Ванесса Фитч Связанные судьбой

1

Отпевали Майка Шепарда утром в холодный дождливый понедельник. В самой большой церкви Грэнтли собралась чуть ли не вся пожарная команда города в голубых парадных мундирах. К маленьким серебряным значкам у них на груди были приколоты черные ленты в память погибшего товарища. Немало народу приехало из соседних городов, пренебрегая опасностями, подстерегающими на мокрых и скользких разбитых шоссе. Коллеги отдавали почести начальнику пожарной охраны города Грэнтли Майку Френсису Шепарду.

Лишь немногие приметили худощавого незнакомца, застывшего в последних рядах. После ночного перелета отрешенные усталые глаза незнакомца были обведены темными кругами. Его суровое лицо было мертвенно-бледно. В густой белокурой бороде пробивалась заметная седина.

Он был одет в темно-голубой мундир пожарной охраны Сан-Франциско, отличавшийся своим оттенком от униформы коллег. Значок командира батальона на груди был сделан не из серебра, а из золота и тоже декорирован траурной лентой.

Джон пришел в церковь Сент-Стивен в последний момент, стараясь держаться незаметно среди скорбящих о погибшем друге. Неизвестный из Сан-Франциско, чувствующий себя изгоем, встал навытяжку, когда внесли покойного. Руки вытянулись по швам. Его атлетическая фигура замерла при виде американского флага, укрывшего гроб перед алтарем.

Обгоревшая почти до неузнаваемости каска пожарника лежала на крышке гроба. Подчиненные Майка Шепарда нашли ее у разверстой глубокой ямы, на месте которой прежде находилась украшенная лепниной главная лестница старинного оперного театра Грэнтли. Майк находился посередине лестницы, когда опоры рухнули, увлекая его вниз с высоты двух этажей.

Очередной выезд на пожар обещал быть самым обычным — привычной будничной работой. Молния ударила в обветшавшее здание в центре города. Никто не мог понять, почему тяжкий жребий судьбы пал на любимый оперный театр — воплощение былой славы маленького американского городка. Дом вспыхнул тотчас, словно предвидя свой неизбежный роковой конец, — срок его столетнего существования был предопределен.

Первым сообщил о пожаре ребенок, вышедший на прогулку со своей собачкой. Его сигнал бедствия подтвердил начальник пожарной части северного района Грэнтли. К тому времени когда подняли с постели шефа, памятник старины уже был осужден на гибель.

Никто не мог осознать, почему шефу понадобилось лично проникнуть внутрь полыхающего как гигантский костер здания. В реве пожара, невыносимой жаре, рискуя каждую секунду жизнями, Шепарду, которому грозила смерть, коллеги уделили не больше внимания, чем в обычной штатной ситуации. И лишь когда пожар затушили, оказалось, что шеф исчез.

Джон услышал о несчастье на отдыхе. Врачи пожарного управления заставили его отправиться для полного выздоровления в Кауэй на побережье океана. Имя Джона находилось у Майка в списке тех, кого следовало известить в случае любого несчастья почти как члена семьи. Только у Джона так и не было семьи. Ни жены, ни детей, ни других близких, с кем можно разделить жизненные радости и невзгоды. Никого, кроме капризного попугая, имевшего дурную привычку жевать ухо своего хозяина, будто шкурку от апельсина.

Его находили счастливчиком незадачливые мужчины, которые успели развестись во второй, а то и в третий раз. Женщины называли Джона нелюдимым. Говорили, что у него нет стремления, а может, и способности к интимной жизни. Повезет, если такой атлет окажется рядом с тобой в горящем здании, но в мужья он не годится.

Только Джону было известно, что он упустил свой редкий шанс — владеть единственной женщиной, о которой он мечтал еще с юношеской поры. За двадцать лет ему встречалось немало умных, привлекательных, милых женщин, но он не нашел ни одной, способной заменить Бетси.

— Помолимся, братья и сестры, — прозвучало с алтаря.

