не трогать, прошу вас.

Что ж, коли срать не хотите,

То, так и быть, её прочтите.

Но после будете жалеть:

Придётся долго вам краснеть!


Пролог

Природа женщин сотворила,

Богатство, славу им дала,

Меж ног отверстье прорубила,

Его п***ю назвала.

У женщин всех п***а — игрушка

Мягка, просторна — хоть куда,

И, как мышиная ловушка,

Для нас открыта всех завсегда.

Она собою всех прельщает,

Манит к себе толпы людей,

И бедный х*й по ней летает,

Как по сараю воробей.

П***а — создание природы,

Она же-символ бытия.

Оттуда лезут все народы,

Как будто пчёлы из улья.

Тебя, х*й длинный, прославляю,

Тебе честь должно воздаю!

Восьми вершковый, волосистый,

Всегда готовый бабу е*ь,

Тебе на лире голосистой

До гроба буду песни петь.

О, х*й! Ты дивен чудесами,

Ты покоряешь женский род,

Юнцы, и старцы с бородами,

И царь державный, и свинья,

П***а, и б***ь, и грешный я…

I

Дом двухэтажный занимая,

У нас в Москве жила-была

Вдова, купчиха молодая,

Лицом румяна и бела.

Покойный муж её мужчина

Ещё не старой был поры,

Но приключилась с ним кончина

Из-за её большой дыры.

На передок все бабы слабы,

Скажу, соврать тут не боясь,

Но уж такой е***вой бабы

И свет не видел отродясь.

Несчастный муж моей купчихи

Был парень безответно тихий,

И, слушая жены приказ,

*б в день её по десять раз.

Порой он ноги чуть волочит,

X*й не встаёт, хоть отруби,

Она же знать того не хочет —

Хоть плачь, а всё равно **и.

В подобной каторге едва ли

Протянешь долго. Год прошёл,

И бедный муж в тот мир ушёл,

Где нет ни **ли, ни печали…

О, жёны, верные супругам!

Желая также быть вам другом,

Скажу: и мужниным м**ам

Давайте отдых вы, мадам.

Вдова, не в силах пылкость нрава

И женской страсти обуздать,

Пошла налево и направо

Любому-каждому давать.

Её **ли и пожилые,

И старики, и молодые —

Все, кому **ля по нутру,

Во вдовью лазили дыру.

О, вы, замужние и вдовы!

О, девы! (Ц**ки тут не в счёт.)

Позвольте мне вам наперёд

Сказать про **лю два-три слова.

***тесь все вы на здоровье,

Отбросив глупый ложный стыд,

Позвольте лишь одно условье:

Поставить, так сказать, на вид:

***тесь с толком, аккуратней:

Чем реже **ля, тем приятней,

И боже вас оборони

От беспорядочной **ни.

От необузданности страсти

Вас ждут и горе, и напасти;

Вас не насытит уж тогда

Обыкновенная е**а…

Три года в е**е бесшабашной

Как сон для вдовушки прошли.

И вот томленья муки страстной

И грусть на сердце ей легли.

Её уж то не занимало,

Чем раньше жизнь была красна,

Чего-то тщетно всё искала

И не могла найти она.

Всех ***рей знакомы лица,

Их ординарные х**

Приелись ей, и вот вдовица

Грустит и точит слез струи.

И даже ***ей в час обычный

Ей угодить никто не мог:

У одного х** неприличный,

А у другого короток,

У третьего — уж очень тонок,

А у четвёртого м**е

Похожи на пивной бочонок

И зря колотят по м***е.

То сетует она на яйца —

Не видно, точно у скопца;

То х** не больше, чем у зайца…

Капризам, словом, нет конца.

Вдова томится молодая,

Вдове не спится — вот беда.

Уж сколько времени, не знаю,

Была в бездействии п***а.

И вот по здравом рассужденье

О тяжком жребии своём

Она к такому заключенью

Пришла, раскинувши умом:

Чтоб сладить мне с лихой бедою,

Придётся, видно, сводню звать:

Мужчину с длинною е**ою

Она сумеет подыскать.

