Роузи Кукла Так много дам Современная проза, эротический роман

Посвящается тем из нас, кому выпало пройти через унижения, и кто устоял, не сломился, оправился и дальше по жизни с гордо поднятой головой, подставляя любимым и милым свою нежную, женскую грудь.

Часть первая

Рюмка

— Нет! Не надо! — Истерично кричала Юлька. — Не делайте этого! Не надо!

Придавленная его большим пальцем семидесяти пяти граммовая стеклянная рюмка исчезла за складками ее половых губ.

— Дай–ка я пробью. — Говорил Пендос, примеряясь пробить ей свой знаменитый пенальти. При этом Пендос, чуть ли не отталкивал в сторону своих прихлебателей, которые, обхватив под голую попку, услужливо раздвинули ноги девчонки.

Юлька дернулась и, что было сил, надулась, пытаясь выдавить из себя только что грубо и глубоко воткнутую ей между ног стеклянную рюмку. Она уже почувствовала, как та, раздвигая края распаленной плоти, стронулась и медленно полезла вниз к выходу.

— Ну, же! Еще, еще! — Лихорадочно работал мозг, но то, что ей сейчас так жизненно было необходимо и нужно никак не получалось! А ей–то всего надо было расслабиться, да так, чтобы оно совершилось само собой. Но она, эта проклятая стекляшка, лишь опустилась на сантиметр и снова застряла, опершись тонкими ободками стеклянного края за внутреннее колечко девичьего лона.

— Ну же, еще, еще! Лихорадочно подбадривала себя Юлька. И ей уже показалось, нет она уже стала чувствовать как эта стекляшка ускоряясь, больно упираясь и чуть ли не подрезая края нежной плоти выскальзывает, и вот сейчас вылетит из нее словно пробка из бутылки шампанского. И тут…

В последнее мгновение она вскидывает лицо и сквозь мутные слезы видит фигуру Пендоса в замахе правой ноги, и следом.

— Нет!!!

Юлька проснулась внезапно, вся в поту. Тяжело дыша, а сердце продолжало беспорядочно стучать, а глаза мокрые от слез, во рту пересохло. Еще секунды она лежала, находясь во власти страшных видений, а потом, понимая, что это всего лишь страшный сон, начала постепенно успокаиваться. Откинула одеяло, под которым так стало жарко, прикрыла глаза. Но сна уже не было, вместо него тут же, всплыла из памяти наглая рожа Пендоса.

— Нет, так нельзя!

Открыла глаза и, пытаясь успокоить себя, залезла привычно и как это делала всегда, всей ладонью к себе между ног.

Интересно? А что же потом стало с той девочкой, которую она видела во сне вместо себя, но все это прочувствовала как на самой себе?

Что она потом делала, после этого его отвратительного пендаля?

И от осознания того, что и с ней могло произойти точно такое же, как с той девчонкой она словно окаменела. Рука так и замерла на Венерином холмике, только пальцы все еще привычно перебирали волосики успокаивая…

А ведь и правда! Подумала. И я ведь тогда зависла, как та девчонка, на самом волоске от гибели!

Ну, гибели, не гибели, а тяжелого увечья на всю жизнь, это уж точно, как она поняла.

Потом подумала, что та девчонка потом уже никогда бы не смогла родить. А еще, может быть, не могла бы долго иметь ничего общего с мужчинами. Ведь если у нее внутри разбили рюмку, то… Бр-р! Она сразу же почувствовала, как у нее все сжалось и противно заныло, как перед самыми месячными…

И какая сволочь это придумала? Наверняка какой–то садист, изверг и точно импотент чертов! Вот же сволочи!..Нет, нет! Хватит об этом, достаточно. Мне этого урока хватило на всю оставшуюся жизнь!

А ведь тогда Пендос, бандит местный, их как бы сутенер будущий, так специально все с той девчонкой проделал перед ними, демонстрируя им свою власть и жестокость. И хоть их перед этим по очереди, точно так же держали с раздвинутыми ногами, но он их только больно пошлепал по самой… ладушке, только проучил, а той бедненькой так досталось, так… Ой, даже вспоминать страшно….! А крови–то, крови сколько было и она так кричала….

Так что не было счастья, так несчастье помогло. Почему–то вспомнила такую нелепую в данном случае присказку.

Вспомнила, как она тогда до такой черты дошла? И как всегда, баловство ничем хорошим не закончилось.

Стук–стук

Они с Жекой, как она звала свою закадычную подругу и двоюродную сестру, увлеклись и даже сами не заметили, как оказались вместе с ней перед таким же страшным выбором.

Ведь же слышали о таком и знали, но все равно лезли туда, просто сломя голову, в это самое что ни на есть дерьмо. Сами потянулись к этому вместе с сестрой от вседозволенности и распущенности. Это она уже потом поняла.

И она вспомнила, как все началось….

Ветер в голове и чертики, что сидели в ней до поры до времени, вдруг взбесились и дергали, словно насмехаясь, все время у нее между ног. Дергали каждый раз, стоило только ей с кем–то заговорить или пройтись, как ее, словно белку в клетке, они колотили своими лапками. А ведь ей тогда это так нравилось! И ей все время казалось тогда, что она такая особенная и уникальная, что она необыкновенно чувствительная девчонка. И точно также думала о себе и также считала Жека.

Поэтому они очень быстро на этой почве спелись. Правда, первый шаг к такому сближению сделала все–таки она, а не Жека. А ведь как это произошло?

Матери работали, а мы, их непутевые дочери вовсе не собирались быть паиньками, как того им хотелось. Наоборот, мы только делали вид, что слушаемся и все, что нам адресовалось, мы будто бы выполняли. Сейчас! А как же наша вольница–воля? Мы ее не собирались никому уступать!

К тому же, как только мать на работу и за порог, так свободная! Делай что душе угодно, чем хочешь, тем и занимайся. Одной как–то не особенно было весело, да и проказничать вдвоем было интереснее. Поэтому я, как только мать к выходу, и я уже слышу, как она в лифте спускается, начинаю подавать наш условный сигнал своей подруге.

Стукну разик по батарее и жду ответного перестука. Если ее мать еще дома, то она не отвечает, ну а если уже мать ее тоже на работу, то свободна, тогда только и слышно, как радостно она начинает колотить в батарею центрального отопления.

— Стук, стук, стук. — Мол, я тоже свободна!

Поначалу мы с ней так перестукивались для того, чтобы в школу вместе ходить. А потом уже только по делу. Это когда мне или ей приходили более продвинутые идеи, нежели на уроках в школе сидеть и париться. И тогда….

— Стук, стук, стук. Считаю ее удары.

Это потому, что каждая серия ударов имела для нас свое обозначение. Три раза подряд, это она сообщала, что придет скоро ко мне, а пять ударов, это то, что надо мне к ней спускаться, и тогда мы уже с ней будем шкодить в ее квартире.

Телефонов–то еще мобильных не было, а стационарный телефон тогда считался среди наших семей чуть ли не роскошью.

— Стук, стук, стук! Ага, сейчас ко мне придет, жду ее. Чайник поставлю, поищу в мамкиных запасах обязательно варенье какое–то к чаю. И хоть мать и ругала меня, что я без спроса, а я все равно и только ей говорю, что мне надо, ведь я же подрастаю. А мы ведь действительно подрастали.

Это я уже потом поняла, когда наши баловства уже далеко стали заходить. Поначалу мы что?

Начинаем везде лазать по шкафам в поисках сначала чего–то вкусненького, а потом подросли и уже со шкодой, ради чего–то интересненького. То найдем, откроем, то нацепим на себя. То туфли на каблуках, то белье мамкино. И каждый раз у нас с Женькой чуть ли не скандалом все заканчивалось.

— Положи, не трогай! — Это я ей.

Потому как она уже хочет мамкину комбинацию натягивать. А мне отчего–то жалко ее вещей, и я у нее вырываю, а потом опять аккуратно складываю на место.

— У своей мамке поищи, поняла! Можешь у нее хоть что хочешь нацепить, а у моей не трогай. Не твое это, поняла!

И так каждый раз. А потом начались наши прозрения. Это когда мы стали наталкиваться на такие вещи и предметы, которые вовсе не предназначались для детей.

Тетка Саша, это ее мать, она только недавно одна осталась, с мужем развелась. Поэтому в доме у Жеки мы все время искали какие–то предметы, напоминающие о мужчинах. Хоть и малы были, но уже тосковали и сами, не понимая этого, все искали их вещественные доказательства присутствия в нашей прежней жизни.

То найдем на полке его помазок для бритья, то трусы семейные. А один раз все–таки так и наткнулись. Ну, что же вы думаете, что мы не сообразили, что это оказалось? Как бы не так! Сейчас! И вовсе не шарики это были. Мы осторожно, вскрыли упаковку одного изделия, а потом все с замиранием сердца. А Жека, видимо желая меня подразнить, распустила колечками свернутое изделие и мне говорит.

— Смотри, какой у моего папочки был! Не то, что у твоего…

Мы тогда еще поспорили с ней. Я ей все доказывала, что не может такой быть, потому что у нас женщин и места для такого нет, а она мне.

— Ты что хочешь мне говори, а вот это что, по–твоему? Не тот размер, скажешь?

И давай его надувать. Вот так мы и шкодили.

Иногда нам попадало за это, но потом уже совсем за нами контроль ослаб. Времена настали такие тяжелые. Матери наши выбивались из сил. Там где раньше работали, там не платили, а потом вообще пришлось им уйти с работы.

Напоследок им сунули в руки какие–то бумажки, сказали, что они теперь богаты, как ни когда, а это ваучеры, что выдавались по случаю приватизации. А ведь никакой приватизации и не было вовсе, они между собой поделили то, что вовсе не бумажками было, все более ценное, а им, всем тем, кто действительно работал годами, эти бумажки выдали, как в насмехательство за много лет труда на заводе. Оскорбились они, наши мамки! Обиделись!

Вот тогда–то мы и поняли с Жекой, что значит наши матери одинокие. Запили они на пару! А это что значит для нас, детей? Это означает, что утром уже и поесть нечего, то же в обед, а то и на целый день болтаешься с пустым животом, словно дохлый червяк, и тебя с голодухи мотает из стороны в сторону. Сил уже не стало совсем. А потом еще хуже дело пошло.

Сначала сама тетка Сашка, а потом и мать мою сманила. И они куда–то на целый день стали уходить.

Мы с Жекой сидим вместе у окна и ждем их, может, что принесут нам мамки в клювике?

А мамки наши приходили навеселе. И не всегда вдвоем, между прочим…

Тогда нас к кому–то в одну квартиру загоняли, и мы уже там сидим, злимся на то, что они сами без нас веселятся, жрут и пьют, наверное, там с мужиками. Их–то они угощали, точно, так мы считали. Но, как говориться, и нам кое–что перепадало.

Бывало, пораньше поутру вскочит кто–то из нас первой и тянет за собой в ту квартиру, где они в этот раз гуляли.

Осторожно дверь откроем и на цыпочках на кухню. Там всегда на столе что–то можно было съестное перехватить. Хотя, как правило, только и видишь окурки да огрызки, стаканы и пустые бутылки. Но все равно, что–то перехватывали: то кусочек недоеденной колбаски, то хлеба.

Но так продолжалось до тех пор, пока не случился с нами конфуз.

Конфуз

Пришли как–то раз, на кухне порядок наводим, своими лапками перебираем остатки, а в дверях смотрим, он стоит! Голый мужик! Совсем голый! И откуда он только взялся?

Я впервые таким их увидала. До этого все как–то не доводилось их голыми видеть. Хотя мы уже с Жекой пробовали подслушивать и даже подглядывать за тем, что у нас в доме происходило. Но то, что мы узнавали, нас как–то не задевало и не очень–то впечатляло, хотя забавно, конечно же было, то видеть. Вот мы тихонько пробрались на кухню, уж больно хотелось нам есть и не спалось от этого. И пока тихонечко петрушим закуску, вдруг слышим, как ее или моя мать начинает громко там в комнате охать и ахать. Мы даже переглянулись. Конечно же, мы понимали, чем они там занимались. А тут можно сказать случай представился все своими глазами увидеть. Жека мне.

— Я первая буду!

И толкает меня от двери. А потом ко мне поворачивается и шепчет.

— Вот оно как, оказывается….Иди, посмотри! Только тихо, не спугни…

В щелочку посмотрела, но увидела только его тощий и голый зад и то, как он им двигал, потом ноги в стороны у тетки, а потом уже они завалились, и я уже ничего больше не видела.

Потом дома мы с Жекой все обстоятельно обсуждаем.

И что и как у них при этом происходит. И врем друг дружке, конечно же, и наплетем такого бывало, чего было и быть не могло и уж того, что не могли даже видеть.

Но все равно, нам эти разговоры уже стали как сигарет затяжки.

Кстати мы уже потихонечку стали стрелять их. Сначала окурки какие–то со стола таскали и пробовали затянуться. А потом кашляли, и голова кружилась, а потом уже вроде бы как втянулись.

Помимо еды нам уже надо было и сигареты таскать. И мы их таскали! Сначала окурки, а потом уже лезли в чужие штаны за ними. Поначалу, правда, только парочку сигарет из пачки, а потом уже как–то и всю пачку стянули.

Забрались на чердак и дымили, рассуждая о том, что мы уже повзрослели и нам, пожалуй, тоже надо начинать на свой хлеб такими же делами зарабатывать.

Теперь мы с Жекой все время решали. Как? Как надо это делать?

А о том, что только так и никак иначе, мы уже не сомневались. Потому что у нас пример перед глазами наших мамок, у них уже деньжонки после того завелись и нам, по крайней мере, стало тоже кое–что перепадать. И на еду хватало, и даже на сигареты. И потом, приоделись они и нам, опять же что–то от них перепало из одежки.

Пару раз мы все хотели с ними переговорить об этом, но все никак не получалось. Боялись с их стороны репрессий.

К тому времени мы с Жекой уже ходили в училище, школу оставили в покое. А там такие же, как и мы. Все девки в группе озабоченные этим же. У нас только и разговоры, кто с кем и как. Хотя, по правде сказать, все было придумано и переврано до неузнаваемости.

Мы ведь еще глупые тогда были и зеленые, и если ходили в кино с мальчишкой каким–то, то потом говорили, что с ними спали. А если робко и неумело целовались, то потом всех уверяли, что уже живем с ним, как муж и жена. При этом каждой хотелось себя показать такой уже очень взрослой и опытной. Но точно знали, что даже как там у них все устроено, мы даже не представляли. Так, перчик да перчик, как у маленьких мальчиков, о которых нам их сестры в тайне рассказывали, когда за ними подсматривали. Правда, были и другие, но те поумней нас, и потому видели и молчали.

Ну, а тут случай такой, и на кухне перед нами этот голый мужик, встал и стоит в дверях.

И что интересно, ведь вроде бы на него смотрю, но вижу только то, что у него внизу между ног. И глаз оторвать своих не могу. Минуту, наверное, так и смотрели друг на друга, а потом он спокойно так говорит:

— Ну вот что девчонки, вы мне подходите, записывайте телефон. Ну же?

Продиктовал, а у меня даже руки затряслись, пока записывала, подумала тогда, что вот после этого у нас все и начнется….

Он после подошел к нам совсем близко, почесал там рукой, а потом выпил и вышел из кухни.

Мы скорее, скорее к выходу и быстрее к ней домой. Прибежали, друг на дружку смотреть боимся. Наверное, это то, что у меня все время болтается перед глазами и те слова, тоже и у нее.

Потом Жека первая.

— Ну и что ты думаешь обо всем этом? Может, согласимся и начнем уже?

— А как же….? — Хотела сказать, о матери и о том, что она ведь убьет, если узнает, но Жека меня перебивает.

— Так! Мать тут не причем. Поняла? У них своя свадьба, а у нас своя, поняла?

Начинаю ей возражать, а она все равно мне о своем же. Начинать надо и все.

И все время меня спрашивает, вместе или как?

А как не вместе? Все вместе и все время и даже к сексу подошли уже вместе. Но я ей говорю.

— Жека! Давай горячку не пороть, хорошо? Вот послушай, что я подумала. В этом деле сейчас дикая конкуренция, как я поняла. Все словно с цепи сорвались, всем только и хочется, так же как и нам. И рыбку съесть и…

Но так нам нельзя. Вот посмотри, как у наших мамок все получилось. Они сначала как все, врозь пытались, а теперь? И шмотки у них, и пожрать, и все что надо. А почему так? Да потому, что они опытные. Понятно?

Твоя мамка целых одиннадцать лет прожила с папкой твоим, а моя, правда, только пять, но все равно, они уже сообразили, как надо с мужиками, и как свой бизнес вести. Поняла о чем это я?

— Нет, ничего не поняла? Причем здесь отец?

— А притом, что они уже знали, как надо с мужиками. Как надо их ублажить. Вот смотри. Лелька, помнишь из … — класса? Она вроде бы тоже начала, как и они, и моложе ведь их, а где сейчас? Чем закончила? А они, наши умницы, не стали на мелочи размениваться и стали все дуэтом. Поняла, как они выкарабкались?

— Ну, они же это? Они же близкие родственники.

— Да, и потому на эту замануху народ и полез. Вот и нам надо так же.

— Подожди, подожди. Что–то я не пойму тебя. Ты, что же предлагаешь вместе, вдвоем?

— Ну, да! Это матери наши сестры родные, а мы же двоюродные. Поняла?

— Ну и что с этого? Я, например, не хочу, чтобы ты со мной трахалась. Понятно?

— Это почему же так? Я что тебе не приятная?

— Ну, не знаю я. Не хочу и все! Ты как хочешь, а я с тобой не согласна. Одно дело когда мы вместе росли, и даже спали в одной кровати, а другое когда я должна с тобой… Нет! Не надо, извините. Так что твой план не подходит. Придумай что–то еще…

Спящая красавица

Не стала ее переубеждать, а все равно свой замысел стала воплощать. У матери видела несколько раз, как она прятала от меня какую–то бутылочку. Я к ней и так, и эдак. Что это говорю там у тебя? Что и почему ты прячешь?

Она мне рассказала, что они так придумали с теткой Сашкой, что как только мужик противный, то они ему подольют этой дряни и он бац, и на бок! И только на утро, говорит, очухивается. А мы ему такое рассказываем, что он потом так и не знает, за что же с него такие деньги слупили. Ничего ведь не помнит.

Вот и я решила, чтобы свой план воплотить, опою Жеку. Отлила себе из той бутылочки и стала ждать удобного случая. А она, как назло все говорит: надо, мол, к нему, этому мужику собираться пока он не передумал. Где говорит его телефон?

Я ей вру. Сказала, что оставила у матери, завтра найду и принесу. Даже поругались из–за этого. Вечером мы с ней остались одни. Телевизор посмотрели, но почему–то даже не разговаривали, видимо, она почувствовала, что я что–то против нее замыслила. А я все на кухне кручусь. Решила ей подлить этого зелья. А там, посмотрим.

— Юлька! Хватит меня за нос водить. Поняла? Я что же, по–твоему, не вижу, что ты что–то против меня замышляешь. А ну давай, колись и выкладывай! Признавайся, наверное, решила меня напоить и потом уже провести на мне свои эксперименты? Так что ли? Ну, я жду? Итак, слушаю тебя, отравительница.

Не стала я от нее скрывать. Села с ней рядом на диван, руку в свою взяла и говорю ей прямо глядя в глаза.

— Жека! Я больше не могу так. Я все время после нашего разговора, думаю и думаю о нас. Это плохо?

— Да нет, смотря что ты думаешь? Если опять о сексе со мной, так я тебе уже все сказала, может быть, ты что–то другое придумала? Так! А ну отвечай, сестрица двоюродная!

— Вот ты правильно сказала, двоюродная. Все равно же ведь родная. А что, не так разве?

— Ну так, так. Только я не пойму, к чему ты клонишь? Ну, допустим, что мы родные сестры и что из этого?

Я вдруг поняла, что если я ей сейчас не откроюсь и не скажу ей что–то такое, чего она не ждала, то мы уже с ней больше никогда не сможем остаться близкими и родными. Поэтому я ей, вдруг выпаливаю.

— Да, замыслила я. Но не против, а для тебя! Я хочу, чтобы ты меня узнала как можно ближе и чтобы я тоже пока об этом ничего не знала.

— Это как? Что ты такое плетешь? Что–то я не пойму о чем ты?

— А вот так! Я выпью такого зелья волшебного и как спящая красавица усну. А ты в это время будешь со мной.

— Что, что? Опять ты об этом? Ведь я же сказала тебе уже?

— Нет, ты меня послушай до конца! Ты можешь хоть раз меня выслушать и пойти мне навстречу? И потом я же прошу тебя, свою родную сестрицу!

— Не родную, а двоюродную.

— Ну хорошо, хорошо, пусть будет так, как ты говоришь. Ты мне больше ничего не говори, понятно! Вот я беру и пью. А потом завтра, ты мне, если захочешь, то сама все расскажешь. Ну все! Пока до завтра!

Беру и выпиваю у нее на глазах из бутылочки.

— Ты совсем сбрендила сестрица! Ну, если тебе этого хочется, так пей, пожалуйста! Пей и балдей.

А я уже почувствовала легкое головокружение и какую–то тяжесть, следом такую усталость. И уже хотела ей что–то сказать, как почувствовала, что у меня в висках кровь застучала и я, закрывая глаза, что–то от нее слышала сначала. А потом, все.

— Юлька! Сестрица, проснись! — Сквозь неясные контуры вижу расплывчато лицо Женьки.

— Уже утро сестрица. Пора вставать. Ну и как ты поспала?

Весь день я хожу, как побитая собака. Голова болит и состояние такое неопределенное. Женька ничего не говорит мне, но я все равно уже почувствовала в ее взгляде, в отношении ко мне какой–то сдвиг.

Неужели она воспользовалась моим состоянием? Неужели же она меня опробовала? Интересно, как она это делала?

Пока мылась под душем, то мне почудилось, что губочки натружены, как будто бы я ими наигралась. — Неужели она? Мелькнуло в голове. — Неужели мой план сработал. Вечером я снова.

— Женя ты не хочешь со мной ни о чем поговорить? Ты была со мной этой ночью?

— Иди ты знаешь куда, Юлька! Только не говори мне, что ты сегодня снова на ночь будешь в отключке. Ты что же? Наркоманкой становишься? Те тоже все время в отключке.

Я снова повторяя тот же трюк. На ее глазах выпиваю из бутылочки и при этом успеваю, пока не отключаюсь ей сказать, что у меня слегка губки натерты.

— Так что ты сестричка сегодня их не сильно–то дергай и не терзай, как вчера, а лучше займись…. И снова я в отключке.

— Юлька! Юлечка, проснись, сестрица! Ты в порядке? С тобой все хорошо? Как ты себя чувствуешь?

— Не знаю пока. Ничего не могу понять. Вот же, как я отключилась! А ты со мной спала, или одна? — Задаю ей такой простой вопросик.

И тут я вижу, как Жека растерялась! Засуетилась, прячет глаза, буркнула что–то сердито и тут же вышла из комнаты. — Вот это да! План–то мой начинает действовать!

Я еще раз так изводила себя. Наконец–то я услышала от нее в одно утро.

— Юлечка! Родная моя, пора вставать деточка!

— Поцелуй меня родная! Мне хорошо было с тобой этой ночью. — Беру ее на понты. — Я хотела проснуться и все время ждала утра, чтобы тебя поблагодарить за все, что ты во сне делала мне приятное.

— Ты правда, так чувствовала? Ты что же, почти не спала, притворялась?

Вижу ее взволнованное лицо и блестящие, тревожные глаза. Она нервничает, схватила за чем–то уголок пододеяльника и крутит его, собирая в маленький жгутик.

— Я… я… — А потом она наваливается на меня, и сквозь слезы ее, слышу.

— Прости меня, родненькая, прости. Ты моя самая родная, самая, самая. Я дура! Нет, не перебивай меня, дай мне все сказать до конца!

Это она уже говорит, приподнявшись и рассматривая меня в упор. При этом я вижу, что она не на шутку растревожена и что в ее глазах появилось что–то такое, чего я ждала, сама не понимая, не веря себе, что увижу когда–нибудь это в ее глазах. Она секунду смотрит, а потом зарывается лицом рядом с моей головой в подушку и говорит оттуда глухо.

— Сначала я даже не знала, что мне с тобой делать. Ты завалилась, и мне даже показалось, что ты прямо не дышишь. Я даже стала слушать твое сердце, как оно стучит. Привалилась на тебя, обняла и вот тогда я поняла, что теперь я все могу сделать с тобой, что захочу.

Сначала потеребила тебя за нос. Очень даже смешно, между прочим. Потом стала трогать и рассматривать твое лицо. Просто сидела, голову твою на колени положила и рассматривала его. Всю, всю рассмотрела. Даже потянула за веко, мне показалось, что если ты притворяешься, то обязательно должна будешь сопротивляться мне. Но глазик твой раз и открылся! Потом на меня такое навалилось! Ты даже не можешь себе представить! Мне действительно захотелось всю тебя рассмотреть. Сначала я тебя раздела. Всю, всю! Раздела и рядом с собой уложила, как живую куклу, под одеяло. Потом…

Она приподняла голову и сквозь струйки, своих светлых волосиков смотрит мне прямо в глаза. Я молчу, она смотрит, а потом…

— Юлечка! Родненькая!

Ее губы горячие, коснулись лица. От нее сразу же пахнуло до боли знакомыми запахами ее волос, дыханием чуть с кислинкой, горячим, прерывистым. Она целует щеку, зачем–то кончик носа, щекотно, а потом…

Мы целовались час, два. За окнами уже стало темно, а мы все никак не могли оторваться от наших губ, лиц. При этом, то я, то она оказывались сверху, мы перекатывались по дивану, сцепившись в объятиях. Смеялись, целовались и крепко, безумно и сильно обнимались.

— Задушишь! — Шептала ей.

— Нет! Теперь не бойся, не задушу. Зацелую. Всю зацелую! — Шептала она и тут же надолго, мелкими поцелуями, горячими прикасаниями покрывала мое лицо. Справа, слева, обдавая меня своими чудными и неповторимыми запахами моего родного лица и дыхания.

В ту ночь я уже ничего не пила, можно сказать, находилась в сознании. Хотя все то, что происходило между нами, вряд ли можно было так назвать, скорее меня обуяло все то же безумное состояние, как будто бы я опилась тем зельем… Это самое правильное слово.

Миледи

Он ждал, это я сразу же отмечаю по его торопливым движениям, суетливым, ждущим и наглым немножечко взглядам. Открыл дверь и стоит, обрадовался, думаю, мужик, что к тебе сразу две бабы!

— Входите девчонки! Не снимайте обувь, так входите, прошу вас миледи…

Я еще на Жеку глянула.

— Что это за миледи? Чего это он? Тоже мне француз засра…..

— Да тише ты, тише дура. Ты что, Трех мушкетеров не читала?

— О чем спор? Ну что вы стоите, проходите, прошу вас миледи… — И ручку услужливо мне подает.

— А можно без этого?

— Без чего?

— Ну, без этих таких сравнений, мы же не дети, и потом эти миледи все, они же… они…как б…… при французском короле, а мы не такие…

— Кто, Кто они? Ой, не могу, ха–ха–ха! Ой, рассмешила… А ну еще раз скажи….

— Юлька! Ты б….. зачем меня в дурах выставляешь? Я же просила тебя…

— Так, одну уже знаю, как звать, а вот вторую красавицу…

— Евгения, а можно просто — Жека.

— Ну что же, Евгения и Юлия, милости прошу в мое жилище.

Проходим в комнату. Ничего, но сразу же, видно, что это жилище какого–то авантюриста или, по крайней мере, какого–то авангардиста. На полу шкура медведя, какая–то чашка с камнями, диван импортный, стеллаж с книгами под самый потолок и картины. На одной голая женщина в позе такой, что видны детали ее интимных мест, а на другой, пейзаж какой–то, очень пустынный и только сопки, да реденькие сосенки и сам хозяин с ружьем, в штормовке. Но красиво и необычно.

— А это…

— Это меня вот эта дама запечатлела, а это ее автопортрет, наверное, так можно сказать…

— Да, нет, наверное, авто, так это вам виднее, но не портрет, а скорее…

— Да нет же! Она сама так определила, и я ей так же, но она так сама назвала. Потому и автопортрет называется вот…

— И что? Это она сама? Сама себя рисовала в таком виде? Наверное, по памяти. — Добавляю. Потому что мне перед этой порнографией не очень — то уютно стоять. А вот Жека, как прилипла, уставилась, не оторвать. Я ее за руку и к себе на диван.

— Ну что, так понравилось, что ты взгляд оторвать не можешь, сравниваешь?

Она сразу же в краску.

— Сравниваешь, я же все вижу…

— Кто сравнивает и что? — Это уже наш мэн голос подает, входя из кухни с тарелками и бутылкой под мышкой.

— Ну, помогайте, миледи, угощаю, может и не по–королевски, но тем, что могу. Вы как к коньяку? Что, совсем никак? Нет, пивасика не держу, вообще не пью. Но если хотите, так я сейчас сбегаю…

— Да ладно уж. — Тянет недовольно Жека, можно ведь и без всего такого…

— А Вас как зовут? — Спрашиваю, протягивая рюмку.

— Зовите как все-Мамонт.

— Это что же, такой древний и такой лохматый? — Ехидно спрашивает Жека, потому что у него залысина.

— Ну, не древний и не лохматый, а вот видите те камни, ну вот те, что в чашке с водой, как вы изволили назвать. Так вот это самые настоящие зубы мамонта.

— Что? Какие такие зубы? У них же эти, как их там… — И Жека так смешно и так эротично руку в локте согнула и кисть кверху. Вот же, умора, ну так показала, как у мамонта этот его второй хобот как будто бы задрался, встал.

— Да нет Женечка, и это, как вы говорите, и зубы, все при них, сам видел.

— Как это? — Невольно спросила, ведь врет же. — Мамонты ведь когда уже сдохли, как ты мог видеть?

— Сдохли, но некоторых нашли, и они, между прочим, в вечной мерзлоте сохранились. Так что, вот эти зубы оттуда. Я как раз в экспедиции был с геологами, там их и нашли в ручье. Через миллионы лет и вот сейчас они в комнате лежат и на вас смотрят. А вы потрогайте, пощупайте, когда еще в жизни придется?

— Похожи на коровьи. — Говорит Жека, взвешивая камень в руке. — Я такие у бабушки видела в деревне, только эти большие и каменные.

— Ну, за мамонтов? Будьте здоровы!

— За мамонта!

Выпила залпом, а у самой в голове, как после зелья того. Закачалось все, плохо стало слышно, даже уши с непривычки заложило и обожгло в животе. Но ничего, выпила!

Пока собирались, к нему ехали, добирались, то все время присутствовало какое–то напряжение и только сейчас оно, вместе с головокружением отпустило.