Джон вслушивался в слова священника. Он знал, что Бетси будет на службе. Ведь она племянница Майка, его ближайшая родственница. И она любила старика почти как родного отца.

Пат и Майк были кудрявые рыжеволосые парни ирландского происхождения, американцы крутого нрава, чем очень гордились. Патрик овдовел в тридцать лет. Он любил землю, обожал грушевый сад, посаженный его предками вручную сто лет назад. Майк же предпочитал рискованные приключения и красивых женщин.

Оба брата безумно любили единственную дочь Пата по имени Бетси Клэнси, которую стали называть Бет с тех пор, как она научилась ходить. Малышке было трудно выговаривать слишком длинное имя.

В церкви Бетси сидела на передней скамье, склонив в молитве свою ярко-золотистую головку, когда Джон бесшумно проскользнул за балюстраду.

Он безуспешно пытался вычеркнуть из памяти их печальное расставание. Ему так и не удалось отделаться от воспоминаний, хотя время притупило боль. Но пламя былой любви вспыхнуло вновь, едва он вошел под знакомые своды церкви Сент-Стивен, едва увидел нежный абрис лица Бетси, ее тонкий, похожий на изящную камею профиль. С годами ее прелестный образ стал для него еще более дорогим и недоступным…

Стоявшие рядом зашевелились, и Джон очнулся, видения прошлого рассеялись. Служба кончилась. Многие из прихожан устремились к алтарю, чтобы выразить Бетси соболезнование.

Пожарники в силу своей профессии, обрекавшей их на смертельный риск, обладали известным иммунитетом к жизненным трагедиям, но они же славились беззаветной преданностью дружбе, товариществу, братству.

Джон вышел из храма почти последним. Он после долгих колебаний решил, что переполненная церковь — не лучшее место для встречи с былой любовью.

Когда в юные годы Джон жил в этом городке, молодежь называла весеннюю непогоду орегонским солнцепеком. В те времена дорога к Шепардам в такую круговерть превратилась бы в непроходимое болото. Теперь к ним вело укрепленное современное шоссе.

Бетси стала владелицей компании «Сады Шепарда». Ее обширные земли Джон проезжал по пути в город. Дом Бетси расположен в конце аллеи, усаженной высокими деревьями с густыми кронами. Джону казалось, что от него веяло радушием и гостеприимством. Он остановился на парапете перед выходом из церкви, чтобы надеть белую фуражку, какие носят старшие офицеры. Джон получил свой высокий чин, будучи одним из самых молодых брандмейстеров в истории пожарной службы Сан-Франциско.

В последний раз он стоял на пороге старой церквушки двадцать лет назад, когда завершалась похоронная служба за упокой Патрика Шепарда.

Так же, как и сейчас, на передней скамье сидела юная Бетси. Слезы затуманили ее ярко-голубые глаза. Она прижалась к дяде Майку, словно ища опоры. Джон сидел на противоположной стороне с сухими невидящими глазами, будто запорошенными песком, горло перехватило от чувства непоправимой вины.

Он помнил, как пристально следил за каждым ее движением, не находя слов для переполнявшего его истерзанное сердце раскаяния. Но Бетси ни разу не взглянула на него. Затем друзья Патрика подходили к ней с выражением глубокого соболезнования, делая вид, что не замечают Джона. А он стоял рядом окаменевший, с горящим от стыда лицом. Он был не в силах оставить Бетси наедине с ее неутешным горем.

Никто из друзей и товарищей Патрика не удивился этому, но все знали страшную правду: из-за беспечности Джона не стало прекрасного человека.

Через два дня после похорон Джон уехал из Грэнтли, дав клятву сам себе и тем, кто отважился его выслушать, что не вернется сюда никогда. Двадцать долгих лет он пытался забыть о существовании города его юности, любви и страданий.

Но память бережно хранила то, что Джон безуспешно пытался забыть: он знал старые улочки Грэнтли не хуже, чем линии Сан-Франциско, где служил в пожарной части последние пятнадцать лет.

