Сашка. Книга вторая

1

Сашка жил терпимо. Почти все ночи проводил в кампании мальчишек. Бесшабашная толпа уходила в лесок, где пареньки рассаживались на пни и пили водку под Сашкину гитару. Кстати, он уже имел собственный инструмент.

Случайно присоединилась к их кампании девчонка лет пятнадцати. Была она как бы без имени, потому что откликалась на кличку «Седая». Красотка, тонкая, волосы – натуральный лён, за который её и прозвали «Седой». Сашка не отводил от неё глаз.

И вот что вскоре случилось. Была ночь, была водка. «Седая» пила, как все. Опьянели мальчишки и обступили её, стали приставать. Она захихикала, не сопротивлялась, и вдруг сунула руку одному из пареньков в штаны. Это сразу раззадорило компанию. Блеснула белизной кем-то нагло оголённая девичья грудь, а кто-то уже потянул и трусики с неё. Сашка окаменел, тараща глаза на девичье обнажённое тело. А возбуждённая кампания совсем одурела. «Седую» положили на ловко постеленный кем-то пиджак. Она, перестав хихикать, вдруг потянула на себя рослого паренька, а когда он лёг, обхватила его плотно ногами. Сашка видел её бледное лицо, по которому пошли красные пятна. А паренёк уже задвигался на ней, шумно выдыхая воздух. Сашка понимал, что происходит, и воспринял это как что-то ужасное. Когда верзила, пьяно пошатываясь, встал, она продолжила лежать. Это понято было как приглашение следующему мальчишке. И белобрысый увалень, туманно соображая, что он делает, стал спускать с себя штаны.

Сашка, схватив гитару, вскочил и, не помня себя, подался прочь, вдогонку услышав насмешливый окрик.

2

После такого происшествия, он оставался пару вечеров дома. Дружки Сашкины уже заскучали без гитары. И он заскучал. И, ожидаемо, не выдержав, отправился в лесок. «Седая» была там. Боясь глянуть на неё, он присел на пень и забренчал на гитаре. Мальчишки заорали песни, зазвякали стаканы. «Седая», поглядывая на Сашку, не пила. Но её трезвость мальчишек не смутила. Без лишней суеты белобрысый увалень бросил на траву пиджак и кивнул «Седой» на него. Она глянула на Сашку. Он подумал: «Не пойдёт…» «Седая», и правда, не двинулась с места. Но белобрысый подошёл к ней, в руке держа бутылку вина. «Выпей, а то киснешь» – скривив улыбку, он сунул ей в руку откупоренную бутылку. «Седая» опустила глаза, но потом, вдруг закинув голову, приложилась к горлышку. Паренёк стоял рядом, улыбаясь. И тут произошло такое, что мальчишки никак не ожидали. Сашка подошёл к «Седой» и, выхватив из её руки бутылку, отбросил её, а потом схватил «Седую» за руку, и потянул к себе. Она, поднявшись, поневоле, обняла его, чтобы не упасть. На мгновение они прижались друг к другу. Он даже растерялся, но потом оттолкнул её и выдохнул:

– Ух, падла! Подстилка подзаборная!

Мальчишки застыли. Тот, кто стоял рядом, отступил. Но скоро и он, и остальные опомнились и подошли к парочке, но не слишком решительно, помня, откуда гитарист прибыл, и потому наверняка ходит с ножиком.

– Вот что, – бесстрашно возвестил Сашка. – Мы уходим. Возражения будут?

– Как уходим? – чей-то голос.

– Вот так. И мешать не советую, – Сашка поволок «Седую» в сторону, попутно прихватив гитару, при этом, удивляясь, что уйти дали.

Но он чувствовал спиной злые взгляды. «Если бы были пьяней, накинулись бы толпой» – подумал. Они отошли шагов на триста; он высказался:

– Наверно, тащатся сзади. Если нападут, тебя не пожалеют тоже.

Она в ответ вложила хрупкую ладошку в его руку, и они побежали в сторону огней города. Наконец показались фонари окраинной улицы. Сашке, при свете фонаря, бросилась в глаза красота спутницы: на плечи скатывались волнами белые волосы, тонкие черты лица были совершенны. Вдруг залаяла собака. Они перешли на шаг, тем более, что Сашка стал задыхаться – результат курения.

Мальчишки их не преследовали. Беглецы теперь стояли лицом друг к другу, обмениваясь взглядами, точно встретились впервые. Молчали. Сашке показалось, что он может так стоять долго: ему было хорошо! Но «Седая» протянула к нему руки, обняла и крепко прижала к себе. Маленькие, твёрдые груди пронзили его зноем; детская ручка погладила ему плечо.

