Роберта Керр Счастливая встреча

1

Адам попытался пошевелиться, но тело не слушалось, словно тонуло в зыбучем песке. Где он? Мысли путались, небытие снова подчиняло его себе. Адам не противился. Все равно он скоро проснется и голова станет болеть так же сильно, как спина… и сердце. Что мучительнее, он так и не решил.

И тут раздался голос:

— Вы меня слышите?

Голос, нежный и сладостный, напоминал золотистый мед или один из тех вальсов, что исполняли на пианино матушка и сестра. Адам попытался ответить, но язык не слушался, как и тело.

Изможденные руки судорожно сжались, веки затрепетали. Он просыпается, решила Жюли, склоняясь над кроватью и закусывая губу от сострадания: она знала, что за мучительную боль принесет с собой пробуждение.

Девушка осторожно приоткрыла пациенту рот и положила на язык таблетку, врученную доктором Батьяни. Затем осторожно убрала со лба золотистые пряди, слипшиеся влажными кольцами. Ее подопечный казался бледнее простыни, на которой лежал, — юноша, почти мальчик, несмотря на то, что виски посеребрила седина, а в уголках губ пролегли страдальческие складки.

Трудно было поверить, что он и главный врач клиники, граф Ференц Батьяни — родные братья. Между ними не угадывалось ни малейшего сходства, разве что оба были высоки и худощавы. Пальцы Жюли осторожно разгладили морщинки в уголках глаз юноши. Интересно, глаза эти того же пепельного, дымчато-серого оттенка, как и у старшего брата? Массируя больному виски, она невольно замечталась: в девичьих грезах серые глаза Ференца Батьяни глядели на нее с той же любовью, что жила в ее собственном сердце.

Адам почувствовал прикосновение прохладной, нежной руки ко лбу. Илона! — подумал он блаженно. Сколько радости доставляли ему ласки милой, по-детски непосредственной Илоны. В памяти всплыло прелестное личико фарфоровой статуэтки, хрупкие, точеные пальчики… Но тут словно яд разлился по жилам: Илоны нет, Илону увезли солдаты-захватчики, которых он сам привел к ее порогу! Горе, чувство вины и ненависть снова переполнили его, и пересохшие губы произнесли дорогое имя.

Слабый звук пробудил девушку от задумчивости; Жюли опустила взгляд, решив, что юноша проснулся. Но Адам по-прежнему лежал неподвижно. Поглаживая влажный лоб, Жюли ощущала волны печали и отчаяния, исходящие от пациента, для нее столь же осязаемые, как если бы речь шла о физическом воздействии.

Ее сострадательное юное сердце потянулось к больному, узкая ладонь легла на его руку безупречной формы, с длинными пальцами… Руку художника или поэта, решила Жюли. Или идеалиста-мечтателя. Девушка сомкнула пальцы на его запястье и стала ждать пробуждения, снова погрузившись в мечты.

Адам открыл глаза — мир расплывался, терялся во мгле. Смутные очертания женского лица в полумраке, тонкий аромат вербены… Сон это или явь?

— Илона… — Хриплый звук собственного голоса привел его в чувство, и он снова вспомнил, что Илону у него отняли.

Снова зазвучал сладостный, словно мед, голос незнакомки: она заговорила, но слов Адам не воспринимал. Он закрыл глаза. Боль… Дни, недели, месяцы боли складывались в годы. Ференц… Клиника… Операция… Странно, подумал Адам, боль ушла, а ведь Ференц предупреждал, что придется еще потерпеть, прежде чем дело пойдет на поправку. Если, конечно, ему суждено поправиться.

Адам снова открыл глаза: лицо незнакомки обрело ясность. Глаза, окаймленные густыми ресницами, цветом напоминающие темное золото токайского вина. Мягкий изгиб изящно очерченных губ. Губы двигаются, произнося слова, смысл которых он не в состоянии уловить.

А ведь глаза у него вовсе не серые, отметила Жюли. И не синие, если на то пошло. Что за удивительное сочетание этих двух цветов! Словно ясное небо проглядывает сквозь утренний туман.

Адам озадаченно нахмурился. Почему он видит только лицо в окружении белых облаков? И тут его осенило, словно последняя деталь сложной головоломки легла на место. Все стало так ясно, что юноша едва сдержал улыбку.