Ой! А голова–то кругом! Откинулась на диван и даже ногу на ногу задрала. Пусть думаю, уже ближе к телу начинает. Посмотрела на Жеку, а та тоже, расслабилась, вижу, как она раскраснелась, и нет, нет, да все на картину ту посматривает. Сдалась ей эта б…., пусть только домой придет, я ей такую картинку покажу…

Сказала, а у самой даже что–то зашевелилось приятно там, где все время до этого все сжималось от ожидания секса! Да! Это зачем же мы сюда приперлись? Сказки про каких–то слонов волосатых выслушивать? Вот я ему возьму сейчас и скажу.

Ты вот что, мужик, хватит нам зубы заговаривать, ты зачем пригласил, зубы показывать? Ой, да что это со мной! Потащило меня куда–то, потянуло. Прилягу я, пожалуй…

И в последнее мгновение почувствовала, как на меня навалилось горячее и покорное, одновременно мягкое и костлявое, такое знакомое мне тело… Это Жека… Все, я в отключке…. Вот же гад ты, мужик, опоил нас зельем…опоил… гад…

Проснулась. Сразу же со страхом. Где, что, а где же Женька? Ага, рядом дрыхнет, храпит даже. Это тот мужик гад, споил. Наверное, все вывернул наизнанку? Да, нет, вроде бы все на месте и трусы и колготки. Зачем же тогда споил? Наверное лапал, трусы стягивал и… Как представила себе, так невольно сжалось все и захотелось в туалет. Осторожно, стараясь не будить Жеку, встала, поправила платье и вышла, толкая дверь из комнаты. В глаза свет, резко. На секунду ослепляюсь даже.

— Эта? — Слышу глубокий и немного хриплый женский голос.

— Это Юлия. — Он меня представляет бабе какой–то.

Но я не задерживаюсь и шлепаю босыми ногами. Ага! Вот дверь, а свет где? Рукой пошарила, да черт с ним. Зашла. Прежде чем сесть на кружок рукой все пыталась защелку на двери нащупать, но уже не до этого. Пока сидела, вспыхнул свет.

Вот же! А если войдет? Что я со спущенными трусами ему сделаю? Ага, вот где защелка, оказывается? Теперь уже спокойнее. Сижу, размышляю…

Так, опоил но, похоже, ничего со мной не делал, потому я бы сразу почувствовала, а так все как и было и даже прокладочка на месте. Значит не лез. Тогда зачем? А может мы того… сами? Вспомнила, как мы с ней все не могли успокоиться дома и уже только в третьем часу заснули. Значит сморило… Вот же мы ж….! А что это за баба?

Прохожу в кухню. Уже темно на улице, на кухне включен свет, наш Мамонт с девицей какой–то, что уютно устроилась у него на коленях, оба смотрят на меня.

— Здрасте…

— Здравствуй пьяноточка! Что, не рассчитали силенки? Сморило? Или ты малая еще, пить–то совсем не научилась? Ты хоть раз до этого коньяк пила?

— Сейчас договоритесь… Еще скажите, зачем я и Жека приперлись сюда? Так? Что еще?

— Да ты сердитая оказываешься девица!

— Да уж, какая есть! Может, познакомимся? Я…

— Да знаю я, Юлька ты, а вот вторая…

— Не вторая, а сестра моя, Евгения.

— Ну, что я говорил, пойдет? — Вмешивается Мамонт

— Дай — ка я тебя рассмотрю? Повернись, а вот так, еще…Руку дай, так, голову поверни.

— Что еще показать? Может …

— А ты точно злая, как я посмотрю! Что, всегда такая или только после…?

— После. Точно. А выпить чего–то не найдется?

— Нет, теперь уже не выпить, а садись и пей крепкий чай. Тебе сколько сахара?

Спустя полчаса мы уже все вместе, я, Жека, которая точно таким же путем объявилась и все еще никак не может прийти в себя и таращиться на Мастерицу, так ее, оказывается, зовут. Ну ту, что на картине возлежала. А Жека, как увидела ее, так и рот не закрыла и все таращиться на нее, будто бы баб не видала. Потом говорим по делу.

Мы, оказывается, потребовались для картины. Мастерица задумала написать очень сексуальную картину и нас на нее поместить. В смысле, нарисовать. Мы для нее как натурщицы, так она сказала. А Мамонт, он же нас по ее просьбе пригласил. А мы–то думали, что для секса!

Обговорили все, и она даже пообещала что–то, если ее картина уйдет, как она сказала, какому–то меценату, то даст нам по сотни баксов.

— Так что не переживайте, никто вас не увидит и не опознает. Живите спокойненько и занимайтесь своими делами. Только мне полдня позируйте, а там я с вами рассчитаюсь.

— А что мы должны? Зачем мы именно, почему не другие? Мало вам баб что ли?

— Баб–то хватает, а вот таких, как вы, мне не найти.

— Чем же мы такие уникальные?

— Видите ли, девочки, заказ у меня уж больно специфический. Не многие согласятся часами позировать, тем более в таких позах.

— А чем вам другие не угодили? Вы хоть попробовали с ними?

— Пробовала, да не получилось. А с вами я думаю, все получится. Давайте, записывайте адрес и телефон, завтра созвонимся. Жду вас к десяти, устроит?

Мы не они

По дороге домой мы с Жекой все обсуждаем ее предложение.

— Да, сто баксов — это деньги! — Мечтательно говорит Женька. — Да вот я что думаю, что их надо ведь еще заработать. Интересно, что она нам такое предложит, что оно стоит не меньше чем сто баксов?

— Наверное, с ней переспать? — Умничаю.

— Ну, ты даешь! Ты хоть знаешь, как надо так переспать, чтобы баба тебе сто баксов под ноги швырнула? Это только у мужиков так, только им такие бабки отваливают и то ведь за их неустанную работу над нами со своим….

— Это почему же только у них, я например…

— Да, помолчи уже, знаток бабских утех! — Я услышала и обиделась даже, мне ее замечание сильно задело за живое.

— Тебе что? Все, что я с тобой делаю, тебе не нравится, не интересно, я что, неумелая, не…

— Ну, началось! Еще нюни распусти. И потом, слушать надо ушами, а не эмоции свои и настроения мне показывать! Поняла ты, полюбовница моя непутевая…

— Так все–таки твоя?

— Да моя, моя! Куда мне от тебя деться?

— А может, ты жалеешь, что не с той, не с художницей?

— Может и жалею…

— Не может, а точно! Я же все видела, как ты рот раззявила и только на нее и пялилась весь вечер.

— А что? Баба она подходящая, и я знаешь, что думаю, что у них совсем все по–другому, чем у нас.

— Как это? Они что же не женщины, что ли, или мы не женщины?

— Конечно мы, не они! Мы по сравнению с ними еще девочки.

— Ну, вроде бы так, но ведь у нас с тобой тоже уже волосики и пирожок, словно испечен только, как сдобная булочка и…

— Вот именно так! У нас все еще пирожок, а у них…

— Жека! Ты пугаешь и обижаешь меня, когда так говоришь! Все, я с тобой больше не разговариваю. Тебе моя не нравится, ей, видите — ли, пирожок мой уже не нравится, ей подавай… Кстати, что ты такое в ней усмотрела?

— А, тебе не понять. К тому же ты ведь решила не разговаривать со мной.

— Ну, Женечка, я посутила, посутила, я же ведь еще маленькая, как ты сказала и у меня еще маленькая ладушка там! Так?

— Да так, так!

— Тогда поясни мне по–человечески, что не так во мне? Чем я не подхожу тебе?

Жека молчит и только смотрит в окно. А трамвай наш неторопливо плетется и дергается на стрелках, как бы сам располагает к откровенному разговору. В салоне немного людей, поздно, потому мы спокойно с ней сели сзади и беседуем. Ведь ехать нам предстоит еще целых полчаса. Почему бы не поболтать по душам? Тем более с кем? С моей ненаглядной….

Жека молчит, и это меня начинает сначала пугать, а потом раздражать. Думаю, что она такое замыслила. Неужели ей меня мало? Что ее во мне не устраивает? Повернулась к ней, разглядываю ее лицо.

Боже, как оно мне нравится, к тому же оно ведь родное и мое! Да разве только ее лицо, а вся она… Как вспомнила, так меня словно горячей водой и там, где сжимались слегка напряженные ноги, оттуда по мне поползла знакомая до боли и до умопомрачения теплая и приятная тяжесть. Ох, как я хочу тебя! Так бы и заорала! И если бы не ее настроение, я бы ее да прямо бы тут в трамвае зацеловала, затискала и …

Внезапно Жека прерывает мои мечты:

— Ты спрашивала, что я такое углядела в них? — А я что, такое спрашивала разве? Но молчу, напряглась вся, так как она опять что–то противное скажет обо мне. Так подумала.

— Это такое, что связано с возрастом и с нашим внутренним миром. — Во, дает! Думаю, а сама ей с издевкой.

— Ты прямо хвилосов!

— Ага! И на лесепеде, по колидору с каклетой, да тута, прямо возле воротов! Так, что–ли? Ты не язви, может, послушаешь, да перестанешь мне тута говорить?

— А я и не говорю, это ты придумала, зачем ты так?

— Мне можно?

— Да говори, говори, может тебе полегчает…

— Понимаешь, мир наш какой–то скудный и это внутри нас, это прямо из нас так и вылезло. У нас прямо на лице это написано. Ты не замечаешь?

— Не знаю, как ты, а у меня со всем окружающим миром порядок. А вот ты ничего вокруг себя не замечаешь, это точно!

— Ты тоже заметила?

Еще бы? Я бы и не заметила? Я же ведь в ней каждую складочку, каждую морщинку знаю и готова их целовать часами, лишь бы ей было приятно, только бы ей было от этого спокойно и хорошо. Другое заметила, что она моих стараний и сил моих душевных словно не замечает, словно я не с ней.

— Заметила, конечно же. А вот только ты ничего не замечаешь…

— Вот это верно подметила. Я вот что подумаю, нам надо к ним прижиматься, ближе быть с ними. Общаться как можно чаще и как–то в их мир проникать. Ведь какой у них интересный и содержательный мир? Мамонт, мало того, что в институте, так еще и в экспедиции побывал, мамонтов видел, а она? Она вообще…

— А что она? Типичная столичная интеллигентка засратая.

— Это ты такая!

— Сама ты…

— Ну скажи? Скажи еще хоть слово, я с тобой знаешь, что сделаю?

— Ну и сделай! Я уже давно жду этого! Только прошу тебя, поскорее…

— Вот ты дура, и у тебя один только секс на уме!

— Ага! Я только и думаю… Вот сейчас, хотя бы скорее трамвай дотащился, и я, как приду, как налечу на тебя и как….

— Ну что ты? Что? Куда ты лезешь? Люди ведь вокруг!

— Какие люди? Эти? Да они мне до лампочки! Главное мне тебя надо, тебя мне недостает!

— Юлька! Да хватит уже! На нас уже так смотрят, как на…

— А хочешь, я сейчас как закричу и им всем, что ты и я….

— Да тише ты! Тише! Совсем уже голову потеряла…

Потом она мне рот закрывает, сжимает его ладонью, а я балуюсь, и все время пытаюсь крикнуть, назвать нас таким словом, от которого у меня в последнее время, как я только подумаю, даже голова кругом, и я все время это только и твержу себе. Потому, борюсь с ней и, пытаюсь все–таки выкрикнуть…

— Она…. лю…с…..би…н…ка! Я …лес…би….н…ка!!!

А вокруг уже смотрят на нас, как мы боремся, не понимают, но все равно нравоучительно поучают:

— Она дура! Пьяная, наверное! Тоже мне молодежь? И куда только мать смотрит?

Жека меня в охапку, и закрывая мне рот, волочит меня из вагона на улицу, где сердито бросает мое ослабевающее тело прямо на дорогу. И пока трамвай, начинает шуметь, отъезжая с остановки мимо нас, я успеваю прокричать громко и так чтобы они все слышали.

— Я люблю Женьку, мы лес…би..н..ки!!!

— Ну чего ты орешь, дура! Ты закончила?

— Нет, я только начала!!!

Спустя полчаса, уже в их квартире. Мамки наши гуляли у нас, и мы, как только вошли, так я ей не дала даже опомниться и повалила ее на диван, срывая с нее одежду, стаскивая и отбрасывая с такой силой, будто я собиралась этим ее вообще порвать, измять, скомкать. Точно так же я следом с ней поступаю, как с той же одеждой….

— Юля, Юленька! Ну остынь, успокойся…

— Тебе хорошо, тебе нравится?

— Да нравится, нравится…

— Все?

— Все и вот так тоже… Ой! Еще там, еще пальчиком пошевели, ой! А зачем же ты язычком… Там же…

— Я не только язычком, я всю тебя хочу заглотить…

— Ах, ты мой крокодильчик, ах ты моя…

— Я змея… Я сейчас заползу к тебе в норку между твоими толстенькими подушечками и буду тебя там своим тоненьким язычком жалить и…

— Юличка, родненькая… ну что ты? Так же нельзя… так же никто не делает так…

— Пусть не делают, а я всю тебя так и съем…

— Ну, больно же! Больно!

— Вот и хорошо, что больно…

— Это почему же?

— Да потому, что я хочу, чтобы ты меня запомнила! Запомнила на всю жизнь. родненькая….

— Ой, мамочки, Юленька, Юлька…. Я сейчас, я уже…уже …я….

Размышляю над ней

Я сижу рядом, курю, а она разметалась, забылась, и как мне кажется, блаженно, удовлетворенная спит. Я осторожно поглаживаю ее ножку, животик, старясь не разбудить.

Не то что она, но и тело ее все меня так возбуждают, так влекут к ней…

Мне нравится в ней все! Я даже не знаю, как я смогу потом без нее, без этого тела, этой шелковистой, чуть прохладной снаружи и такой горячей внутри, как только прижимаю руку к ней, кожи. Как я без нее? Проживу ли? Смогу ли?

Я это уже в ней почувствовала, поняла, осознала, что она уходит, выскользнет из моих рук, объятий. И ничего я не смогу поделать с этим! Хоть бы я стала самим дьяволом, искусителем и Казановой, она все равно ушла бы, как сейчас ускользает в счастливом, удовлетворенном сне…. отлюбленной женщины…

Прикрыла ее одеялом, хотя так хотела, как прежде, гладить ее тело и над ней….мастурбировать.

Да, именно так, а не иначе! Она–то каждый раз от моих ласк, настойчивых пальцев, поцелуев и тисканий, сжиманий, поглаживаний, вызывающих проникновений кончала и кончала, счастливо вскрикивая и эротично вздрагивая всем телом. Она–то, да! А вот я?

Я, которая так с ней все проделывала под воздействием одной только мысли и желания удовлетворить ее! Сама я частенько за ней не успевала, отставала и когда она откидывалась, усталая и удовлетворенная, я могла еще часами ее поглаживать, успокаивать и как бы ей тем самым показывать, кто она для меня, что она значит для меня, и как я нежно и бережно отношусь к ней. И так каждый раз с ней. Я ее так, а она ко мне небрежно, словно я ее искусственный член, фалоимитатор. Попользовалась и в сторону отложила, до следующего раза, и на меня никакого внимания после этого.

И вот тогда я впервые осознала, что ей нет до меня никакого дела. Нет! Ей и хотелось, и она по большей части с радостью, но все только для себя и только бы все от меня получать и получать, взамен предоставляя мне только свое обнаженное тело. И все! А как же я?

Как же с моим желанием, которое меня буквально поглощало, которое генерировало все эти действия сексуальные с ней, все мои выходки, нежные прикосновения, поцелуи, облизывания и полизывания ее гениталий, ног, груди, сосков?

Ведь я тоже желала такого же и все ждала ответных действий ее по отношению к себе! Но время шло и что же? Я все время с инициативой, с порывом и сексуальной страстью, а она? Да, а как же она? А она — как всегда! Сначала противится, потом уступает жеманно и как бы нехотя, вроде бы соглашается принять, словно что–то незначительное, мимолетное, как наивный и нежный мой поцелуй. А вот когда я уже начинаю свои реализации задуманных с ней сексуальных действий, тогда и она, сломленная, захваченная моей страстью, напором чувств сама открывается и с удовольствием принимает участие. Но! Все дело в этом но!

Все только принимает и редко что мне отдает от себя! И никакой фантазии или сумасбродства от нее не дождалась и не получила ни разу с желанием, а только в ответ на мое. На мое, и я ведь, вот так безответно устала, настрадалась! Устала рядом и, себя успокаивая, добивать руками, пока она спит рядом. Все! Теперь я решила, что с ней расстанусь! Решила не ждать, когда она мне мило и нежно так ручкой помашет и скажет, ну что милашка, пока! Хотя может быть и скажет спасибо? Может быть, а может, и нет!

И в этом я каждый раз убеждалась, когда вот так, как сейчас, я над ней, рядом с ней, но гоняюсь за удовлетворением своих собственных страстей. Сама, как девочка малая, сижу рядом и пальчиками тыкаю сама в себя. Что же изменилось? Ах, да!

Теперь уже все там волосиками заросло, набрякло, выпятилось и даже мои нежные губки уже краешками своими сморщенными и темненькими, неудовлетворенными так и торчат. Ну, что же? Как прежде? Берусь и…

Ну, это вам приходилось самим испытывать! Тогда же в чем, вы скажите на милость, весь этот секс отличается без взаимности чувств от….?

Правильно вы сказали! Это и есть онанизм! Или как его там по–научному, ах, простите, мастурбация это сейчас так об этом надо говорить. Тогда вы скажите на милость, а кто же это такой тут лежит, по сто раз отлюбленная мной? Любимая? Родная и моя?

Нет уж, простите! Все такие ко мне сами и с желанием услаждать, отдать, увидеть во мне то, что я сама вижу в них! И вот уж тогда, вот и только тогда ведь, и только при этом, когда вместе мы во взаимных желаниях доставить взаимные наслаждения! Вот это я понимаю! Вот это, простите, уже далеко от, простите, такого нелепого и обольстительного самоудовлетворения под именем… Правильно! А мы не хотим!

Не хотим, потому что с такими, взаимно любимыми получаем и отдаем, и это ведь и есть то божественное, что Им, его небесами завещано нам, любимым!

Заметьте, не любящим, а любимым! Господи, как же ведь хорошо быть любимой взаимно!!! Вот это есть — то, что хочу и ищу! Ищу, ищу, но пока что, с сожалением не нахожу….даже в любимой сестре. Ах, простите! Добавлю для такта, — двоюродной сестре. Вот так–то! Но все равно не нахожу этого в ней для себя…

Трудовые резервы

— Иду, иду! — Слышим из–за двери ее голос.

Мы с Жекой стоим перед старой закрытой высокой дверью художницы на последнем, четвертом этаже старинного дома. Мы его сразу же разыскали, потому что на всю округу оказывается у нас такой один единственный остался красивый дом с высокими потолками в квартирах. И даже в подъезде у них чисто, не то, что у нас. На широкой лестничной площадке пара дверей, к одной, под номером шестнадцать мы и пришли, звоним, стоим и ждем.

— Ну вот и пришли, заходите девчонки!

На ней, что сразу же бросается в глаза, какой–то немыслимый и весь перемазанный краской короткий до колен балахон.

— Руки грязные, в краске, входите, не раздевайтесь, не надо пока…

И это ее — пока, заставляет нас с Женькой переглянуться. Ведь что там скрывать, мы готовились и внутренне где–то уже были готовы перед ней раздеться но, только как с ней договорились, после того, как эти самые бабки нам передадут. Ну, хоть бы их часть.

— А то получается, — говорила Женька, — мы сами бесплатно разделись и полчаса перед какой–то теткой сверкали своей незабудкой.

Но наш план сразу же заваливается от того, что мы слышим и видим. Она прошла и исчезла за дверью стеклянной, и мы с сестрой видим за изгибами рельефного стекла, даже не особенно–то и четко, но можно о том догадаться, что в той комнате происходит, чего мы так с ней ожидаем тревожно.

На яркой, приподнятой площадке девушка обнаженная сидит с разведенными в стороны ногами. И от такой вот картины я сразу же почувствовала, как Женькина рука непроизвольно мою руку сжимает.

— Пусти, больно! Ты чего?

— Я? Я даже не знаю…

— Что ты не знаешь? Теперь уже поздно, пора. Как она нам сказала, входите и пока не раздевайтесь.

— Входите, входите и присаживайтесь! Вот Маринка и смена твоя пришла.

— А трудовые резервы подтянулись!

Говорит слегка простуженным и низким голосом девица, которая, нисколько не стесняясь нас, продолжает сидеть перед всеми с разведенными ногами. При этом мне как–то неудобно, и я, отворачивая лицо, вижу реакцию на эту картинку у Женьки. Она напряглась и смотрит туда, не отрывая глаз.

Интересно, она и у меня так же ее рассматривала или как? — Мелькнуло отчего–то тоскливо. Я что же ревную по–прежнему? А как же мое решение? Да! Как же мой окончательный отказ от нее? И что ведь самое противное? Ведь я же решила все для себя! Решила! А все никак… Не могу вот от всего, что с ней было отказаться вот так и просто, не получается…

— Вы сможете сами чай приготовить? Заварник и чайник на кухне, если не затруднит, сделайте нам чаек, девчонки! Мы еще минут пятнадцать и закончим. Ты не устала, Маринок? — Обращается к ней хозяйка. И только сейчас замечаю, что она из–за холста поглядывает и продолжает работать.

Мы с Женькой тыкаясь, но все быстро находим, включаем газ, чайник поставили и только теперь оглядываемся, озираемся.

— Вот это потолки… — С восхищением тянет Женька, — Метров пять, наверное. А ты у нее в мастерской видела, какой высокий потолок?

— Видела я его еще раньше, особенно вечером, когда зажигали свет и часть крыши на этом доме словно излучала свет. Наверное, эти окна, что на потолке в мастерской выходят прямо на крышу.

— Да нет, они и есть сама крыша. — Это говорит та девушка, которая уже в халате махровом и в тапочках на босу ногу входит на кухню.

— Ну, что? Получается? Отлейте воду, что же вы ее столько набухали, я так и умру, не дождусь горяченького. — Говорит, а сама нас рассматривает с Женькой.

— Наверное, не ошибусь — родственные души? Вы в каком противотанковом училище?

— Не в каком, мы вообще…

— Да нет же! Я что же не вижу, что вы не школьницы? Вы из…., — и называет наше училище профессиональное, там, где мы с Женькой учимся, а вернее сказать, — мучаемся.

— Я и многие наши девки оттуда же, из–под танков.

— А почему из–под танков? Там ими даже и не пахнет, все больше мастерки, да кельмы…

— А ты что же, так уже все схватила, наверное, отличница? А я вот, до сих пор не могу правильно узнать, где мастерок, а где, как ты говоришь, кельмы.

— Да не кельмы, а кельма, мастерок для кладки кирпича.

— А танки — то, причем? — Вмешиваюсь я.

А потом узнаю, что так наше училище профессионально–техническое называли, наше и вообще, все ПТУ. Но сейчас не так, а кто как. Один умник все пробовал наше училище обзывать проститутным, но ему так дали пацаны наши, что, слава богу, он исчез, а следом и отзыв его не прижился. Но, как говориться, нет дыма без огня. В двух словах скажу о таких училищах.

Их раньше ремесленными называли, потому, что все дети, кто после них выходил, все с ремеслом каким–то, то есть с куском хлеба на всю жизнь. И что интересно, так все выпускники потом мастерами стали классными и именно ими были возрождены города, разрушенные после войны. Они так и жили: работали, строили, а потом в тех домах селились, семьи и детишек заводили. Все именно так и у моей бабушки с дедом Виталием, и у многих так. И еще говорили, что раньше дети просто мечтали попасть учиться туда.

Ведь сразу же после войны голодовка была, разруха, носить было нечего, а там, по три раза харчи казенные, да с мясом, как в армии. Потом их селили в комнатках чистеньких, постели и, самое главное, — форма, красивая и добротная, да еще и туфли, ботинки кожаные, девочкам, тем даже белье: чулочки, рейтузики теплые. Вот как, своих детей берегли! Не давали им с голоду сдохнуть, да еще и с куском хлеба провожали на всю жизнь. А вот маслом его они уже сами намазывали, не то, что мы. Да что там мы?

Матери уже по другому ко всему относились, хотя тоже с куском хлеба по жизни, но потом такие времена начались, что те выпускники никому стали не нужные. Как наши матери, а зря! Придет ведь еще то время, когда и к станку некому будет встать и даже пошить, смастерить что–то. Разучатся взрослые, ну а мы, их дети совсем непутевые, можно сказать. А нам оно надо, это ремесло, если работать негде? Вот и чудачили мы. Да и преподаватель пошел другой уже. Мать рассказывала, что ее в семью приглашал мастер из училища и все как родной своей дочери: и угощал, и телевизор, баловал ее, чужую девочку, на пару с женой, как свою. А сейчас как?

Если приглашает мастер, то жди, в лучшем случае облапит, полезет засосы на тебе ставить, а нет, тогда беда… Тогда так и будешь обслуживать его, да друзей его, да их пьянки беспробудные, и потом так и будешь мелькать и мельтишить, в лучшем случае сверкать, а вот если у них аппетит разгорится, тогда уже… Да, что там говорить, когда оценки у всех отлично да хорошо! Будто мы вот такие умелые да наученные.

Наученные, да не тем, а по большей части все девки уже просвещенные, что да как в сексе надо там. Особенно от того, что уже на каждом курсе и классе уже свои отреченные от всего, кроме секса, и все тебе расскажут, а если заплатишь, то и покажут. Но не все, конечно же, такие, скорее исключение, но все равно в голову ничего не лезет, и руки не стоят. Потому что у тебя в голове одни мысли, как это у них, да у той и что получается, если… И потом, никакой практики, все больше по частным заказам, вслед за мастерицей своей. Только она одни бабки зарабатывает, а ты, что она решит для тебя оставить. А будешь требовать, тогда так намучаешься ходить к ней и клянчить оценки. Потому все молча и спустя рукава. Сказали, что едем не шабашку, вот и едешь. А иначе ведь, так как я и Женька, вообще гуляем себе и черте чем занимаемся. Главное, это потом отмазаться! А вот как? Это у кого как получается. Но это как раз и секрет, потому о том не буду распространяться. Потому что мы с Женькой уже становились кадрами, но не теми и трудовыми, что по будням вкалывали, а другими, о которых дальше вам рассказываю.

Введение в специальность

— Я ведь щекатур, четвертого разряда, оказывается так у меня в трудовой книжке записано. Только не я, а меня щекатурют и щекатурят, вот уже лет пять подряд, а все не могут во мне дырочку одну защекотурить как следует, а наоборот даже, чем больше стараются мастера, тем все ширше она и все со складочками да с бугорками.

— Вот у вас, наверное, пирожок пирожком? — Говорит, а сама руку тянет ко мне между ног. Я пячусь, спотыкаюсь о Женькины ноги и чуть ли не падаю, успеваю за стол зацепиться и плюхаюсь на свободный стул.

— Э нет, красавица, это мое место. В моем доме как, все должно быть на своих местах. Кстати, и в туалете за собой сами, я за всеми не намерена чистить. И потом, я же ведь хоть и интеллигенция заср…., как вы изволите высказаться, но порядок люблю во всем, так что садитесь и давайте о том, что вам не понятно? — Все это говорит Маста, так просит себя называть, от слова — мастер, так она поясняет. И предлагает вместе пить чай. И пока я, пригубливая щербатую, но чистую чашку осматриваюсь, то впервые, можно сказать, ее рассматриваю так близко.

От нее до сих пор остро пахнет красками, но не так, как на стройке или при ремонте, а как–то сладко так, как в детстве у бабушки в деревне после ремонта. Когда там все сами приготавливали, и краски все масляные, на олифе из подсолнечного масла. Она жадно хватает горячий чай и прихлебывает, хватает губами, обжигается и, видимо, не контролирует сам процесс своего чаепития, потому что все время о чем–то думает, так я догадываюсь. Я ее рассматриваю. Руки у нее тонкие с длинными пальцами, все еще кое–где запачканные краской удерживают чашку всем охватом тонкой и изящной ладони. При этом глаз не могу видеть, она их прикрыла мохнатыми ресницами, которые каждый раз подрагивают нервно, когда она обжигается. А лицо у нее, отмечаю, красивое, с тонкими и изящными чертами, с аккуратно очерченными крыльями небольшого и благородного прямого носа. Кожа лица молочного цвета, красивая с мягким, расплывшимся пятном небольшого румянца. И вся она собранная, деловая, даже позу такую заняла, сидит на кончике стула с широко расставленными ногами, отчего я вижу краешек ее бледно–розовой комбинации и нежную кожу коленочки, аккуратной и остренькой в слегка распахнутых полах халата. И я чувствую, что она, эта Маста, все больше мне начинает нравиться своей какой–то лаконичностью, завершенностью образа. Невольно скосила глаза и посмотрела на Женьку.

Она пьет, громко прихлебывая и совсем, совсем не так интеллигентно, чем меня раздражает. К тому же я вижу, что и она на Масту посматривает так, как она смотрела на меня, когда от меня ожидала каких–то по отношению к ней ублажающих действий. Мне это не нравится, тем более, что я сама как бы стала на хозяйку западать и уже было начала какие–то в голове своей строить на нее планы…

— Ну, так я слушаю?

Наконец говорит, отрываясь от чашки, хозяйка и смущает меня своим умным и вопрошающим взглядом ясных, серых глаз.

— Спрашивайте, что не ясно?

— Ну, во–первых, … — начинает обстоятельно Женька, как она разговаривала с заказчиками на шабашках … — неясно с оплатой. Это что же получается, что мы… — при этом смотрит на меня, как бы ища поддержки, … — пашем, выкладываемся можно сказать всем…

— А чем это вы собираетесь выкладываться? — Не очень–то вежливо ее прерывает Маста. — Что есть в тебе такого, что я должна вот так прямо взять и расстегивать для тебя мошну?

— Какую мошну? Может мошонку? — Глупо и наивно переспрашивает Женька.

— Ха–ха–ха! — смеется хозяйка, ей вторит натурщица, а следом уже и я за компанию, можно сказать. Вот же, что Женька отмочила!

— Ты хоть разницу видишь, между мошной и мошонкой?

— Что вы ржете? — Обиженно спрашивает Женька, … — ну подумаешь, оговорилась, с кем не бывает. А мошонка, это я знаю, она у мужиков, там они яйца свои прячут.

Опять все смеемся, а хозяйка снова.

— Так вот, мошна, это такой карман, там где деньги при себе держали раньше, потому и говорили, что полез в мошну, мол, за деньгами. А вот я, к примеру, полезу за ними, а куда и зачем ты полезешь? Товар ведь надо просмотреть, увидеть! Так я говорю, Маринок?