– Можно поцелую? – задохнувшись от волнения, прошептал Сашка.

Она покачала головой и шепнула в ответ:

– Нет, я стесняюсь. – Сашка не уловил насмешки.

– Дура! – брякнул.

Она хихикнула и, обняв рукой его затылок, впилась губами в его рот. При этом, другая её рука, пока длился поцелуй, нырнула вниз, под ремень его брюк.

– Ты что… – освободив рот, дёрнулся Сашка.

Но её ручка была дерзкой и оказалась уже под резинкой трусов. Пламя поползло к ногам и животу его.

– О-о-о, ты хочешь… – зашептала она.

Отстранившись, она потянула его за собой, на лавочку, на которую клонились ветки малины: лавочка касалась палисадника дома. Они сели, обнявшись. Сашка почувствовал рядом с собой женщину, которая манила его в неизвестность.

– Сашенька, – зашептала она, – у меня ни с кем такого не было, с ума схожу. Зачем только тебя встретила…

Он посмотрел ей в глаза – они были правдивы, в слезах. Он притянул к груди её голову и заговорил жарко:

– Давай здесь, на скамейке, дадим клятву: не бросать друг друга до могилы. Я клянусь!

– Милый Саша, – зашептала она с грустью, опустив глаза. – Ты не знаешь меня, ты даже не знаешь имя… Давай знакомимся – я Зося.

– Зосенька, родная…

– Да погоди, Саша. Я заметила ещё там, что тебе жаль меня. Вот и жалей. Тебе всего четырнадцать, а я «Седая» в пятнадцать. И меня никто не жалел… Только у нас с тобой ничего не получится.

Она зарыдала и отстранилась. В эту минуту она Сашке показалась ребёнком – беззащитным и обиженным. Но «Седая» вдруг выпрямилась, вытерла слёзы и встала:

– Пошли ко мне.

3

Подошли к её халупе, похожей на бедную крестьянскую избу. Дверь была приоткрыта. Из узких сеней пахнуло нехорошим запахом.

– Не дом, а помойка, – сказала, будто оправдываясь, Зося.

В кухне, на полу, валялись осколки стакана; рядом со столом лежала на боку табуретка; к печи приткнулся диван под покрывалом, с помятой подушкой.

– Мне, Саша, получить бы свидетельство за семь классов, – сказала Зося. – Тогда я уехала бы на Север.

Он поставил на ножки табуретку и сел. Зося налила в стаканы тёплый чай из чайника, сняв его с плиты, высыпала из кастрюли в тарелку варёную картошку, поставила на стол банку с капустой.

– А давай лучше покрепче чего, голова трещит, – поморщившись, сказала она и вытащила из шкафа начатую бутылку водки.

Вылив обратно чай, она налила по полстакана. Выпили и закусили картошкой с капустой.

– Мать моя – дрянь, – сказала она, опуская голову. – Всё из-за неё началось. Ещё выпьем?

Выпили; пустая бутылка покатилась по полу.

– А где мать? – спросил Сашка; голова его кружилась.

– На работе. Она в будке на переезде дежурит. Притащится утром. – В глазах её блеснули искорки.

Она пересела на Сашкин табурет и склонила голову на его плечо.

– Это из-за мамаши сделалось так, что у меня не будет никогда детей. Врач мне сказала. – Зося ласково глянула на него. – Ах, Сашок, был бы ты ребёнком, я бы увезла тебя на Север, как сына. Я очень ждала тебя с гитарой в лесу. Одного тебя ждала.

– И я спешил, чтоб только на тебя глянуть! – воскликнул Сашка. Он себя стукнул в грудь. – Ты здесь, понимаешь!

Он пылко потянулся к её губам. Зося откликнулась и стала целовать ему лоб, уши, щёки, повторяя: «Прости, прости…»

– Зосенька, за что простить?

Поднявшись, она повлекла Сашку в комнату и подвела к кровати.

– Прости меня, что я, такая, буду у тебя первой…

Она присела на постель, за собой потянув Сашку.

– На этой кровати валялись мужики пьяные, и с ними мать; по двое, по трое. Они и меня целовали, а потом лезли к ней… – Она прижала Сашкину руку к губам и поцеловала. – Мне было ещё тринадцать, когда один напоил меня и заставил расслабиться. Я была пьяной, плохо всё помню… После этого стали мужики и ко мне ложиться. Здесь я не хочу с тобой. Пошли на диван.

