Наталия ЛомовскаяСекрет старинного медальона


Глава 1

Ее глаза остались широко открытыми, в них отражался яркий электрический свет. В каждом зрачке – по матово-розовому, светящемуся шару. Она любила розовый свет – он делал ее моложе. Или ей так казалось. Невинный, кокетливый обман. Но теперь он не сработал. В розовой воде, в розовом свете, в розовой ванне, в окружении розоватых зеркал, забрызганных ярко-алым, уже темнеющим, она не выглядит моложе. Мертвая кукла Барби, лишенная макияжа и розовых тряпиц. Виски синие, нос – желтый. Раньше на шее у нее всегда висел тяжелый старинный медальон в форме сердца. На крышке голуби соприкасаются клювами, у одного рубиновый глазок, у другого выпал, потерялся. На исподе выгравирована надпись: «Люби меня, как я тебя». Цепочка тяжелая, звенья в форме кофейных зерен. Теперь медальон лежит рядом на краю ванны, а напряженно вытянутая шея украшена только перекрученными венами. Из них вытекла вся кровь. Ее кровь летит теперь в потоке мутной подземной реки, в общем грязном потоке. А здесь – еще тепло, и тихо, и светло, и пахнет изысканными духами, и стопка толстых белоснежных полотенец на плетеном сундучке, и стебли тропических цветов. Роскошная ванная комната, которой так не идет покойница. Потерпи. Кровь уже ушла, скоро унесут и тело, и пленный дух несчастной самоубийцы канет в адскую бездну. Что ее там ждет? Дело-то известное. Едкий запах серы уже щекочет мозг.


Нет, это не сера. Это нашатырь. Доктор сует ему под нос ватку, источающую острый нашатырный дух. Каким-то образом Лавров оказался уже в гостиной на бледно-фисташковом диване.

– Давайте, молодой человек, приходите в себя. Вы ей кто? Сын?

У врача жесткий голос и холодные пальцы. Он вынужден быть суровым. Ему нужно привести в порядок парня. В прихожей уже топчутся и кашляют. Милиция приехала.

«Да-да, я в норме».

– Муж, – говорит Лавров. И видит, как движения врача, склонившегося над чемоданчиком, на пару секунд замедляются. Самоубийце в розовой роскошной сорочке в розовой ванне – заметно под пятьдесят. Если учесть известную степень ухоженности – за пятьдесят. Не молод для вас этот красавчик, сударыня? Не слишком дорого вам обходился вот такой паж – с узкими бедрами, широкими плечами, и темные кудри падают на смуглый лоб, и полуприкрыты длинные левантинские глаза, и узкая ладонь взлетает к виску в привычном жесте? А на виске – шрам звездочкой, метка ли уличных боев или детских игр? Не слишком тошно было ему склоняться над телом старой гарпии? Тело вымыто, надушено, умащено кремами, но горький, грустный, осенний запах увядания пробивается сквозь парфюмерную муть. Даже умирать женщина полезла в шелковой ночной сорочке – чтоб не напугать тех, кто ее найдет, зрелищем потрепанных прелестей. Каково тебе, смуглый паж, теперь, когда стареющая королева освободила тебя?


– Как давно вы были знакомы с ныне покойной Верой Федоровной Субботиной?

– Три года.

– Что – три года?

– Мы были знакомы три года. Два с половиной года жили вместе.

– Сожительствовали?

– Мы были женаты.

– Да?

– Это зафиксировано в моем паспорте. И в ее тоже.

– Жили у нее?

– У нее.

– Вы прописаны: Комсомольская, семь, квартира сто тринадцать.

– Да.

– Вы часто бывали там?

– Нет. Иногда приезжал посмотреть, все ли в порядке.

– Как ночью двенадцатого сентября? А почему нужно было проверять именно ночью?

– Днем я занят. Освободился только к девяти. Поужинал…

– Где?

– Что?

– Где вы ужинали?

– В ресторане «Калина».

– Один?

– Один.

– Продолжайте.

– Потом решил съездить на Комсомольскую.

– Во сколько вы туда приехали?

– Часов в одиннадцать.

– Зачем?

– Просто так.

– И просто так задержались до двух часов ночи?

– У меня была встреча.

– Там?

– Там.

– Какого рода встреча?

– Это важно?

– Разумеется.

– Личная встреча.

– Свидание?

– Да.

– Особа, с которой вы встречались… Она может это подтвердить?

– Разумеется.

– Будьте добры, назовите ее фамилию, имя, отчество.

– Крымская Жанна Владимировна.

– И вы приехали домой в два часа ночи?

– Да.