II

В Замоскворечье, на Полянке,

Стоял домишко в три окна.

Принадлежал тот дом мещанке

Матрёне Марковне. Она

Жила без горя и печали

И эту даму в тех краях

За сваху ловкую считали

Во всех купеческих домах.

Но эта Гименея жрица,

Преклонных лет уже девица,

Свершая брачные дела,

И сводней ловкою была.

Наскучит коль купчихе сдобной

Порой с супругом-стариком —

Устроит Марковна удобно

Свиданье с ***рем тайком.

Иль по другой какой причине

Свою жену муж не ***т,

Та затоскует по мужчине —

И ей Матрёна х** найдёт.

Иная, в праздности тоскуя,

Захочет для забавы Х** —

Моя Матрёна тут как тут,

И глядь — бабёнку уж **ут.

Мужчины с ней входили в сделку:

Иной захочет гастроном

Свой х** полакомить — и ц**ку

Ведёт Матрёна к нему в дом…

И вот за этой, всему свету

Известной своднею, тайком,

Вдова отправила карету,

И ждёт Матрёну за чайком.

Вошещи, сводня помолилась,

На образ истово крестясь,

Хозяйке чинно поклонилась

И так промолвила, садясь:

«Зачем позвала, дорогая?

Али во мне нужда какая?

Изволь-хоть душу заложу,

Но на тебя я угожу.

Коль хочешь, женишка спроворю.

Аль просто чешется м***а?

И в этом разе завсегда

Готова пособить я горю!

Без **ли, милая, зачахнешь,

И жизнь те станет не мила.

Такого ***ря, что ахнешь,

Я для тебя бы припасла!»

«Спасибо, Марковна, на слове!

Хоть ***рь твой и наготове,

Но пригодится он едва ль,

Твоих трудов мне только жаль!

Мелки в наш век пошли людишки!

Х**в уж нет — одни х**шки.

Чтоб х** длинного достать,

Весь свет придётся обыскать.

Мне нужен крепкий х**, здоровый,

Не меньше, чем восьмивершковый

Не дам я мелкому х**

Посуду пакостить свою!

Мужчина нужен мне с ***ою

С такою, чтоб когда он**,

Под ним вертелась я юлою,

Чтобы глаза ушли под лоб,

Чтоб мне дыханье захватило,

Чтоб зуб на зуб не попадал,

Чтоб я на свете всё забыла,

Чтоб х** до сердца доставал!»

Матрёна табачку нюхнула,

О чём-то тяжело вздохнула

И, помолчав минутки две,

На это молвила вдове:

«Трудненько, милая, трудненько

Такую подыскать **ду.

Восьмивершковый!.. Сбавь маленько,

Поменьше, может, и найду.

Есть у меня туг на примете

Один мужчина. Ей-же-ей,

Не отыскать на целом свете

Такого х** и м***й!

Я, грешная, сама смотрела

Намедни х** у паренька

И, увидавши, обомлела —

Совсем пожарная кишка!

У жеребца и то короче!

Ему не то что баб скоблить,

А, будь то сказано не к ночи,

Такой ***ой чертей глушить!

Собою видный и дородный,

Тебе, красавица, под стать.

Происхожденьем благородный,

Лука Мудищев его звать.

Да вот беда — теперь Лукашка

Сидит без брюк и без сапог —

Всё пропил в кабаке, бедняжка,

Как есть, до самых до порток».

Вдова восторженно внимала.

Рассказам сводни о Луке

И сладость е**и предвкушала

В мечтах об этом е***ке.

Не в силах побороть волненья,

Она к Матрёне подошла

И со слезами умиленья

Её в объятия взяла:

«Матрёна, сваха дорогая,

Будь для меня ты мать родная!

Луку Мудищева найди

И поскорее приведи.

Дам денег, сколько ты захочешь,

А ты сама уж похлопочешь,

Одень приличнее Луку

И будь с ним завтра к вечерку».