Они возвратились в кухню. Зося села на диван. Дальнейшее Сашка потом вспоминал, как сон. Она, поглядывая на него пьяными глазами, освободилась от блузки, юбки, лифчика, трусиков. Оголившись, потянулась к нему и помогла раздеться. Он не отрывал глаз от её тела. Когда он остался в трусах, она его отстранила от себя и стала ладонью водить по его животу. И вдруг опрокинула на спину и, изогнувшись, сняла с него трусы. От стыда он закрыл глаза и попытался прикрыться ладонями, но она, откинув руки его, села на него сверху. Дальнейшее он туманно воспринимал, только ощущал удивительное блаженство, даже крепко сжал зубы, чтобы не заорать. А она восторженно смотрела на него, понимая, что видит первое удовольствие мальчика. Потом она опрокинулась на спину и вытянулась. Он лежал, потрясённый случившимся.

– Понравилось, вижу, – прошептала она. – Вот и ты начал…

Он проснулся от шума шагов. Было утро. Приоткрыв глаза, он увидел мужика, который, не обращая внимания на парочку, раскрывал бутылку водки. Выпив полный стакан, он аппетитно захрустел капустой. Зося проснулась и протёрла глаза. Мужик с недобрым прищуром посмотрел на неё. Сашка перетрусил, глядя на огромного роста пришельца. Верзила не удостоил его вниманием и, когда он выбрался из-под одеяла и оделся, то подошёл к дивану и завалился на освободившееся место. Зося обняла его бычью шею. В дверях Сашка услышал, как заскрипел диван, и как она стала стонать. Поняв, что девонька неисправима, он вышел на свежий воздух и почувствовал, как вместе с запахом вонючим кухни исчезла и его любовь, зато осталось разочарование, хоть и подслащённое приятными минутами ночи.

4

Сашка прижался лицом к окну, поезд подъехал к Москве. Столица встретила Сашку шумом. Он сразу отправился в Третьяковку, и стоял там перед белыми сугробами картины, вспоминая детство. Даже почувствовал дрожь, как будто очутился средь снегов.

Дольше оставаться в Ногинске он уже не мог: порвав с кампанией собутыльников, он почувствовал одиночество. Жить стало нечем. Забрав трудовую книжку, он отправился в Омск. Прибыв на место, узнал, что Аня и бабка Агафья перебрались в соседний барак. Об этом поведала ему их бывшая соседка; она же послала дочь Нинку показать место их нового жилья. Нинка – подросток с зелёными глазами. Сашка всю дорогу в её сторону косил глаза, мечтая в дальнейшем сдружиться. Чувствуя его внимание, она, подойдя к старому бараку и кивнув на дверь, сказала, смело ему глядя в глаза:

– Заходи в гости, ждать буду.

Сашка радостно кивнул и вступил в барак. Обычный для таких зданий длинный коридор. С левой стороны одна дверь была чуть открыта. Сашка увидел просторную комнату, где висела боксёрская груша, а у стены стояли гоночные велосипеды. Услышав в конце коридора детский плач, он направился туда. Мало он испытал в непутёвой жизни своей подобных минут. Бабушка Агафья зарыдала навзрыд, а тётя Аня засморкалась в подол, покачивая колыбельку с розовощёким младенцем.

– И чё плачете, как будто хороните? – волнуясь, проговорил Сашка, поглаживая плечо бабушки.

– Лучше бы ты и не родился, внучек, чем так мыкаться, – добрым голосом проворковала бабушка и смахнула очередную слезу со щеки.

– Молодец, что приехал, – вздохнула Анна. – Но мы не сможем тебя прокормить.

– Ты чего, тётя! Не видишь, я не ребёнок! Буду работать. Ни на чьей шее я сидеть не хочу. Может, вам помогу.

– Ладно, помощник, – улыбнулась Анна. – Видно будет.

Запыхавшись, в комнату вбежала девочка; худая, болезненная, но серые глаза её были любознательны. Сашка узнал в ней двоюродную сестрёнку.

– И чего кривляешься? – усмехнулась бабушка. – Видишь, братик приехал.

У девчонки округлились глаза, она окинула взглядом Сашку с головы до ног и поморщилась. Родственник ей, видимо, не понравился.

Барак имел для Анны большое преимущество: ей, родившей ещё одного ребёнка, удалось устроиться одновременно уборщицей и сторожем при спортзале, что располагался в бараке; и младенец и работа были под боком.

Старые друзья Сашку встретили радостно, встречу отметили шумно, за бутылкой водки. Вспомнив о приглашении, на следующий день он направился к Нинке. Но её дома не было. Нинкина мать, – тётя Дуся, – худощавая и бойкая женщина, захлопотала, посадила его за стол и стала его расспрашивать. Пока разговаривали, у дома собралась молодёжь – Сашка это увидел в окно. Там была и Нинка. И она увидела его через стекло и показала на него друзьям. С облегчением вздохнув, Сашка вышел к ним. До ночи компания распивала трёхлитровую банку браги и пела песни.