Мать Джона была похоронена на старом заброшенном кладбище, оно прилегало к другой скромной небольшой городской церкви. Выглядела церковь еще более сиротливо, чем в те временна, когда отец Джона служил в ней пастором.

Рядом стоял дом проповедника местной церкви, где родился Джон, с небольшим палисадником, выходившим на берег реки. Офицер сразу заметил, что ветвистое дерево, на которое он взбирался, воображая себя Тарзаном, срубили. Исчез и старый дровяной сарай, где он подолгу просиживал в наказание за проказы и детские невинные шалости.

У Джона сжалось сердце при воспоминании о воскресных службах своего детства. Чисто вымытый, в накрахмаленной рубахе, он часами покорно сидел на холодной жесткой скамье у кафедры, боясь вызвать отцовский гнев.

Да, он жил неправедно: нарушил слово, данное человеку, которого считал лучшим из людей, принес несчастье единственной женщине, способной дать ему душевный покой и умиротворение.

Дождь барабанил по крыше его малолитражки. Он вставил ключ в замок зажигания и оцепенел: менее чем в квартале от него несколько человек несли гроб, задрапированный национальным флагом, к траурному катафалку.

Джон чуть не потерял сознание, увидев, как из церкви появилась Бетси. Ее вел под руку господин в черном. Она остановилась, маленькая фигурка была наполовину скрыта под черным зонтом, который почтительно держал ее спутник.

Непокорные золотисто-рыжие волосы Бетси, в их густые пряди так любил запускать пальцы Джон, теперь были гладко расчесаны и закручены в аккуратный пучок на затылке над гладкой белой шеей. Под элегантным черным костюмом угадывалась расцветшая женщина.

Джон сжал руль, замерев от неожиданности и очарования, исходившего от «новой» Бетси. Его легендарная выдержка подверглась тяжкому испытанию.

В двадцать лет он игнорировал такие святые понятия, как честь, достоинство, верность данному слову. В ту пору Джон думал только о себе, об удовлетворении страстных порывов своей плоти.

В то последнее лето Бетси было всего шестнадцать лет: очаровательная, полная молодой энергии, заливисто смеявшаяся от неосознанного еще счастья — просто жить, девушка уже обладала качествами незаурядной личности.

К тому времени Джон жил в ее семье уже шесть лет и относился к ней как к докучливой, несмышленой младшей сестренке. Но в одно прекрасное утро он проснулся и, к своему великому изумлению, обнаружил: вспыльчивая златокудрая проказница, способная дать сдачи любому нахалу, незаметно превратилась в пленительную девушку с развитыми формами, пухлыми, красиво изогнутыми губами, которые хотелось бесконечно целовать…

До сих пор еще, хотя прошло столько лет, он помнит испуганные глаза Бетси, когда она осознала, что произошло между ними в ту весеннюю ночь у реки, под небом, усыпанным мерцающими звездами.

Наблюдая, как Бетси направляется к поджидавшему ее лимузину, Джон почувствовал сильный озноб. Мужчина может многое изменить в своей жизни, если того потребует судьба, и Джону Стэнли удавалось совершать такие виражи. Но никому не дано изменить прошлое. Джон вспомнил заповедь отца — старого пастора — о людях неправедных: как же он был прав! Но пора было уезжать. Джон завел мотор, машина двинулась вперед… Скорбный катафалк, одетая в глубокий траур Бетси — все промелькнуло, как в кадре фильма. Он мчался подальше от своего прошлого, воспоминаний, разрывающих сердце. Его смятенная душа так и не знала покоя все эти двадцать лет…


Двери большого старинного дома распахнуты. Кто-то фальшиво напевал в микрофон печальную песенку, слышался резкий неприятный смех явно подвыпившей женщины. Весьма странные поминки по трагически погибшему пожарнику, с сожалением подумал Джон, коснувшись своей изуродованной ладонью створки полуоткрытой двери.