«Изволь, голубка, беспременно

К нему я завтра же пойду,

Экипирую преотменно,

А вечерком и приведу».

И вот две радужных бумажки

Вдова выносит ей в руке

И просит сводню без оттяжки

Сходить немедленно к Луке.

Походкой скорой, семенящей

Матрёна скрылася за дверь,

И вот вдова моя теперь

В мечтах о е**е предстоящей.

III

Лука Мудищев был дородный

Мужчина лет так сорока

Жил вечно пьяный и голодный

В каморке возле кабака.

В придачу к бедности мизерной

Еще имел он на беду

Величины неимоверной

Восьмивершковую е**у.

Ни молодая, ни старуха,

Ни б***ь, ни девка-потаскуха,

Узрев такую благодать,

Не соглашались ему дать.

Хотите верьте иль не верьте,

Но про него носился слух,

Что он е**ой своей до смерти

За** каких-то барынь двух.

И вот, совсем любви не зная,

Он одинок на свете жил

И, х** свой длинный проклиная,

Тоску-печаль в вине топил.

Но тут позвольте отступленье

Мне сделать с этой же строки,

Чтоб дать вам вкратце поясненье

О роде-племени Луки.

Весь род Мудищевых был древний

И предки нашего Луки

Имели вотчины, деревни

И пребольшие е***ки.

Из поколенья в поколенье

Передавались те х**,

Как бы отцов благословенье,

Как бы наследие семьи.

Мудищев, именем Порфирий,

Ещё при Грозном службу нёс

И, поднимая х**м гири,

Порой смешил царя до слёз.

Покорный Грозного веленью,

Своей е**ой без затрудненья,

Он раз убил с размаху двух

В вину попавших царских слуг.

Другой Мудищев звался Саввой,

Петрово дело защищал,

И в славной битве под Полтавой

Он х**м пушки прочищал!

При матушке Екатерине,

Благодаря своей махине,

В фаворе был Мудищев Лев,

Блестящий генерал-аншеф.

Сказать по правде, дураками

Всегда Мудищевы слыли,

Зато большими е***ками

Они похвастаться могли.

Свои именья, капиталы

Спустил Луки распутный дед,

И наш Лукаша, бедный малый,

Был нищим с самых юных лет.

Судьбою не был он балуем,

И про Луку сказал бы я:

Судьба его снабдила х**м,

Не дав в придачу ни х**.

IV

Настал вот вечер дня другого.

Одна в гостиной ждёт-пождёт

Купчиха гостя дорогого,

А время медленно идёт.

Под вечерок она в пахучей

Помылась розовой воде

И смазала на всякий случай

Губной помадою в п***е.

Хоть всякий х** ей не был страшен,

Но тем не менее ввиду

Такого х**, как Лукашин,

Она боялась за п***у.

Но чу! Звонок! О миг желанный!

Прошла ещё минута-две —

И гость явился долгожданный —

Лука Мудищев — ко вдове.

…Склонясь, стоял пред нею фасом

Дородный видный господин

И произнёс пропойным басом:

«Лука Мудищев, дворянин».

Он вид имел молодцеватый:

Причёсан, тщательно побрит,

Одет в сюртук щеголеватый,

Не пьян, а водкою разит.

«Ах, очень мило!.. Я так много

О вашем сльшала…» — вдова

Как бы смутилася немного,

Сказав последние слова.

«Да-с, это точно-с; похвалиться —

Могу моим!.. Но впрочем, вам

Самим бы лучше убедиться,

Чем верить слухам и словам!»

И, продолжая в том же смысле,

Уселись рядышком болтать,

Но лишь одно имели в мысли:

Как бы скорей **ню начать.

Чтоб не мешать беседе томной,

Нашла Матрёна уголок,

Уселась в нём тихонько, скромно

И принялась вязать чулок.

Так близко находясь с Лукою,

Не в силах снесть Тантала мук,

Полезла вдовушка рукою

В карман его суконных брюк.

И от её прикосновенья

X** у Луки воспрянул вмиг,

Как храбрый воин пред сраженьем —

Могуч, и грозен, и велик.