На днях он повстречал Вадика. Тот подарил ему перочинный ножик и сразу повёл к себе. В ярко освещённой комнате стоял стол, за ним в одиночестве сидел подвыпивший отец дружка. Мутно глянув на сына и Сашку, он пригласил их за стол, на котором стояли бутылка с зельем и стакан, но не было закуски. Лицо его было красным, щёки отвисли, на плечах болтался старый китель. Уже через час оба подростка стояли, покачиваясь, в огороде, надрывно опоражнивая желудки. Утром за столом собралась уже вся семья Вадика – отец, мать и младшие братишка и сестрёнка. Еды было много – вареная целиком картошка, нарезанная колбаса, хлеб, огурцы и, в центре, две бутылки водки. Стол праздничный. Детишки, быстро поев, вылезли из-за стола. А остальные превратили завтрак в удовольствие, то есть, выпивали, закусывали.

– Как тебе моя семейка? – спросил Вадик, когда провожал Сашку домой.

– Кажется, дружная.

– Когда с выпивкой придёшь, отец будет ещё приветливей.

– На выпивку денег нет.

Бабка Агафья встретила внука плачем:

– Где запропастился? Что же ты – только приехал, и уже так пропадаешь.

Сашка обнял бабушку и поцеловал.

– Господи, да ты и пьяный… И голодный? А мне покормить тебя нечем.

– Я, бабуля, сытый.

Сашка вышел в коридор. Вадик был ещё там – стоял у двери спортзала и смотрел, как атлет безжалостно лупит по боксёрской груше. Кивнул на велосипеды, сказал:

– Один стырим, можно неделю пить.

– Нельзя, – отрезал Сашка. – Здесь тётка сторожихой работает.

– Я понял, – вздохнул Вадик. – Найдём другие места. А сейчас куда? Пойдём к Петухову?

– Такого не знаю. Лучше к знакомым пацанам. Ещё к Нинке заглянем.

– У Кольки всегда есть что курнуть… Только если тебе не охота, пойдём к другим, может, там угостят.

– Зайдём к Нинке.

Нинкина мать и сама Нинка долго отчитывали Сашку по поводу его знакомства с Вадиком, который остался ждать его на улице. Особенно возмущалась мать, старалась открыть Сашке глаза на достоинства дружка – пьянство и хулиганские выходки. Долго слушать жужжанье в оба уха Сашке надоело – хлопнув дверью, он выбежал в коридор.

5

Дружба с Вадиком продолжалась. В жаркую погоду купались на Иртыше, вечерами делали визит к дружкам, где убивали время за пьянством и шатанием по улицам. Сашка, как будто забыв об обещании устроиться на работу и помочь родне, шёл по дороге, как конь, которому сбоку зашторили глаза. В самом деле, как будто не видел другую молодёжь, которая училась, работала, стремилась к каким-то целям, он жил будто бы по другую сторону забора от них. Зато каким-то собачьим нюхом он находил дружков, похожих на себя. Недавно познакомился с двумя братьями. Старший из них, Вовка, где-то работал, однако вечерами вливался в сборище подростков – безработных хулиганов и пьяниц. Как человек обеспеченный, он подарил Сашке куртку. Неплохим оказался и брат его, Колька. Этот отдал Сашке крепкие туфли. Приодели. Но подъедаться у дружков или у нищей родни становилось всё стыдней. И он пошёл искать работу. Помыкавшись по предприятиям, пристроился учеником слесаря на автобазу. До обеденного перерыва крутил гайки, в обед голодал, так как горбушка хлеба с куском дешёвой колбасы – пайка из дома – не насыщали его молодой организм. Иногда, из жалости, его подкармливал старый слесарь – шеф. Работа на голодный желудок после перерыва у Сашки не клеилась, за что и получал он маты от мастера. А однажды умудрился сорвать живот, и едва дождался конца смены. У ворот его ждали Вадик с Колькой Фоминым.

– Чё вцепился в живот? – спросил Вадик.

– Надорвал, когда мотор снимали.

– И на хрен тебе эти моторы! – воскликнул Колька. – Бросай работу.

Не вовремя, видно, встретились ему дружки: корчась от боли, он решил не ходить больше на работу. Даже месяца не проработал. Переночевал три ночи у Вадика. Домой не ходил: пусть пока думают, что он ещё работает, иначе будут нудные причитания Анны и бесконечные вздохи бабушки.