— Вы входите или выходите? — раздался ворчливый голос за его спиной.

— Вхожу.

В холле было почти столько же народу, как и в гостиной: и молодые, и старики, и люди средних лет. У Майка было много друзей.

Джон чувствовал себя здесь изгоем. Он облокотился о перила лестницы. Где искать Бетси, — на кухне или, может быть, на втором этаже, где она укладывает своих дочерей спать?

Его ищущий взгляд остановился на площадке второго этажа. Комната Джона раньше находилась в дальнем конце коридора, Бетси — ближе к лестнице. Поэтому он дважды в день проходил мимо ее спальни. В разгар знойного лета Бетси на ночь оставляла открытыми окна и дверь, устраивая сквозняк. Джон никогда не забудет, какой шок пережил однажды, увидев обнаженные смугловатые бедра и проглянувший сквозь тончайшую ткань коротенькой пижамы золотисто-рыжий кудрявый треугольник девственного лона крепко спавшей Бетси.

Истинные джентльмены в таких случаях отворачиваются, проходя мимо. Но все дело в том, что по мнению жителей Грэнтли, Джон был заправским ловеласом.

Долгими ночами Джон метался без сна, охваченный желанием обладать Бетси, которая была так близко. Но меньше всего на свете он хотел бы оскорбить ее, возжаждав чести быть первым мужчиной в ее жизни. Несмотря на громкую славу развратника, он взял за правило держаться подальше от невинных, непорочных девушек. Джон Стэнли создал для себя нравственные законы и шел своей дорогой.

О чем когда-то разглагольствовал в полицейском участке тогдашний мудрец Крейн? Ему, кажется, принадлежал афоризм: чем больше все изменяется, тем больше остается по-старому?

Но тут-то Крейн как раз попал пальцем в небо. После того что Джон совершил в Грэнтли, все для него в корне изменилось, в частности в этом доме.

Джон, испытывая сильное волнение, вошел в гостиную. Его охватил крепкий запах сигаретного дыма. Музыканты заиграли огненную джигу, и две ближайшие к Джону пары пустились в пляс. Он уступил им дорогу и быстро окинул взглядом переполненную гостями комнату. Некоторые из присутствующих холодно улыбались ему, кто-то посмотрел с любопытством, а иные — с подозрением.

Да, братцы мои, Джон Стэнли, гроза графства Грэнтли, вернулся. Но, видно, особого впечатления это событие не произвело. Господи! Откуда это равнодушие, он хорошо помнил, как горожане устремлялись за ним гурьбой и от души посылали ему прощальные приветы, когда он уезжал.

Джон никогда не жаловал вечеринки, и сейчас забился в пустой угол большой, старомодно обставленной гостиной. Когда-то здесь Патрик учил Бетси, как надо ловить форель, в азарте игры оказывались изодранными в клочья нарядные пестрые занавеси. Ловкая Бетси умудрялась без промаха забрасывать удилище справа. Ее улов всегда был намного больше, чем у Пата и Джона, вместе взятых, и она не упускала случая похвастаться перед неудачниками своей добычей.

О боже, как она ликовала, вытащив почти самую большую форель в то счастливое лето! Джон и Пат прикинулись, что они ничуть не завидуют, но их расширившиеся глаза при виде богатейшего улова Бетси говорили совсем о другом…

Кто-то рассказал удачный анекдот, и все вокруг покатились со смеху, кроме угрюмого Джона. Закончился танец, начался следующий. Танцующих пар прибавилось, веселье было в разгаре. Медленно обернувшись, Джон увидел дорогое лицо, обрамленное волосами цвета кленового листа. Это была Бетси…

При виде ее у Джона пересохло во рту, сердце стремительно забилось. Она стояла у камина в окружении мужчин и женщин в черных туалетах, прислушиваясь к их тихому разговору, но не принимая участия в нем.