Нащупавши е**ак, купчиха

Мгновенно вспыхнула огнём.

И прошептала нежно, тихо,

Склонясь к нему: «Лука, пойдём!».

И вот вдова, вдвоём с Лукою.

Она и млеет, и дрожит,

И кровь её бурлит рекою,

И страсть огнём её палит.

Снимает башмачки и платье,

Рвёт в нетерпенье пышный лиф,

И, обе сиськи заголив,

Зовёт Луку в свои объятья.

Мудищев тоже разъярился;

Тряся огромною е**ой,

Как смертоносной булавой,

Он на купчиху устремился.

Ее схватил он поперёк

И, бросив на кровать с размаху,

Заворотил он ей рубаху,

И х** всадил ей между ног.

Но тут игра плохою вышла:

Как будто ей всадили дышло,

Купчиха начала кричать,

И всех святых на помощь звать.

Она кричит — Лука не слышит,

Она сильнее всё орёт —

Лука, как мех кузнечный, дышит

И знай себе вдову **ёт.

Услышав крики эти, сваха

Спустила петли у чулка

И говорит, дрожа от страха:

«Ну, знать, за** её Лука!»

Но через миг, собравшись с духом,

С чулком и спицами в руках

Спешит на помощь лёгким пухом

И к ним вбегает впопыхах.

И что же зрит? Вдова стенает,

От боли выбившись из сил,

Лука же ж**у заголил,

И жертву *ть всё продолжает.

Матрёна, сжалясь над вдовицей,

Спешит помочь скорей беде

И ну колоть вязальной спицей

Луку то в ж**у, то в м**е.

Лука воспрянул львом свирепым,

Старуху на пол повалил

И длинным х**м, словно цепом,

По голове её хватил.

Но всё ж Матрёна изловчилась,

Остатки силы собрала,

Луке в м**е она вцепилась

И напрочь их оторвала.

Взревел Лука и ту старуху

Е**ой своей убил, как муху —

В одно мгновенье, наповал,

И сам безжизненный упал.

Эпилог

И что же? К ужасу, Москвы,

Наутро там нашли три трупа:

Средь лужи крови труп вдовы,

С п***ой, разъ**анной до пупа,

Труп свахи, распростёртый ниц,

И труп Лукаши без яиц.

Три дня Лукашин красный х**

Лежал на белом покрывале,

Его все девки целовали,

Печален был их поцелуй…

Вот наконец и похороны.

Собрался весь торговый люд.

Под траурные перезвоны.

Три гроба к кладбищу несут.

Народу много собралося,

Купцы за гробом чинно шли

И на серебряном подносе

М**е Лукашины. несли.

За ними — медики-студенты

В халатах белых, без штанов.

Они несли его патенты

От всех московских бардаков.

К Дашковскому, где хоронили,

Стеклася вся почти Москва.

Там панихиду отслужили,

И лились горькие слова.

Когда ж в могилу опускали

Глазетовый Лукашкин гроб, —

Все б**ди хором закричали:

«Лукашка! Мать твою! у**!»

…Лет через пять соорудили.

Часовню в виде елдака,

Над входом надпись водрузили:

«Купчиха, сводня и Лука».

Александр Пушкин

Царь Никита и сорок дочерей

Сказка

Царь Никита жил когда-то

Праздно, весело, богато,

Не творил добра, ни зла,

И земля его цвела.

Царь трудился понемногу,

Кушал, пил, молился богу

И от разных матерей

Прижил сорок дочерей.

Сорок девушек прелестных,

Сорок ангелов небесных,

Милых сердцем и душой.

Что за ножка-боже мой!

А головка, темный волос,

Чудо-глазки, чудо-голос,

Ум — с ума свести бы мог.

Словом, с головы до ног

Душу, сердце все меняло;

Одного недоставало.

Да чего же одного?

Так, безделки, ничего.

Ничего иль очень мало,

Все равно — недоставало.

Как бы это изъяснить,

Чтоб совсем не рассердить

Богомольной важной дуры,

Слишком чопорной цензуры?