— Истинная правда. Смотрины надо провести, и так сказать, в специальность ввести молодые кадры. Вы как? Готовы товар свой лицом показать, или как?

Женька недоуменно смотрит, а потом к ним и говорит взволнованно:

— Это что же, свою ман….. показывать, так что–ли?

— Ну, не знаю, что за ман….. у тебя, а у меня так точно! Показать?

— Покажи! — Нагло отвечает Женька.

— Хорошо, пойдем… Да не бз… ты? Я тебе свою, а ты в обмен, свою, вот и посмотрим, и тогда уже можно будет и о деньгах говорить.

— Нет, … — тянет Женька, … — давай не так, ты первая, а потом….

— Все? Закончили? Маринок, хватит прикалываться, а то ты мне их сейчас спугнешь, и я опять без натуры останусь. Ведь тут и думать не надо, я хоть и не вижу, но знаю, что у них то, что мне как раз сейчас для заказа надо, а им надо…

— Нам по сто баксов! — Торопливо выпаливает Женька.

— А я что, отказываюсь? Как обещала, так и сделаю, только вы вот что, пройдите инструктаж и потом уже примите решение окончательно: будете, или не будете подрабатывать. Но только вы сразу же должны знать, что все, что я напишу с вас, все это уже по моему усмотрению, куда захочу вставить туда и вставлю, и никаких мне просьб и фотографий! Это частный заказ, можно сказать, тайна коммерческая, так что и вы рот держите закрытым. Я, обязуюсь не порочить ваше имя и соблюдать конфиденциальность, а вы, не разглашать и выполнять мои требования, как натурщиц. Маринок, а ты, правда, возьми и все им поясни. Мне еще позвонить Мамонту надо. Ну что же вы расселись, идите, она вам все расскажет и покажет, если надо. Так, Маринок?

— Прежде всего, вам надо научиться ее показывать. — Говорит спокойно и буднично так Маринка.

— А что, разве и этому надо учиться, я думала…

— Да! Вот я вам сначала сама покажу, а потом уже с каждой из вас. Согласны?

Мы с Жекой переглядываемся и нервно так головой киваем, мол, согласны. При этом я вижу, как Женька вся заливается краской и явно нервничает, а я? А что я? Что скажут, то я и сделаю! Я уже так для себя все решила заранее, тем более, что я сама ведь предложила Женьке ее, и она, как я поняла, насмотрелась там на меня. Можно сказать, сфотографировала мою на всю ее оставшуюся жизнь.

Потому, на вопрос Маринки, кто первая я смело ей говорю, что я. Проходим в студию, и Маринка мне, кивая головой в сторону подставки высокой…

— Раздевайся и туда. Я свет сейчас и зеркало принесу.

— А зеркало–то, зачем?

— Да зайчиков пускать,… — шутит Маринка, … — пусть они там у вас попрыгают, поскачут между грядочками, да лапками своим…

— Нет…, — говорит Женька…, — а можно я без всяких там зайчиков обойдусь?

— Можно, можно. Ну, что, — спрашивает меня Маринка, — ты чего стоишь, раздевайся уже… И трусики, все с себя…

— Слышишь, Юля, мне кажется, что все неудобно как–то так получилось со мной? Как она там сказала?

— Сказала, когда сама у тебя там кожицу сдвинула, «что вот, какие мы оказываемся пахучие!».

— А я и не знала, что так можно и что там тоже надо все подчищать водичкой, когда подмываешься. А ты, знала?

— Сначала нет, а потом мама мне подсказала, что там под кожицей пуговички нашей тоже все надо в чистоте содержать. А ты что? Тебе что же мать не говорила?

— Ага, сейчас! Она знаешь и раньше–то со мной об этом не особенно–то разговаривала, а когда они вместе с твоей мамкой, так и спросить ничего нельзя было. Чуть, что: так, зачем тебе это, для чего, почему такие вопросы задаешь, ты что, пробовала уже? И так каждый раз! А она, Маринка та, не скажет обо мне ничего такого? Меня не турнут?

— Ну, как же турнут, когда нам же ведь аванс заплатили! Ты что?

— А я рада! Ты себе представить даже не можешь как! Я, знаешь, согласна теперь все время, лишь бы денежки платили… М. м! Вот вам от меня поцелуй! Президенты американские, я вас всех к себе в мошну перетаскаю теперь через эту свою ман …

— Не увлекайся! Понятное дело, заработали, но ведь это же, пока только — аванс! И нам еще предстоит поработать. Или ты уже передумала?

— Ничего не передумала, наоборот, понравилось даже, хотя первый раз не очень–то, особенно, когда она мне сказала, ложись и своими руками пальца мои стала направлять. Я, по правде сказать, вся замерла даже, вот думаю, сейчас она, как возьмет мне и ткнет туда по самые яйца! А потом, не вижу ведь ничего! Лежишь, как перед… мужиком, что–ли?

— Каким мужиком? Ты что придумала? Это, перед каким это ты мужиком лежала с раздвинутыми ногами?

— А ты не…

— Что не? Договаривай все давай уже! Ну, сестричка моя непутевая, давай колись и рассказывай.

— И не сестричка, а двою….

— Да хватит тебе уже! Слушать даже не хочется. Что ты меня все время поправляешь, двоюродная, да двоюродная… Ну, какая ты мне двоюродная, я считаю родная! Вот ты кто для меня!

— А ты, правда, так считаешь? Ты не станешь осуждать, если я тебе признаюсь…

— Так, разговор у нас, видимо, будет серьезный, потому не надо сейчас на улице, давай уже дома? Ну, только не забудь, я напомню ведь, все равно….

Признание юной натурщицы

Мы сидим с ней на диване в их квартире одни, и она сама попросила меня обнять ее крепко и прижать. Потому что она так сказала, я поняла, что она очень переживает, и ей непросто будет говорить об этой своей многолетней тайне…

— Ты помнишь, мать моя после развода с моим отцом, одно время все встречалась с мужиками, все думала замуж? — Киваю головой ей.

— Ну, тогда тебе было…

— Десять. Десять лет, вот… — Сказала с отдышкой и по тому, как она это сказала, поняла, что ей сейчас тяжело мне говорить об этом.

— Ну так вот… Все скоро уходили. Походят, походят к ней, потопчут ее как петушки и все! Что–то им все не нравилось? Может она и сама виновата в чем–то была, а может такие ей попадались? Но однажды она, после очередного опустошительного, и можно сказать, что и разрушительного отхода одного претендента, встретила меня из школы вся заплаканная и такая, такая…

Мне ее никогда не было жаль, а тут я словно с ней самой все переживать стала. Она мне рассказывает о ком–то, а я не слушаю, стою перед ней, она меня между своих коленей поставила и обхватила руками за бедра, притянула. И все мне говорит и говорит о ком–то. А я и не слушаю, стою сначала, а потом по мере того, как она все вспоминает и все мне жалостливее и жалостливее. Я ее сначала коснулась. Стала по плечику гладить, а потом уже осмелела. Она ведь никогда меня не погладила, не поцеловала даже. Так вот я уже стала ее волосы гладить и успокаивать, что–то такое говорить ей: мол, ничего, найдет другого и хорошего, и он не только ей, но и мне, словно папка родной станет, и все такое ей треплюсь… Жалко ее было, понимаешь, очень!

А потом ее спрашиваю, почему вот такого–то выгнала, ведь он же хороший был, этот Колька, со мной разговаривал, спинку мне на ночь гладил и… Ты знаешь, как–то вырвалось у меня само так, непроизвольно. Я ведь тогда даже не понимала ничего и не думала, что она так отреагирует. И продолжаю ей рассказывать, как у меня с ним сложились прекрасные отношения и что он со мной, и я с ним игрались и даже в такую игру, как в Африку. Об Африке он нам с мамкой все время рассказывал, так как какое–то время работал там. Потому его предложение мне играть с ним в Африку меня обрадовало. А что? Интересно ведь!

Сначала все мирно и так, что мы с ним просто бесимся, прыгаем, скачем, кривляемся, и все нам весело. Потом построим из стульев бунгало, как он говорил мне, и там сидим, и он рассказывает мне истории про Африку. Вообще все у меня тогда самое интересное и хорошее так и было с ней, этой Африкой связано. А однажды мы бесились с ним и в очередной раз так напрыгались, что он и я разделись и такими, полураздетыми залезли в наше бунгало и сидим там. А у меня тогда только- только вылупляться что–то стало на грудочке моей, шарики у сосочков припухли и побаливали. И я ему, пока он мне что–то рассказывает, говорю, чтобы он меня погладил и не только как раньше — спинку, но и спереди — грудку. Он гладит, а я сижу, и у меня почему–то план коварный появляется, я ему говорю, что мол, давай… жениться! Он смеется, а я не отстаю и настаиваю и говорю, что я тоже умею как мамка. Ты только, ему говорю, попробуй меня.

— Давай целоваться!

— Нет…, — говорит, — так нельзя, мамка заругает, и потом, я же ведь тебя…

А я и не слушала, сама на него и давай его целовать. Причем так, как меня соседский мальчишка уже научил.

— Это как?

— Да вот так, в засос!

— В засос? Как это ты так смогла? Ведь тебе — то только десять лет и ты в засос? Не поверю.

Она освобождает мои руки и, смеясь, раз и на меня и целует так…. Ой, мамочки, мама!

— Вот так! Или примерно так я уже тогда целовалась.

— Ну, ты даешь, Женька! Так ведь и кончить можно от такого поцелуя…

— Вот тут ты и права! Я когда его засосала, а у него что?

— Палочка волшебная встала?

— Ну, да! Да еще как!

Я ему, а это что же у тебя там такое, дай посмотреть? А он, нет, нет, отойди, оставь в покое. Но я же уже почувствовала, что ему от меня доставляется такое, такое… Тогда ведь я и не знала даже, что у мужчин он может, даже от поцелуя вскочить и стоять. А мне интересно, и я к нему, а он от меня… Стой, — говорю, — что это там у тебя в трусах за папуас?

Он прикрылся руками и выскочил из комнаты, а когда пришел снова, то я уже так расстаралась перед ним. Трусики свои сняла и разлеглась, в чем мать родила и как мать моя. Видела я так ее не раз!

Ведь тогда я подсматривала за ними, ее мужчинами и не специально как раз, но так мне приходилось сначала на кухне сидеть за уроками, а она пока с ним в комнате там лежит, да все охает. А другой раз так, что я не выдерживала и к ним заскакивала, думала, что плохо ей, ну и тогда уже, как рассказала, видела их за этим занятием. Причем, если мать на меня сначала тут же орала из–под них, то потом, как–то раз, и промолчала… Вот тогда я и поняла, что я такая, что от меня, как мать мне как–то по пьянке призналась, что у меня какая–то волшебная сила..

— Какая сила?

— Ну, волшебная, так она говорила, потому что, как только я зайду к ним, так у тех мужиков, словно у жеребцов… И мать прямо на моих глазах вместе с ним…

— Что?

— Не что, а кончала, вот что!

— Врешь! Врешь ты все! Не поверю, врешь или привираешь, как всегда.

— А вот и нет! Спорим?

— На что?

— А давай на аванс наш!

— Давай!

— Готовь свой аванс, — говорю ей, а она мне, — сама подбирай баксы, складывай, ведь мне все равно отдашь все!

— А вот это ты видела? — И ей фигуру из трех пальцев.

Между прочим, это во Франции считается не дуля, как у нас, а нечто другое, очень неприличный жест, потому как два пальца, это как символ ее, а третий, как их…И получается жест проститутки, мол, иди и получишь не дырку от бублика как у нас, а засунешь его внутри у нее. Вот так–то! Поосторожней там за границей! Не осрамитесь с жестами.

А пока что я ей как раз сунула под нос кукиш. Мол, не получишь ты от меня ничего!

— Ну и что ты собиралась такое секретное рассказать мне, и это все? Все твои фантазии, и знаешь что, надоело мне слушать твои враки, сестра двоюродная…

— Ну хорошо, хорошо! Может и приврала кое–что, а вот то, что скажу сейчас, тому уж поверь.

— Ну, трепись…

— Как хочешь, мне что, уже и рассказать ничего нельзя?

— Ладно, ладно уже, тре…, колись, слушаю тебя сестра.

— Ладно, я тебе сразу скажу, хорошо?

— Говори, слушаю тебя внимательно.

— Я этому Кольке ее показывала.

— Опять врешь?

— Правда. Он попросил как–то, когда мать была в отъезде, и я перед ним разлеглась.

— Опять врешь!

— Нет! Это правда.

— А ну–ка подробнее, дорогой мой Ватсон, начиная с этого самого момента, сказал Шерлок Холмс…

— Не смейся и не думай, что вру. Я по его просьбе раздвигала ножки и даже свою малинку — калинку за свои маленькие ушки раздвигала.

— А он?

— А он сидел и дрочил.

— И ты, разумеется, все видела!

— Ничего не видела, только догадывалась, что он на меня и …

— Вот, сейчас верю! Ты об этом хоть кому–то говорила?

— Никому.

— Вот и не говори. А я-могила, раз и забыла. Только вот теперь я понимаю, почему ты со мной долгое время не хотела.

— Да! Мне и кололось и я боялась, себя никак не могла преодолеть. И вот только сегодня…, особенно, когда она мне в зеркало дала глянуть на себя саму, на нее, такую раскрытую всю и такую, которую я и не видела даже никогда, так я чуть не кончила.

— Ты знаешь и я! Все как в детстве, только еще сильнее… Особенно от осознания того, что и она все видит, что она и пальчики твои поправляет и заставляет ее перед ней раскрывать!

Сильное впечатление! Ты тоже так считаешь?

Построение композиции

Утром она меня так будит, что чуть от страха не закричала. Даже циркнула маленько в трусики.

— Утро доброе, а вот и мы! Гюльчатай, открой личико?

— Дура! Так ведь человека можно на всю жизнь испугать от такой картинки!

— А тебе как моя картинка, нравится? А если я так, как Маринка научила? — И теперь уже, сползая с моего лица, валится на спину, да как сфотографировала… Аж дух захватило! Я к ней, а она:

— Нет, нет! Теперь ты!

— Не стану!

— Почему?

— Да по качану! Теперь ты скажешь, что у меня так, как и у тебя вчера и скажешь, это от чего же мы такие пахучие?

— Дай мне! Дай, ну хоть понюхать!

— Дура ты! Дурочка самая настоящая, хотя и любимая. Иди ко мне со своими товарами и я тебя так…..

Сегодня мы завтракаем по–королевски: и кофе молотый и даже пирожные. С утра можно, говорит Женька, не поправишься, моделям таким, как мы, можно есть все, гуляй, не хочу! Мы ведь с тобой богатые! Интересно, как сегодня пройдет все? Ты волнуешься?

— Есть маленько, особенно, как подумаю, что сегодня она сказала, что все участники соберутся, сегодня композицию будем отстраивать.

— Нам пораньше надо, а то вдруг мы не впишемся! Сколько она сказала баб ей надо? Вот так–то, семь! И что все сразу и с ногами раздвинутыми? А мы поместимся? Это сколько же надо места, чтобы столько человек поместились? Нет! Нам надо быстрее, чувствует моя задница, что сегодня будет пендель кому–то. Ты так не считаешь?

Сказала, что нет, потому как у нас на руках билет. И на ее вопрос, какой, я ответила, что аванс и есть наш билет и шанс. Теперь только бы понять ее замысел и вписаться, так, как она хочет. Вот от того и волнуюсь, ведь в первый раз так, позировать предстоит и как?

Можно сказать, что смотрины проходим, как невесты, правда с раздвинутыми ногами и перед…

— Да! А что она там говорила, по поводу консультантов? — Задала такой вопрос, а у самой все даже похолодело. Это что же получается, что мы будем позировать не только перед ней? Так что–ли? И от того, что поняла, что именно так и будет сегодня, я сама заторопилась.

Уже в автобусе поняла, что ключи от дома оставила на столе и что забыла еще прокладочки, которые вчера с Жекой, придуриваясь перед молодой продавщицей, все примерялись купить и ее теми своими приколами и вопросами совсем задолбали. И еще о чем–то все думала, и даже когда Жека толкаясь, потянула меня к выходу, я все не могла собраться и в себя прийти от этой ее неназойливой настойчивости, да личика Гюльчатай, что нет, нет, да и всплывало перед моими глазами. А ведь у нее там, мечтала, все не так устроено, как я у себя все пыталась высмотреть, но как точно, почему–то не могла представить, верно и стеснялась у нее попросить рассмотреть ее. И как–то неловко мне казалось, что я девочка и у своей сестры и тоже девочки, буду клянчить такие вещи рассматривать. Вот с такими мыслями глубокими мы повторно заявляемся к ней.

К нашему удивлению, мы, оказывается, пришли последними и пока снимаем одежду в прихожей, отмечаю какие необычные и яркие наряды оставили здесь наши партнерши по бизнесу. Причем их сразу же, как вошли, так и слышим, причем они весело так трепятся и о таких вещах болтают, от которых я сразу же теряюсь.

— Вот! Это наши новенькие, знакомьтесь.

— Не наши, а ваши. Мы с малолетками дел никаких не имеем. Статья, знаете ли, чуть ли не расстрельная… — Это говорит, рассматривая нас, слегка прищурясь и оценивая, красивая такая и очень сексуально разодетая дама.

Вернее, почти совсем раздетая. Так как на ней всего–то коротенькая и сверкающая такая накидка вместо платья. Да и у остальных девочек, что я успеваю заметить, у них тоже что–то такое же экстравагантное и броское, и только мы с Жекой, как два беспризорника. Стыд, да и только!

Они все тесно уселись на кухне и жадно, как мне показалось, прогоняя усталость, пьют крепкий кофе и при этом курят. Я тоже достаю сигарету и…

— Здесь не курят! — Срезает мои намерения эта сверкающая.

— А как же ты? — Встревает за меня Жека. — Кури, кури сестричка, я разрешаю!

Следом Женька сильно толкает бедрами девицу, что с края за столом, расчищая для себя посадочное место. Ее пытаются выпихнуть, но они же не знают ее характера! Возникает возня за место.

— Смотри, какая настырная? — Все так же со снобизмом в голосе произносит сверкающая. — Эта далеко пойдет, кого хочешь затрахает. — Вещие слова произносит, как потом окажется. Но тогда Женька все–таки проигрывает, и ее бесцеремонно выталкивают под одобрительные словечки подруг.

— Ничего–ничего, еще не вечер. Посмотрим, кто кого… — Озлобленно говорит Женька.

— Ты чего это с утра развоевалась? — Спрашиваю, — зачем тебе это надо, ссориться? Смотри их сколько, целый табун.

— Ага! Точно! Целый табун перееб….. кобыл! — Со злостью матюгается. — Только от того, что их всех вместе где–то дерут по ночам, на какой–то хазе, они оттого только и могут, что своими копытами упираться. Ночью надо было, когда их е….

— Ну, хватит! Что ты в самом–то деле с утра и с матюгами?

— Ах, ты б…..! — Сначала одна, следом другая и вот уже не только ее, но и меня начинают довольно прилично пихать, шлепать по заду и выталкивать из кухни.

— Ах ты ссы…..ха! Еще на губах материнское молоко не обсохло, а она туда же со своей ватрушкой…

— Сама ты…. — Но ей не дает договорить Маста, которая входит, и тут же, все прекращается, как по мановению волшебной палочки.

— Что за шум? Кого оштрафовать? — Все хоть и красные, но смирненько так сидят и головы даже бояться свои приподнять. Одна Женька, хоть и с растрепанными волосами и со следами их пощечин и тумаков, но горделиво и все равно, настойчиво.

— А ну, подвинься, чего расселась! — И все–таки занимает место за общим столом.

— Ну что вы хотите? — Спокойненько так говорит блестящая. — Танк есть танк. Они все там такие в своем противотанковом училище….

— Так! Успокоились? Теперь слушаем внимательно….

Маста рассказывает и даже показывает набросок, на котором я вижу, как нас она штрихами изобразила с раздвинутыми ногами, а всех остальных, кого как, кого в одежде, а кто, как мы, но только в иных позах и ракурсах. И даже одна на четвереньках, Женька так и сказала бы, как она стоит, но Маста все поясняет, а потом уже всем грозится, что кто ее не будет и… Все притихли, молчат и как я поняла, они уже так с ней не первый раз, потому и понимают все, к тому же, как мне показалось, она им совсем другие деньжищи пообещала. Но я не права оказалась, как потом узнала, но о том я расскажу впереди. Ведь мы же тогда даже не догадались, что мы сидим с Женькой среди пока что живых сексуальных …рабынь! Да, рабынь!!! А вот кто их хозяин мы скоро узнали, но об этом потом…

Потом все закрутилось. Нас пересаживали с места на места и то так, то вот так, но все пока в трусиках и бюстиках, что все еще на нас. И их, тоже. То ляг, то встань, то ноги свои раздвинь, теперь нет, не так, а вот так. И так мы выстраивали своими телами ее картину. Устали уже сами и она, как видно измоталась, потому что, вдруг так сразу закричала.

— Так! Тишина в студии, замерли! Замерли, я сказала!!! Это Пал Палыч! — И к телефону…

— Да! Спасибо, все в порядке! Спасибо, не надо ничего. Девочки? — И обернулась, на нас смотрит, а у всех, я даже почувствовала, как замерло дыхание. Стоят, не шевелятся и даже не дышат. — Девочки ничего, хороши, только немного устали. Нет, нет! Выглядят хорошо… И знаете, Пал Палович, я решила, Вы уж простите художнику его вольность, оживить картину, и у меня две нимфеточки такие… Да, нет, что вы? Им же по … — Потом быстро, трубку оторвала, рукой прикрыла. — Сколько вам лет? Ну же? — И хоть мы ей прошептали, что нам по четырнадцать, она все равно ему… — Да по двенадцать и что, что? Ну, хорошо, приезжайте, жду Вас! Только они, Пал Палович, сегодня впервые пришли и я с ними так и договорилась, что только натурщицами, только… Ну, что Вы, они же еще… Ну, хорошо, хорошо,… жду!

А потом все перевернулось, мы королевы!

И все вокруг нас и все время только и слышу, Пал Павлович и Пал Павлович…

Маста, зачем–то нас погнала тут же в ванную, несмотря на наши заверения и протесты, что мы там все подмывали и что мы там именно и такие вот чистенькие…. Причем, нам в помощь тут же девку одну и такую настойчивую, что как только мы зашли, так она с нам и … Ну, что вам сказать, я стояла со слезами на глазах, когда она там в ванной, пока я стояла, то она у меня там своими руками… Жека попробовала брыкнуться, но та просто рассвирепела и зашипела сердито и угрожающее.

— Только попробуй мне сжать и не раздвинуть ноги, я тебе тут же выдерну к е… матери матку!

И от этой ее настойчивости, напора я вдруг почувствовала, что мы с Жекой попадаем в какой–то немыслимый по своему размаху и неприкрытому страху вертеп. Я ведь уже догадалась, что это тот самый Пал Павлович, он у них, как босс и хозяин и что мы ему сейчас, для показа предназначались. А тем временем наша помощница дверь из ванной открыла и кричит…

— А голову им мыть?

И потом уже не спрашивая, потому что с силой все и быстро, словно из ведра на меня шампунем таким пахучем и дорогим, и следом вцепилась мне в волосы… Потом даже к нам, ей в помощь еще одна и они уже с ней вдвоем нас бесцеремонно вертят, тискают, лезут везде и все время…

— Быстрее, быстрей! Ну, что вы копаетесь, ну же!!!

А я все пытаюсь у них расспросить, кто же это такой этот Пал Павлович, а они мне.

— Все узнаешь сама, ну же? Потом, потом, нам нельзя, только он сам, что захочет то о себе и расскажет, но лучше не спрашивать ни о чем.

— Почему? Что в этом такого? Почему я не могу узнать…

— Заткнись, дурочка, мокрощелка, запомни, что лучше тебе ничего о нем и не знать! Понятно?

— Опять почему? Ну, ты на нее посмотри? Себе дороже, запомни, чем меньше ты будешь о нем, тем себе дороже, и может быть, проживешь, как и мы…..

— Заткнись, ты! — Слышу такое тревожное и резкое, словно от страха, замечание ее подруги.

— Заткнись и делай, что говорят тебе!

Потом нас, ну просто на руках понесли, завернутыми, словно покупки, в махровые простыни. А потом сразу же, одни обтирают, другие уже зачем–то вцепились с ножницами в руках и состригают ногти мне на ногах, другая сажает и, несмотря на протесты мои, уже с феном и волосы сушит мои.

Ой, как же мне хорошо!

Смотрю на Жеку, которая рядом на соседней кровати сидит покрытая с головой махровой такой же простыней, и глазеет, и так тоже, как я, в блаженстве от их рук и действий.

— Мы словно в гареме у султана! Шепчет мне… Ты представляешь….

— Ага! Сейчас! Запомни, такое бывает с нами, но только всего лишь один раз! — Говорит наша банщица.

— Как это?

— А вот так это! Один только раз,… — повторяет еще, а потом, низко склонившись и как можно тише, на самое ушко мне шепчет,… — только ведь раз и первый, а потом всю оставшуюся жизнь — грязь!!!

Бунт

— Так! Ну что у нас получилось? — Говорит Маста, проходя в комнату. — А ну, все вон! — Все тут же чуть ли не на цыпочках.

— Так, девочки мои, рыбоньки….Хотите все оставшуюся жизнь прожить как сыры в масле, тогда делайте, что я вам советую….

И дальше она о том, что Пап Палыч это такой крутой человек, и что он и депутат, и что у него такие связи и бизнес такой не хилый, как она говорит, и при этом даже глаза закатывает и еще о том, что все это его. И квартира и картины и даже…

— Только вам скажу по секрету, а вы, думайте сами. Хотите в шоколаде, да за границей в Майями или где–то на Карибах?

Мы с Жекой переглядываемся. Но я не очень–то верю и ведусь на такие сказки, да и Женька не такая уж простушка.

— Понятно Маста. Тебе хочется нас подложить под него и бабки с нас сколотить. А вот это ты не видала? — И сует ей Жека под нос кукишь.

Она, как будто ничего не происходит, закуривает, спокойно так отодвинулась, откинулась, опершись на руку, ногу на ногу забрасывает и теперь уже спокойно так, без нажима и немного небрежно где–то даже.

— Это хорошо, что вы именно такие, значит, я не ошиблась. А если такие, то и догадливые. Кстати, мамки ваши как там поживают? Все так вдвоем и трахают мужиков? Можно сказать, по семейному подряду. Но то, ведь, в один прекрасный момент раз и обломится! Менты, знаете — ли, и потом, ведь и свидетели найдутся… Так что мамкам вашим, да и вам не долго ведь боговать. Они на химию поедут, а вы…? Вас до совершеннолетия в интернат. Вы так хотите?

— А чего это ты нам угрожаешь? С виду ведь интеллигентная, еще и художница, а такую метель наметаешь? Ты что хочешь, чтобы я всю свою танковую школу погнала на тебя и чтобы тебя пацанчики мои, что уже нетерпеливо ждут и не дождутся, дрочат хвостики свои, когда я им и сестричка ноги расставим, чтобы они все и на тебя, да хором? Что? Под горлом уже, матка? Это тебе для раздумья! Идем сестричка, нам тут с такими шалавами, кто угрожают нам и мамкам, делать нечего. Ну, брось ты на х…. этот ее е…. халат. Не ищи одежду, пусть она ему под нос сунет трусы мои, да твои и пусть понюхает….Пошли уже…

— Куда пошли?

— К е…… матери! Вот куда! Вставай! Ну, же?

— Постойте, вернитесь! Никуда я вас не пущу!

— Только попробуй!

Маста быстро вскакивает и за дверь! И вдруг слышу, как она ключ в двери проворачивает. Не поверила даже, ведь в доме нет такого, чтобы двери все на замках запирались. Подошла, пнула дверь, закрыта.

— Ну и чего ты добилась? Хитрее надо быть Женечка! Хитрее! Ты, конечно, молодец, срезала ты ее классно, а вот теперь нас они и не срезать уже будут, а может быть даже и резать.

Слышу из–за двери голос Сверкающей.

— Может, поговорим?

— Поговорим, входи, дверь открыта. — Говорю, а у самой все поджилки трясутся.

Ключ провернулся, и я вижу, за спиной входящей к нам Сверкающей, как все бабы столпились у двери и на нас, как на знаменитости какие–то, так и пялятся.

— Ну все? А ты не только настырная, но и дурная еще…

— Так, хватит уже воспитывать. Что ты хотела? Говори.

— Курить будете?

— Давай.

Закурили и сидим молча. Потом Жека первая.

— Если нечего сказать, то спасибо за сигареты и давай уже вали на х….

— Ух ты, как? Думаешь такая крутая?

— Только не надо меня пугать! Поняла, пуганная я!

Я на Жеку во все глаза. Ну, дает, это надо же, как она себя так мужественно ведет? И откуда у нее столько смелости и уверенности. Я что–то уж больно сомневаюсь, что и я так же смогу повести себя. Видимо это поняла Сверкающая и теперь уже только со мной продолжает разговаривать.

— А ты поумней. Как зовут? Видишь, даже имя у тебя не такое колючее, как у этой… Ты хоть скажи ей, что отсюда так просто после всего того, что она тут наговорила ей не выйти. Да и тебе заодно с ней. Вы уже догадались, наверное, раз такие понятливые, где мы и кто мы.

Да, да! Правильно ты шепчешь, Женечка, б…. мы, все как одна. И нас, между прочим, с ночной привезли. Мы ведь так и называемся — бабочки ночные. Между прочим, по нынешним временам работа такая ничего, где–то даже и чем–то подходящая. Не все мужики — козлы, есть среди них и ценители ласк, и женского тела. А вот души, так это только с любимым так.

Тому сначала надо в душу, а только потом, все равно ведь в постель! Им ведь, в конце концов, всем, что от нас надо? Правильно, ее и надо…. И вопрос весь в том и состоит, за сколько и как ее выгоднее продать им…

Да, да! Все равно ведь, это продажа и даже замуж, тоже продажа! Что не веришь?

Ты у наших баб расспроси, как они замуж выходили и как потом торговались с ними, мужьями своими. А некоторые вам расскажут, если не постесняются, конечно же, как они на нее, словно на удочку своих мужей ловили. И только им так условия ставили, что сначала починка крана, а потом и птичку получит или сначала ремонт комнаты, уже потом и в попку позволит, и так считай всю жизнь и еще скажу…

— Слышишь, ты, хвилосов блестявая, хватит пургу нести. Видимо у тебя так все раздолбано, что эти их ….. тебя и до самой головы прое……! Ты свои представления и понятия прибереги. Может тогда, когда у тебя уже туда тапочек прямо с босой ногой пролезет, и ты с ним, купленным тобой мужиком, будешь спать и врать ему, что у тебя так от рождения, или после рождения ребеночка, то ты с ним и будешь так торговаться, как ты рассказываешь. А я не так и она, все мы, кто не с вами….