В сознании Джона на какую-то долю секунды наступил провал, а затем нахлынули воспоминания, подобно мощному удару водяной струи из двухдюймового пожарного шланга.

Ощутив на себе чей-то пристальный взгляд, она повернула голову в сторону Джона. С замиранием сердца он ожидал, что добрые голубые глаза нальются враждой, милая улыбка застынет на губах Бетси. Однако когда ее взгляд неожиданно задержался на нем, Джон почувствовал, как улыбка стала еще милей, а глаза засветились. Это продолжалось лишь одно мгновение. Затем она вновь занялась гостями как вежливая хозяйка дома.

Медленным движением он коснулся плохо выбритой щеки и потрогал жесткую бороду, которую отрастил, пока лежал в госпитале, а потом поленился сбрить. Ничего удивительного, что даже Бетси не узнала его. Джон иногда сам вздрагивал, увидев в зеркале свое изможденное, неухоженное бородатое лицо.

Стоя у камина, Бетси Шепард-Вудбери, занимавшая гостей, приметила высокого незнакомого мужчину в углу.

Возможно, тоже пожарник. Вся повадка и манера держаться подтверждали ее догадку: худощавый, прекрасно сложенный, проницательные, настороженные глаза профессионала. Пожалуй, красивым его не назовешь. Ему явно не по себе среди множества незнакомых людей. Одет со вкусом: в голубой модный блейзер и серые брюки. Галстука нет. Даже скрытая просторной одеждой, прорисовывается его атлетическая широкоплечая фигура.

Инстинктивно она поискала взглядом, нет ли рядом с незнакомцем женщины, но скорее всего он один. Неженатый мужчина в Грэнтли?! Невероятно!

Бетси не искала нового спутника жизни, подобно ее лучшей подруге Джен. Не была она и холодной амазонкой, как приятельница Фреда.

Она обожала своего супруга и была счастлива с ним в течение всех двадцати лет, которые они прожили вместе. Иногда в его отсутствие ей до боли недоставало обаятельной улыбки и раскатистого смеха мужа. Однако почти три года вдовства сделали свое дело. Чтобы преодолеть тяжесть одиночества, иногда она ходила на свидания с приятелями, интеллигентными мужчинами, на которых можно положиться.

Но «чужеземец» отличался от всех. Что-то в нем есть завораживающее, заставляющее испытывать напряжение во всем теле, а сердце биться сильнее. Стоит лишь взглянуть на него, как становится особенно тревожно на душе, словно первородный защитный инстинкт подсказывает: пока не поздно — береги себя!

Однако, красавица, видно, засиделась во вдовах, подумала Бетси, раз тебя взволновал мужчина только потому, что у него печальные глаза и атлетическое сложение.

На следующей неделе она обязательно устроит себе небольшой праздник и отправится порыбачить, решила Бетси, — это лучшее лекарство от любого наваждения. Она одарила гостей радушной улыбкой и оставила их.

Джон научился быть терпеливым. Он и сейчас терпеливо ждал, прислонившись к стене, засунув руку в карман. Джон, не веря своим глазам, наблюдал, как она пробиралась между приглашенными, направляясь прямо к нему.

Кто бы ни взглянул на Джона в тот момент, никогда не подумал бы, что внутри у него все горят и содрогается от страшного волнения, а мощную спину свело, словно в судороге. Он чувствовал себя как подсудимый перед вынесением окончательного приговора. Только в этом необычном судебном процессе и судья, и присяжные, и прокурор — Бетси в трех ипостасях — маленькое, хрупкое существо, облаченное в блестящий шелк.

Джон провожал ее долгим восхищенным взглядом, пока она шла через всю комнату. — Здравствуйте, я — Бетси Шепард-Вудбери, племянница Майка, — сказав это, она протянула ему свою тонкую руку.