Он умер. Вот почему нет боли. Вместе с этой мыслью пришло несказанное облегчение: страдания закончились! А в следующее мгновение нахлынул гнев — у него отняли месть!

Должно быть, то ангельский лик явился ему из полутьмы. Но Адам вдруг вспомнил, что в ангелов он не верит. И в Рай — тоже. А вот ад, если тот и впрямь существует, находится на земле.

Лицо придвинулось ближе. Благоухание вербены снова защекотало ноздри, а вместе с ним вернулось недоумение.

— Кто вы? — с трудом проговорил больной.

— Меня зовут Жюли. Сестра Жюли.

Девушка видела: боль возвращается. Желая хоть немного отдалить мучительный миг, дать юноше передышку, она коснулась ладонью его груди, второй рукой ласково поглаживая лоб. Почувствовав, что Адам расслабился, Жюли улыбнулась.

— Закройте глаза, — шепнула она. — Засыпайте.

Неужели ангелы говорят по-французски? Нелепый вопрос возник где-то на границе сознания. Не успел Адам отмести его, как прохладные, нежные пальцы снова коснулись его лица и груди. Неизъяснимое спокойствие овладело им, а вместе с ним, хотя Адам не отдавал себе в этом отчета, пришла надежда. Впервые за четыре года.


Когда Адам пришел в себя в следующий раз, предметы вокруг него приобрели более четкие очертания, а грызущая боль яснее ясного свидетельствовала о том, что он пока еще принадлежит к миру живых.

— Ну что, Ференц, — поддразнил он, не слишком успешно подделываясь под шутливый тон, свойственный братьям в разговоре друг с другом. — Нож не дрогнул в твоей руке?

— Ты первым узнаешь о результатах, — заверил Ференц, ласково потрепав больного по плечу жестом, красноречиво говорившим, что беспечность эта — напускная.

Старший брат глядел на младшего, терзаясь сознанием вины. Морщины в уголках губ, горечь в серо-голубых глазах… Адам казался старше своих двадцати двух лет. Ференц слишком хорошо помнил беззаботного, мечтательного, доверчивого юношу — с тех пор прошло только четыре года… Это из-за него Адам оказался втянутым в кромешный ад революции, из которого вышел озлобленным, с искалеченным телом и израненной душой, помышляя лишь о мести. Ибо мстить было за что.

— Как самочувствие? — осведомился Ференц, подавляя желание подхватить брата на руки, словно маленького ребенка.

— Чувствую себя примерно так же, как рождественский гусь, разрезанный тупым ножом… — Дыхание перехватило: спину пронзила острая боль.

— Нельзя ли поточнее?

Адам стиснул зубы, борясь с приступом, на щеке неистово задергался мускул.

— Нельзя. — Вместе с кратким ответом пришло осознание того, что боль была уже не та, что прежде.

Ференц кивнул Жюли, стоявшей в изножье узкой металлической койки. Та откинула одеяло и сосредоточенно кольнула иглой большие пальцы ног — сначала правой, потом левой.

Выругавшись сквозь зубы, Адам попытался приподнять голову.

— Черт тебя дери, что это за шутки?

Ференц испытал несказанное облегчение.

— Просто проверка, братишка.

Адам вспомнил, как Ференц объяснял ему суть операции. Предстояло извлечь осколки из спины, не повредив позвоночника. В противном случае пациент никогда не смог бы ходить. Юноша нервно сглотнул, страшась поверить в чудо.

— А это значит?..

Ференц стиснул плечо брата.

— Не знаю, все ли осколки я удалил. Не знаю, избавил ли тебя от боли. — Он шумно выдохнул. — Но, похоже, что шанс у тебя есть… шанс, не больше! — добавил он, видя, как в глазах Адама вспыхнула отчаянная надежда. — Шанс снова встать на ноги.

Адам коротко кивнул в ответ. Братья обменялись долгими взглядами: слова были излишни. Затем Ференц знаком подозвал медсестру.

— Это — сестра Жюли, братишка. — Он чуть дотронулся до ее руки, не заметив легкого трепета, вызванного ни к чему не обязывающим прикосновением. — Она о тебе позаботится.

Потрясенный Адам жадно разглядывал ту, что явилась ему в видении. На девушке было простое серое платье с белоснежным фартуком и белоснежный чепец, так что взгляду открывалась лишь узкая полоска темных волос надо лбом. Вот почему ему показалось, что лицо окружено белым ореолом. Вот почему в полубессознательном состоянии он принял ее за ангела. Почему-то логическое объяснение раздосадовало Адама, словно девушка намеренно ввела его в заблуждение.