— Пока, — ехидно вставляет она.

….мы все будем не так! И только уже по любви и никак больше! Тебе понятно? Ну что ты сидишь и на меня уставилась? Что ты хочешь сказать мне?

— Вот что забияка! Я таких вот люблю. Потом, когда все уляжется, ты будешь со мной! Я люблю таких языкатых! Так вот слушай, что я тебе и ей говорю…

Минут через пятнадцать мы с Жекой идем абсолютно голые вслед за Сверкающей туда, где ее ожидает с результатами Маста.

— Ну вот, будем считать, инцидент исчерпанным, так? — Говорит Сверкающая, подталкивая нас перед собой к Масте, которая вся красная встала и смотрит на нас, как кобра, не мигая своими проницательными серыми глазками.

— Вы же умная женщина и Вы не такая как я и они, простите их дурех шелопутных, ведь они еще только, только вылупились и все у них, как видите, еще только, только…. И с умом у них тоже и…

— Ага, особенно у этой, с языком. А ну, покажи мне язык свой.

— Зачем?

— Рот свой открой, ну же…

Жека открывает рот и ей Маста туда глубоко, в самое горло швыряет горсть таблеток.

Жека за горло схватилась и начинает кашлять, хрипеть…

— Пей, сука молодая! Пей, а то сдохнешь! — Кричит ей Маста. — Сверка, помоги, держи, не давай ей выплюнуть, срыгнуть, ну же еще, еще, пей сука!!!

Жека хлебнула и следом ей уже они вдвоем залили поллитра, наверное, воды из бутылки.

— Вы что, б…. хотите меня отравить, усыпить?…. И тут я уже вижу, как Женька так, как и я когда–то, оседает. Глаза ее становятся тусклыми, и она безмолвная, словно пластилин размягчается прямо на глазах.

— Ну вот! Теперь живо, заплетай ей косички, да не одну, две! А вы, что стоите, живей несите бритву и этот, ну эпилятор, мать его! А ты тоже так хочешь?

— Я, нет!

— А я говорю, да! Дай ей две штуки, пусть проглотит сама. — И сует мне в руку две капсулы какие–то.

— Пей говорю, а то я вас вместе с этой стервой убью!!!

Пью, глотаю. Пока ничего вроде бы. Но потом уже чувствую и вижу все как в легком расплывчатом тумане. И мне вдруг так становится хорошо и легко…

Потом только и помню, как видела Жеку, которой они все вместе, как мне показалось, полезли между ее ног, а потом я догадалась. Ах, эпилятор, он же им нужен зачем–то? Но уже сама не могла связать и двух слов, и меня уже за собой водит, то одна, то другая девица. Потом я вроде бы и не помню все. Только какие–то обрывки. Потом мне все время хорошо и я беспрестанно смеюсь, улыбаюсь, кто не попросит…

Потом какой–то здоровенный, словно гигант дядька смотрит в глаза, а потом он же уже меня гладит, чувствую я, как его рука движется горячая, потная, а потом он ко мне туда…

— Ой, мамочки! Ой, мама, как хорошо, еще…. — Прошу какого–то здоровенного дядьку и снова так у меня и опять я, но уже говорю, умоляя…

— Как же мне хорошо, я хочу! Слышишь, мой витязь… Хочу …, хочу кончить… И уже вырубаясь, чувствую, как волна набегает на меня и такая, что я, извиваясь, кричу…

А вот что не могу понять… Все, следом я отрубаюсь окончательно….

Яма

Ледяной холод пронизывает до самых костей. С трудом открываю глаза и ощущаю в темноте, что у меня затекли и руки, и ноги, и все тело. С болью, преодолевая онемевшие руки, вытянула и наткнулась на кого–то еще. Все это в полной темноте и диком, леденящем холоде какого–то подвала, как я догадалась. При этом так дико тесно, две ледяные стены на расстоянии метра, а на мне ничего, голая я вся почему–то и босая. Потом чувствую чье–то дыхание в темноте.

— Эй, ты кто? — С трудом и сама не узнаю даже свой голос.

Тронула и поняла, что это чья–то нога. Потом по ней. И неожиданно, словно всплеск мысли. надежд.

— Жека? Женечка? Это ты? — А в ответ гробовая тишина….Только то, что я все еще чувствую, что эта плоть жива, которую я различаю своими начинающими сильно дрожать пальцами, еще немножечко в ней теплится, почти пригасая, жизнь. И в ней все еще теплится человеческое тепло.

Привалилась, обхватила и, уже прижимая ее к себе, почувствовала, осознала на ощупь, почувствовала в ней родное тело сестры.

— Женечка, не умирай родная…. Прошу тебя… Ведь я без тебя… сдохну….

— Не сдохнешь. По крайней мере, еще проживешь пару дней. — Слышу женский, но сиплый голосок.

— А ты кто?

— А ты?

— А не все ли равно, все равно ведь….

— Не говори так. Не все, понятно, по крайней мере не я. — Говорит она мне из темноты.

— Тебе холодно, ты раздета, я знаю, иди ближе, прижмись, давай вместе согреемся.

— А как же Женька? Как же сестра..

— Оставь ее, она еще день не прийдет в себя, раз ее так накачали. Лучше ко мне поближе…

— А что это у тебя?

— Мешок.

— Какой мешок, это одежда?

— Да! Мешок этот есть моя одежда и если с вами забросили и мешки, то значит, они рассчитывают, что вы, по крайней мере, пару дней еще будете живы.

— А ты откуда знаешь?

— Да вы тут не первые со мной, до вас уже были.

— И где же они, что с ними случилось?

— Одни умерли сразу, другие потом, а некоторых….

— Что некоторых?

— Ты жить хочешь, тогда ищи мешки, они их сначала, а потом уже вас, вслед на них сбросили, ищи и тяни ко мне, я помогу тебе из них одежду приготовить.

— Как это?

— Нашла мешок?

— Нет, тут воняет г….

— А ты думала чем? Нас же даже не выпускают.

— Я хочу очень сильно пить.

— Да, с этой водой, как и с едой, тут такая проблема…

— А что, здесь все время так и держат в г… и в яме.

— В яме? В яме это еще хорошо, а вот других не держат нигде и сразу же в другую яму.

— Что ты такое говоришь, зачем пугаешь?

— А чтобы ты знала.

— Что знала?

— Да ладно тебе, нашла мешки, тяни ко мне, ну же…

Действительно я нащупала сначала один, следом потянула еще и еще мешок и пока я все еще придерживаю Женькино едва теплое тело, все пытаюсь их вытащить, выдернуть из–под нее и себя.

— Ну, где ты застряла? Тебе помочь?

— Да, помоги, а то я не могу и ее держать и эти мешки тащить из–под нас…

— Я сказала тебе, оставь ее, сначала самой надо спастись, а потом уже будем вместе с тобой ее откачивать.

— Как это?

— Слушай, не спрашивай уже, давай отпускай ее и ко мне.

Все так и сделала, осторожно положила Женьку, а сама через нее на карачках и с мешком в руках, и тут же натыкаюсь на чуть теплое тело костлявой девчонки.

— Теперь что?

— Теперь надо прогрызть дырки. Возьми мешок, найди дно и начинай перегрызать нитки посередине, это для головы, а потом с боков, по дырке, это для рук.

— Холодно снизу. Сейчас бы трусы с начесом, лучше рейтузы или шубу…

— Слушай, давай работай, а то замерзнешь окончательно, и руки тебя перестанут слушаться да и зубы так станут стучать, что ты уже не сможешь перегрызть мешок. Не разговаривай, давай работай, борись за свою жизнь, я тебе не помощница. Все сама делай, понятно?

Пока грызу мешковину, стуча зубами, все время хочу понять и спросить, а кто же она? Но она права, я замерзаю и если я… Наконец–то перегрызла крепкие нитки и помогая зубами разорвала посередине. Первый и второй разы голова все никак не проходит, наконец с третьего раза и после того как смогла еще подгрызть голова еле–еле прошла.

— О, черт! Забыла рукава…

— Снимай, не ты первая так, другие тоже, как ты.

Опять, но теперь уже почти не ощущая холодных рук и тела, еле стянула мешок.

— Холодно, бр….!

— Быстрее все делай. — Командует она и скорее ко мне, я ведь совсем околею, если не дождусь тебя.

Мне приходится снова дрожать и грызть, то слева, то справа этот противный мешок, наконец я, уже совсем погибая от холода, засовываю руку, потом просовываю голову и, о, боже, как хорошо!.. Потом уже отсидевшись немного и отдышавшись, вторую руку высовываю, но ее лучше, пожалуй, мне было так и оставить прижатой к телу и под мешком.

— Ну что же ты? Все? Где ты? — Ее ледяная и костлявая рука зашарила по телу.

— Ближе, ближе, я сейчас повернусь спиной к тебе, а ты не пугайся меня и осторожно, только прошу тебя, не бросайся и осторожней как можешь, прижмись и руками обхвати.

Теперь уже я, расставляя ноги в стороны, сажусь, подтягивая платье–мешок под себя, охватываю ее тело и…

— Ты что? Ты…?

— Да, как видишь. Потому осторожно прошу тебя.

— А ты когда? Прости, на каком месяце?

— На шестом уже. И ты знаешь, сама не знаю, как я с ним, ведь я здесь в яме уже месяц, наверное? Подскажи мне хоть какое число…день…

Называю ей, а она меня поправляет и говорит.

— Добавь еще один день, потому что, когда вас бросали, была ночь и ты весь день пролежала в отключке и вот сейчас это уже твоя вторая ночь.

— Как вторая? Я что, мы, что же уже сутки тут?

— Да и скажи спасибо, что вас пока не трогают. Так ты говоришь, что сегодня, вторник, прости среда…Ну да, — рассуждает вслух, — сегодня Фашист опять придет, сволочь!

— Какой Фашист? Ты шутишь? Ведь их же всех перебили во время войны….

— Перебили, но видно не всех… Один еще сволочь остался! У гад, сволочь и импотент чертов, чтобы тебе сдохнуть шофер! Чтобы в тебя врезалась фура, чтобы тебя смяла и чтобы твои яйца по дороге разбросало…

— И что? Все это ему? Видно есть за что? А он кто?

— Да сволочь, садист!

— А ты сказала, шофер?

— И по совместительству и охранник у него, Папы его.

— Какого Папы, ты что?

— Я‑то ничего, а вот ты что, не догадалась еще, где ты? И кто такой Папа?

— Мы наверное, где–то в гараже и мне кажется, что у того, кто меня изнасиловал и сестру, как я поняла потому, что и там все болит и до сих пор горит, особенно, когда я пописаю.

— Ну и… Ты хоть в двух словах расскажи…За что вас сюда и как вы попали в такие дела?

— А он, этот Фашист сейчас не придет? Он что, импотент, как ты говоришь? Ну, это же хорошо?

— Для кого хорошо? Думаешь, что для нас? Сейчас! Как раз наоборот… Если бы он был как мужик, тогда бы можно было еще потерпеть, а то он сволочь….

— Ну что же ты замолчала… Прошу тебя, говори! Он что? Что он делает и где?

— Везде!

— Что и в …

— Ну да! И сзади лезет и спереди и везде, и все гад, руками!

— Как это? Да разве же? Да, как это? Ведь у нас же там…

— Это ты так думаешь, а ему сволочи именно так и надо в нас, и он….

— Так замолчи! Думать даже не хочу.

— А ты, думай, не думай, а…Главное это, чтобы его не переклинило!

— Как это?

— Да вот так! Он же с какой–то войны, из какого–то там аула или…

— Он что, из…

— Ну да, они все там такие к нам. Особенно, когда мы такие….

— Какие? Молодые? Красивые или какие?

— Да такие, что уже нет вовсе и всем сказали, что потерялись, пропали!

— Как это нет? Мы же вот есть! Я, ты, Женька и потом, другие девчонки, они тоже…

— Не хочу тебе всего рассказывать, но скажу, что на нас уже давно крест поставлен. Им ведь, этим садистам мы преданы в личную собственность, как отработанную вещь. И потому они что захотят, то и будут с тобой. Захочет–убьет, захочет–полюбит. Не дай бог! Им все разрешает Босс! Они кровавые, дикие, им только бы до крови добраться, а там они теряют разум и вот тогда, берегись. Если переклинит, то все…

— Что все?

— Ну что ты мне что, да что? Неужели ты не поймешь? Главное ублажи его, как он хочет и дай ему все, что он и так заберет у тебя живой или мертвой. Но лучше уж — у живой, может еще на что–то можно рассчитывать потом?

— На что? На что можно рассчитывать? На побег?

— Тише ты… Кто–то идет?

— Это он?…..

— Тише, тише…. Это он…. Фашист…

Полная …

Наверху загремел железный настил, потом четко слышно как он ходит, что–то делает, звеня инструментом, потом…

— Сука! Ты все еще жива? Подай голос.

— Жива, только…

— Никаких только! А эти, две, они уже очухались?

— Одна–да, а вторая все еще в отрубе. Слушай, будь человеком, дай хоть что–то поесть…

— Нет! Замолчи сука!

— Ну хотя бы воды дай! Нам так хочется пить и потом смыть надо тут, грязно ведь и пахнет…

Потом его шаги, он что–то тянет и следом…

— Мама! Ой! Ой! Не надо! Холодно!!!

— Пейте, мне не жалко! — Слышу его грубый с издевкой голос, сквозь шум воды, что бьет прямо по нам из шланга, что он просунул под лист, но странно, не обжигая холодом, а вроде бы даже наоборот, согревая.

Минуты мы по очереди ловим ртом струю, обливаемся и сквозь образовавшуюся щель в настиле я даже успеваю различить его ботинки, кусочек бокса и силуэт колеса машины, что стоит над нами. Потом я, нахлебавшись, вспоминаю о Женьке и, набирая в рот воды каждый раз приподнимая ее неподвижную голову раскрывая ей рот пальцами, насильно пою ее прямо изо рта. И так несколько раз. Потом уже чуть ли не взрываюсь от радости, потому что Женька впервые за это время захлебываясь, начинает кашлять и следом открывает глаза в тот момент, когда по нашим телам хлещет, но теперь уже ледяная струя.

— Что это? Откуда вода….

— Жива! Жива сестричка, я сейчас, сейчас…. — Пытаюсь стащить с себя этот, такой тяжелый и мокрый весь мешок.

— Помоги! Слышишь? — Это я адресую ей, которую вижу в полумраке, забившуюся в самый угол и сжавшуюся насколько это возможно.

И только потом до меня доходит, что я ее вижу, а как же настил? Настил сдвинут и оттуда, откуда струя слышу.

— Ты, сучка! А ну вылезай!

— Я?

— Да ты и ее с собой, поняла?

— Ее? — Переспрашивая от страшного испуга и такого, что невольно писаюсь прямо под себя…

— Ну? Живо? Давай руку! Да не свою, ее.

Женька неожиданно быстро вся мешком исчезает, а следом я вижу ее голую и лежащую, а потом снова ко мне опускается рука.

— Ну? Я повторять по два раза не буду! — Тяну свою мокрую и дрожащую руку ему и чувствую, горячую, сильную и, как мне кажется, беспощадную руку, которая тянет неумолимо меня к свету и мне так страшно от того, что я понимаю, что сейчас вот он меня вытянет и все…!

От света закрываю, а может от страха даже, глаза и вот уже рядом слышу.

— Снимай все!

— Все? — Следом удар, да такой, что у меня звон в ушах!

Потому я, извиваясь уже под его сильными, очень больными ударами, которые бьют, словно не по мне, тело так онемело, и я стягиваю все–таки с себя свое выходное платье из мешка, остаюсь абсолютно беззащитная и голая.

Удары прекратились и следом струя воды по мне, по лицу, в грудь, между ног и все бьет и бьет. Мне так холодно, больно как никогда, и я верчусь под леденящей струей.

— Теперь ее! — Что ее, не успеваю сообразить, как меня пинок сбивает с ног, я лечу, падаю, больно ударяюсь о пол. Даже мне кажется, раздираю на себе коленки и что–то еще. Но тут же, включился инстинкт самосохранения, и я к Женьке. Приподнимая ее, в нас теперь уже двоих бьет его беспощадная струя ледяная воды. Я кручусь сама и верчу ее, стараясь прикрыть собой, но все равно струя и по ней….

— Ха, ха, ха!!! — Его издевательский и резкий смех.

— Ж… подставляй! Ну же?….

Спустя час, полтора нас снова, как живые мешки сбрасывают в яму

— Ой! Терпи! — Это теперь мне Женька. — Потерпи, родненькая. — Слышу, как она плачет уже в ногах у меня. А у меня там все горит и пылает, жжет. И действительно, почти нельзя ведь даже терпеть.

— Не могу, Женька, больно…

— Ну терпи, терпи, сейчас оно все пройдет… Ну, родная моя, ну ради меня потерпи, прошу тебя… Дай я оближу, нет поцелую тебя в эти уста….

И я сама, того не понимая отдаю ей на откуп себя и свое тело. Измятое, растянутое, поруганное мое, только что изнасилованное им прямо в …. И мне так больно там, и я вою тихо, скулю… А Женька все там своим языком слюнявит и слюнявит меня, и мне от ее теплого языка все слабее ощущается во мне боль и все легче и легче…

Очнулась от холода, но уже не так уж и холодно. Это потому что мы сгрудились, сжались и как могли себя согревали. И сразу же на меня дикий стыд и следом неприятные и болезненные ощущения и мне все время вроде бы хочется, хочется по большому сходить… Но боль действительно затихает и уже даже можно терпеть. К тому же меня отвлекает их тихий разговор…

— Нет, — говорит Женька, — я у них все вырву с корнем. А этого гада Фашиста я за свою сестру, ну не знаю что я ему, я ему… вставлю в ж… глушитель от машины!

— Ничего не получится. Я знаешь, тоже все время мечтала, то я тому и Фашисту отрежу я…. Но потом поняла, что никак не смогу этого.

— Что? Бз…..!

— Нет, ничего не боюсь. Но для начала надо ведь освободиться.

— Правильно! Я того же мнения. И что, у тебя так и не возникало никакого плана?

Потом совсем не слышу, только обрывки каких–то нелепых слов, так как все шепчут тихо.

— Мусор… Контейнеры вывозят…. Отвлечь чем–то в тот момент, когда….. Нет, проколют! Они же знаешь, чем там проверяют? Прут длинный и… Нет, по одному может и можно, а вот втроем?

Потом уже Женька.

— Дай я тебя расцелую! — Эта она ей, отметила, даже ревнуя. — Только ты тише, пусть поспит, так где ты говоришь, видела болт?

Что за болт, что за мусор? Что они с ней задумали? Неужели ….

Побег

Все сложилось именно так, как и решила Жека. Потому, когда мы уже прокрались к мусорнику, я реально поверила, что мы либо спасемся, либо….

Но Женька, несмотря на то что Фашист все чаще проводил свои опыты с ее участием, не теряла присутствия духа и боролось, не падала, не сломилась.

Она даже пошутила горько, когда ей следом, как и мне, и сказала по этому поводу, что была потеряна всякая девственность, с какой стороны не посмотри.

Она, после разработки плана побега сама воспряла духом и в нас вселила уверенность в успехе. Поэтому мы поверили, и она нас четко проинструктировала, даже в мелочах, и все подготовила к побегу. И более того, вселила в нас такую уверенность и силу, что в очередной раз я отметила, что для меня даже изощренные издевательсва Фашиста каждый раз все менее чувствительней, все менее больней. И хоть я себя так и настраивала, что это от моего состояния духа, но в глубине души понимала, что его опыты с каждым разом все дальше и дальше заходят в глубину моего тела и что скоро я либо умру, разорванная им пополам, либо мне выжить только, — если мы сбежим. А я жить хотела! Хотела как никогда!

К тому же малая, как мы ее называли уже вот, вот и могла либо родить преждевременно, любо… Ее надо было спасать. Она это и сама понимала прекрасно, потому что ее почти не вытаскивал и не насиловал это гад! А это означало только одно. Что в ближайшие дни он позовет своих… сволочей и они, как она говорила сама, вырежут все у нее, разрежут ей и…. Дальше мы ее успокаивали и настаивали на том, что бы она собиралась духом и что ей надо все делать не оглядываясь и вместе с нами. Только побег мог нас всех спасти! И вот Жека приступила к своему плану.

В очередной вызов она, после ублажения его сосиски, как презрительно она отзывалась о его вялом, вечно расслабленном органе, она умудрилась стащить эти два болта. О месте положения их она узнала от Малой. Которая приметила их еще несколько недель назад и видела, что Фашист их просто обронил, искал и даже ее, издеваясь над ней, заставлял ползать голой на четвереньках с большим отвислым животом, пинал и заставлял их искать. При этом он… Да не буду всего перечислять, что он выделывал, что придумывал, измываясь в своей неусыпной злобе и мести за то, что где–то у него на родине, где шла необъявленная война и где наши мальчики… Ну понятно все! Конченый и озлобленный человек, так хотела сказать, но поправлюсь, нет! Вовсе уже не человек, раз поднял руку на беззащитных баб, девочек, по сути, и не мужчина! По понятной причине. Об этом торжественно нам в самом начале доложила очень довольная собой Жека.

— Он импотент! У него не только не стоит, но и полная без надежда.

А дальше приводила такие подробности его физиологического состояния, что один раз, чуть не поплатилась за свое бахвальство. Как я уже говорила, она все больше и больше принимала участие в его издевательствах. И как–то раз, как она сама говорила, ухмыляясь, откушивала, принимала доппаек у него между ног, она так расстаралась, что потом уже и совершенно неожиданно, чуть не получила сполна от него как от мужчины.

Вернулась, посидела молча, а потом нам многозначительно.

— Так бабы! Я поняла, что сила в нас такая заложена невероятная, если мы с желанием и фантазией возьмемся за свое бабское дело. Я поняла, что мы можем и мертвеца заставить свой …поднять и баб любить.

— Что это тебя потянула на философию?

— Да вот! Выедал…. он меня сегодня!

— Как так?

— А вот так! У меня же вот- вот и критические дни. И я размечталась, увлеклась и когда там с его без надеждой возилась, в очередной раз, размышляя, что же мне с этим вялым бананом делать, то я вдруг подумала, что это я не с Фашистом, а будто — со своим любимым!

— Да нет у тебя никакого любимого! — Поправляю ее фантастический рассказ.

Она ко мне и на ушко:

— А я представила себе, что это у меня во рту твоя кнопочка такая. Ты представляешь!

— Увлеклась и так набросилась, что сама не заметила, как в него словно волшебством вдула мужскую силу им потерянную, а он меня в ответ развернул и как….!

— Ну, ведь опять врешь!

— И что, для разрядки и поднятия настроения и вашего духа мне и сказать ничего нельзя? С таким настроением, как у вас, девоньки вы мои перее……. мне не сбежать от этой оравы и Фашиста. Они нас тут так и растянут постепенно, как шарик резиновый, и разорвут уже скоро, видимо, не долго нам ждать осталось, сегодня мне уже на три пальца поставили градусник и пытались четвертый… Так что… Тикать надо бабы! Тикать, пока из нас не сделали… как их там, кто там руками лазеет, подскажите ……

— А тебе что, страшно? — Спрашивает Малая. — Вот мне уже ничего не страшно.

— Ну, когда я буду такая, и мне надо будет рожать, так я сама в себе все и так растяну….

— Так, растянутый шарик и как ты говоришь, перетрахнутая… Когда? Как это сегодня?

Подточенный за несколько дней болт сделал свое дело.

Фашист выехал по делу, на сопровождение груза и где–то спустя пятнадцать минут почувствовал что–то неладное с управлением. Нечего было даже и думать, что бы ехать, надо было менять колесо. Потому он вернулся, поставил машину перед гаражом, и тут же принялся за колесо.

Тем временем мы сдвинули листы и выбрались из этой проклятой ямы. Машина стояла перед боксом, листы освободились. Теперь все решал случай!

Время шло, мы голые, в мешках, с тряпками на ногах прятались, как могли, стояли и тряслись от страха и переживаний. Вот, вот должна была подъехать мусорная машина, которая раз в неделю забирала мусор из баков, что стояли рядом с гаражом. Мы стояли и нетерпеливо ждали и еще потому, что с того момента, как мы окажемся в мусоросборнике машины они, эти охранники, станут тыкать прутами в него, проверяя на всякий случай. Так было поставлено все у них, даже в коттедже у Папы, словно в тюрьме, где доводилось ему бывать не раз.

Наконец услышала шум мусорки. Она подъехала и стала сигналить, чтобы Фашист пропустил ее. Но тот, как он делал всегда, наплевал на всех и вся. Ему срочно надо выезжать, ведь транспорт уже пошел, и он должен был теперь гнать, догонять его, а он все возится с колесом! Поэтому он только глянул своими бесцветными глазами на шофера и тот понял, что баки ему придется таскать к машине самому. Мало того что все так и шло, как рассчитывала Жека, так тут еще и такая удача. Никто ведь не помогал шоферу, и он сам будет таскать и греметь баками, засыпая их сбоку в мусоросборник и нам оставалось только подождать….

Первой выскочила и, подхватив руками отвислый живот, ловко перемахнула в закрытый мусорник Малая, свернув своим тощим и голым задом. Я еще удивиться хотела, как она так ловко, но тут подошла моя очередь.

Шофер протащил мимо бокса очередной бак и, матюгаясь последними словами и проклиная всех чернож…, почему–то он так о нем, вывалил мусор. Теперь, пока он тащил назад бак, я должна была выскочить и в два прыжка вскочить на подножку, подтянуться и прыгнуть туда…

И вот когда меня Женька пихнула в спину, я на одном дыхании и как стрела легко полетела и только когда уже падала, поняла, что еще чуть–чуть и я спасена!

В машине жуть! Вонь! Что–то царапает, колет тело, а мне надо вместо того, чтобы вон из нее, мне надо наоборот, зарыться, словно утонуть и молчать! Так наставляла нас Женька. Молчать, даже когда будут в тебя этот прут пихать, молчать и не пикать, а если уж умирать, так как героине, своих не выдавать.

И я, как меня и научила Женька, зарылась, задыхаясь, скреблась к самому борту. Так она сказала, что будет безопасней, потом освобождая рот от пленки какой–то вонючей, не смея переместиться, легла на бочок, как научила Женька, потому что так площадь попадания штыря будет меньше и вот услышала, как почему–то заговорил шофер, потом на него крикнул Фашист.

— Убирай живо машину, я тороплюсь! — Но так услышала, тихо и еле–еле. А как же Женька?

Потом их ругань, следом какой–то шум, падения чего–то за бортом. Потом снова вопли шофера и крик Фашиста. И вот я вдруг почувствовала, как сыпется мусор из бака где–то сверху, а следом, через секунд десять, толчок в мусоросборнике машины.

Это Женька! Ну, слава богу, смогла, молодец! Потом рядом со мной движение, это на самое дно емкости лезет она, так я поняла, но молчу. А следом… Шум мотора! Ну, еще чуть–чуть и…..

Качнуло машину, и плавно поехали….

Прут прошел рядом и глухо лязгнул о металлический борт. Я так волнуюсь, что беспрерывно хватаю открытым ртом воздух, несмотря на нестерпимую вонь, но все равно я никак не могу отдышаться. А как же Женька? Теперь уже только одна эта мысль, ее пронесло и только бы не задело ее прутом. Потом слышу, как снова шелестит и все–таки задевая мне бок скользит, обжигая болью мой бок этот проклятый, ненавистный мне прут. И уже, следом за тем, когда он назад, я, понимая, что он меня задел, раскровянил бок, я его хватаю руками, потому что мне надо, чтобы на нем не остался кровавый след и он, этот прут, вырываясь из рук, потянулся назад. Секунду жду, только слышу обрывки фраз о том, что этим прутом задело что–то. Потом замираю и с ужасом жду, что вот сейчас они будут тыкать и тыкать в мусор еще и еще, пока не проткнут нас насквозь! Но секунды бегут, потом слышу, как звякнул, брошенный на бетон прут и затем, это я слышу, как грохот, как взрыв:

— Пошел! Чисто!

И следом, как музыка–шум двигателя нашего божественного, спасительного ковчега. При этом я почувствовала, как все эта куча мусора на колесах качнулась и следом затрещала, посыпалась, чем–то пролилась на меня. Еле ее разгребла, растолкала, освободила пространство от всего того, что липло, лезло в рот, лилось, растекалось по телу и воняло.

— Уф! Ну и вонища же тут!

— Юлька, Юлька!

— Женька! Женька! Наконец–то свободны!

— Тише, тише не ори, услышат!!!

— Нет! Теперь уже нет! А ну давай мы сейчас ее поищем, куда это она наша малая завалилась…

— Малая? Малая отзовись! Где ты?

Нас разбирает волнение необыкновенное от того, что нас в стороны качает, бросает и что означает, что этот спасительный и ароматный ковчег увозит подальше и все дальше. И что с каждым толчком, обрушением на меня этой кучи роз, а иначе я ее не воспринимала, мы все дальше и дальше, от ямы, от той, где прождали неделю, ожидая своей погибели.

Женька ухватилась руками и с матюгами притиснулась, раздвигая мусор и грязь, полезла ко мне и целует, то меня, то сквозь прилипающий на лицо пластик.

— Юлька, Юлька мы спасены!!! Юлька, Юлька и лезет и лезет, заваливает меня и следом нас с ней подбрасывает так, что мы больно в темноте ударяемся лицами.

— Прости!

— Да что там? Прощаю тебя, а вот ты? Ты простила меня?

— Я? Я не прощаю, никому, кроме тебя, родная… Дай я тебя еще раз поцелую… Вот же черт! Меня завалило! Помоги! — И сама потянула меня за собой в эту колкую, липкую и вонючую кучу…

Потом нас, спустя каких–то полчаса вываливают вместе с мусором на свалку, и мы катимся вместе в одной куче, при этом меня снова чем–то острым в бок, и снова боль от стекол, которыми сильно ранит, обжигая порезом, руку. Меня переворачивает, засыпает, я с закрытыми глазами, еле успеваю набрать воздуха, как бы ныряю, потому что все время что–то меня засыпает, а потому даже не успеваю поймать тот миг, когда по глазам больно и резко ударяет солнечный, нестерпимый и яркий свет! И тут же я во всю, раздираю грудь, вдыхаю…. Вдыхаю и, заливаемая кровью от порезов и раны в боку, которую снова потревожила, валюсь снова в мусор.

— Юлька, Юлька! Да отойди ты! Кому–то сказала, иди на….! — Это она, счастливо осознаю и проваливаюсь от налетевшей усталости, переживаний и тупой боли в боку.