Как быть?.. Помоги мне, бог!

У царевен между ног…

Нет, уж это слишком ясно

И для скромности опасно,

Так иначе как-нибудь:

Я люблю в Венере грудь,

Губки, ножки особливо,

Но любовное огниво,

Цель желанья моего…

Что такое?… Ничего!..

Ничего иль очень мало…

И того-то не бывало

У царевен молодых,

Шаловливых и живых.

Их чудесное рожденье

Привело в недоуменье

Все придворные сердца.

Грустно было для отца

И для матерей печальных.

А от бабок повивальных,

Как узнал о том народ,

Всякий тут разинул рот,

Ахал, охал, дивовался,

И иной, хоть и смеялся,

Да тихонько, чтобы в путь;

До Нерчинска не махнуть.

Царь созвал своих придворных,

Нянек, мамушек покорных,

Им держал такой приказ:

«Если кто-нибудь из вас

Дочерей греху научит,

Или мыслить их приучит,

Или только намекнет,

Что у них недостает,

Иль двусмысленное скажет,

Или кукиш им покажет,

То — шутить я не привык —

Бабам вырежу язык,

А мужчинам нечто хуже,

Что порой бывает туже!»

Царь был строг, но справедлив,

А приказ красноречив;

Всяк со страхом поклонился,

Остеречься всяк решился,

Ухо всяк держал востро

И хранил свое добро.

Жены бедные боялись,

Чтоб мужья не проболтались;

Втайне думали мужья:

«Провинись, жена моя?»

(Видно, сердцем были гневны.)

Подросли мои царевны.

Жаль их стало. Царь — в совет;

Изложил там свой предмет:

Так и так — довольно ясно,

Тихо, шепотом, негласно,

Осторожнее от слуг.

Призадумались бояры,

Как лечить такой недуг.

Вот один советник старый

Поклонился всем — и вдруг

В лысый лоб рукою брякнул

И царю он так вавакнул:

«О, премудрый государь!

Не взыщи мою ты дерзость,

Если про плотскую мерзость

Расскажу, что было встарь.

Мне была знакома сводня

(Где она и чем сегодня?

Верно, тем же, чем была).

Баба ведьмою слыла,

Всем недугам пособляла,

Немочь членов исцеляла.

Вот ее бы разыскать;

Ведьма дело все поправит:

А что надо — то и вставит»,

— «Так за ней сейчас послать! —

Восклицает царь Никита,

Брови сдвинувши сердито:

— Тотчас ведьму отыскать!

Если нас она обманет,

Чего надо не достанет,

На бобах нас проведет

Или с умыслом солжет,

Будь не царь я, а бездельник,

Если в чистый понедельник

Сжечь колдунью не велю:

И тем небо умолю».

* * *

Вот секретно, осторожно,

По курьерской подорожной,

И во все земли концы

Были посланы гонцы.

Они скачут, всюду рыщут

И царю колдунью ищут.

Год проходит и другой

Нету вести никакой…

Наконец один ретивый

Вдруг напал на след счастливый.

Он заехал в темный, лес

(Видно, вел его сам бес).

Видит он: стоит избушка.

Ведьма в ней живет, старушка.

Как он был царев посол,

Так к ней прямо он вошел,

Поклонился ведьме смело,

Изложил царево дело:

Как царевны рождены

И чего все лишены.

Ведьма мигом все смекнула…

В дверь гонца она толкнула,

Так примолвив: «Уходи

Поскорей и без оглядки;

Не то — бойся лихорадки…

Через три дня приходи

За посылкой и ответом,

Только помни — чуть с рассветом».

После ведьма заперлась,

Уголечком запаслась,

Трое суток ворожила,

Так что беса приманила.

Чтоб отправить во дворец,

Сам принес он ей ларец,

Полный грешными вещами,

Обожаемыми нами.

Там их было всех сортов,

Всех размеров, всех цветов,

Все отборные, с кудрями…

Ведьма все перебрала,

Сорок лучших оточла,

Их в салфетку завернула

И на ключ в ларец замкнула,

С ним отправила гонца,

Дав на путь серебреца.