– И обнаружили свою жену в ванной?

– Да.

– И вызвали «Скорую»?

– Именно.

– Ясно. Еще один вопрос. Ваша жена – она пила? Употребляла спиртное?

В американском триллере следователь спросил бы: «У нее были проблемы с алкоголем?» Это ж надо, какая бездна между русским беспросветным пьянством и американскими деликатными проблемами! У Веры вот именно были проблемы. Она пила редко и мало, алкоголь действовал на нее очень круто и почти молниеносно, после пары порций коньяка она не контролировала свои эмоции, становилась обидчива, плаксива. Опьянение выливалось в тихую истерику, а та в свою очередь перетекала в глубокий здоровый сон.

– Да… Она… Могла, в общем. Выпить.

– Теперь личный вопрос, Дмитрий Валерьевич. Вне протокола. Не секрет, что у вас с женой приличная разница в возрасте…

– Это вопрос?

– В общем, да. Как такое могло получиться? Вы – человек молодой, очевидно, пользуетесь определенным успехом у женщин…

– Я вас понял, не трудитесь уточнять. В сущности, я мог бы вам и не отвечать. Но я скажу. Просто так случилось. Вера красивая женщина… Была красивой женщиной, я потерял голову… Потом мне случалось об этом пожалеть, но ведь каждый женатый мужчина иногда жалеет о холостяцкой жизни.

– Вот это точно. А вот еще вопрос – вы ведь работаете на фирме, которая принадлежала покойной?

– Да. Мы там и познакомились. Где бы я еще мог встретить такую женщину?

* * *

Дмитрий Лавров увидел свою будущую жену в первый же день на новой работе. Тогда по коридору пронесся словно бы шелест, двери вдруг распахнулись, как от сквозняка, и на пороге появилась она. Небожительница. В белоснежном костюме, отороченном перьями марсианских птиц. Тонкие фарфоровые пальцы сжимали бумаги. Казалось, что не бумаги, а цветы. Гиацинты какие-нибудь. Орхидеи! Тонко подкрашенное лицо, длинные, прищуренные ярко-зеленые глаза. Тяжелый золотой медальон на груди. Невидимая дымка странных духов. Запах травяной, болотный, горьковато-тайный.

«Кикимора, – сообразил Дмитрий Валерьевич. – Затянет – и погубит. Считайте, что я утонул».

– Вы наш новый сотрудник? Прошу ко мне в кабинет.

Лавров не вполне понимал – на кой он ей сдался в кабинете-то? Не может быть, чтобы хозяйка глянцевого журнала «Тужур» интересовалась последним-распоследним манагером, пробравшимся на работу в теплое тужурно-гламурное изданьице, как червяк в румяное яблочко! Как они туда попадают, кстати? Ах да – бабочки откладывают яйца в цветы. Или не так? Неважно.


Кабинет у Субботиной был как цветок яблони. Бело-розовый. Только пахло в нем опасными болотными травами, ядовитыми должно быть.


– У нас, как вы догадались, преимущественно женский коллектив, и мне бы не хотелось…

Да что ты говоришь! Ей как раз хотелось. При первом взгляде на смугло-гладкого, насмешливоглазого, улыбчивого – захотелось поймать его и держать. Себе. Для себя. «О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней»… Вера не считала, что находится «на склоне лет». Ее жизнь была впереди, всегда только впереди, обманчивая близость присевшего мотылька – только протяни руку, он испугается мелькнувшей тени, неощутимого колыхания воздуха, вспорхнет и – прощай-прощай! Но этого улыбчивого эфеба она, выпачкав пальцы душистой оранжевой пыльцой, поймала, мягко ухватила за шелковые крылья. Это оказалось легко, на удивление легко, неудивительно легко. Она, Вера, была все еще очень хороша, а обаяние больших денег придавало ее облику некую размытость, как вот в жаркие дни дрожит над горизонтом марево, мешая рассмотреть детали пейзажа, так и неаппетитные подробности немолодого лица скрывались в горячем мерцании богатства. Ей достаточно было одного царственного жеста, чтобы Дмитрий Лавров приполз и прилег к ее коленям, хватило одной ночи, чтобы он согласился на все. Свадьба? Хорошо! Очень хорошо.


Свадьба вышла скромной – по понятиям Вериного круга. «Молодая была немолода» – цитировала Вера, кружась перед зеркалом, одетая в кружевное платье цвета слоновой кости. Лавров только нежно усмехался. Она успела здорово задурить ему голову. Страстная, насмешливая, равнодушная, всезнающая… Жизнь без нее казалась пустой, все огни мира погасали вдали от ее сдержанного свечения.