Первое, когда очнулась, был страх и отчаяние…

— Опять яма!!! Снова… Нет! — И потом, вспоминая, вздыхаю с облегчением, хотя тот воздух с запахом тошнотворной гари и вони не спутать ни с чем.

Ну, слава богу, я ведь на свалке! Радуюсь, хотя, по правде сказать, скажи мне кто раньше, так я бы и за оскорбление посчитала, что я оказалась бы на свалке и буду тем дорожить, как в Куршавеле Швейцарии. А сейчас я блаженствую! Нет, правда! Для меня этот запах божественен, он же ведь для меня — это запах освобождения, свободы от рабства и мучений…

— Ага! Проснулась! Ну, как ты?

— А где я? В пещере?

— Ну, да! В пещере у Али Бабы! Только запах… — Говорит мне Женька, поправляя подо мной какие–то тряпки.

— Смотри, что у меня есть для тебя? — И протягивает мне часы. Старинные на цепочке.

— Не серебряные, конечно же, но тикают. И вот послушай. Открывает крышку, и я слышу красивую и нежную, тонкую мелодию… Хотела взять в руку, но как только двинула рукой, так.

— Ой, ой!!

— Что, болит? Потерпи, скоро придет доктор, он посмотрит и сделает перевязку…

— Ты смеешься надо мной? Какой тут доктор?

— Точно! Не просто доктор, а самый настоящий профессор! Его тут так и зовут все — Профессор.

— Кого?

— Да чудака одного. Его дочка вышвырнула из дома, как заумную книгу и он уже тут на свалке второй год.

— Как это вышвырнула, а он что же не мог…

— Мог, но не захотел. Все бросил и притопал сюда, чудак–человек. Ему бы лекции в университетах читать, а он тут у них как маг, как сказочный дядька. Что не спроси, он знает, да еще книгу тебе подарит.

— Какую книгу?

— Какую надо. Тут их знаешь, сколько на свалке? Все для него их собирают и тащат к нему в нору. У него там целая библиотека! Ты представляешь, он как крот среди них живет и на них спит. Он только их не ест. А так, как книжный червь. Сидит и читает и еще всем кто к нему.

Спасибо, простите, и что Вы сказали, как Вы говорите? Он так со всеми на Вы. Смешно?

— Не смешно, грустно.

— А что грустить? Мы же с тобой вместе и на свободе и потом ты ведь поправишься и мы…

— Простите, не помешал, дамы? — Говорит какой–то лохматый и неопрятный старик, которого я вижу между своих ног. Он стоит перед выходом в нору и щурится.

— Вы просили меня подойти? Вот и пришел, простите, как тут про меня говорят, хочу представиться Вам, да чего там, просто Профессор и все там. Так, Евгения, что означает жизнь, Вы позволите мне к больной пролезть…

Он действительно ведь необычайно добрый и отзывчивый человек. А какой он искусный! Нет, он точно маг! Я могу судить по тому, как он все на мне аккуратно перевязал, осмотрел и перебинтовал. И на мой вопрос, откуда тут бинт, он ответил, что тут все можно достать, только надо кому надо об этом сказать. И пояснил, что на свалке живут такие же люди и среди них есть интеллигентные и приличные люди. И если их хорошенечко попросить…

— Да не слушай ты его, Юлька, не попросить, а поставить бутылку… — Это уже от самого входа просунулась и поправляет Женька.

— Ну, Вы, Евгения, не упрощайте. Знаете, не все в этом мире и через бутылку, как Вы сказали, ведь есть еще в жизни и даже на свалке порядочные…

— Да, б…. они все! — Прерывает Женька. — Сказали, что за бутылку достанут пять упаковок, а принесли только три. И это, по–вашему, приличные люди? Да все они…

— Женечка не ругайтесь! Прошу Вас. А теперь вот, послушайте, что вашей милой подруге надо давать и как….

Я укутана, накормлена мясом курицы и вкусным супом, что немного пахнет аппетитным дымком и хочу уже заснуть, потому что Женька. Сказала кому–то сердито…

— А ну, не шуметь! Только вот разбудите мне сестру, я вам руки повыдергаю и глаз на ж ….

Это она умеет! Вот же какая она? А что, разве же не родная? Разве же не сестра? Счастливо отмечаю и еще оттого, что мне уютно и тепло и потом мне так спокойно и так хорошо… Что вот я уже и сплю…

Авария- случайность?

Мощно и довольно шумно ревел мотор Волги — Газ двадцать один. Уже больше чем сто километров в час разогнался Богдан Иванович, сегодня самый счастливый пенсионер. В его руках все горело и чуть подрагивающий руль и дыхание спирало и замирало, от того, что она, Леночка, красавица, его пассия рядом и боком, подтянув аппетитные, длинные ножки сидит и смотрит на него.

— Богданчик, милый, может не надо так быстро…

— Ничего, ты же ведь знаешь я темпераментный, я зажигательный и я еще…. Ого–го!

И он, отвлекаясь всего на миг, бросает такой взгляд всепоглощающей любви на нее…

А в голове одна мысль приятней другой…. Вот мы приедем на дачу, и я ей… Да что там! Ведь теперь уже у него и лекарства с собой и такое чудесное средство, что так будоражит и от чего она все время ему…

— Богданчик, ну что же ты, как мальчик и столько и так…Ой, ой, еще… еще, так…так….

Тем временем по шоссе в противоположном направлении ехала фура и так точно в ней…

— Ну ты даешь! Колька! И что, она так прямо ему и говорит, что у нее от его члена… Ха–ха–ах!

— Да не члена, дуреха! Кто так говорит? Надо сказать просто! Что у него стоит …!

Она не успевает закончить бессмертную мысль. Именно так! Почему, сейчас скажу…

Фашист жмет на газ, уже догоняет фуру, где Колька сидит с шалавой какой–то и в этот миг…

Авария, это случайность или….или за все грехи тяжкие, за все, что несправедливо, за все обиды и что Он так решил…..Потом все как в замедленной съемке.

Навстречку, наперерез фуре вылетает Волга Газ двадцать один. Колесо ушло, срезалось, отвалилось слева у милого Богданчика, недосмотрел, от старости ведь так произошло и его вынесло влево навсречку. А тут фура, да ее обгоняет Фашист на Мерсе…

Они погибли все мигом и на месте. И только каким–то чудом Колька, протаранив лобовое стекло, вылетел из кабины в кусты, а фуру его занесло. Он ведь в последнее мгновение, как у него профессиональная реакция сработала. По тормозам и руль вправо….Удар! Встречный удар на удвоенной скорости? Какой же шанс уцелеть? Волга и Мерс в один миг превращаются в груду металлолома! Но вот что значит немецкое качество, вот педантизм! Мотор уходит кверху, рвет Фашиста и только…да, только, как и мечтала Женька, его фашисткие я… покатились оставляя кровавый след…

Тут же фура уходит набок. Фанера Шумана! О, она прочна и крепка как никогда! Именно из нее, этой чудесной березовой фанеры сделаны борта фуры. Особенно, силовой набор у фуры из дюраля, что где–то в Израиле, как оказалось, руками наших бывших, теперь эмигрантов был собран кузов для фуры. И Леви Страус! Такая фирма мировая, она ведь не только джинсы, но еще и набор деталей для фур в Израиль поставляет! И все это чудо, что так крепко, так надежно сберегает груз фуры, раз и — в щепки!

Разлетаясь по дороге, вылетая из коробок импортных. На которых так четко, несмотря на годы все еще можно прочесть. Что чикены эти, ножки Буша, они были выращены, разделаны, отделены от туловищ их хозяек еще…. Так и хотелось сказать мне, что еще до войны…. Ну пусть будет не так, пусть в … черт знает каком году! Так что сейчас, ими прикрывая свой основной груз, что лежал обездвиженным, но слегка дышащим между первым и вторым дном фуры…

О, этот груз особенный, классный и не такой уж просроченный, как все те ножки, что лежали над ним в промороженных коробках! И все те иные, все те они, кого обманом, кого чуть ли не силой споили, и затолкали в секретном отсеке… Их человек десять, живых и еще теплых и милых. Таких нежных и с таким красивыми, стройными ножками, ведь их же везли для продажи, и не понарошку, а по правде, как самый красивый и ходовой товар в последнее время у нас и….

Все мигом, все к небесам рванули… Но пропустили только невинных и только красивых…

Дружище

Полковник Соколов, поправил рукав идеально пошитого пиджака от Кардена, небрежно сдвинув, посмотрел на Ролекс, что в золотой оправе и в подарок как будто бы от жены…. И этот хронометр швейцарский показывал без трех минут девять утра… Звонок….Красивым, как учили, немного просящим, спокойным голосом в трубку: — Да!

— Ах! Пал Палыч! Какими судьбами, дружище? Как Ваше здоровье и здоровье Вашей королевы, красавицы жены Вероники Ивановны и доченьки Ларочки?

— Да что вы? Да не волнуйтесь вы, Пал Палыч! Ну, мы же органы, в конце, концов и разберемся… Что вы? Ах, тихо? Потому что? Понял, понял, ну это… тихо оно же не лихо, и его надо…. Да что Вы, да пустяки! Где вы говорите? Да понял, понял мой друг! И что еще?

— Не знаете теперь? Так Пал Палыч, простите, а эти где жили? А что они в гараже? И с ними… да что вы? Да разберемся мы… Ведь беременные бабы они же не девки, они же с отметиной …Да не волнуйтесь, все ведь нормальные люди и бизнес… Все уладится, успокоится… А мы поищем, посмотрим, послушаем, подумаем, спросим у кого надо… Всюду люди живут…Все понимают, особенно, когда просит друг, Пал Палыч…. Когда? Нет, завтра навряд ли? А вот послезавтра, в пятничку, да под стаканчик, да с девочкой… Да что Вы говорите? Неужели такие свежие? Сколько, сколько? Непременно буду! Обязательно, ждите и с новостями…А вы говорите им сколько? Да нет, тем, что сбежали? Понял, понял… Всех благ Вам, до встречи Пал Палыч!

— Так, подполковника Кротова, быстро ко мне!

Малая

Малую нашли на следующий день после нашего появления на свалке. Как всегда это бывало, когда бригада из обитателей свалки, перебирала и зачищала кучи отвалов, крючками вытаскивая из нее что–то пропущенное другими. И потому, такой толстый мешок показался таким заманчивым и как потянули…

Видимо они умерли сразу и вместе, она и дитя, потому что тот прут вошел прямо в торчащий колом живот ей, а вышел уже у нее из спины.

— Не плачьте Профессор — Говорила Женька

— Не смотрите на то, что такая маленькая она, а вот по духу она… да что говорить там, она, она….

И Женькины плечики так же, как сутулые плечи профессора, мелко вздрагивали, словно от того холода и страха, что совсем ведь недавно испытала с ней, отдавая ей дань уважения за стойкость и мужество безвестной девчонки.

— Я даже не знаю, — всхлипывая тихо, говорила Женька, — кто она, как зовут, она о себе ничего не сказала, только что росла без матери и отца, потом в малолетки и на какой–то хазе помогала и убирала, и там ее обрюхатил один гад из органов.

Потом замолчала ненадолго, просто молчала, стояла перед ямой и вспоминала о ней все что знала. А потом, словно встряхнувшись, взяв себя в руки, как умела только она с таким напором и злостью….

— Ну, погодите, сволочи,… — погрозила Женька кому–то, вскинув заплаканные глаза, … — я до всех доберусь! И вы будете у меня евнухами, я вам зубами поотгрызу ваши хвосты поганые!

Потом она медленно, бережно, сверху скинула в яму ей мешки–платья свой и Юльки.

— Пусть с ней все останется, ей спасибо за все, пусть будет ей хотя бы тепло там.

— Идемте профессор, зарывайте ребята ее… — и поправилась тут же,… — их зарывайте….

— Пойдемте, пойдемте, не плачьте, ведь ангелам там хорошо, ей и нерожденному ею дитя, правда, профессор?

Профессор зашаркал, засморкался, а что он сказать ей мог, что ангелов нет? Что несправедливо и ненормально в тринадцать лет беременеть и вот так безызвестно заканчивать молодую жизнь?

Женька широкими и размашистыми шагами уверенно шла впереди по тропинке от дальнего конца полигона, где в последнее время хоронили не только дворовых собак и кошек, но и втихаря, таких вот бездомных людей, забытых и покинутых всеми. Он еще раз посмотрел вслед ей и увидел что Женька, не оборачиваясь, уверенно шла, и он подумал еще, что вот так же она и по жизни будет дальше шагать, и что теперь не споткнется, не собьет ее никто в этой жизни с намеченного пути, раз через такое прошла.

Нет, что–то есть в этой девочке, полу-женщине что–то сильное, цельное, что позволило ей избежать искушения, гордо вынести унижения и спасти не только себя, а еще и других.

И потом, как она о себе, что сказала?

Ах, да! Вспомнил, сказала, что мне теперь надо прожить и их жизни, которых не стало, что теперь для тех, кто с ней рядом я …. так много дам!

Конец первой книги

Часть вторая Так много отдам им

Подробности дектомии

Но Профессор ведь, так и остался профессором, хотя и на свалке, потому мозг его сразу подключился и разобрался с обещанием Женьки про их хвосты и пока они шли рядом, он ей целую лекцию прочитал о….евнухах и скопцах.

— Вы знаете, Евгения, Вы хотите их наказать, потому Вы должны различать и знать, что евнухи- это не обязательно скопцы. Потому что скопцы, во–первых, добровольно и сами, сначала мужские половые железы, а потом уже, как вы говорили, свои хвосты отрезали. Кстати, вам будет любопытно узнать, что среди скопцов и женщины были.

— Это как? — Изумилась и даже остановилась Женька. — Им что же, их сикель отрезали?

— И то, что Вы говорите, и половые губы и даже соски на груди и отрезали и прижигали, но это все — от исступления в вере, а вот евнухи те…

— Постойте, постойте, Профессор я где–то слышала, что у девочек, женщин, им тоже…

— Да, примерно в двадцати пяти странах мусульманского Мира, таких как Сyдан, Мали, в Египте, Hигеpии, кое–где в Эфиопии, все еще процветает такая жестокость и дикость, и они эти факты тщательно скрывают. При этом в Судане и Сомали обязательному обрезанию подвергают девяносто восемь процентов девочек, а в Египте — семьдесят пять. В Азии женское обрезание традиционно среди мусульманских общин на Филиппинах, в Малайзии, Пакистане и Индонезии. Также практикуется в Арабских Эмиратах, Южном Йемене, Омане и Бахрейне. В Латинской Америке оно встречается в Бразилии, Восточной Мексике и Перу. Как видите, это явление все еще широко распространено.

Оно называется клитородектомия — женское обрезание. Их различают и называют: сунна, эксцизия и инфибуляция, фараоново обрезание.

Сунна — не то что вредное, а можно сказать, что, при всей дикости этого ритуала, в чем–то полезное, в ходе него удаляют кожные складки вокруг женского клитора, так, чтобы он был постоянно открыт. От того соответственно, он становится более ощутимый и позволяет повысить чувствительность женщин при совокуплении.

Эксцизия — это дикая, противоестественная традиция калечить девочек, женщин, чтобы лишить навсегда полноценного наслаждения и, как считают эти изверги, — навсегда привязать к мужу и сделать верной ему до конца его жизни. При этом полностью удаляют клитор и малые губы, причем эта традиция настолько живуча и стала чуть ли не любимой операцией во множестве мусульманских стран. Специалисты утверждают, что от этого варварства пострадали миллионы женщин.

— Зачем? Почему они это делают? Я думаю, что это дикость какая–то и потом, как Вы говорите, и клитор, и малые губы… Бр… Дикари какие–то и просто садисты! Как можно, у нас же так все там хорошо и так все продумано, к месту. А если без всего этого, то как получить удовольствие? И потом, как ей…с подругой…, как тогда им…, простите профессор, но я не пойму ничего…

— Вот в том то и оно! Можно объяснить это фанатизмом, религиозностью, но ведь в Коране и Библии об этом ни слова! Но все равно внушают девушкам и калечат, подавляя их сексуальность, объясняя, чтобы они были угодны Богу. При этом мужское обрезание не подавляет сексуальность, а обрезание у женщин больше похоже на кастрацию.

— А что Вы там говорили о Фараонах каких–то. Это что?

— Ну, это вообще нонсенс, так как Фараоново обрезание добавляет к предыдущему еще и сшивание больших губ так, чтобы осталось небольшое отверстие, и только от решения делающего обрезание зависит, сможет ли туда входить мужской член, или необходимо будет рассекать немного отверстие. Перед родами такой вход во влагалище или рассекают, или при родах делают кесарево сечение.

— Ну зачем это? Что за дикость? Лишать женщин такого удовольствия! Мало нам фашистов и извращенцев, садистов, так еще и эти … религиозные фанаты с кривыми ножами… Тьфу ты, простите, но это, же дол…. какие–то! Нет, честное слово! Ну как их еще можно назвать! Ну, хватит об этом, о том как калечат нас какие–то маньяки, Вы лучше поясните о… как Вы их назвали, кастратах?

— Ну это, Женечка, тоже от дикости, когда на заре цивилизации у своих поверженных врагов победители начисто отрезали все гениталии и об этом торжественно отмечали в своих манускриптах. При этом кто–то да и выживал, и их потом кто, куда и для чего. Одних в гарем, для обучения дам…

— Ну этим еще повезло! — Замечает Женька. — А другим, наверное, в педер…..? Так? Куда же им еще?

— И так, Женечка и не так. Дело в том, что как думали раньше, если лишать яичек мужских, то раб будет покладистей, не злобный, как вол. Кстати, кастрированные животные получили специальные названия: бык — вол, конь — мерин, кабан, хряк — боров, баран — валух, петух — каплун.

Так и у людей, кастратов у кого удаляли половые органы или часть их называли евнухами. Евнух переводится с греческого, как охраняющий ложе, то есть слуга, охраняющий наложниц, жен. Сначала они были нормальными, как все слуги, но потом их стали на всякий случай лишать половых желез, яички им отрезать. И потому уже всех таких слуг стали звать просто — евнухами.

При этом различали: евнухи с полностью удаленными наружными половыми органами–скопцы, и евнухи с удаленными яичками — спадоне или со всеми целыми наружными половыми органами, но яичками, лишенными способности к воспроизводству — тлибиа. У спадоне и тлибиа оставался член, и они могли вступать в половую связь, а сохранявшаяся у них секреция предстательной железы позволяла им достигать оргазма, что делало их особенно ценными в глазах распутных женщин высшего света. И если просто раб — это двуногий скот, то евнух, это уже выше его, как ценная вещь, ведь он приносил удовольствие всем и мужчинам, и женщинам. Кастрированные евнухи использовались в публичных домах или работорговцами для обучения молодых рабынь. Нередко евнухам давали возможность удовлетворять ценных рабынь, для того, чтобы они продолжали все так же работать и не беременели.

Ну, так вот, в загнивающем и развратном Риме красивых рабов кастрировали для того, чтобы они стали живыми игрушками богатых матрон, с которыми можно совокупляться без риска забеременеть. Кроме того, они использовались для обучения женщин публичных и просто для наемных утех у посторонних женщин.

И что интересно, секс с евнухами был не только безопасен, но и приятным, так как они надолго сохраняли свежесть, были нежнее. Впрочем, у мужчин кастраты- евнухи были не менее популярны. Для императора Октавия и его преемников: Тиберия, Калигулы, Нерона евнухи стали партнерами. Нерон даже женился на своем любимце Спорусе.

Когда мужчине удаляли не только яички, но и пенис, он становился неспособным к половому сношению, зато был услужлив, расторопен и безопасен. Гладкие евнухи служили поварами и слугами в знатных домах и женами бисексуальных римских властителей, постоянными спутниками отцов церкви. Многие историки именно евнухов винят в гибели могучей империи. К 211 году евнухов стало так много, что их можно было купить за одну серебряную монету. И только Константин Великий император–христианин прекратил этот разврат и в 325 году специальным указом объявил незаконным любой вид кастрации. Но… евнухи вернулись, и уже следующий Константин II даровал высокий пост евнуху Евсебию, который наполнил императорский дворец и многие административные должности своими сотоварищами.

Потом с появлением мусульман все чаще кастратов оставляли для услужения женщинам в гаремах, как впрочем, и для утех их мужей. Так у султанов турецких евнухов было семь сотен и все они разного цвета кожи. Но всех лучше были черные евнухи. Поэтому часто из них выходили хорошие помощники и администраторы империи. Утерянное ими в одной сфере человеческой жизнедеятельности с лихвой компенсировалось в других сферах. У евнухов было огромное политическое влияние, которым они пользовались благодаря доверию, оказываемому им хозяевами, но и тому, что женщины, которых они охраняли, зачастую проникались к ним чувствами отнюдь не сестринскими или дочерними, от чего влияние евнухов на султанов и правителей еще раз укреплялось через их жен. Со временем евнухи приобретали изощренные навыки по части неординарного полового общения, которое некоторые женщины предпочитают обычному сексу, поскольку лишь оно давало им возможности в условиях ограниченного выбора партнера достигать оргазма.

Потом были кастраты певцы, потому что Апостол Павел заявил, что женщинам воспрещается петь в церкви, за это — отлучение, и это правило держалось до семнадцатого века. Но в церкви нельзя без пения и хора, и желательно с высокими голосами. Для этого подходили мальчики со своим прозрачным сопрано, ещё не вошедшие в период полового созревания, или мужчины с фальцетом. И тот и другой способ имели большие недостатки. Детские голоса мальчиков скоро ломались. Предотвратить это могла лишь кастрация. После операции гортань у них оставалась недоразвитой — детской, зато объём грудной клетки был очень велик, как у нормального мужчины. Сочетание таких свойств придавало голосу особую высоту, — диапазон их голоса охватывал три с половиной октавы.

У большинства певцов хора Ватикана были отрезаны яйца. И такие певцы без хозяйства были почти во всех соборах столетия. Своим чудесным сопрано эти кастраты радовали слух верующих.

— Что–то я у того Фашиста, что нас мучил не замечала таких способостей, хотя все при нем было и яйца, и член его вечно висящий до пола. Но он, садист, обладал такими изощренными навыками и так лез… Ну, сволочь, встречу так и оторву ему эти противные яйца. Скажите, профессор, а как мне ему доставить страдания наибольшие?

— Ну этого я не знаю и не хочу знать, Женечка. А вот если бы у него было все, как у нормальных мужчин и работоспособное, то тогда пенэктомией — удалением пениса, которое приводит только к невозможности совершить половой акт, а вот желание остается.

— А ну–ка еще раз скажите, а то не запомню, как это называется, когда им надо член оторвать?

— Ну, пенэктомия. Только не оторвать, а наложит царскую печать.

— Какую печать? Никакой печати, взять и выдернуть их … к чертовой матери, пусть попробуют только после этого.

— Царская печать, это овальный шрам, остающийся после пенэктомии на месте пениса, а у женщин, когда так, это…. А еще в Китае…

Но Женька уже не желала больше ничего слушать, она уже загорелась желанием, им всем кто насиловал, издевался на всех них наложить Царскую печать, а заодно, может быть и отрезать им яйца. Но это, говорила она себе, кто очень хорошо попросит и раскаеться.

И пока она шла к своей цели, хладнокровно и, как она так умела, обдумывая детали мщения, ее потенциальные, можно сказать жертвы собрались в сауну и как говорил Колька — мент, он же полковник: в пятничку, да под стаканчик, да с девочкой…

В пятничку, да под стаканчик…

Наконец–то из–под расставленных ног Кольки выползла молодая совсем еще пьявка с настойчивым ртом. И следом, еще ниже подняла головку другая, что ублажала отвислые железы мужские после парной.

— Ну хорошо, — рассуждал он притворно серьезно, хотя только как минут пять все молчал и стонал, — допустим, как ты говоришь Пал Палыч, что у меня точно такой же бизнес, как у тебя, хотя куда там мне до тебя.

Говоря так, он похлопал довольный по щечке юную головку и потрепал по загривку другую головку с косичками.

— Главное, это понимание момента и нужд клиента. — Опять замолчал, наблюдая лениво, как эти две маленькие пьявки присосались друг к дружке.

— Так вот Пал Палыч…

— Нет, Коленька, ты уж извини, сам видишь какие кадры на фирме, а ведь раньше… Вразуми, подскажи, это что же случилось… И дальше он начал своему корешу из органов с болью и даже как показалось тому с каким–то униженным раболепием…

— Ты знаешь, черт с ним с тем грузом…

— А фура, а груз и Мерс? Мне кажется, что и Фашист был незаменим…

— Да какой там! Он же ведь все хотел сам и крысятничать стал у меня. Как поедет сопровождать, так обязательно одну и две мокрощелки терял. Сначала я внимания не обращал, подумаешь, я даже где–то слышал, что на кораблях, когда везли негров, то бывало что из пяти, семи сотен довозили чернож… меньше сотни. А тут подумаешь, одна или две? Оказалось, он их отбирал самых красивых и втихаря, нанял мамку и ставил их на дорогу. Молодых потихонечку, словно тапочки, как там, в фильме: тапочки шире, шире. Ну а потом, продаст. А это уже ходовой товар, потому что всех, кого можно руками, да еще таких молодых, так тех можно и за рубеж, и за деньги другие продать. И потом, жадный он был. Вечно объедками побирался с барского стола.

— Ну, а жестокость? Пытки? Вот у кого надо было уроки брать. Я ведь просил тебя, Пал Палыч, ты обещал мне его на пару деньков прислать. Ведь мои ослы только и знают, что мешок на голову натянуть или бутылку пихать. А тут виртуоз, мастер своего ремесла! Да жалко, что такого кадра потеряли, не переняли опыт, а он ведь талант был!

— Да хватит тебе по нему убиваться! Ну, был и еще прикуплю, их знаешь сколько позакрывали после войны. Я с кем надо поговорю, и у меня смотришь, вот и новый Петров, или Иванов. Не в них беда, а в телках!

Раньше ведь как, ты не поверишь, мы на автобусах разъезжали по деревням: вот, сколько было добра бабского и кого ты захочешь. А теперь что? Поедут и еле — еле с пяти деревень одну девку притащат, да и та б… или пьяница с трип. ом или за ней вереница писунов малых. А я таких не люблю. Станут искать, шум мне ни к чему, сам понимаешь, Коленька, у меня тихий и ласковый бизнес.

— Что–то я не пойму Вас, Пал Палыч, у Вас же фабрики, кадры, Вы что же, не Босс там? Ведь там считай, одни бабы. Ведь это же фирма, П….. энд …..!

— Вот в том то и беда. Поначалу я всех автобусами пулял, как говорится, на повышение квалификации за кордон посылал. А потом друзья мне, американские парни, стоп говорят, так нельзя, мы так не согласны! В первую очередь бизнес, продукция, а потом что хотите. И как у Сталина мне, представляешь, кадры мол, персонал, решает все! Мы говорят, деньги потратили на обучение и теперь пусть отрабатывают. Так что с фабрики никого не брать!

Ну, тогда я фазанку открыл, думаю, что набирать стану молодежь и кто посимпатичней того… Опять облом! Опять парни меня не понимают. Я им говорю, что это все для отмазки мне, а они, не хочешь, отойди, бизнес превыше всего! Сначала мани, потом вумен. И потом ведь они все загребли под себя! Мало того что отравили все, провоняли вокруг своим хлором и фосфором, так ведь и все заграбастали. Я им говорю, тащите продукцию к себе, я помогу. А они мне, ты что Пол, в уме или как? У нас не пройдет все, что мы тут, у нас иные стандарты и нормы, все это только для вас. Так, я говорю им, вы что же, травите нас? Ну да! Ты что Пол, не знал? У нас ведь никогда не встретишь стирального порошка и домашней химии из таких компонентов, это все для вас! У нас строго с экологией и гигиеной, у нас чуть что, так засудят. А я говорю, а что у нас не так? Мы что же, свой народ травим? А они смеются… Ты говорят, не волнуйся Пол, для тебя мы привезем все из штатов и моющее средство Лок, и зубную пасту…

— Вот гады! Значит, нас травить, как тараканов, а самим потом наших баб … — Возмутился Колька. А я — то все думаю, что у Пал Палыча все класс и о кей! А тут не все гладко. Вот тебе и совместное предприятие, вот ноу–хау и высокие технологии. Если так дальше пойдет, то тут пустыня останется с одними больными стариками да бухарями, которые не сдохнут. Да перспективы понятны? Один выход к ним, за границу! Здесь бабло накосить и туда!

— Ага! Как бы не так! Они говорят просто так не въезжать! Покупайте Грин карту, покупай гражданство, потом деньги все из банка не взять, только говорят в обмен на товары. Бери, продавай у себя, а потом уже через оффшоры…

— Да, будет как с Павликом Лазаренко из Украины. Человек заработал, он к ним с открытой душой, сердцем, а они его за решетку и счета все заграбастали. Вот так! Ну и какой выход, как поступать?

— Вот и я о том же, Коленька. Я бы прикупил ума у тебя, вы ведь сейчас как? Все в ваших руках и банки, и бизнес, и стройки. Да что там, и нас потеснили изрядно из нашего, так сказать, криминального бизнеса. Все сами хотите и клубы, и сауны, и сети торговые и всюду вам подавай баб. А где их, Коленька взять?

— Ну, стыдно вам, Пал Палыч, обижаться! Ведь мы же стараемся для вас!

— Знаю, Коленька, знаю, ценю, мне без ваших подарков из камер никак нельзя. Правда, цена, Коленька? За что же такая цена? Ведь вы же тех баб все равно на зону и что? А у меня они все красавицы! Ни одна не пожалела!

— Ну, да! Как скажете, Пал Палыч, так и хочется…

— А что? Скажешь не прав? Ведь их там все равно ковырялки достанут и мамки, а у меня… Мечта, да и только! И ……как следует, и накормят, оденут, потом, мы ведь сквозь пальцы на дурь и бухло. Пусть надерутся, ведь все равно это от нас же все. Ничего пусть заплатят за все. И потом, можно же ведь и с детьми своими не расставаться, а можно и нянькам, и бабкам, а можно и в интернат, ведь есть же деньжонки. Не мечта разве для баб? А потом, можно и за границей прилично…

— Ну, да, Пал Палыч! Мечта у тебя, у меня, а какая мечта у наших с тобой детей?

Ведь не по нашему же их следу пускать?

— Не дай бог! Коленька! Сам знаешь как трудно? Моя б…… как ты говоришь, королева, Вероника Ивановна, она совсем за….. и доченька Ларка тоже вселед за мамочкой б…… своей. Ведь что учудили, говорят раз нельзя гулять на стороне, давай будем дома гулять. Я говорю как? Мне некогда, ну, а если забеременеете на стороне, то я вас бл….. ей из своего дома вымету и не посмотрю, что жена и дочь! А они, давай яйца отрежем у мальчика какого–то красивенького, и пусть он с нами, по очереди. Я им дуры, говорю, ведь если ему отрежу, так у него и не встанет! А они представляешь, вот прочитай, узнаешь! И суют мне какую — то книжку. Я их с роду в руки не брал, а тут Коленька взял и прочитал! И что ты думаешь? Нашел я выход из своего положения! Ты ведь знаешь, я всегда так и на зоне, и в бизнесе, школа хорошая, и потом я заточенный на этой теме.