Она была бледна, и слегка тронутые тушью ресницы не могли скрыть покрасневших глаз. Однако озарившая лицо улыбка осталась прежней — сияющей, победоносной. Теперь Джон как следует разглядел Бетси: ее лицо оказалось еще бледнее, чем было в церкви, губы плотно сжаты, хотя в них и затаилась улыбка. Она глядела на него с откровенным любопытством и вместе с тем чуть раздосадованно, ибо никак не могла вспомнить, откуда ей знакомы эти черты.

— Добрый вечер, Бетси, — промолвил Джон, пожимая ее задрожавшую вдруг ладонь.

Бетси как зачарованная смотрела на золотую цепочку у него на запястье. Украшение до странности напоминало тонкий браслет, который Джон преподнес Бетси на Рождество в год ее шестнадцатилетия. Подарок она потом вернула Джону вместе с тремя его письмами.

Невозможно, чтобы это был тот самый браслет, подумала Бетси. Ее рука все еще оставалась в его ладони. Неужели это он — ее первая любовь? Но даже у самонадеянного Джона вряд ли хватило бы смелости вновь появиться в этих местах. Особенно сегодня вечером. Однако его трагические глаза, сурово нахмуренные брови, прерывающийся, чуть хрипловатый и такой знакомый голос… Последние сомнения рассеялись…

— Джон?!

Не в силах произнести ни слова, он кивнул. Но через секунду попытался отделаться шуткой, которая не очень-то ему удалась.

— Обычно в подобных непредвиденных случаях я говорю что-нибудь вроде: «Давненько мы не виделись!»

Бетси высвободила руку, но взгляд был все еще прикован к нему.

— Что ты здесь делаешь? — спросила она так, словно они только вчера расстались.

Ее спокойствие поразило Джона. Раньше Бетси совсем не умела скрывать свои чувства.

— Пришел проститься со старым другом.

— Ты и Майк никогда не были друзьями, особенно после того, что ты совершил много лет назад.

— Прости, но Майк не был столь злопамятен, как ты.

Бетси гордо вздернула голову, ее глаза потемнели.

— Думаю, у меня есть право на такое утверждение, согласись! Ведь это ты убил моего отца.

Глаза Джона наполнились гневом, казалось, что вот-вот разразится гром и засверкают молнии. Стало жутко, по спине побежали предательские мурашки.

— Я надеялся, что мы оставим прошлое в покое и поговорим о Майке. Мне будет тяжело без него.

Бетси покачнулась от негодования, и шелк ее длинного траурного наряда как-то угрожающе зашуршал.

— Мне тоже, Джон. Так же тяжко я тосковала по своему отцу все эти долгие годы.

Джон заметил, что они начинают привлекать внимание гостей, и понизил голос.

— Что ты хочешь услышать от меня, Бетси? Что я глубоко сожалею? Я уже говорил об этом на все лады.

— Твое глубокое сожаление, к несчастью, не подарит моим девочкам любви их славного деда, не так ли?

Тот, кто не знал как следует Джона, вряд ли заметил бы, что веки его слегка прищурились и золотые искорки в темно-карих глазах, загоревшиеся от счастья видеть Бетси, угасли.

— Трагедия разыгралась двадцать лет назад, Бетси. Все вокруг меняется, люди становятся другими. Иногда у них даже возникает чувство, называемое состраданием. Им обладал Майк. И Пат тоже. Но они тогда уже знали, на что обречен человек, невольно совершивший роковую ошибку, и со мной произошло именно это, Бетси. Глупая, бессмысленная, трагическая ошибка. Но ты, вероятно, не захочешь понять меня. Теперь сам удивляюсь, почему я был уверен, что ты способна великодушно разобраться в драме, искалечившей и мою жизнь тоже.

Он низко склонил голову, прощаясь навсегда, не оглянувшись, исчез в дверях. Прочь из дома, где на него смотрят как на прокаженного!

Бетси стояла в дверном проеме, наблюдая, как последние гости разъезжались по домам. Она медленно закрыла огромную дверь, затем обессиленно прислонилась к ней. О боже, как я бесконечно устала, подумала Бетси.