Жюли приметила, как юноша нахмурился и обиженно поджал губы. Непростой будет подопечный, вздохнула медсестра. Но она обеспечит ему наилучший уход, как, впрочем, любому из пациентов клиники, а еще потому, что самозабвенно любит его брата.

Адам вспомнил легкие прикосновения прохладных, нежных рук. Тогда ему на мгновение показалось, что это — Илона. Он внимательнее пригляделся к девушке. При отсутствии макияжа, драгоценностей и изысканной прически безмятежная и ясная красота ее лица производила куда более глубокое, просто-таки неизгладимое впечатление.

— Вы — что-то вроде монахини? — фыркнул Адам, не понимая, почему это его задевает.

— Нет, я не что-то вроде монахини. — Девушка говорила по-французски четко, с безупречным выговором, усвоенным от родителей. — Я — сестра милосердия.

Жюли привыкла к тому, как по-разному смотрят на нее мужчины: с тоской, с благоговением, с любопытством, реже — с вожделением. Но почему-то дерзкий, оценивающий взгляд заставил ее похолодеть от смутного предчувствия.

— На черта мне сдалась медсестра! — возмутился Адам. — Пришли ко мне Яноша. Он ходит за мною вот уже много лет, справится и сейчас.

— Боюсь, мне придется возразить. Я затратил на тебя слишком много времени и усилий, Адам, чтобы непрофессиональный уход погубил плоды моих трудов. — Ференц улыбнулся. — Так что изволь-ка вспомнить о благодарности. Жюли — лучшая из моих медсестер. Но не вижу, почему бы и Яношу не прислуживать тебе по мелочам, если уж ты так хочешь.

Зарумянившись от удовольствия при словах нежданной похвалы, Жюли подняла благоговейный взгляд на Ференца. Руки непроизвольно вцепились в край одеяла, натягивая ткань.

— В чем дело?

Жюли вздрогнула, пальцы поспешно разжались.

— Извините.

Расправляя одеяло, она заметила неприязненный взгляд пациента. Желая предупредить конфликт, она накрыла его руку своими ладонями, инстинктивно открываясь той целительной силе, что неизменно помогала ей облегчать страдания больных.

— Теперь отдыхайте. Чем скорее вы поправитесь… — уголки ее губ на мгновение приподнялись в озорной улыбке, — тем скорее от меня отделаетесь.

Безмятежный ангел словно по волшебству преобразился в шаловливую насмешницу! Удивляясь неожиданной метаморфозе, Адам понемногу расслабился. Напряжение исчезло, а вместе с ним и боль. Не отдавая себе в этом отчета, он не отвел глаз от ее лица и не отдернул руки.

Ференц не упустил из виду ни одной детали. Подметил, как Жюли с легкостью рассеяла гнев пациента. Как ее прикосновения облегчили боль. Значит, интуиция его не подвела. Адама спасет только чудо, так что вся надежда на эту девушку с нежным сердцем и руками целительницы.

Как врач, Ференц Батьяни сделал все, чтобы вернуть к жизни израненное тело, но, если душа Адама не исцелится, старания хирурга пойдут прахом. Он взглянул на Жюли, склонившуюся над больничной койкой, и ощутил неизъяснимое облегчение.


Неумолимо подступал ужас, и Адам снова напрягся, готовясь бороться до последнего. Видения пережитых кошмаров приходили каждую ночь. Он даже боялся закрывать глаза. Своеобразным, хотя и мучительным, спасением тогда становилась боль в спине и ногах: физические страдания не давали заснуть до тех пор, пока изнуренный мозг не утрачивал способность порождать сны…

Адам приник к шее коня, с трудом удерживаясь в седле. Тошнотворный, сладковатый запах собственной крови проникал в ноздри. Боль время от времени напоминала о себе резкими толчками, заставляя судорожно хватать ртом воздух.

Надо добраться до Илоны. Предупредить ее. Помочь скрыться. Решающая битва проиграна, и очень скоро неприятельские войска хлынут на венгерские равнины, опьяненные победой, хмельные от крови.