Он не мог, конечно, помнить, какой Анна была в военные годы – был ещё мал, поэтому не увидел перемены, которая случилась с ней, окунувшейся в трясину передряг. Теперь это была слабовольная женщина, мать – одиночка. А ведь в юности о высокой любви мечтала. Сашка ещё не знал, хотя догадывался, что суровые судьбы – далеко не исключение.

Только на четвёртый день решился прийти он домой: питаться у Вадика стало совсем неудобно. Когда проходил мимо спортзала, то остолбенел: Вовка, его брат, бил по груше. Всё такой же франт: на брючках стрелки, алая шёлковая рубашечка на выпуск.

– Где пропадаешь, братишка? – спросил он, продолжая бить по груше.

– Шатался с пацанами. А ты зачем приехал?

– Я? Да так. – И снова хлёсткие удары.

На этом разговор закончился: как будто и не братья. Дома Сашка ни с кем не объяснялся; будто не видя вопросительный взгляд бабушки, в шкафу взял кусок хлеба и вышел за дверь. Минуя спортзал, даже не взглянул туда. Отправился к Нинке. Она его встретила радушно. Налив супу, усадила за стол. Старая бабка её была на месте, то есть, лежала на кровати, матери не было.

– Уехала к сестре. Две ночи не будет, – объяснила Нинка. – Так что, если хочешь, можешь переночевать.

– Хочу! – чуть не подпрыгнул Сашка, предчувствуя чудную ночь.

Легли на одну кровать. Сашка знал, что делать. Но Нинка оттолкнула его:

– Не для этого оставила. Хочешь дружить – давай, а нет, убирайся!

Неожиданный отпор. Сашка, откинувшись на спину, полежал молча.

– Пойду, покурю. – Встал, поплёлся к двери.

– Возвращайся, обнимемся и уснём.

Когда он закурил, из темноты к нему подошёл Витька Лыков. Сел рядом. Ему уже шестнадцать лет, но выглядел он моложе Сашки. Улыбнувшись загадочно, прошептал:

– Послушай, Машка Скорожилова в лес вечером придёт. Её родители в отлучке. Пойдём: её нам обоим хватит.

– Не хочу: она толстая.

– Что тебе, на ней жениться? Всё равно от Нинки не отломиться: к ней уже подбирались – бесполезно.

– Я только что её объездил, – соврал Сашка, задумав хитрость, чтоб отомстить Нинке за отказ. – Так что, Витёк, – наклонился он к пацану, – теперь она даст тебе. Иди и скажи: давай, покувыркаемся.

Только проговорил, выходит во двор Нинка – посмотреть, ушёл ли Сашка. А Сашка Витьку подталкивает: «Иди – даст». Витька встал, подошёл к девушке. Сашка стал наблюдать. Дружок его, наклонившись, зашептал на ухо что-то Нинке. Но Нинка, недолго слушая, ткнула кулачком паренька по носу и, повернувшись, ушла. Витька ладонью ухватился за нос, вытирая кровь. Подойдя к Сашке, что-то хотел сказать, но Сашка встал и пошёл за Нинкой. Она за столом сидела и плакала.

– Ну и подлый ты, что наболтал? – Спросила.

Шутка не получилась. Сашка резко встал и вышел на улицу. И к Витьке подступился:

– Чего брякнул ей?

– Сказал, что раз она дала тебе, то нечего ломаться…

– Ух, придурок! – махнул рукой Сашка и подался восвояси.

6

Близились осенние холодные дни, но одежды тёплой у Сашки не было. Анне с бабушкой покупать ему было не на что, итак кормили, последние гроши тратя. Понимал Сашка, что плохо живёт, и старался как можно реже объедать родню. Дружки подкармливали, но и это было унизительно. И стал он подворовывать. Как-то катился на стыренном велосипеде – не успел сбыть, и тут почувствовал удар. От неожиданности он свалился на землю, поцарапав бедро. Воришку, вместе с велосипедом, погрузили в машину и отвезли в отделение милиции. Там допрос учинили. Он своё: взял покататься и собирался отвезти. «Врёшь», – качнул головой сержант. «А к чему он мне? Я хотел поучиться. Он валялся у забора. Рухлядь». «Врёшь, воришка; знаю тебя: не работаешь, не учишься. Ладно, проваливай! Попадёшься всё равно» – брезгливо махнул рукой сержант.

Сашка присмирел. От нечего делать заходил в спортзал. А брат его здесь бывал постоянно. Однажды сюда пришёл грузин, Алик, У него на днях закончилась отсидка. Заметив интерес Вовки к кожаной груше, он предложил себя, как партнёра. И только когда расквасил Вовке…