* * *

Едет он. Заря зарделась…

Отдых сделать захотелось,

Захотелось закусить,

Жажду водкой утолить.

Он был малый аккуратный,

Всем запасся в путь, обратный.

Вот коня он разнуздал

И покойно кушать стал.

Конь пасется. Он мечтает,

Как его царь вознесет,

Графом, князем назовет.

Что же ларчик заключает?

Что царю в нем ведьма шлет?

В щелку смотрит: нет, не видно,

Заперт прочно. Как обидно!

Любопытство страх берет

И всего его тревожит.

Ухо он к замку приложит,

Ничего не чует слух;

Нюхает — знакомый дух…

Тьфу ты пропасть! Что за чудо?

Посмотреть ей-ей не худо!

И не вытерпел гонец…

Но лишь отпер он ларец,

Птички — порх! — И улетели,

И кругом на ветках сели,

И хвостами завертели.

Наш гонец давай их звать,

Сухарями их прельщать:

Крошки сыплет — все напрасно

(Видно, кормятся не тем):

На сучках им петь прекрасно,

А в ларце сидеть зачем?

* * *

Вот тащится вдоль дороги,

Вся согнувшися дугой,

Баба старая с клюкой.

Наш гонец ей бухнул в ноги:

«Пропаду я с головой!

Помоги, будь мать родная!

Посмотри, беда какая:

Не могу их изловить!

Как же горю пособить?»

Вверх старуха посмотрела,

Плюнула и прошипела:

«Поступил ты хоть и скверно,

Но не плачься, не тужи…

Ты им только покажи —

Сами все слетят наверно».

«Ну спасибо», — он сказал…

И лишь только показал —

Птички вмиг к нему слетели

И квартирой овладели.

Чтоб беды не знать другой,

Он без дальних оговорок

Тотчас их под ключ, все сорок,

И отправился домой.

Как княжны их получили,

Прямо в клетки посадили.

Царь на радости такой

Задал сразу пир горой:

Семь дней сряду пировали,

Целый месяц отдыхали;

Царь совет весь наградил,

Да и ведьму не забыл:

Из кунсткамеры в подарок

Ей послал в спирту огарок

(Тот, который всех дивил),

Две ехидны, два скелета.

Из того же кабинета…

Награжден был и гонец.

Вот и сказочке конец.

* * *

Многие меня поносят

И теперь, пожалуй, спросят:

Глупо так зачем шучу?

Что за дело им? Хочу!

Тень Баркова


Однажды зимним вечерком

В бордели на Мещанской,

Сошлись с расстриженным попом

Поэт, корнет уланский,

Московский модный молодец,

Подьячий из Сената

Да третьей гильдии купец

Да пьяных два солдата.

Всяк, пуншу осушив бокал,

Лег с б***ью молодою

И на постели откатал

Горячею е**ою.

* * *

Кто всех задорнее **ет?

Чей х** средь битвы рьяной

П***у кудрявую дерет,

Горя как столб багряный?

О землемер и п**д и ж*п,

Б***ун трудолюбивый,

Хвала тебе, расстрига поп,

Приапа жрец ретивый,

В четвертый раз ты плешь впустил,

И снова щель раздвинув,

В четвертый принял, вколотил.

И х** повисший вынул!

* * *

Повис! Вотще своей рукой

Ему милашка др**ит

И плешь сжимает пятерней,

И волосы клокочет.

Вотще! Под бешеным попом

Лежит она, тоскует

И ездит по брюху верхом,

И в ус его целует.

Вотще! Е**ак лишился сил,

Как воин в тяжей брани,

Он пал, главу свою склонил

И плачет в нежной длани.

* * *

Как иногда поэт Хвостов,

Обиженный природой,

Во тьме полуночных часов

Корпит над хладной одой,

Пред ним несчастное дитя —

И вкривь, и вкось, и прямо

Он слово звучное, кряхтя,

Ломает в стих упрямо, —

Так б***ь трудилась над попом,

Но не было успеха,

Не становился х** столбом,

Как будто бы для смеха.