Вдали уже показался увитый плющом дом. Но тут тело Адама обмякло, и он рухнул в траву. Приподнявшись на локтях, он пополз вперед. Нещадно палило солнце, каждое усилие давалось с трудом, пот заливал глаза. В ушах звенело.

Дверь дома распахнулась, и Илона выбежала навстречу, выкликая его имя. Только тогда Адам заметил всадников и понял: это не кровь стучит в висках, это цокот копыт раздается по иссохшей земле.

Их окружили тесным кольцом. Затем один из всадников выехал вперед и спешился. Он долго разглядывал Илону, затем крикнул что-то через плечо.

Угрюмый наемник подъехал к Илоне и небрежно подхватил ее с земли — так, походя, срывают цветок на лугу. Девушка вскрикнула только раз, прежде чем мясистая ладонь зажала ей рот.

Ужас придал Адаму сил: он приподнялся с земли. И тут на него надвинулась тень. Все мельчайшие подробности намертво врезались в память: полковничий мундир иноземного образца и лицо, похожее на плохо отреставрированную скульптуру: перебитый нос, рассеченная шрамами кожа. Полковник ударил сапогом в грудь раненого с такой силой, что хрустнули ребра.

Рухнув на спину, словно поваленное дерево, Адам распростерся на земле, не в состоянии двинуться, едва дыша. Губы беззвучно шептали проклятия. Полковник отрывисто расхохотался и шагнул к коню.

Земля задрожала: всадники поскакали прочь. Беспомощный, Адам лежал под палящим августовским солнцем, повторяя страшную клятву: он выживет и освободит Илону. Он выживет, а человек с перебитым носом умрет от его руки!


— Шшш, тише. Все в порядке. Это всего лишь сон.

Звук медово-нежного голоса и аромат вербены привели его в чувство. Тело сотрясалось от пережитого кошмара, но сил унять дрожь недоставало. Стыдясь собственной слабости, Адам крепко зажмурился.

На этот раз он знал, кто склонился над ним. Даже не открывая глаз, видел точеные черты. Губы ласково улыбаются, а в топазовых глазах затаилась печаль. Или, может быть, насмешка?

Картины ночного кошмара вновь замелькали перед мысленным взором, столь реальные, что Адам как наяву ощутил пыль и запах крови и тело снова затряслось в лихорадке. Он знал: видения сгинут, если открыть глаза. Но он упрямо не размыкал век, опасаясь прочесть издевку во взгляде юной медсестры.

— Откройте глаза, — уговаривала Жюли. — Вы в Ницце, в клинике вашего брата. Вы в безопасности. — Одна прохладная ладонь легла на его щеку, вторая погладила влажный лоб.

Только ее тут не хватало! — сетовал Адам. Он хотел остаться наедине с тягостными воспоминаниями. Хотел оттолкнуть чуткие, нежные руки, но не смог. Ведь каждое их прикосновение сулило утешение и покой.

Адам с трудом разлепил веки: во взгляде его читалась такая мука, что Жюли задохнулась. Она привыкла иметь дело с физическими страданиями пациентов, но душевная боль, — не боль, агония! — застала ее врасплох. Готовая сделать все, чтобы облегчить непереносимую пытку, и опасаясь, что дара ее окажется недостаточно, Жюли наклонилась и коснулась губами впалой щеки.

Ощутив легкое прикосновение, Адам непроизвольно повернул голову — так цветок пустыни тянется навстречу весеннему ливню. Уста их сблизились.

Шли минуты, а целомудренный поцелуй все длился. Молодые люди застыли словно в оцепенении, не подозревая о таинственных силах, что уже пробудились к жизни в их душах.

Наконец Адам пошевелился, и Жюли инстинктивно отпрянула. Потрясенная до глубины души, с неистово бьющимся сердцем, она встала. Смущение и чувство вины охватили ее, не давая осознать значимость происшедшего.

Встретив смятенный взгляд девушки, Адам сомкнул веки. Но образ Жюли остался с ним как талисман, оградивший от ночных кошмаров, когда вновь наступила тьма.

Едва серо-голубые глаза закрылись, Жюли вздохнула с облегчением. Страдание и боль свели их вместе на краткое мгновение вне времени и пространства. Завтра, при свете дня, они и не вспомнят о случайном эпизоде.

Второй раз за день Жюли взяла пациента за руку. Но на этот раз, дожидаясь, чтобы Адам заснул, она не грезила о Ференце Батьяни.

Загрузка...