Поднялся и пошел к выходу.

— Подожди, я сейчас…. Я тебя, Коленька, с нашим семейным ноу–хау познакомлю. Ну, смотри, ну и как? Оцени? А? Каков товар?

Колька даже вздрогнул, так его поразил вид входящего…

— Даже и не знаю, протянул Колька, а он что же и …

— Да сейчас вот, эксперимент проведем. А ну, вы, сучки малые, как вы там сосались, нет, не так, настойчивее еще, да туда, ты тоже и еще ниже, ниже вот так, теперь расставь ножки…

— Смотри Колька? А что я говорил? Работает! Смотри, как стоит у него!

— Как у мальчика!

— А он и есть мальчик, только мы ему кое–что отрезали и добавили кое–что. А сиськи тебе его нравятся?

Так, слушай, ляг ты экспонат, расставь ноги, шире, еще… Ну что видишь яйца? Что ты головой киваешь? Ничего ты, Коленька, не видишь и не увидишь! Потому что нет ведь их, смотри, только шрамик розовый, но он уже вот — вот и заживет. Ну как? Хороший товар? А самое главное, свежий и такой, что я, Коленька, его за кордон перебрасывать надумал. Как ты думаешь, там оценят его? Он же, как амфибия, ему все равно с кем и как.

— Так, хватит! — Это он тем присоскам. — Достаточно, иди сюда. Да ты, я тебе говорю. А ну ты, девка, давай так с ним. Теперь, как я тебя научил, рот открой и давай уже. Так, так! Ты что сука! Я тебе покашляю, а ну, отойди! Уйди я сказал. Теперь ты! Так, вот так, хорошо, еще, еще… Стоп! Дай ему! Я сказал, дай! Ну же? Повернись к нему и…! Ну? Давай мой дорогой, покажи, как ты умеешь!..

Если бы знала Женька, с кем она будет иметь дело…..

Сашка

Сашка Беркович стоял у библиотечной стойки и, как говорится, пудрил мозги. Его здесь любили за остроумие и эрудицию, за то, что в таком размеренном и тихом мире библиотеки он привносил своим появлением разнообразие и желание нравится, флиртовать. О, Сашка был обольститель! И несмотря на то, что Леночке надо было на этой недели уходить в декретный отпуск, она с удовольствием выговаривалась с ним, таким галантным и остроумным парнем. Она еще подумала, пока все таскала ему новые и новые книги со стеллажей. «Вот он, какой оказывается, этот ловелас и обольститель»? И ей нравилось, что он сейчас, как бы не замечая ее положения и живота, флиртует с ней так обольстительно и все время так точно и мягко говорит ей комплименты. И она с удовольствием занималась оформлением его заявок, забывая, что так часто ей уже нельзя наклоняться и карабкаться по стремянкам за книгами… Она воспрянула, снова почувствовала себя словно девчонка, ей ведь так недоставало внимания мужчин! Она невольно сравнила его со своим мужем, который с ней в последнее время не только не хотел заниматься любовью, но и просто игнорировал ее! И это ее возмущало больше всего. И вместо того, чтобы овладевать ей глубоко и часто, он ей:

— Леночка! Леночка тебе как, удобно, я не делаю тебе больно? Я только чуть–чуть, неглубоко…

И после таких его слов у нее всякое желание пропадало. Ну как он понять не мог, что ее надо было просто, как бабу, отвернуть от себя и натрахать как следует напоследок! А тут он все с нежностями и со своими интеллигентными замашками…

Она, приседая за стеллажом, почему–то вспомнила, как сегодня не удержалась и так же в ванной присела глубоко и …. Да, что это я?

— Вот, Александр Маркович, Вы просили Винера, он у нас на особом учете, так что я Вам, можно сказать, по блату и потом… — Подумала: пусть, теперь уже все можно ей, ведь на этой неделе в декрет…. — Берите в зал, занимайтесь, Александр… я рада помочь Вам….

— Это Вам спасибо Леночка, вы такая сейчас… Ну просто классная девочка, и как это я раньше не рассмотрел Вас?

— Ну что Вы? Какая я девочка? — И показала, какая она сейчас, обхватив свой выпирающий вверх живот…

Ну все, — рассуждал про себя Александр, теперь отойти, найти место потише и…

Он так поступал, когда ему что–то уж больно надо было из книг. Вырезал середину всей книги, сразу же за шмуц–титулом, белым листом обложки, и вместо Роберта Винера, как сейчас, он заклеивал туда какую–то по формату печатному ерунду. Главное, это заморочить мозги им, и чтобы в книжной карточке не появилась запись о посетителе, то есть о нем.

Ленка, дура пузатая, он все так проделал с ней легко и просто, к тому же он, даже флиртуя, почувствовал, как она хочет.… И тут же вспомнил, как в экспедиции на севере он, пьяный, имел,

чью- то беременную жену, какого–то чукчи… А что, таков обычай, и он почему–то именно ее захотел… Уж больно она ему тогда показалась желанной, к тому же он видел, что и той, как и Леночке сейчас, не доставало его в последний раз, можно сказать.

А что, с бабами можно ведь все! Так он считал.

Привычное место за столом было занято, и он со стопкой книг на руках стал топтаться, искать свободный стол. Но сегодня ему не везло, и за столами уже сидел кто–то по двое или по одному. Ну что же, присяду к кому–то, и вот когда тот отойдет…. Но подвела привычка…

— Девушка, можно около Вас?

Странно, обычно он слышал согласие, интерес к себе, его голосу, а тут ни звука. И это кому, ему, обладателю такого красивого мужского баритона? К тому же он видел, успел рассмотреть, стоя рядом с ней, что баба она ничего! Молодая, правда, но тело и особенно бюст…Да, бюст, это его слабость…. А впрочем, и все остальное…

Сашка рос без матери, вдвоем с больным инвалидом отцом. И этот его кашель по ночам и утрам он запомнил на всю жизнь. Матери он не помнил, отец говорил о ней очень мало, может быть, оттого, что не простил, а может оттого, что любил, и когда она, бросив трехлетнего Сашку, ушла к другому, он решил, что сын будет жить с ним. Так что у Сашки отец был за двоих и потом, тот курил. Сказать что много, не то слово. По две, три пачки в день и это притом, что у него всего одно легкое оставалось, что врачи ему…Ах! Да что там говорить! Не слушал он их.

Когда отец ушел из жизни, ему было шестнадцать, но он уже был боец. Умел постоять за себя, хотя был худым и неатлетического сложения. Откуда же ему было таким могучим быть? От кашки и супчика жидкого, чем кормил отец на свою нищенскую пенсию? К тому же жизнь научила его всему. Он твердо усвоил, что ему никто не поможет, что во всем ему надо полагаться только на самого себя. И он так и жил. Но тогда, когда еще был отец, он гулял…

Супчика хлебнул и в школу, а потом и в загул. А что? Как ни ругали его, а всюду он успевал, и погулять, и нашкодить, и всюду у него по предметам: пять, пять, пять! В седьмом классе уроки делал, стоя над столом. Упрется коленкой на стул и… раз и в два счета! И даже соседский товарищ, Вовка, все удивлялся тому, как он так ловко и главное — быстро все. И физика та! Да это же чепуха! Алгебра, примеры, задачи, все у него запросто, и он еще, к примеру, каким–то ему одному известным способом раз и решит все. Учителя все в один голос… Сашка талант! Ему надо…

Но он сам с детства знал, что ему надо! А потом, ему надо было эксперименты производить и все самому увидеть и разобраться. И вот уже сожжена тюлевая занавеска на окне, спасибо соседке, тетке Людмиле, что рядом соседкой. Выручила, одолжила, а отец даже не обратил внимания на то, что такая занавеска чистая, да и рисунок не тот. Потом вспыхнуло что–то еще, и он еле залил, затушил. А ведь и гореть то в квартире нечему было! Две кровати железные солдатские, старый письменный стол и шкап. Да, почему–то отец говорил о нем, что это не шкаф, а шкап. Старый, еще сработанный до революции. Потому, когда он в первый раз зашел со своим школьным товарищем к тетке его в квартиру….Потом он не раз и не два заходил к ней, а потом…

Сначала он быстро ей, этой молодой и красивой Тамарке, починил утюг, потом кран на кухне, а потом уже сам к ней с удовольствием пристроился. Ему только пятнадцать, а у него уже есть женщина, Тамарка. Разведенная, избалованная секретарша из института. Ей бы какого доцента, профессора, а она путается с Сашкой, каким–то мальчишкой. И это еще поспорить, кто кого и какой он мальчишка? Мужчина уже был и то, что надо! Она так с ним и столько, что вскоре Сашка ушел к ней и жил наперекор всем пересудам и разговорам. А тетки только и жужжали…

Наконец — то ему шестнадцать, получил паспорт вот и … жениться, не получилось, рано, запрещено. Томка лезет из кожи, убиваясь за ним. А он что? Взял и пошел по бабам! Вот тогда он начал и прошел все университеты, вместе со школой, которую скоро закончил. И расставаясь с ней, он, уже усмехаясь, смотрел, как на школьном дворе торчат сиськами те, кого он поимел.

Вот молодая учительница по физике стоит вместе с преподавателями. С ней он впервые ощутил, как это сладко ему, по сути еще мальчику и с такой взрослой, хотя молодой, но уже нравоучительницей. И она ему, как что, так все.

— Сашенька тебе надо не в постелях университеты проходить, а по–настоящему учиться. У тебя ведь талант!

Но и она, умолкала, боясь потерять, оценивая каждый раз заново его талант.

Потом с параллельного класса. А где же она? Да вон стоит и выглядывает, с виду не скажешь, что она уже с мужиками жила. Но то все быстро промчалось.

Потом его потянуло на открытия с ними. Он грезил буферами, как говорили тогда. И рисовал их в единственной своей ученической тетради, где с одной стороны алгебра и геометрия, а с другой физика. Рисовал и показывал пацанам. А те ему:

— Сашка, да ты художник, у тебя к бабам талант. — А он и сам это знал.

Вот Маруся, торчит своими могучими остриями. С ней у него сначала конфуз.

Она его отталкивала, а потом прижала сама к шкафу после уроков, решила положить конец его домогательствам и лапаньям, прижала и говорит:

— Ну что, Казанова, попался? Сейчас я тебе твои яйца… — Сказала, а когда взялась там, так у нее рука так и замерла.

— Это, это что? Что это торчит?

— Показать?

— Дурак ты, Сашка! Ты что же думаешь, что если девочка такая,… то с ней можно все и грубо? Потом минут пять возятся. Сашка все пытается задрать ей платье, а она сопротивляется, но под его настойчивыми руками и, самое главное, под его поцелуями, которые отвергала сначала, от которых уклонялась, крутила головой, поднимая то одно, то другое плечико, при этом она сначала робко, а потом все настойчивее сама попыталась его вытянуть, прощупать под брюками по все длине, и потом она….

— Сашенька, — наконец он услышал, — ну как же он у тебя? Как же с таким? Он же, он…

— Думаешь, не влезет? — Нагло и где–то грубо. Это от того, что у него уже все вздыбилось и не терпится.

— Ну что ты? Что? Да разве такое может быть… Это же такое, такое… и он большой очень… Ой Сашенька, ой! Туда не надо! Не надо рукой, ой! Ты порвешь трусики…

— Чего ты боишься? Первый раз?

— Да, да я Сашенька ….ведь я еще девочка….

— Ну ты же ведь хочешь? Хочешь же, я чувствую…

— Нет! Не могу, не хочу…

— Ну тогда я пошел, отпусти…

— Нет, постой, поцелуй еще, еще и в шейку… Ой, ой, ой! Сашенька, Саша…Ты зачем, зачем? Что ты? Ты зачем расстегнул и снимаешь брюки? Зачем….

— По–другому попробуй, раз не хочешь и не можешь, как все. Поцелуй вот его.

Сашка сразу же стянул вниз по ногам брюки и трусы, уже мокрые от его соков. И вот он уже увидел как она с одной стороны с ужасом и каким–то неописуемым страхом, а с другой, с любопытством и закипающей страстью, чувствуя своим животом его наготу, смотрит ему прямо в глаза, словно не верит ему, не верит тому, о чем ведь догадывается…

— Сашенька я… Я не хочу, я… так не умею, не хочу….

— А как тогда? — Продолжает наседать Сашка. — Ты только присядь, посмотри на него.

— Не могу я, страшно мне…

— Ну что ты, глупенькая, им ведь я не убью и ничего даже не сделаю для тебя плохого… Просто я покажу его….

— Саша, Сашенька, сомлела я… не смогу… меня всю разрывает там…. я тоже… Потрогай, Сашенька, там. Нет, снаружи, только снаружи, в трусы я не дам залезть, так вот сделай… Ой, ой, ой! Ты видишь? Ты чувствуешь? Я …

Сашка поймал ее трясущуюся руку и, направляя, сунул ей свой вздыбленный и уже весь мокрый от соков ….

— Саша! Саша! — Чуть ли не в полный голос закричала Маруся. — Он твердый, он такой горячий! Что это он? О боже, что же ты делаешь, что это….

Теперь он обхватил, придавил ее тело, которое сопротивляясь еще несколько секунд его усилиям медленно, но все же, поддалось, и Маруся грузно и неизбежно осела у его ног, словно подкошенная.

Она плакала тихо, склонив голову на груди, рассыпав густые, темно–русые волосы, опустив плечи и не поднимая глаз, но прикрывая лицо, все равно, она не отпускала его и удерживала орган другой рукой. Он осторожно, слегка нагнувшись и чувствуя, что ее рука, так и не отпуская, продвинулась следом и по прежнему крепко сжимает его там, потянул, поглаживая волосы на ее голове, а потом поднял ей кверху лицо… Она закрыла глаза и боится открыть, только дышит прерывисто и сопит.

Эта картина, лицо с заплаканными глазами и то необыкновенное выражение какой–то жалкой покорности, словно подтолкнуло его, не затронув, наоборот, в этой ее покорности он почувствовал свое превосходство над ней. Потому подхватив за волосы, он сунул ей, а затем стал им тыкать по лицу мокрому от слез. Ткнул не сильно в скулу, провел по носу, рядом с зажмуренными глазами, затем, еще отодвинувшись тазом, ткнул им в губы.

— Открой рот! — Без всякого сострадания и жалости к ней, даже жестоко как–то проговорил тихо, но озлоблено.

Она ничего не успела, только слегка приоткрыла свои дрожащие пухлые губы, как он, глядя на эту покорность и податливость тут же…

— А, а., а! М…м…м! Застонал он и, закрыв глаза, понял, что выбрасывает ей на лицо то, что задумывал для другого места в ее теле. И тут словно чудо!

— Сашенька, Саша! Дай мне его я сама, сама, я знаю теперь как, я тебе все сделаю…

Следом он почувствовал, что с ней ему не будет поблажек, и ему надо будет по–другому и надолго с ней…

Потому, как только его взгляд уперся в нее на линейке школьного двора, то она, Маруся, словно почувствовала, зачем–то наклонила голову, а потом повернулась и безошибочно выхватила его тощую длинную фигуру, встретилась взглядом, а следом улыбнулась загадочно. Сашка различил, как шевельнулись ее такие волнительные губы, и она беззвучно прошептала ему: ….я хочу! Понял Сашка. Она подняла лицо и как бы в беззвучном крике, вся озаряясь лучами яркого света улицы, он только и видел ее шевелящиеся губы и как они, соединяясь и размыкаясь несколько раз подряд произнесли, беззвучно… хочу, хочу, хочу!

Все это мгновенно вспомнил Сашка, но, несмотря на равнодушие соседки, присел, положив рядом с ее книгой свои.

Пытка не пытка

Так, что же она тут читает внимательно, эта красавица?

Ничего себе! Она что же в медицинском? Да нет же, у тех своя библиотека. Зачем ей, если она учится на медика в общем зале и с таким атласом? Да, что это она там штудирует? Мельком только увидел что нарисованные кости таза и…

Девушка встала и, не обращая на него никакого внимания, отошла, предварительно захлопнув медицинский атлас.

Сашка посидел, нелепо почувствовал себя словно лишним, а следом, как это делал всегда, бросил взгляд на ее фигуру сзади.

Да, считай Сашка, что тебе повезло! И ножки и попка что надо, и сама она, а как идет? Да она не идет, ступает уверенно, твердо и в то же время плавно как кошка. Ну что же, кошка так кошка! Одной кошечкой больше, одной…Ах, аппетитная девочка какая… Нет, я ей…. обязательно вдую….. — сказал себе, хамски подбадривая.

Задуманное с книгой пришлось отложить на следующий раз, к тому же он ничего не мог осознать из того, что читал. Эта кошечка всецело поглощала его внимание, и оно заострилось именно на ней. Она поначалу показалось ему обычной пацанкой, которых он для разнообразия соблазнял и имел. При этом все они были угловатыми и немного грубоватыми, но отдавались так хорошо! И если ему удавалось, то он получал от них все, что хотел, и с любой стороны их полумальчишеских, полудевичьих тел.

И тут такое же вроде бы тело, но в нем уже что–то не так. И за грубостью, резкостью ее движений он видел женственность и какую–то даже загадочность. А какую? Вот это и предстояло узнать.

К черту того Винера кибернетика, вот расколоть женщину, это почище кодов двоичных, это ведь математика высшая с неизвестными уравнениями. А он как никак математик и высший! Потому одновременно работая в лаборатории, он и на кафедре преуспел, вел практические занятия, подменял даже преподавателей по курсу, и вообще все у него было о кей!

Ну и постель его не пустовала! Изрядно там баб всяких и девочек перебывало из института, даже продавили матрац толстож….. Он по–прежнему так был настроен ко всем им. Потому что ему только стоило… Стоило до сих пор, а теперь вдруг — никак. Странно ведь? Ну что же применим свой интеллект!

Он уже целый час, три раза выходил курить, но все так и оставалось, может быть только раз этот взгляд ее таких серых внимательных и спокойных глаз упал на него

Но, он был бы не Сашкой, которого звали все — Казанова, если бы не подкатил к ней ближе!

Он уже потерял всякую надежду, когда она вдруг и внезапно вошла в курилку читалки.

— Пожалуйста, огоньку, разрешите за вами поухаживать…А вы знаете… и дальше пошло, словно полилось из него.

И что ведь интересно, он и сам не заметил как потянулся к ней…Нет, в ней точно какая–то загадка: больше молчит, а потом его шутке слегка улыбнется и только, но так красиво и такими губками? От общения с ней у него словно ветерком повеяло теплым, мягким и свежим.

Кроме того, когда он сидел с ней, то чувствовал, как ощущает в ней то напряжение, которое он чувствовал хорошо в созревающей молодой женщине. Вот он вроде бы как будто потягиваясь назад, отклонился и быстро, словно сфотографировал ее тело глазами. Особенно его задело то тело, что на стуле сидело. А она в меру полна, бедра ее и колени слегка полноваты, но так, что сводят с ума. О груди даже не буду, то бомбы…

И вот лицо… Так осторожно, она почувствовала, пока отвернусь. Потом снова.

Так, лицо ее… Нет шея сначала… Не тонкая, гибкая, смотри ты, какая у нее пульсирует жилка… Теперь, словно губами ее целуя, пройдусь за ушком, которые она старательно прячет под волосами… Да и волосы те… сейчас я понюхаю их…

Он привстал, похлопал себя по карманам, как будто бы спички искал, а потом наклоняясь, словно случайно коснулся ее головы. Раз! О, боже мой…запах девичьих чистых волос!

Она медленно повернула голову и, не поднимая глаз:

— Вы что–то ищите, потеряли? — Красивым грудным и немного низким, спокойным голосом.

— Извините, извините… Это я спички…

— Что? Ладно, только прошу Вас в своих изысканиях моей головы не касайтесь. Не люблю я этого, мне этого не надо.

И пальцами, немного коротковатыми, слегка полноватыми с плоскими розоватыми ногтями, по своей головке рукой так…. плавно, поправляя прическу…

— Мадонна! Ей богу! Вот это баба! — Говорил он себе, выходя на перекур.

Потом быстро две–три затяжки и назад в читальный зал, чтобы ее со стороны еще раз рассмотреть.

Ее фигурка все время в его внимании. Она немного грузна, но не полна, какими бывают такие девки сисястые, а худощава, но ноги, о боги! Да именно эти, такие немного полноватые с потолстевшими щиколотками…

Он знал таких, то редкость, потому что обладательницы их всегда имели успех у мужчин. Именно вот с такими щиколотками, как у тех проституток, что стоят на дороге, отставив точно такие же сексуальные ноги, так вот у них эти ноги словно соединяются где–то с мозгами. Оттого и становятся обольстительно желанными.

Он еще глянул и понял, что только с ней будет. Потому, когда вернулся и сел на место рядом, то уже просто гудел напряженно весь от желания и ожидания, поглощая энергию молодого создания. Обычно он чувствовал, как девка ощущала, словно каким–то дополнительным третьим чувством его внимание и присутствие рядом.

О, это надо прочувствовать! Нет, с какой–то иной дамой средних лет, в самый раз, но нет в той такой свежести и ожидания, что в теле молодой девушки. В такой даме, как правило, только томление и страсть, желание себя предоставить, удовлетворить, насытить лоно, отобрать у мужчины чуточку жизни для себя. Они ведь, по большей части, все больше эгоистки. Не верите? Вот вам факт.

Ну, хоть бы раз кто из них спросила, а ты Сашка хочешь поесть, тебя накормить борщом, который я специально сварила сегодня для тебя?

И всегда с ними не так! Какая там кормежка, только и слышишь от них: иди сюда, давай целуй, обнимай, раздевай и вытаскивай побыстрей.

А вот с молодыми и без всяких закусок, он их просто поглощал, ел не наедаясь. Особенно, когда он открывал впервые в ней молодую женщину. И это все, что впервые ощущал, она ему как новую жизнь прибавляла! Все поливала в нем жизни эта их нерастраченная страсть.

Поэтому, когда она стала собираться, он тут же с ней встал, проводил. Библиотекарша Ленка, взяв книжки как–то с ревностью с ним, но все обошлось хорошо. Вышли. А они уже не сторонились, ведь Сашка старался из кожи лез вон… И снова загадки…

— Нет, Александр, не надо меня провожать! Спасибо, и телефон свой не дам. Так что извините, но мне пора. Спасибо за красноречие и старанье угодить. Но меня Вам не завоевать… Я сама из воительниц, амазонка я! Воюющая амазонка.

— Ну хорошо, хорошо, Вас только Амазонкой и звать, и больше никак?

— Достаточно. Прощайте!

— Ну как? Я не хочу Вас терять, вот моя визитка и телефон. Возьмите, прощу Вас.

— Оставьте при себе. Мы навряд ли когда увидимся, прощайте…

Повернулась, а он в самый последний момент к ней приблизился, намереваясь поцеловать, но она ловко крутнулась, уклонилась, и все равно он успел, отработанным жестом, визитку ей сунуть в карман незаметно.

Решение окончательно, обжалованию не подлежит

Юлька стразу же в ней почувствовала перемены.

— Ты не хочешь со мной спать?

— Нет, Барбоска, не спать, а лежать в этой вонючей норе. Неужели тебе самой не противно в такой вони жить?

— Потому ты с профессором в его дворце, что ли?

— И потому и потом, я ведь в городе бываю, и ты знаешь, от такой вони люди шарахаются от нас. Мне, например, чтобы посидеть в библиотеке пришлось в баню сходить, и, спасибо тетке той, что позволила оставить свои вонючие шмотки. Переодеться, надушиться пришлось, и только потом я смогла выйти к людям.

— Да врешь ты все!

— Ничего я не вру, ты даже не видишь во мне никаких изменений, просто вонять я уже не хочу.

— Опять врешь! Я что же не вижу, что ты в город, потому что в одном месте зачесалось! Ну, скажи мне, что я не права! Так, давай мне не темнить, как его зовут, говори уже, Пи….демона? Кого ты подцепила? Кто тебя будет душить? Он, наверное, из бомжей?

— Нет, почему же?

— Ага! Я так и знала… Ты так и ни разу ко мне не пришла после всего, что было, и ямы… Ну конечно, куда там? Я ведь урод, у меня швы, раны на руках, на лице, тебе все во мне напоминает Фашиста, и ты так же ко мне, как к нему стала относится… Отстань! Отойди я сказала…

— Дура ты и ничего не знаешь!

— Конечно, а кто же я? Бомжиха вонючая, а ты у нас королева! Смотрите, как вырядилась и даже туфли надела! Не подходи я сказала! Не пачкайся об меня! Уходи!

Женька крутнулась и, сгорбившись сначала, но потом вскинув головку, гордо стала шагать, а ей вслед Юлька закричала озлобленно.

— Нечего тебе здесь делать! Иди отсюдова! Таким чистеньким не место среди нас! Вали давай, покуда цела, шлюха! Давай вали, не оглядывайся, поняла? Я сказала, вали на …..!

И Женька решила свалить, но куда? От криков несправедливых и от обиды хотелось курить, она полезла за сигаретами и рука натолкнулась сама на жесткую бумажку. Так, что это? Сашка? Вот же мерзавец, … как его там? Беркович — прочитала фамилию на визитке.

И кто это доцент? Это что же, Сашка профессор? Когда это он сумел? Вот же прохвост! Надо спросить профессора об этом доценте, уточнить, что–то не верится мне, чтобы он такой молодой и уже профессором стал. Что–то не так. А потом задумалась. А может плюнуть на все и рискнуть? И от этой мысли кровь прилилась, дыхание прервалось..

Профессор ей все пояснил, что доцент это научное звание, а должность может быть …

Женька не слушала, ее мозг уже лихорадочно работал, включился, и у нее вызрело решение.

— Так, Профессор, я ухожу ненадолго, может дня на три, может больше, постараюсь дать знать о себе. Вы, пожалуйста, Юльке не говорите, что я в город ушла, нам ведь там появляться никак нельзя. А мне надо так! Понятно?

— Ничего не понятно милая Евгения. Вы уходите от нас, можно сказать, посреди ночи и что это, позвольте сказать, за спешность такая? Я Вам сварил похлебку, простите, поесть, а Вы бросаете нас и потом, где же Вы будете там спать, есть и на что? Вот что красавица и не возражайте, возьмите, это я вам отдаю, когда–нибудь отдадите. Мне ведь деньги тут ни к чему, у нас тут светлое общество построено, коммунизм, если хотите. От каждого мусорщика по способности, каждому бомжу — по труду! — Кхе, кхе! — Прокашлял.

— Видно пришла ваша пора? Я понял, что вы вынашиваете план отомстить им? Ну ладно, молчу, все, я нем, как рыба, кстати, чтобы вы знали, существует рыбий язык…

Женька с тяжелым сердцем уходила в темноту, в сторону огней города и чувствовала, как ей вслед смотрел профессор, который, как всегда оказался лучше их всех….

И что? Что дальше? Я сейчас, как последняя баба к нему, этому Сашке, такому ловеласу опытному и что потом? Это что же, я вроде бы как сама набиваюсь к нему и лезу в его постель?

От этой мысли сразу же заныло и стало тревожно, и в животе заурчало. Видно и поесть уже надо было, ведь с самого утра, устала уже. И потом это надо же было выдержать, когда вокруг столько людей? Но там, где я была, тех сволочей не бывает, поэтому я была спокойна, хотя…. Вспомнила, как внутренне напряглась, когда паспорт тот чей–то утерянный в библиотеке показывала, прикрывая фотографию. Там хоть и похожая на нее, но все равно не она, та была рыжей, наверное, а я темная и потом у меня же нет такой губки надутой, как у той девушки, что на фотографии? Да, кстати, чуть не прокололась, когда та беременная библиотекарша, заполняя билет членский, спросила меня об адресе. Хорошо, что сообразила и ей так, с некоторым пренебрежением.

— Да откройте и посмотрите сами прописку, я же не бомжиха какая–то?

Почему–то так вырвалось, наверное, от того, что волновалась и что только и думала сейчас, как бы не провалиться с подставными документами.

Потом напряглась, когда Сашка подсел. И первая мысль была вскочить и бежать. А вдруг это от них, и они следили за ней? Но этот парень оказался неплохим и все пытался с ней познакомиться. Как, да как зовут, чудак! А я от волнения и всего происходящего просто забыла. Ведь могла же просто девчонка забыть? Ведь так же бывает у них? А почему у них? Теперь уже — у меня! Потому что я теперь Самойлова, Самойлова Светлана Ивановна, …года рождения и проживаю по адресу….. Это она теперь твердила, заучивая наизусть и вживаясь в свой новый образ, шла навстречу огням большого города. Главное, решение принято окончательно и обжалованию не подлежит!

Ляп

Юлька не могла успокоиться и, поворочавшись в своей норе, выползла. Привычный вид темной и вонючей свалки успокаивал и настраивал на мирные эмоции. К тому же, как всегда что–то горело, распространяя вокруг едкий и удушливый запах и дым. Но Юлька не замечала этого, ее мучил все время один и тот же вопрос? Так она изменила или … Нет, с сожалением поняла, ее Женька уже не с ней! Произошло самое худшее, чего она больше всего боялась. Эх! Да, черт побери! Если она так, то и я имею право на свою собственную жизнь! А вот я тоже возьму и оторвусь на полную, как там Купчиха говорила? Хочешь оторваться по полной, тогда с нами давай на гульки с девчонками. Это надо же и слово такое придумали, гульки. Уж лучше бы сказали, что на вечеринку бабскую и б……… Да, что это она там насчет каких–то любовных интрижек намекала, все мне о девках и той, какой–то особенной и богатой, которая все это устраивала. Да, а где это все проходит? Понятное дело, что не на мусорке нашей, а где тогда?

И она, больше не от желания получить удовольствие, а больше от желания насолить подруге своей все же решила присоединиться к тем обитательницам свалки, которые собирались как раз на эти гульки с девочками. Пошла к ним, но по дороге все равно завернула к Профессору.

Через десять минут она уже чуть ли не бегом от него.

— Ах ты дрянь! Ах, ты б……! Я‑то думала, что она к нему ночевать, а она оказывается в город! К тому, кто ее трахает там!

О том, что Женька трахается уже с каким–то мужиком она и не сомневалась. Потому что, уже сидя в яме, они поняли и почувствовали, что ими воспользовались как женщинами. Сначала какую–то дрянь проглотить заставили, а потом… И тут ее словно горячей водой, кипятком с головы до ног. Вспомнила толстую, неприятную рожу мужика какого–то, кто ее, как она догадалась, имел в полубессознательном состоянии.