Через год все изменилось. Не могло не измениться. Даже когда супруга прекрасна и юна – через год-два семейная жизнь набивает оскомину. Если жена на двадцать лет старше мужа – пресыщение наступает неотвратимо. И не лечится. Неприятные утренние сюрпризы. И не только утренние. Лукавая зелень ее глаз – всего лишь линзы. Идеальные фарфоровые зубы мало помогают против несвежего утреннего запаха изо рта. Пьяные истерики. Ей немного было надо. Какой ужас! Повредился грудной имплантат, пришлось удалять. Швейцария, клиника. Груди у Веры повисли пустыми мешочками. И жалко, и противно. К тому же она – такая бывалая, оказалась поистине беспомощна, столкнувшись с любовью. Мастерица интриг, пророчица блестящих колонок, гуру женских сердец – рядом с мужчиной своей жизни Вера вела себя как влюбленная пятнадцатилетняя школьница.

Лавров старался быть к ней добр. Но оказалось, что его доброта ей не нужна. Ей требуется любовь. А любви нет, да и не было никогда.

– Делай что хочешь, как хочешь, – сказала она мужу полгода назад, глядя сухими глазами поверх его головы. – Только живи со мной. Спи с кем угодно, но всегда возвращайся домой. Я тебя не отпущу. Я не дам тебе развода. Я убью тебя или себя, но не отпущу. Ясно?

Он кивнул. Это ведь ясно, ясно как день. Убьет. Сама не будет пачкать рук в крови и оружейной липкой смазке, наймет киллера. Это – правда, она читается на ее лице, в плотно сжатых губах, в сухом блеске глаз. Веру не переубедить, не уболтать. Недавно она купила на аукционе бронзовую фигурку мальчика и поставила в гостиную. Старая бронза дико смотрелась в суперсовременном хай-тековом интерьере. Но Вера настояла: «Мне нравится! Он мой!» Чудовищные деньги отдала. Лавров мальчика жалел. Холодно ему, голому, в окружении стекла, металла, пластика. Неуютно ему. Впору завернуть фигурку в теплый шарф – как в детстве любимую плюшевую собаку. Но мальчик остался, и Дмитрий остался тоже. И стали они жить-поживать… Добро наживалось, а вот между супругами добра осталось мало. Вера пила каждый день и устраивала дикие сцены. Грозила самоубийством. Лавров не принимал ее слов всерьез.

Осталась отдушина – Жанна. Старая подруга, боевой товарищ. И еще – небольшой круг приятелей, составившийся девять лет назад, когда Лавров только приехал в Москву.


Они все занимались на курсах PR, что тогда еще было для России делом новым, интересным и… перспективным? Все надеялись, что перспективным. Все рассчитывали, что это поможет им в будущем, что они станут специалистами, начнут работать самое малое на президента. Трое из них – Дмитрий Лавров, Оля Сербинова, Жанна Крымская – приехали из провинциальных городов, надеясь завоевать столицу. Теперь уже можно судить о том, насколько им это удалось. Кирилл Стеблев и Олег Зайцев были москвичами, причем Кирилл – из семьи с традициями. Ему-то как раз эти курсы были нужны меньше всего, о хлебе насущном он мог не раздумывать. Сейчас Кирилл – модный художник, а Оля – его герлфренд. Она тоже творит, но в другой области. Ее платья, свитера, жилетки и пледы охотно принимают небольшие магазинчики, торгующие авторскими изделиями. Олег Зайцев попал в политику, разрабатывает имидж одному не в меру прыткому депутату. Жанна подвизается на тернистой почве российского кинобизнеса.


А он сам, Дмитрий Лавров… Тридцатилетний смуглый метросексуал, мальчик с глянцевой странички, с браслетом на тонком запястье, с насмешливым и умным лицом! Он кем стал, чего достиг! Рекламный менеджер, чудом попавший в шикарный журнал, очень скоро он стал директором по рекламе, а после смерти Веры – практически единственным владельцем издания, приносящего серьезный доход. Жена все оставила ему. Квартиру, машины, журнал. Только некоторая сумма денег и безделушки сентиментального характера отправились, согласно подробно составленному завещанию, куда-то в глубокую российскую провинцию, где проживала то ли сестра Веры, то ли племянница. Этим занимался адвокат, Лавров даже не поинтересовался. Через некоторое время он хватился золотого медальона в форме сердца – всегда хотел знать, что таится в нем. Но того уже и след простыл. Еще одна тайна осталась нераскрытой. Впрочем, может быть, так оно и лучше.

Загрузка...