— Все разъехались, милая?

Голос тетки заставил ее очнуться, она почти заснула, притулившись у двери.

— Да, все, — откликнулась она, направляясь через холл к ярко освещенной уютной кухне.

Бриджет О'Холлоран-Клэнси так и не вышла замуж. В молодые годы у нее на руках остались семь братьев и одна сестра — впоследствии мать Бетси. Бриджет некогда было присматриваться к мужчинам. Теперь в свои шестьдесят семь лет, отработав сорок лет учительницей в школе, она взяла на себя заботы о племяннице и ее девочках.

Бриджет посмотрела в измученное лицо Бетси и достала с верхней полки шкафа припрятанную там за банкой кофе бутылку грушевого виски.

— Получились поминки, достойные твоего дяди, дорогая!

— Надеюсь. — Бетси опустилась в кресло и сбросила свои туфли-лодочки.

— Устала?

— Безумно.

— Если сказать откровенно, Бетси, то иногда я сожалею, что ты посвятила себя брошенным детям. Кто ничего не знает, тот вправе подумать, будто Пруденс и Роза Ли твои родные дочери, а ведь ты растишь двух подобранных на улице девочек.

— Но тетя, теперь они — мои собственные. Во всяком случае, пока остаются здесь.

Тетушка разлила виски в две стопочки — сначала понемногу, затем смерила на глаз и добавила еще.

— Я тебе уже говорила и скажу еще раз, — произнесла тетушка, подвигая кресло и устраивая свое сухонькое, как тростинка, тело на подушке из пестрой домотканой материи. — Ты взвалила слишком большой груз на свои плечи.

— Вот соберем урожай, у меня будет больше свободного времени, — сказала Бетси, стараясь уйти от серьезного разговора.

— Слышала я это, и не один раз.

— Не ворчи, тетя. Я знаю, что делаю.

— И эта отговорка мне знакома, — возразила Бриджет, перед тем как сделать глоток виски.

Бетси медленно тянула крепкое зелье и вспомнила, когда впервые отведала превосходного грушевого виски из садов Шепарда. Тогда ей было десять, и чувствовала она себя весьма странно, потому что неожиданно у них в доме появился Джон. Все посмеивались над костлявым четырнадцатилетним мальчишкой, пользовавшимся дурной славой, а он сам считал себя бедным сиротой, которого никто не понимает.

Крепкое виски обожгло маленькой Бетси горло. Девочка поперхнулась и закашлялась. Джон хлопнул ее по спине, и она растянулась на полу. Со слезами на глазах Бетси посмотрела на него снизу вверх, боясь, что он расхохочется. Но вместо этого Джон заботливо помог подняться, принес ей стакан молока, а заодно и себе. И с этого мгновения Бетси влюбилась в него…

— Джон был у нас, — невзначай сказала Бетси, любуясь янтарно-жемчужным цветом виски на свет. — Я его сначала не узнала. У него теперь борода, а виски засеребрились.

— Не удивительно, ему уже, верно, около сорока.

Если Бриджет и взволновало это известие, она и виду не подала. За сорок лет пребывания в школе учительница прошла огонь и воду и медные трубы. Она не из тех, чей тихий устоявшийся мирок вдруг пошатнется из-за нежданной новости.

— Ему будет сорок один в августе.

— И что же он говорил? — спросила Бриджет.

Бетси понюхала напиток и отставила стаканчик в сторону. Еще капля этого зелья — и она свалится с ног.

— Что он очень сожалеет.

Тетушка грустно вздохнула.

— Я помню Джона на поминках Патрика… Он был ужасно подавленным. Джон мужественно брал всю вину на себя, что бы ни говорили скептики и недоброжелатели. После его отъезда я долго думала, научится ли он когда-нибудь прощать сам себя.

— Видимо, да. Он кажется вполне благополучным.

— Пат всегда считал, что Джон был слишком уязвимым человеком, дорожащим чувством собственного достоинства.