— У гад! Сволочь! Убью….

— Ты что такая? Что злая такая? Может, выпьешь? — Спросила Купчиха.

— Давай! Я сегодня гулять хочу! Эх! Так кто ты говоришь там такая пышечка игривая….

Потом Юлька не запоминала всего, а только урывками просветления между минутами временного отрезвления. Вспомнила, как они переоделись и как ей было противно, она и от этого пила, потому что никак не могла смириться, что они надевают одежду с мертвяков, как говорили девки.

— И не с мертвяков, девки, — говорила Купчиха, — просто люди приносят одежду, чтобы переодеть своих к похоронам, а одежда эта в таком количестве не нужна. Особенно белье женское.

— Вы что же думаете, что их там в этом, где белые тапочки надевают, — она старательно избегала называть это место, так как боялась, как и все остальные обитатели свалки, — там им трусики и лифчики надевают? Вы хотя бы тех, кто там работает, видели? Там же одни чокнутые, и говорят, что они там со жмуриками …..! Так что берите и одевайте, вся одежда хорошая и никто ее ни на кого не надевал после того, как хозяева этой одежды представились.

И хоть Юлька соглашалась, но все равно не могла себя пересилить и рыться в вещах, принадлежащих когда–то живым владельцам, которые им привозили и просто за бутылку самогонки отдавали какие–то темные личности и старушки.

Поэтому она под одобрительные возгласы подруг хлопнула почти полный стакан самогонки и, уже осмелев, стала ковыряться в куче женского белья и одежды, подбирая себе вещи не только по росту, но и помоднее. Вскоре ее бы уже не узнали, так как весь тот хлам и вонючие вещи, в которых они шлялись, валялся под ногами, и сама она уже красовалась перед большим, в человеческий рост зеркалом, каким — то чудом оставшимся целым на свалке.

— Ну! Что я говорила! Смотрите, какая краля у нас Жафрэ.

Так ее прозвали за то, что, во–первых, она слегка прихрамывала, а во–вторых, что как–то разделась и, загорая, они все увидели на ее теле шрамы, оставленные после побега. А так как Юлька выглядела все–таки симпатичной девчонкой и часто рассказывала об Анжелике, то ее так и прозвали, как любимого той самой Анжелики, намекая ей, что Жека, это и есть ее Анжелика.

— Да ладно вам. Какая там краля, бомжиха грязнючая! Мне бы еще помыться….

— А ты что, не знаешь?

— Что я знать должна?

— А то, что мы гуляем с девками в сауне!

— Какой сауне? Да не смешите меня. Кто вас туда пустит?

— Нас не только туда пускают, а привезут и кормят, и потом там такие удовольствия…

— И где это? Что за удовольствия? По–моему за все удовольствия надо платить, а вы чем же платите?

— Что? Да вы девки того, наверное! Как же вы так? Вы что, все как одна записались в лесб…

Договорить ей не дали, потому как забежала Стрема, громко и радостно закричала:

— Приехала! Кто не успеет, остается! Давайте бабы, поедем и хоть с мужиками не ….. да хоть пожрем и напьемся…как следует!

И тут же за ней следом, кто бегом, а кто степенно, как Купчиха и Жафрэ. Самое интересное, что все садились в автобус, в котором уже сидела и командовала всеми какая–то размалеванная и довольно упитанная молодая девица. Купчиха толкнула Юльку.

— Вот эта прибацанная и есть та самая баба, кто нас трахает, но так замечательно… И покормит и напоит в сиську. Не боись Жафрэ, двум смертям не бывать, а одной, да с такой как ты…

— Но, но! Я не по этому делу.

— Да брось ты, что ты из себя ц….. строишь? Все ведь о вас с Жекой знают. Что не так, что ли?

И по тому, как сразу же все оживились, как загалдели все разом, Юлька поняла, что неспроста все у них оказывается. К тому же, просто так трахаться не хотелось и, как говорили бабы, для этого надо было, чтобы… свечи зажгли, и шампанское на столе стояло… И потом, чтобы не воняло…, да и чисто чтобы было. А на свалке, где найти такое место, вот и гуляли с какой–то, как та же Купчиха сказала, с извращенкой, дочкой какой–то крутой и ее мамашей. Но той, вот уж перетраханной всей, так это уж точно!

Автобус поехал, и девки вдруг запели разом, чего не происходило с ними никогда…

Юльку все это будоражило, и в то же время она чувствовала, что ей недостает ее Анжелики, Женьки рядом. Но так длилось только минут пять, потому как к ней, отталкивая Купчиху, плюхнулась на сиденье рядом та самая Прибаца.

— Бахнешь коньячку? Ты–новенькая, что–то я тебя раньше не видела, ты когда это в Коммунизме объявилась? Коммунизмом все называли свалку.

— Слушай, хватит трепаться, дай бахнуть и сигареткой меня угостишь?

Уже по пути, Прибаца полезла к ней целоваться и что удивительно, что и Юлька стала почему–то тоже с ней целоваться. И хоть вокруг шумели и галдели девки, но потом, отчего–то вслух стали считать время ее засосов с этой девкой.

— Пять, семь…десять… — Услышала Юлька и тут же почувствовала, как та, целуя ее до боли в губы и затягивая язык к себе в ненасытный рот, ее рука, этой Прибацы полезла под плащик, сжимая ее грудь, перебивая удары сердца и воли…Из автобуса она так и вышла, в обнимку и та ей.

— Ты со мной сегодня! Я тебя хочу… Не бойся, я умею любить, заниматься любовью с такими серьезными и хорошенькими… Идем уже, я не хочу ждать…

И потянула ее куда–то, через темный и незнакомый двор, потом в какой–то подвал, который, как оказалось, и был той самой сауной.

Она как в тумане все воспринимала, может от того, что опять пила коньяк? Ох уж мне этот коньяк! А может от ее тела, такого мягкого, горячего, нетерпеливого и ее наглого языка? Ох уж мне это женское тело и их язычок….

В сауне она сразу же расслабилась и, позволяя ей себя раздеть, почему–то подумала, что вот она жизнь! Вот оно тепло, чистота, и горячая вода… много воды…

Потом уже урывками, то пропадая в каком–то блаженстве и нереальности происходящего. Смутно помнит, как мелькали чьи–то обнаженные тела, как ее целуют, гладят горячие, мягкие руки и не одни, а сразу же несколько, и как все они мягко и бесстыдно погружаются в ее тело… И она от всего этого засыпает, плывет и только вздрагивает от поворотов тела, раздвижения собственных ног… Потом сильная, непреодолимая страсть! И она кому–то..

— Еще, еще я не кончила еще…. Я хочу…еще, еще…

Очнулась от тепла и мягкой влаги вокруг. Тихо, темно и только где–то из крана вода тихонечко нежно журчит и …. Стон. Он что, почудился? Нет, повторился снова, доносится откуда–то оттуда. Полутемно и тепло, села, себя, как могла, оглядела. Голая, обнаженная, но чистая и распаренная и потом ведь какая–то…. легкая, словно воздушная… И сразу же, это в себе почувствовала… Стон громче, следом кто–то голосом знакомым и женским… Встала. Она оказывается одна лежала в комнате без света, на полке широкой и без халата, вообще без одежды какой–то. Два шага проделал нервно, почувствовала, что все еще пьяная. Дверь слегка приоткрыта в соседнюю комнату, и она почему–то сквозь просвет посмотрела… Теперь увидела это.

Напротив, заступая разведенными ногами на тело, прижимаясь к соскам на груди у Купчихи, сидит Прибаца и машет бедрами, размазывает по ней свое лоно. Причем, это делает с размахом бедер, прижимаясь к соску своим лоном бритым. А рядом, чуть в стороне от них какая–то пара приняла позу для лесбийских утех, только не как трибадия классическая, а как–то вот так, шиворот на выворот. Тела их распластаны, и лежат одна на спине, а вторая на животе, повернутые в разные стороны. При этом одна, словно в шпагате легла животом на ее ногу, отставив свою распрямленную ногу в сторону. Другую ногу согнула в колене и прижалась лоном к обнаженному месту между ног у подруги. А подруга, на спине лежа, развела ноги, одну ногу просунула вдоль туловища к лицу подруги, вторую согнула в колене и прижалась к любимой. При этом протянула левую руку, дала захватить ее согнутой левой рукой подруги. Я вижу, как она лежит на спине, как колышутся ее груди, как откинуто, обращено вверх напряженное лицо и слышу, как она стонет. Вторая, лежа на животе, обращая к ней свое лицо, притягивает за руку, потом отпускает, притягивает и отпускает…Вот стон усилился. Теперь уже к ним добавляется стон Прибацы, следом Купчихи.

— Делай еще, ну же! — Звучит от одних. От другой пары, что лежа. — М…м…м!

— Делай, еще, еще — От одних. М…м…м, еще, еще, еще! — От других. И эти две пары двигаются, прижимаются и сношаются!

А вот и другие, кто обнимается и лежит, кто целуется, посматривает на участниц. Вообще, все как в борделе, только все из них подруги мои по свалке.

Я уже решаюсь выйти, как Прибаца встает, утруждаясь, отрываясь разведенными ногами от соска Купчихи.

— Кто хочет сто баксов, бабы? — Говорит.

— А что делать, лизать или дать? — Спрашивает кто–то.

— Дать мне… — Я, я! — Девки наперебой, а она выждала и потом…. — дать залезть мне

рукой! — Ну и кто? Кому сто баксов отдать? Тебе? Нет? Тогда тебе? Кому?

— Мне! — Говорю выходя. Пусть, думаю, полезет, а я ее не пущу и все равно расколю на сто баксов. Уж больно мне нужны они для одного дела.

— Ты? Да у тебя там…

— Так! Готовь мне сто баксов!

Девки со стороны… — Жафрэ оставь это, порвет ведь, ты хоть поняла, как она к тебе? Потом кто–то. — Пропала баба, порвет ведь ее, как тапочек…

— Не переживайте бабы! Мне надо сто баксов, пусть лезет, впервой что ли?

— Жафрэ, оставь, это дурь! Она не пройдет!

— А спорим с тобой! Что? Боишься!

Прибаца подходит, берет за руку и отводит ее за собой.

— Ты что же? Хочешь попробовать? Я думаю, что ты блефуешь.

— Я? Да я…, да мне Фашист туда…

— Кто? Откуда ты знаешь Фашиста?

— Как это откуда? — И тут она поняла, что пропала, по пьянке ей проболтала.

— Я… я не знаю, я слышала… Вот и ляпнула….

— Постой, постой! А шрам твой откуда?

— Откуда, откуда, от верблюда! — Пробует выкрутиться.

Прибаца явно занервничала, а Юлька, желая отмазаться.

— Ты знаешь, а мне так понравилось с тобой… давай пойдем еще….

Прибаца остановилась, потом прямо в глаза ей. Они с ней секунды переглядываются. А потом она словно что–то придумала…

— Пойдем! Иди за мной!

— Куда?

— Иди, иди, Жафрэ, так тебя, кажется? Сейчас мы с тобой зайдем … И сама потянула ее за собой, куда–то по коридору, крепко удерживая за руку.

— Куда мы идем, мне надо с девчонками!

— Куда надо, туда и идем, сука! А ну замолчи! — Внезапно ей.

— Стой! Я не пойду никуда! Куда ты меня за собой тащишь? — Начинает сопротивляться… — Ах, ты! Отпусти, слышишь? Я закричу!

И вдруг Прибаца сама ей.

— Хорошо! Ты свободна! Хочешь уйти, уходи, только потом, вместе со всеми. Понятно? Вот и хорошо. Я так и думаю Жафрэ, что ты все поняла. — Отпустила руку.

И хорошо, что отпустила, потому что у Юльки тут же внезапно рука предательски задрожала. Она развернулась и ходу назад к девкам.

— Ну что Жафрэ? Она тебя вы…….? Тапочек не порвался? Ха, ха, ха!!!

Потом всем разрешили отдыхать. Юлька теперь неотрывно следила за Прибацой, почувствовала от нее опасность. Она вроде бы с ними, но потом исчезла. И пока она терялась в догадках, Прибаца снова объявилась с коробкой. Оказалась еда и бухло. Пока все, толкаясь, уплетали, выпивали, Юлька все не могла отойти от своей оплошности. А потом, ведь вся сжалась и только делала вид, что пила. Какой там! Отчего–то испугалась, пить не стала, обманывала. Подумала, что вдруг, как тогда, оно отравлено это вино, и мы завалимся.

И так, как боялась, так потом и произошло!

Девки курили, а потом, то одна, то другая отключались. И она, понимая, что выделяться нельзя, следом за ними прилегла и прикрыла глаза….

Провалы

Сначала лежала с прикрытыми глазами, но ничего не происходило, только стон и похрапывание подруг обнаженных. Потом я уже сама начинаю сомневаться. А может быть, это мне только показалось все? Может я просто с перепугу.

Что? И вино отравленное тоже? Нет, держись, как бы тебе не хотелось спать, жди, не выдавай себя. Время тянется медленно, и вот я уже проваливаюсь, ловлю себя, стараюсь крепиться, но веки сами смыкаются, как ни стараюсь, а все рано засыпаю….

— Эта? — Слышу сквозь сон.

Как удержалась? Может от страха, потому что голос этот сразу же опознала. И боясь пошевелиться, даже прекратила дышать. Я так испугалась, так зажмурила глаза, что когда мне чьи–то пальцы их попытались открыть, я так их сжала…

— Не знаю, не похоже как будто. И потом она вся в шрамах и морда, порезанная у нее.

Потом с радостью чувствую, что тот, кто склонился, теперь уже стоя надо мной.

— Нет, не она. Я ту запомнил, у нее эта такая ……. маленькая была.

— Палыч! У этой тоже не очень–то. — Слышу голос Прибацы.

— Что? Маленькая и узкая?

— Да нет, в меру. Но хотела проверить. Может она уже у нее разработалась и раздалась? А может это все же она? Потому испугалась, когда я ее потащила к тебе? Я же поняла, что она знает Фашис….

— Заткнись дура! Никогда больше не произноси этого имени. Нет его! Все, был он и весь вышел. Да и яйца его так забавно оторвались и по дороге раскатились…

— Ну, видно было за что. Он же столько баб пер……. Ну что ты, Папка! Я поняла все, поняла! И не надо меня воспитывать, ты на себя посмотри! Ты почему здесь, может это твоя работа, только ты столько уже малолеток перещелкал, что уже эту опознать даже не смог? Ах, Папка мой, Папка! Стареешь?

Потом шаги, и я, не выдержав, в ужасе, сквозь приоткрытые, дрожащие ресницы вижу, и не думаю, что ошиблась, разглядела того гада толстомордого, кто насиловал меня и мою Женечку родненькую, я его опознала, и следом догадка! Это что же, мы у него в доме, вернее, в сауне? Прибаца — это его дочь, что ли? И что же теперь выходит, что я с ней в засос и что она меня потом…?

И оттого мне вдруг так плохо стало, что я вдруг, как вырву все из себя…

— Ну, б….. началось! Только заср……. мне сауну, я вам матки повыверну б……

Слышу, как он ругается, возмущаясь, и как они уходят, затихая своими страшными, нечеловеческими шагами.

— Вот бы сейчас швырнуть им гранату? — Прошептала.

Дверь снова открылась и появилась Прибаца. Сердце замерло от страха, голову наклонила.

— Так, как тебя там, Жафраха, Рыгота? Вот что, там в коморке ведро и тряпка, за собой вымой все, понятно? Да, слушай, еще вот что…может ты поработаешь в сауне немного?

— Как это? — Хриплю от испуга. — А сколько заплатишь? Мне надо сто баксов!

— Сначала заработай дура, а потом уже сто баксов! Ну, не смотри так! Сказала, что сто баксов, так дам, только сначала ты их отработай!

— А что еще надо тут делать, убираться, услужить и, наверное, с ними …….?

— Да кому ты такая нужна кроме меня? Соглашайся! И потом, воды горячей, сколько захочешь, а за коморкой там можешь и отдохнуть, в холодильнике закусь и пойло, но оно не для тебя, понятно! То для гостей. Белье, халаты, шлепанцы, простыни, полотенца и все для душа в шкафчике. И там же аптечка медицинская на всякий случай. Ну, как ты решила? Согласна? Ну вот и хорошо. Бабы уедут, и ты уже все убирай, продезинфицируй как следует, а потом к тебе придет комендант и все покажет, что надо для сауны. Пока!

И уже на выходе обернувшись с улыбкой ехидной и угрожая явно.

— Это он ошибся, а вот я сразу же догадалась, откуда ты знаешь Фашиста! Так что ты на примете пока у меня, посиди тут, подумай, может, еще пригодишься? А нет, так все зависит теперь от тебя, или мне служишь как собака или….

Она вышла, а я, сожалея, что у меня так и не оказалась гранаты, чтобы ей следом…

Кстати. Профессор все мои планы о мести отвергал. И нож, и выстрел, все отметал на месте. Насчет мины сказал, что, во–первых, это опасно, во–вторых, уметь надо и пострадать могут невинные люди, особенно дети, они ведь такие любопытные. Потому все варианты отмела и уцепилась лишь за ручную гранату.

— Не волнуйтесь, Профессор, я как швырну им лимонку под ноги, так они все разлетятся на мелкие кусочки!

— Э нет, дорогая бомбистка, так нельзя. Раз бросаешь гранату в них, то самой надо укрыться. Потому что у лимонки, как вы изволили обозвать ручную гранату Ф-1, дальность разлета осколков около тридцати метров. Но граната — вещь коварная, возможно, что отдельные осколки залетают и на двести метров. А практически от любых боеприпасов любых калибров: снарядов, бомб, минометных мин основная масса осколков летит не дальше тридцати пяти метров. Ну а дальше — это зависит от везенья. Если повезет, то и в метре от гранаты ни один осколок не достанет.

— Нет, мне так нельзя, надо наверняка.

— А наверняка, как Вы изволили говорить, надо ее применить в закрытом помещении.

— Ну и как это проделывать, можете рассказать?

— Граната — это боеприпас дистанционного действия, то есть броском от себя ее надо доставить к цели, где она разорвется через три и две десятых тире четыре и две десятые секунды как солдат выпустит ее из рук.

— Ну и как же тогда взорвать и самой остаться живой? Уж больно пожить еще хочется да посмотреть на похороны врагов.

— Для безопасности обращения, переноски граната снабжена предохранительной чекой с рычагом. Общий вес гранаты с запалом шестьсот грамм, примерно как вес булки хлеба кирпичика. Заряд тротила массой шестьдесят грамм, запал гранаты универсальный.

Для применения гранаты необходимо разогнуть усики предохранительной чеки, взять гранату в правую руку так, чтобы пальцы прижимали рычаг к корпусу. Перед метанием гранаты, продев указательный палец левой руки в кольцо чеки, выдернуть чеку. Граната может продолжать оставаться в руке сколь угодно долго, пока не отпущен рычаг, ударник запала не может разбить капсюль. После выбора цели бросить в цель гранату. В этот момент, рычаг под воздействием пружины ударника повернется, освобождая ударник, и отлетит в сторону. Ударник наколет капсюль и через несколько секунд произойдет взрыв.

Вам понятно, мадам? Да кстати, некоторые историки утверждают, что основой для разработки Ф-1 послужили французская F-1 модели тысяча девятьсот пятнадцатого года английская системы Лемона, вот, откуда, пошло такое название.

— Слушайте, а я и не знала, что так сложно все! Ну, граната как граната, а тут рычаги, какие–то секунды и чека какая–то? А вы научите меня, как стрелять из нее?

— Не стрелять, а применять, только Вам–то оно зачем? И потом сил у Вас маловато, не сможете Вы ее на безопасную от себя дистанцию отбросить! Погибнете сами и людей невинных погубите.

Эх, Профессор, знал бы ты с кем ты связался? Я ведь настырная. Эту самую лимонку я заказала только так, чтобы никто и не догадался. Мне сообщили, что граната будет. Я профессора нашего попросила, чтобы он написал все как надо специалистам. И вот читаю его записку.

«Пожалуйста, передайте гранату ручную марки Ф-1, снаряженную полностью для применения — боевую, с рубашкой и предохранительным механизмом. Цвет зеленый, рычаг не окрашен 1-шт. Оплату гарантирую наличными»

Цифру один исправила и получилось. «…Цвет зеленый, рычаг не окрашен — две шт.»

— А две зачем–то? — Спрашивает Профессор.

— А как же, одной мало будет, мне надо наверняка и потом, если не получится с одной, я им вторую подсуну, или если сорвется все, то я себя саму разнесу, чтобы не издевались да не мучили фашисты какие–то!

— Ого, милочка, какие Вы решительные, только вот с деньгами у нас туговато. Вы уж, пожалуйста, сами ищите их, не хочу я террористок снабжать, не профессора это дело, другое дело, консультации и как что….

Вот я и искала эти сто баксов и за первую же возможность заработать хваталась!

И пока Юлька старалась выжить, зарабатывая на осуществление плана мести, Женька уже приближалась в потемках к своему дому. Не могла ведь мимо пройти, так захотелось хоть что–то о своих мамках узнать ей!

Снова Сашка

В дом к себе не пошла, побоялась, а вдруг они нас ищут? Потому ушла, присела на скамейку напротив окон. Смотрела на окна свои и Юльки, в нашей квартире только горел свет на кухне. Потом вижу, как вышел мужик незнакомый на балкон и закурил, а за ним тетка чужая, она к нему припала. А где же мамка? Что–то тревожно мне стало.

Потому решила к отцу обратится. Ведь о том, где он с новой семьей живет, те наверняка не знали.

Никого не застала дома. Зашла к их соседке, она меня подкармливала не раз и та рассказала, что об этом в городе знали, что мы и наши мамки пропали. Потому обрадовалась, заспешила с вопросами, но я ее сама опередила и все о мамках наших просила сказать хоть что–то.

— Не знаю, что даже сказать. Одни говорят, что бросили вас и сами уехали, другие слышали, что и вас с собой захватили. А третьи что–то недоброе говорили, потому я рада, что вы с сестрой живы. А о мамках, думаю, не беспокойтесь, найдутся, ведь, в конце концов, они же не маленькие девочки, а мамки!

А потом, вздохнув тяжело, добавила, что мамки видно плохие, раз остались без деток, и люди чужие почему–то в ваших квартирах живут. А где вещи и мебель не знает.

Вот это была очень плохая новость!

От волнения, от испуга Женька не знала, к кому обратится, но почему–то решила от этой соседке позвонить Сашке. Видно от того, что о нем думала все время.

— Александр?

— Да! Простите…

— Это я!

— А, узнал Вас Амазонка! Что — то Вы поздно.

— Что, совсем поздно и место забито?

— В этом смысле оно для тебя открыто! А ты где, могу я тебя увидеть? — Почему–то на ты мне.

Потом я еду к нему, даже не знаю сама почему? Вошла в дом, поднимаясь по лестнице, все считала квартиры на этажах и замерла перед самой его дверью. Стою и никак не могу придумать, о чем говорить, и вообще… Слышу приглушенно за дверью голоса: его и какой–то девицы.

— Ну все, Беркович! И не надо меня провожать! — Говорила, ругаясь и обижаясь, девица, выходя из двери от него. А я отступила вниз по ступенькам и слышала все.

— Ну Зайка! Ну не сердись, понимаешь, это ведь моя мамка решила меня навестить, и мы с тобой в следующий раз…

— Ты что, доцент, за кого ты меня принимаешь? Я хоть и блондинка, но в дуры не записалась! Знаю я, какая к тебе придет мамка! Наверное, предовая давалка!

Почти крикнула и, хлопнув дверью, пошла вниз на меня!

— А, мамка? Что, нет? Ну, тогда, давалка! Посторонись да, отцепись б….!

Сказала злобно и по лестнице каблуками застучала, и я только слышала следом.

— Дура я дура! Ведь говорили бабы…. На что я надеялась…

И дальше только стук, стук…каблучками по лестнице. Ну, а я на что понадеялась?

— Кто? — Слышу из–за его двери.

— Это я, Александр!

— А заходите Амазонка, как рано вы нарисовались! Что нет? Не рано? А кто Вы, раз не Амазонка?

— Я мамка, наверное, так мне представиться надо бы или я новый зайка?

— А Вы все слышали? Ну что же, проходите все и зайка, и мамка и …!

— Светлана Самойлова!

— Ну что же, проходите и… Самойлова Светлана… и..

— Ивановна!

— Ну что же, Ивановна, так Ивановна. Заходите все! А чай будете, Зайка Ивановна?

Первое впечатление самое сильное! И он, и они сразу же нравятся друг дружке, к тому же он сейчас, сидя напротив, разглядывает ее лицо, руки и все то, до чего так настойчиво приникают глаза, и ему все хочется увидеть ее, как тогда. Потому он встал, подошел к столику напротив, что–то делает, говорит, а сам все глазами ее тело осматривает с ног до головы. А ведь оно еще сексуальнее и желанней, особенно вот коленка ее, что красиво и заманчиво, выпукло, открыто отсвечивает и мешает ему говорить. И вот, ну это, это…

Она осторожно сбросила ногу с ноги, при этом он мельком, попытался что–то увидеть там у нее между ног и… попался. Попался как мальчишка, что украдкой подглядывает за женщиной, когда та в короткой юбке сидит.

— Что? — Вдруг спросила его, перехватив его неосторожный взгляд. — Знаете Александр, я, наверное, пойду…

— Почему?

— Да потому что я не привыкла вот так, чтобы меня рассматривал такой раздевающий взгляд!

— Прости! Ты не поверишь, если скажу тебе, что я с собой ничего не могу поделать и мне так и хочется на тебя… — Хотел сказать, что смотреть на тебя, а она перебила и, глядя в глаза.

— …Залезть? А потом взять и затрахать меня? — Жестко сказала и опустила глаза.

Он замотал головой, замычал и уже готов был ей отрицать все, объяснить, что нет, мол, не так, что ему просто не отвести от нее глаз и что она так ему нравится, и что он…Но сказал о другом:

— Ну, зачем же Вы так? Вы не обижайте меня, ведь я же сказал, что мне нравится все в тебе и потом…

— Ну и что же потом? — Подняла встревоженное лицо и смотрела открыто на него с глазами полными слез.

Он сделал шаг, присел, обхватил руками за бедра, склонил голову к ней на колени и прошептал…

— Что хочешь делай со мной, но только не прогоняй… Я ведь дрожу, пред тобой как маленький мальчик… и ничего, ничего не могу поделать с собой…Прости, что такое говорю, но я, правда, тебя хочу…

Она горячая, теплая, мягкая, особенно там, где руками взялся за бедра…

— Мне что после такого признания надо бежать в кровать?

— Нет! Целовать…Нет, не отрывай меня от себя! Я не хочу без тебя, я уже не могу,… прошу тебя не отрывай меня от себя!

Она уперлась рукой в плечо и настойчиво пытается оттолкнуть его тело, голову с колен, но он так крепко прижался к ней, обхватил и, пока она пытается оторвать, разомкнуть его руки, он ей со страстью…

— Я не знаю, кто ты, откуда появилась в моей жизни, но ты меня притягиваешь, как волшебным магнитом… Я скорее умру, но тебя не упущу, не хочу, не могу, прошу… Ты меня слышишь?

Она все ровно пытается освободиться от его захватов бесстыдных и наглых, но, сколько не пытается оторвать его руки, у нее не получается…

— Я так и знала, что мне придется отбиваться, освобождаться от приставаний, ведь это же так понятно… одна, потом другая…, а завтра третья… Не получилось с одной Зайкой, теперь можно с другой! Ну все, пустите! Мне неприятно, Вы мне делаете больно! Александр!

— Отпущу, если только ты согласишься со мной….

— Нет! И даже не проси!

— Дай мне хоть слово сказать…

— Отпусти, слышишь?

— Ну обещай мне, что ты хотя бы со мной чай попьешь…

— Ну пусти, ну же?

— Нет, сначала дай мне слово!

— Ну пусти, пусти, Александр!

— Слово, и я тут же отпускаю.

— Ну хорошо, хорошо! Теперь отпустишь?

— Теперь, если ты не обманешь и спокойно расскажешь мне, что с тобой произошло, я отпущу. Ну? Прошу ведь! Ты что же мне не веришь?

— Нет!

— Нет твердое или…

— Ну, не знаю? Все от тебя будет зависеть в дальнейшем.

— Ну, если в дальнейшем, то я отпускаю. Все, вот видишь, я просто сижу у твоих ног и даже тебя не касаюсь.

— Нет касаешься! Руку убери с колена.

— Убрал, что еще прикажете Амазонка Ивановна?

— Теперь сядь за стол.

— Сел, что дальше?

— А теперь, выполняй свои обещания и напои меня чаем.

Потом он начинает возиться с чайником, заваркой, вынимает и ставит посуду из шкафа, она немного успокаивается и уже не так агрессивно, но все равно смотрит за всеми его действиями. Потом он что–то начинает ей рассказывать. О том, как ради нее взял и прогнал девчонку, и что, несмотря на все ее обиды, он предпочел ее видеть, даже не рассчитывая на что–то еще.

— А это, как я поняла, для Вас, Александр, большая трагедия, остаться без женщины на ночь одному в своей постели. — Подкалывает она и все никак не может забыть, простить ему эти приставания.

— Если честно?

— Да уж, пожалуйста, заодно и проверим, насколько Вы так уж преданы своему предмету, как вы изволили говорить обо мне. Итак?

— Только перед тобой! Господи, что я делаю?

— Ну, ну, я вас слушаю, грешник великий, покайтесь!

И Сашка неожиданно начинает ей говорить о себе и о том, как он, пользуясь, случаем, или уловками сначала осторожно, а потом все настойчивее стал приглашать к себе женщин. Она слушала его рассказ и все больше верила, к тому же она не могла не верить, потому что он приводил ей такие детали его свиданий, о которых не могли знать мужчины. Это были секреты женщин и только.

Она слушала и все больше верила ему, его откровенному обнажению. Он рассказывал, как не мог понять, отчего же с очередной подругой у него никак не получается завести ее и сколько он не старался, все никак у нее не наступала разрядка. А потом он обратил внимание на то, как она аккуратно укладывала голову со своей прической на подушку и все время следила за волосами и за прической и даже тогда, когда Сашка исполнял с ней мужской долг. И наконец, поняв, что подруга волнуется больше за укладку волос, он изменил способ соединения с ней, и как только так, она сразу же и потом все остальное время и с удовольствием. И еще он говорил ей… и она все это слушала, и уже не могла не верить.

Время так быстро летело в общении, и теперь они уже говорили друг другу ты, и она уже не боялась его, наоборот, ей нравилось его откровение и где–то немного с бахвальством. Но при этом он не стеснялся и сообщал ей такие интимные подробности о себе и своих ощущениях, что она уже верила ему окончательно и успокоилась.