* * *

Зарделись щеки, бледный лоб

Стыдом воспламенился,

Готов с постели прянуть поп.

Но вдруг остановился.

Он видит — в ветхом сюртуке

С спущенными штанами,

С х**ной толстою в руке,

С отвисшими м**ами

Явилась тень — идет к нему

Дрожащими, стопами,

Сияя сквозь ночную тьму,

Огнистыми очами.

* * *

Что сделалось с детиной тут?

Вещало привиденье:

«Лишился пылкости я м*д,

Е**ак в изнеможеньи,

Лихой предатель изменил,

Не хочет х** яриться».

«Почто ж, **ена мать, забыл

Ты мне в беде молиться?»

— «Но кто ты?»- вскрикнул Е*аков,

Вздрогнув от удивленья.

«Твой друг, твой, гений я — Барков!»

Сказало привиденье.

* * *

И страхом пораженный поп

Не мог сказать ни слова,

Свалился на пол будто сноп

К портищам он Баркова.

«Восстань, любезный Е*аков,

Восстань, повелеваю,

Всю ярость праведных х**в

Тебе я возвращаю.

Поди, **и милашку вновь!»

О чудо! X** ядреный

Встает, краснеет плешь, как кровь,

Торчит как кол вонзенный.

* * *

«Ты видишь, — продолжал Барков, —

Я вмиг тебя избавил,

Но слушай: изо всех певцов

Никто меня не славил;

Никто! Так мать же их в п**у,

Хвалы мне их не нужны,

Лишь от тебя услуги жду —

Пиши в часы досужны!

Возьми задорный мой гудок,

Играй им как попало!

Вот звонки струны, вот смычок,

Ума в тебе не мало.

* * *

Не пой лишь так, как пел Бобров,

Ни Шелехова тоном.

Шихматов, Палицын, Хвостов

Прокляты Аполлоном.

И что за нужда подражать

Бессмысленным поэтам?

Последуй ты, **ена мать,

Моим благим советам.

И будешь из певцов певец,

Клянусь я в том е**ою, —

Ни черт, ни девка, ни чернец

Не вздремлют под тобою».

* * *

«Барков! доволен будешь мной!» —

Провозгласил детина,

И вмиг исчез призрак ночной,

И мягкая перина

Подмой ж**ой красоты

Не раз попом измялась,

И б***ь во блеске наготы

Насилу с ним рассталась.

Но вот яснеет свет дневной,

И будто плешь Баркова,

Явилось солнце за горой

Средь неба голубого.

* * *

И стал трудиться Е*аков:

**ет и припевает,

Гласит везде: «Велик Барков!»

Попа сам Феб венчает;

Пером владеет как е**ой,

Певцов он всех славнее;

В трактирах, кабаках герой,

На бирже всех сильнее.

И стал ходить из края в край.

С ром, смычком, м**ами.

И на Руси воззвал он рай

Бумагой и п**ами.

* * *

И там, где вывеской е**ак

Над низкой ветхой кровлей,

И там, где с б***ью спит монах,

И в скопищах торгами,

Везде затейливый пиит

Поет свои куплеты.

И всякий день в уме твердит

Баркова все советы.

И бабы, и х**стый пол

Дрожа ему внимали,

И только, перед ним подол

Девчонки подымали.

* * *

И стал расстрига-богатырь

Как в масле сыр кататься.

Однажды в женский монастырь

Как начало смеркаться,

Приходит тайно Е*аков

И звонкими струнами

Воспел победу е**ков

Над юными п***ами.

У стариц нежный секелек

Зардел и зашатался.

Как вдруг ворота на замок,

И пленным поп остался.

* * *

Вот в келью девы повели

Поэта Е*акова.

Кровать там мягкая в пыли

Является дубова.

И поп в постелю нагишом

Ложится поневоле,

И вот игуменья с попом

В обширном **ли поле.

Отвисли титьки до пупа,

И щель идет вдоль брюха.