Бетси закрыла глаза, и перед ее внутренним взором как бы ожил четырнадцатилетний Джон — рослый, дерзкий, задиристый подросток с печальной застенчивой улыбкой и карими глазами, в которых порой проглядывало такое пронзительное одиночество, что щемило сердце.

— Я его ненавижу, — притворно шептала Бетси, боясь выдать свою тайну. — Вечно он путается под ногами да дразнит меня.

Патрик снисходительно выслушивал ее мольбы, прекрасно зная им цену.

— Пусть Джон прекратит, папа. Он все время дразнит меня рыжей, хотя я ему уже объясняла: я не рыжая, у меня золотисто-каштановые волосы, как у Кэтрин Хеберн.

Пат Шепард советовал дочке:

— Не показывай Джону, что тебя задевают его шутки, и он сам все поймет.

— Но папа, — не унималась самолюбивая Бетси, — он становится все развязнее. Чем дольше живет у нас, тем независимей становится. И ведет себя так, будто он один из нас!

Господи помилуй, она до сих пор помнит те редкие случаи, когда в добрых голубых глазах Патрика вспыхивал гнев.

— Он действительно «один из нас», Бетси. Когда я предложил ему поселиться у нас, я не только предоставил ему кров. Я велел ему считать себя моим сыном и твоим братом.

Ее брат Джон Стэнли?!

Первое время Патрик поручал ему подрезать деревья. Затем Джону доверили уборку урожая в саду, откуда фрукты шли на продажу, и Бетси часами сидела на подоконнике в своей комнате, наблюдая, как он работает, и сочиняла фантастические истории их будущей любви. Главное, о чем мечтала Бетси, — подчинить Джона своей власти навсегда.

Она с наслаждением предвкушала, как будет изводить его, когда он начнет ухаживать за ней. Словно сказочная принцесса, она предоставит ему честь состязаться с соперниками за ее руку и сердце. Ее воображение рисовало Джона, выступающего с мечом в руке против одетых в доспехи рыцарей, стремящихся занять место рядом с ней на троне.

В те времена воображение не уводило Бетси дальше невинных поцелуев из старых черно-белых фильмов, которые заставляли волноваться ее детское сердце.

А теперь…

Бетси стала потирать ладони, безуспешно стараясь забыть давние чувственные ощущения от прикосновения его рук. Ее ладони до сих пор хранили жар, исходивший от нового, еще более привлекательного Джона.

— Пожалуй, пора ложиться. — Она вымученно улыбнулась.

— Конечно же, дорогая. — Бриджет нежно погладила ее по руке. — Я выключу свет и тоже отправлюсь на покой.

Смятенная Бетси подобрала свои туфли и с трудом побрела через холл к лестнице. Воображение продолжало свою опасную игру. Бетси легко представила Джона обнаженным до пояса: развитые мускулы рук покрыты блестящими каплями пота, он сражается с непокорными ветками.

После работы Джон избавлялся от усталости в чистой зеленоватой воде реки Саут-Ампква. Несколько минут спустя довольный, посвежевший юноша возвращался с купания: густые песчаного цвета волосы зачесаны назад, мокрые джинсы облепили тонкие стройные бедра.

Бетси не могла понять, почему она ночь за ночью лежала без сна в духоте, упорно представляя себе слегка выпирающий клапан этих влажных джинсов. И всякий раз, вспоминая обтянутые бедра Джона, она учащенно дышала. В сокровенных глубинах своего девственного тела она ощущала нечто странное, чему не находила названия.

Даже в этот вечер, спустя двадцать лет, она испытывала те же заповеданные чувства, Бетси не забыла ту летнюю жаркую, полную истомы ночь, когда она поклялась: «Джон будет первым, кому она отдаст свою невинность».

Да, размышляла Бетси, медленно поднимаясь по лестнице в спальню, Джону выпадало немало ролей в ее девичьих мечтах. Однако никогда он не был ее братом…

Загрузка...