После того она попросилась в туалет, и он, как галантный мужчина, все проделал для этого очень красиво. Показал где и что, прикрыл за собой дверь на кухню, где принялся шумно мыть посуду, как бы показывая ей, что он не прислушивается. Потом они снова сидели за столом, и наконец–то он стал расспрашивать ее. И она почти так же, как только что делал он, стала ему рассказывать о себе.

Время уже было далеко за полночь, когда она наконец подошла в своем рассказе до того момента, как узнала о пропаже матери своей и сестры.

Сашка все время слушал ее внимательно и только нервно курил, особенно, когда она рассказывала ему об издевательствах и насилии над ней и ее сестрой Фашиста. А потом она увидела, как он нервно слушал, а потом с облегчением узнал о чудесном спасении и их побеге. Потом она плакала, рассказывая о смерти Малой и ее ребенка. Она видела, как он словно поменялся на глазах и что он теперь совсем по–другому смотрел на нее. Это был взгляд добрый, во многом сочувственный. Она ощутила в его взглядах, эмоциях, что Сашка переживал, что ему становилось ее жалко, и что он так хотел помочь и пожалеть ее.

Когда она закончила, то Сашка все так же подошел, присел, обнял ее бедра, прижался к ней всем телом и положил свою голову к ней на колени. Но теперь она уже не отталкивала, не пыталась высвободиться, а потихонечку, сначала осторожно, а потом все смелее стала поглаживать его волосы.

На улице уже давно смолкли всякие звуки, и ночь властвовала над людьми, а они все не могли уснуть как все остальные нормальные люди.

Теперь они целовались, и она так уютно чувствовала себя на его коленях, не отталкивала руку, которая легла сначала и поглаживала колени. Потом рука соскользнула, прошлась снаружи по верхней части бедра, потом,… потом…

А что происходило потом, она уже смутно помнила, потому что она сама тянулась к нему и позволяла теперь уже гладить себя, и это не были грубые лапанья тела, это были приятные, нежные прикосновения, успокаивающие, радостные открытия для него и нее.

Единственный раз, когда она отодвинулась, чуть ли не оттолкнула обидно, это когда он, зацеловывая ее, нежно укладывал, нашептывая много ласковых, нежных слов, прерывающих дыхания и взрывая сознание, прикоснулся к ней там. Она отчего–то встрепенулась, попыталась прерваться, и только потом, осознавая, что Сашка, это совсем иной и родной для нее мужчина, друг, и она, теряя гордость, самоконтроль раздвинула ноги, приглашая и ожидая его появление там, в своем лоне, любимого, своего первого в жизни мужчины.

Братья

Юлька работала как заведенная и уже привыкла к тому, что она делала каждый раз после оргий, которые тут происходили. Поначалу ей было даже интересно наблюдать за всеми ими и мужчинами и женщинами, которые, не стесняясь, бессчетное количество раз совокуплялись. Потом наступила апатия и если бы не настойчивые действия с ее телом Прибацы, то она бы так и угасала, в полусне. Поначалу она ее ждала, пыталась сопротивляться, а потом после нескольких избиений и унижений, когда Прибаца мочилась на нее, она сдалась и терпела от нее все. Но при этом образцовый порядок поддерживала, скорее не для них, а для себя, как будто оттирая и очищая себя от всего этого грязного, что творилось вокруг нее. Но потом произошло то, отчего она запила.

Она и раньше подозревала, что не все девочки, что резвились тут и которых привозили, что все они были старше ее. А тут!

Однажды Прибаца вбежала к ней возбужденная и как–то по особенному приподнятая.

— Так, чтобы у меня тут сегодня все блестело, как у кота я…..!

— А тут и так все блестит.

— Ты меня поняла, сука? Сегодня к нам гости высокие пожалуют, и чтобы ты носа не высовывала, поняла? Как запустят рачков и рыбок золотых, так ты запрись и сиди тихо.

— Каких рачков и что это за рыбки?

— А ты дурой была и осталась, не твое это дело. Только попробуй мне хоть где–то не угодить и особенно нашим друзьям? Я с тебя живой шкуру спущу или… В общем так, если все пройдет как надо, то я тебе дам выйти на пару часиков прогуляться. Ты поняла?

Врет, все врет, я что же, ее не знаю! Говорила себе Юлька, перепроверяя все закуточки и уголки сауны.

Надо сказать, что за то время как она тут работала, в сауну просто валил народ. И если раньше тут было приятно и можно было не только попить и с девочкой оторваться, то теперь с ее появлением в сауне стала уютно и как–то по–домашнему тепло. Умела Юлька заниматься серьезно порученным делом и старалась, думая, что вот скоро получит свою сотню баксов и все тут…, да что говорить там!

А пока рядом в соседнем здании разместили на постоянное проживание тех, кто стал обслуживать многочисленных клиентов и так, как те пожелали и даже не представляли себе, как это умели делать настоящие профессорши от любви.

Юлька у них многое подсмотрела, а иногда выходила и, пока клиентура играла в бильярд, болтала с безотказными работницами. Так она уяснила такие тонкости, которые нравились мужчинам и как надо делать, чтобы заставить их дополнительно заплатить. Кроме того она уже сама поняла, что Прибаца своими действиями развратила ее, разожгла в ней какую–то неведомую ей страсть и желания. И если поначалу она не могла понять и, смущаясь, смотрела, как мужчины входили к женщинам не с той стороны, то потом и на это смотрела, как будто бы это было нормально, и сама уже задумывалась о применении этого входа для своего тела. Потом она долго не успокаивалась от увиденных сцен совокуплений опытных женщин не с одним, а сразу с двумя мужчинами. Сначала не понимала, начала расспрашивать и ей запросто все объяснили эти служительницы развратного царства.

Но в тот раз она услышала о рачках и рыбках и потом оказалась в шоке, что происходило, пока она сидела и мучилась в своей подсобке от каждого возгласа, восклицания и смеха совсем не взрослого.

Этого она не смогла принять и потому, когда так намечалось, она потихонечку стала напиваться. Как только слышала их голоса, тут же глушила и оболванивала себя алкоголем. Потом, когда все заканчивалось, она вылезала, ничего не соображая и в туалете все из себя с помощью двух пальцев. Но часть алкоголя все же оставалась, и она стала к нему привыкать. Сначала боялась, что об этом узнают, а потом как–то раз забылась и отключилась.

Прибаца долго и жестоко ее избивала и как–то грубо и больно насиловала. И хоть она была уже ко всему привыкшая, но все же один раз возмутилась!

За это ее отправили к Пендосу на две недели на отработку. Она даже не представляла себе, что вместе с другими девчонками станет в машине разъезжать по адресам, а там, расставив ноги….

Но, то ли школа б…… какую она прошла, то ли низменные желания и наклонности, которыми ее обучила Прибаца и самое главное, что относительная свобода при этом. Она ее оценила, и каждый раз отдавая свое тело, с радостью осознавала, путая истинные представления и реальность с чувствами нормальных и развращенных женщин. И вот что странно, ей тут понравилось! Потом, неделю спустя она впервые закосила немного бабок. Скрыла от Пендоса, что она уже и такими приемчиками овладела, что клиент ей сбросил немного лишнего. Потом еще раз. А потом она решила, что пора зарабатывать, пока не вернулась назад и в конце–то концов рассчитаться с Пал Палычем, его садисткой дочкой — Прибацей и со всем их кублом.

Пендос как–то узнал об этом и вместе с другой девчонкой посадил на рюмку. Так у них называлась расправа с неисправимыми девками.

И она, видя, что перед ней происходит с девчонкой и как ту на глазах ее и других калечат, а может быть и убивают, она встрепенулась и уже мужественно решилась выстрадать это жуткое наказание и пытку. Выстрадать и выжить, потому что теперь ей было жизненно необходимо им отомстить. Но… Видимо вмешалась Прибаца, и ее отхлестали безжалостно по сикелю. Ей этого примера было достаточно! Теперь она стала бояться.

Именно этого добивалась и наконец–то в ней разглядела Прибаца, оттого вновь вернула ее на прежнее место в сауну.

Потом произошло невероятное, она влюбилась! Нет не в свою мучительницу, а в охранника.

С одним важным клиентом всегда приезжали два брата–близнеца охранника. И пока он, пузатый, отрывался в сауне с бабами, они были рядом, но в самом скромном обличии, в плавочках. Им не разрешалось присутствовать с хозяином, и они где–то сидели рядом. Им разрешалось по очереди искупаться, помыться и получить для себя маленькие радости.

Поначалу Юлька не обратила на них внимание. Подумаешь, я и не такое видела! Но клиент зачастил, понравилось, к тому же, и сам Пал Палыч с ним не раз был в сауне. Видно, что он фигура важная.

Юлька привыкла к присутствию братьев. Сначала как обычно выглядела, но потом. То косыночку новую, то халатик сменила на хрустящий, белоснежный крахмальный.

Чаем угостила, потом они с ней разговорились тихо. Познакомились. Все очень тихо и так, как умела охрана, тихо без лишнего звука.

Прибаца не могла понять отчего же такой стала Юлька? Но просьбы ее выполняла, потому что Юлька ей поясняла, что ей хочется выглядеть нарядной и красивой с ней. И сколько Прибаца не следила, ничего так и не поняла, а так как ей льстило, что с ней такой хочет быть любовница, то она ей позволила. Для себя, конечно же, как посчитала.

Теперь Юлька колдовала над собой. За месяцы, проведенные в сауне, она окрепла, выросла, раздалась в бедрах, выдалась грудью и, самое главное, это ее волосы. Отросли, загустились от правильного ухода. Немного стесняясь своей хромоты, шрамов, она все равно к ним потянулась. А они ей показались идеалом! Крепкие, молчаливые, высокие и красивые, потому и влюбилась!

Сначала боялась, что узнает кто–то, но потом успокоили братья, и пока она с одним миловалась, другой, как и положено, охрану обеспечивал. Первые поцелуи приняты, причем от каждого из братьев. Потом так же все осторожно она подобралась к их оружию…

Она истосковалась по всему мужскому. Ночью, терзала себя так, что на утро еле выползала на работу. И ни Прибаца, ни все что вокруг творилось, так не занимало ее воображение. Ей впервые захотелось мужчину! Как до этого? Были с ней совокупления, но разве то были мужчины? Мужчины, мужики настоящие, вот они! Не с висящими животами и стрючками. Господи, как она мечтала!

Она себе так и представляла, как она будет то с одним, то с другим… И надо сказать, что своей настойчивостью и внешними данными, обаянием, скромным видом она покорила охрану. Тут бы ей вспомнить о мести и взять у них оружие в руки да отомстить…

Но честное слово, она об этом и не мечтала. Все, что бы она ни делала, только об этом и думала: какой у них инструмент. Одинаковый или разный? Осторожно спросила профессионалок. Те не совещаясь в один голос — разный! Вот как? Поразилась…

И вот как–то она расхрабрилась, немного выпила и…

Она зашла в душ, вроде бы как по делу. Вода лилась и шумела, купался кто–то из братьев. Они хоть и близняшки, но различали себя по очереди появления на свете.

Юлька, испытывая страсть, подошла и не сдержалась, спросила тихо.

— Старший или младший?

— Старший, что ты хотела Юля? А младший рядом за дверью.

Юля прошла мимо, ничего не разглядела, потом еще раз, наконец…

— Старшенький, милый я с тобой помоюсь, можно?

Ничего не расслышала, оттого растегнула халат свой, повернулась и к нему шагнула.

Вода теплая с шумом ударила по голому телу тонкими, веселыми струйками.

— Хорошо, правда?

— Да! Иди ко мне Юлька!

Потом его руки притянули к себе, и она в тот же миг ощутила в его теле оружие, которое изготовилось, ожидало…

— Боже, какое же оно красивое….

— Что красивое, Юлечка?

— Да тело мужское….

— А тебе нравится?

— Не то слово… я просто без ума от этого и такого,… такого большого….

— Обними меня за шею руками.

Юлька обхватила сильное, крепкое, могучее тело и оно ее оторвало от пола. Она тут же подтянулась, словно змейка. Его руки подхватили под ноги и она, наслаждаясь возможностью женщины, развела ноги, обхватила ими его за бедра… Его руки поддерживали и она опустилась…

— Вот это оружие!!!..Ах! Какое!!! Боже…. — Шептала и проникая, шептала и представляла себя словно бабочка на булавочке….

А булавочка все пронзала и все нанизывала и нанизывала красивую бабочку…Потом замерла на секундочку и вот… О чудо, вторая булавочка, вместе с телом могучим оказалась рядом под одним душем. И она ощутила, что вторая булавочка проткнет ее во вторую дырочку.

— Только осторожно, пожалуйста… я стесняюсь…

— Так и будет Юличка, сказала вторая булавочка и коснулась, прижалась, уперлась…

Юлька инстинктивно подтянулась…

— Расслабься красавица… — Шептали их губы, — Мы вместе, любимся…. Расслабься Юличка….

И Юлька, расслабляясь, как могла, туго, через какое–то не могу, опустилась медленно, натянулась на вторую булавочку. Она сама: то подтягиваясь, то натягиваясь, ощущала эти такие горячие, почти разрывающие ее булавочки. А они, уплотняясь, засаживались, проникали, пронзали ее изнутри, одна булавочка спереди, другая булавочка сзади…

Когда уехал важный гость, Юлька разревелась…

Потом еще раз прилетала красивая бабочка и усаживалась на булавочки. А они менялись местами, и она ощущала, кончая шептала….

— Они разные…в самом деле разные…эти волшебные булавочки!

Потом, спустя пять дней, когда Юлька металась, не находила себе места, они снова появились поздно вечером. И вместе с радостью встречи она отметила, что уже не может без этих уколов жить на свете. Потому, когда клиент распарился и прилег в вип комнате она поволокла одного из братьев в дальнюю комнату и, раздвигая колени шептала ему.

— Возьми меня, свою женщину… грубо возьми. Ты лежи на спине, я сама сяду на тебя спиной к лицу, я так хочу… Ну где же ты? Лежи, я сама, вот так милый, я умоляю, ну же….

Делала все сама. Присела на тело, лицом к ногам, заправила в ножны кривую саблю и, не сдерживаясь, поскакала, ощущая мужскую, разрывающую силу разящих ударов…

А потом и сама отыскала руку другого мужчины и сжимала ее крепко, пока не ощутила скорую разрядку в себе беспощадного, но уже опадающего оружия…

— Иди и ты, войди туда же в меня, где зависла кривая сабля…

Потом она слегка откинулась на спину, опершись на руки, ощущая поддержку отдыхающего тела, на котором присела, позволяя второму могучему и разящему втиснуться в те же ножны…

— Ой! Мамочка!!! Ой! Как же это… ой, мамочка…..

А потом произошло то, что изменило потом ее жизнь.

Это новое оружие резкое, словно шашка втиснулось в те же ножны, но с трудом и она это прочувствовала, а потом…

Удары могучей шашки в ее теле и первую саблю задели. И тут она почувствовала, как у нее, растягивая и расширяя ножны, две разящие, сабля и шашка, отнимают по жизни. Взмах, и сразу две тупые, тянущие боли, растягивая все еще молодое лоно. Еще движение и она ощущает и даже ей кажется, различает, где орудует в ее теле шашка, а где кривая сабля. И так она поскакала, словно в битве побывала.

Что потом было, то не было сексом. Разве можно назвать разумной обезумевшую женщину? Два удара разящих, и тело, размякая, валится изрубленное острой разящей шашкой и кривой, могучей саблей.

— Все… — прошептала, … — срубили и искромсали во мне мамку. Как же рожать мне после этого? Пощадите меня, братья!!!..

Потом неделю никого. Ни братьев, ни Прибацы.

И она не выдержала, не смогла забыть ощущений, полезла, заменяя своими пальцами их удары. Два пальца, как сабля кривая, еще и… она ощутила все то же разрывающее ее безумие и, хватая перекошенным ртом воздух, сатанея от боли, протиснула….Кисть вошла, пальцы уперлись, ошутила все это так, что просто сдохнуть… Боже, что я делаю… Прости меня, мама, прости я. я… я… А, а, а!!!

Когда она отошла, то все боялась, а вдруг что–то не так, что вот так все и останется, не затянется. Пару дней все прислушивалась и присматривалась. Благо никого не было, и она собой теперь только и занималась.

Осторожно, пугаясь порезаться, побрилась и тут же, этим себя ощущением отблагодарила. Наигралась, растянула все складки.

Потом вечером пришли гулящие девки. Им тоже уже не сиделось.

Выпили, слава богу, что угостила, и ведь было! Сам собой зашел разговор о деле, которым они занимались, и Юлька вдруг даже зарделась, когда стали говорить о том же, о чем она размышляла. Потихоньку расспросила, и девки ей, не скрывая, признались, что почти все они этими экспериментами увлекались.

— Каждая из нас рано или поздно, но все равно приходят к этому. — Говорила ей Маринка, симпатичная молодая и отчаянная девица. — И ты придешь! Не мотай головой, придешь, придешь, я по себе знаю. Скажи мне кто еще год назад, что я от этого только и буду получать кайф, я бы не поверила. А сейчас, после всего, что побывало во мне, я ни от кого, ну, может только от обожаемого мною мужчины, не могу получить настоящего оргазма и наслаждения. Так что милая девочка, советую пораньше, кайфа больше достанется и потом и рожать проще, так бабы говорят. Ну, а ты, что по этому поводу думаешь?

— Ну, рожать мне пока еще рано…

— Знаешь, не зарекайся! Ты еще на аборт не попадала?

— Нет! А что должна? Я вообще думаю…

— Так, не знаю, что ты там думаешь, а вот если будешь без резинки, то так и знай, залетишь за милую душу. И знаешь почему?

— Ну и почему же?

— Да потому, что нормальные бабы только об этом и думают. Им и хочется, и колется, вот они и осторожничают, мужчин своих все время заставляют предохраняться и сами. А мы? Да что там говорить? Беременность — это издержки нашей профессии. Кстати, и ручкой там тоже. А ты как ни пробуешь, получается, или ручка не пролазает. Дай–ка я ее рассмотрю, а то своя пока никак, может, ты мне поможешь? — Говорила мне, насмехаясь.

— Смейся, смейся, а хорошо смееться, кто смеется последний!

Вот так Юлька узнала еще одну строну запретную из жизни гулящих женщин.

И пока Юлька все погружалась в себя, раздавая налево и направо свое молодое и грешное тело, забывая, что же она хотела сначала, ее Женька объявилась. Искала Юльку, которая, словно сквозь землю провалилась.

Наказ

Коммунизм жил, трудился и процветал. Во многом благодаря усилиям Профессора, который все что–то придумывал и пытался в самом деле построить новое общество на свалке. Он уже догадался и обеспечивал свалку питьевой водой, тайно присоединив старые пожарные рукава к противопожарному гидранту соседнего со свалкой склада. Вода была до этого самым большим дефицитом, а сейчас серьезно рассчитывал, что станет добывать метан и за счет чего запустит старенький дизель. Уж больно идея казалась заманчивой! Свалка и со своим светом бесплатным и дармовым. А это обозначало, что можно будет…

— И телевизор смотреть, вон их сколько выбрасывают, и хлеб выпекать, и вообще, электричество — с него именно надо начинать освоение любого пространства…

Говорил и мечтал вместе со своими благодарным слушателям Профессор

Возвращение Женьки взбудоражило коммунизм и со всех сторон к ней подходили, расспрашивали. Ведь это было большой редкостью, что кто–то вырывался и уходил добровольно из коммунизма в капитализм. Как правило, все тут же и заканчивали плачевно, в худшем случаи, а да что там говорить! Но при всем понимании и тревоге Женьки никто не смог дать ей вразумительный ответ: куда же пропала Юлька? Все, кроме опять же Профессора! Казалось, что он знал все! Поэтому на вопрос Женьки он тут же выдал, что она собиралась ее разыскать и ушла мстить за себя и ее, к тому же, как признался Профессор, уже давно лежат и ждут хозяйку заказанные ей и оплаченные им…

— Но это тайна, Женечка, и Вы должны поклясться, что Вы….

— Я так поняла, что она все–таки раздобыла гранаты?

— Тише, тише, ну что же Вы так громко, ведь и стены имеют уши, и потом я же обещал ей, что я сохраню все…

— Так, Профессор! Вы мне отдайте, пожалуйста, Золотой ключик, и я каморку этого Дуремара и Бармалея пущу на…

— Ну, во–первых, не Бармалея, а Карабаса Барабаса….

— Так! Вы меня слышите? Только не надо мне рассказывать, что Буратино, он ведь совсем не Толстым придуман, а…

— Ну что Вы, Женечка, эту сказку….

— Так! Не надо мне никаких сказок! Где груз? Ну же!

Перед уходом Женька внимательно выслушала инструкцию пользования грузом и даже что–то запоминая, переспросила по нескольку раз. Особенно ее интересовали шанс жертв выжить. И когда Профессор ей сказал, что в закрытом помещении выжить, это может быть один шанс из тысячи, то Женька успокоилась, но добавила.

— А если с двумя гранатами сразу, тогда сколько?

Уже прощаясь, сказала Профессору:

— Знаете, мне Вас, Профессор, будет в жизни недоставать. Но вот Вам не совет и не просьба, а это мой наказ, обязательный к исполнению! Как только я уйду, так неотвратимо тем сволочам, кто мучил и калечил, и продолжает свое гнусное дело, как мне стало известно, всем им конец! Я свое обещание выполню, и они у меня получат то, что заслуживают. Я ни минуты не сомневаюсь, что рано или поздно их мафия отыщет того, кто заказывал и платил. Поэтому Профессор Вам надо сматывать удочки и уезжать. Желательно не к родственникам. Есть у Вас женщина?

— Ну что Вы, Женечка, я ведь уже….

— Нет! Так не годится! Есть у Вас друг, желательно в женском обличии, и такая, чтобы подальше жила от наших мест. Ну вот и хорошо! День, слышите больше ни секундой! Иначе смерть, от того что голову отрежут или спалят живьем! Вы, как я знаю, получили пайку от общего заработка и Вам этих денег, как я знаю, хватит и на Дальний Восток добраться. Так что собирайтесь…

— А книги? А планы по реализации комму….

— Так Профессор! Спасайтесь! Ж …. свою спасайте, Вы поняли? А что касается книг, забудьте, теперь их уже почти никто не читает, темп у жизни другой. Капитализм и гуманные знания не совместимы! Меня не ищите, я теперь уже не Женька, а Светлана, как Вы знаете. Фамилию не говорю потому, что и фамилии этой уже не будет…

— Я так и знал, я верил Ев…, простите Светланочка! Надеюсь, что Ваш муж достойный человек и он Вас…

— Да! Все так Профессор. Я уже не вернусь и мы с моим … ну мужем, наверное, да так, мы тоже исчезаем сразу же, как приведем в исполнение приговор. Заодно и Юльку найдем. Ну все, прощайте! Не поминайте лихом!

И теперь уже Светка уверенно зашагала, придерживая в свертке чью–то вонючую одежду бомжихи, в которой были замотаны две такие милые и неотвратимые шутихи.

Профессор посмотрел ей вслед.

Это надо же, сколько в ней решимости, какая же она сильная эта девочка. А кто бы подумал, что такая пойдет до конца и выполнит все, что задумала. За себя, за других постоит и накажет зло. Да именно так и должно быть! Зло наказать, а врагов, ну тех может быть и… А черт его знает! Простить, не простить, пусть уже каждый сам решает. Эта не простит и правильно сделает! Лучше, чем мертвого врага не бывает. Так, а сказал это….

И он пошел, рассуждая дольше с намерением благородным и желанием выполнить ее наказ. Ему предстояло уехать к ней, своей давнишней любви и подруге, которая все это время ждала и звала его к себе. Да, он решил для себя! Я еду. Завтра собираюсь и к ней… Прощайте друзья, я все, что мог вам, отдал, теперь пусть хоть что–то сделают и другие!

Профессор шел и рассуждал.

— Интересная жизнь все–таки! И такие есть дамы и другие. Одни с панелью не расстаются, другие борются и карабкаются, таких не сломить, они сами кого хочешь свалят. И врагов не пощадят, нет! Странно все–таки? Они разные, но одни только и делают, что берут, а другие отдают. Нет такими они и должны быть настоящие женщины! Они ведь, так много отдают нам…..

Заключение

С возвращением Прибацы все закрутилось с новой силой. Теперь с ними принимал участие Кастратик, как его все называли. Но однажды напившись, Прибаца экспериментировала с Юлькой. Она лизала ей, а потом намазала кремом немые губки и долго обсасывала их, возбуждаясь сама и возбуждая Юльку, а потом… Потом все произошло неожиданно. То ли крем жирный, то ли не сдерживаемое уже желание Юльки, но неожиданно начав пальцами, вслед за ними, в нее погрузилась рука Прибацы.

— О па! — Радостно констатировала она. — А ну- ка, еще разик!

Потом началось светопреставление и, в конце концов, ей так понравилось, что и Юлькина маленькая и гибкая ручка нашла в ней свое место. Теперь Прибаца без Юльки и Кастрика никуда. Она их всюду таскала за собой и как только выдавалась свободная минута, так они раз… И только и слышалось это ее.

— О па! О па! А теперь ты! А теперь давай вместе!

Тем временем Женька готовилась к возмездию. Она уже изучила весь маршрут каждодневных поездок Пал Палыча и только ждала случая, рассчитывая все–таки спастись самой после подрыва гранаты. Но пока что, как ни старалась, а все не получалось как раз именно этого варианта своего спасения.

Наконец, после недели стояния на перекрестке и попрошайничеству у водителей старой и противной бомжихи, она выкупила у нее именно это место. Теперь она сама, переодевшись, стояла и клянчила, а чаще всего шла между машинами с протянутой жестяной банкой. Иногда останавливалась и подолгу стучала в боковое стекло водителя банкой, пока либо у того сдавали нервы и он что–то ей высовывал через приспущенное стекло, либо приоткрыв то же боковое стекло посылал ее….куда подальше.

К этому времени, и Сашка рассчитался с работы, ушел с кафедры. Тайком, согласно их общему плану, продал квартиру и все имущество. Переслал документы в некое учебное заведение у черта на куличиках и теперь разъезжал по городу на подержанном мотоцикле Хонда, купленном по случаю у старого и надежного друга… Иногда они вместе с ней мчались сломя голову за город и там, съехав с дороги и пропетляв по тропинкам… Да, что там говорить! Любовь она ведь такая! Ей подавай все и сразу, и Женька ему подавала, причем так, что кричала громко на весь лес, ахала и стонала! Потом снова на мотик!

Наконец–то настал тот самый день. Женька с самого утра замкнулась и готовилась внутренне. Оставила завещание, которое положила тихонечко в сумку к Сашке, а сама, как Панфиловец, вышла навстречу танкам. Она ждала!

Тем временем Сашка, обнаружив ее послание, вскочив на мотик, примчался к ней на перекресток. Они разругались, и она чуть не пропустила момент, когда из- за поворота показалась среди остальных бронированная машина Пал Палыча.

Потом, восстанавливая все это происшествие по порядку и опросив свидетелей, полковник, мент — Колька узнал, что какая–то бомжиха, которая вечно клянчила у водителей деньги поругалась с каким–то парнем на стареньком мотоцикле и послала его на….. При этом почти дословно свидетели описывали все, что происходило на перекрестке.

— Все, уезжай не мешай! Я сказала! Пошел на…..! — Закричала страшно и злобно, срывая голос бомжиха.

Парень сел на мотик, проскочил с края ряда остановившихся на перекрестке машин и надо же такое совпадение, оказался рядом с машиной Пал Палыча.

Что там произошло, никто не слышал, но только тот самый парень пнул почему–то дверцу шофера и, не дожидаясь разрешающего сигнала светофора, пересекая дорогу, проскочил вправо на соседнюю улицу за перекресток. Тут же рядом с машиной Пал Палыча оказалась бомжиха и как всегда она стала нудно и противно стучать банкой в окно двери водителя. Через секунду… Да, именно ими измерялось это событие…Даже эксперты, разбирая этот случай, все дружно пришли к выводу, что не могла она. Не могла, понимаете!

Окошко водителя приоткрылось и кто–то, как и положено, послал ее на…

В тот же миг вспыхнул разрешающий сигнал светофора и все, в том числе стоящий первым бронеавтомобиль Пал Палыча начал движение вперед… Потом… И это так и осталось загадкой, почему вдруг автомобиль резко вывернулся вправо и на скорости, без тормозного пути, сначала выскочил передними колесами на бордюр, а следом…. Что вообще не укладывалось в голове…

Следом с грохотом раскрылся верх кузова, а затем резкий звук выстрела, взрыва и пламени, взметнувшенося вверх!

— Бу…у…х! — Грохнуло так, что даже стекла повылетали у здания. И пока отражаясь, гуляло эхо, противная бомжиха, дура не набитая, задрав согнутую в локте руку, проорала противно, завывая…

— Йес! — Выгнулась, резко отбросила руку вниз и сорвалась с перекрестка.

Некоторые утверждали, что она была в сговоре с мотоциклистом, потому как их обоих увидели на одном мотоцикле. Другие же утверждали, что действительно они видели этого парня, но были готовы поклясться, что с девкой, красивой сзади, с развивающимися волосами. И что же, они утверждали, по–вашему это бомжиха?

— Ага! Как ведьма верхом на метле!

А вот нам разрешается глянуть в салон бронемашины за несколько секунд до того, как все это произошло…

— Да что же это такое? — Первой возмутилась Прибаца. — Да скажи ты отец, ей

— Пошла на ….. — Рыкнул Пал Палыч в приоткрытое, по его просьбе шофером, окно.

А Юлька внезапно припала к окну… Она прошептала….

— Боже, это Женька! Толкнула сидящего рядом Кастрика и хотела ему сказать, что это же ее сестра родная, как тут…

Две! Именно столько лимонок втолкнула Женька через приоткрытое стекло. Две лимонки подпрыгнули, и одну успела поймать Прибаца на заднем сиденьи, а вторая упала Пал Палычу между ног.

В тот же миг шофер двинул вперед левой ногой, выжал в одно мгновенье сцепление и тут же правой ногой на педаль газа, чуть ли не до отказа… Стой! Только и хотел крикнуть Пал Палыч, как в этот миг истекли те самые три целых, две десятых секунды из оставшейся их грешной и никчемной жизни….

Их души метнулись вниз покидая тела. И только одна душа, заметавшись, отделяясь от грешных, медленно и невидимо поплыла вниз…

А душа Женьки ликовала и может именно от того, от крика души ее, заметавшаяся было душа Юльки, соприкоснувшись, сбросила все и, развернувшись, легко полетела к безгрешным, унося то, что нам всем женщинам дано в любви от Него.

Конец

Юг Родины 2013


Загрузка...