Тиран для бедного попа,

Проклятая старуха!

* * *

Честную матерь откатал,

Пришлец благочестивый

И в думе страждущей сказал

Он с робостью стыдливой:

«Какую плату восприму?» —

«А вот, мой сын, какую:

Послушай, скоро твоему

Не будет силы х**!

Тогда ты будешь каплуном,

А мы прелюбодея.

Закинем в нужник вечерком

Как жертву Асмодея».

* * *

О ужас! бедный мой певец,

Что станется. с тобою?

Уж близок дней твоих конец,

Уж ножик над е**ою!

Напрасно *ть усердно мнишь

Девицу престарелу,

Ты б***ь усердьем не смягчишь,

Под х**м поседелу.

Кляни за**ины отца

И матерну прореху.

Восплачьте, нежные сердца,

Здесь дело не до смеху!

* * *

Проходит день, за ним другой,

Неделя протекает,

А поп в обители святой

Под стражей пребывает.

О вид, угодный небесам?

Игуменью честную

**ёт по целым он часам

В п***у ее кривую,

**ёт … но пламенный е**ак

Слабеет боле, боле,

Он вянет, как весенний злак,

Скошенный в чистом поле.

* * *

Увы, настал ужасный день.

Уж утро пробудилось,

И солнце в сумрачную тень

Лучами водрузилось,

Но х** детинин не встает.

Несчастный устрашился,

Вотще м**е свои трясет,

Напрасно лишь трудился;

Надулся х**, растет, растет,

Вздымается лениво…

Он снова пал и не встает,

Смутился горделиво.

* * *

Ах, вот скрипя шатнулась дверь,

Игуменья подходит,

Гласит: «Еще п***у измерь»

И взорами поводит,

И в руки х**, но он лежит,

Лежит и не ярится,

Она щекочет, но он спит,

Дыбом не становится…

«Добро», — игуменья рекла

И вмиг из глаз сокрылась.

Душа в детине замерла,

И кровь остановилась.

* * *

Расстригу мучила печаль,

И сердце сильно билось…

Но время быстро мчится, вдаль,

И темно становилось.

Уж ночь с **ливою луной

На небо наступала,

Уж б***ь в постели пуховой

С монахом засыпала.

Купец уж лавку запирал…

Поэты лишь не сдали

И, водкою налив бокал,

Баллады сочиняли!..

* * *

А в келье тишина была…

Вдруг стены покачнулись,

Упали святцы со стола,

Листы перевернулись, —

И ветер хладный пробежал

Во тьме угрюмой ночи…

Баркова призрак вдруг предстал

Священнику пред очи:

В зеленом ветхом сюртуке

С спущенными штанами,

С х**ной толстою в руке,

С отвисшими мудами.

* * *

— «Скажи, что дьявол повелел»,

— «Надейся, не страшися»,

— «Увы, что мне дано в удел?

Что делать мне?» — «Др**ися!»

И грешный стал м**е трясти,

Тряс, тряс, и вдруг проворно

Стал х** все вверх и вверх расти,

Торчит е**ак задорно.

И жарко плешь огнем горит,

М**е клубятся сжаты,

В могучих жилах кровь кипит,

И пышет х** мохнатый.

* * *

Вдруг начал щелкать ключ в замке,

Дверь громко отворилась,

И с острым ножиком в руке

Игуменья явилась.

Являют гнев черты лица,

Пылает взор собачий,

Но вдруг на грозного певца,

На х** попа стоячий

Она взглянула, пала в прах,

Со страху обо**алась,

Трепещет бедная в слезах

И с духом тут рассталась.

* * *

«Ты днесь свободен, Е*аков!» —

Сказала тень расстриге.

Мой друг, успел найти Барков

Развязку сей интриге.

«Поди! Отверзты ворота,

Тебе не помешают,

И знай, что добрые дела

Святые награждают.

Усердно ты воспел меня,

И вот за то награда», —

Сказал, исчез — и здесь, друзья,

Кончается баллада.

Загрузка...