Патриция Филлипс Украденная роза

Часть первая

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1459

В декабре смеркается рано. Порыв пронизывающего ветра заставил привядшие листья плотнее приникнуть к еще зеленой у речного берега траве. Розамунда стояла на овечьей торфяной тропе, изрытой множеством маленьких копыт, и смотрела на рдеющий в дымке закат. Розы и померанец окрасили западный край небес, над дальними холмами сиял золотой ореол. Не иначе как завтра будет погожий денек.

– Рози, это тебе, – Стивен смущенно протянул руку и разжал огромный свой кулачище: на его ладони лежала блестящая серебряно-голубая лента.

Розамунда охнула и с радостным проворством схватила подарок:

– Какая красивая. – Она осторожно погладила нежный шелк. Ее натруженные руки были слишком грубы для этой легчайшей ткани.

– Волосы завязывать, – пробормотал Стивен, неловко коснувшись ее толстой каштановой косы, доходившей до самой талии. Его лицо, с очень белой кожей, вспыхнуло. Он нагнул голову, чтобы светлые, что кукурузный початок, волосы, рассыпавшись по щекам, скрыли его смущение.

Однако Розамунда все-таки приметила предательский румянец и поспешила сгладить неловкость:

– Вот спасибо. Какой ты заботливый. Завтра же ее надену – на ярмарку. Я пойду – темнеет уж…

Все еще не поднимая головы, Стивен с неожиданной хрипотцой пробормотал:

– Пусть все остальные парни помнят, чья ты подружка.

– Спокойной ночи, Стивен. – Розамунда легонько хлопнула его по мускулистому плечу – такому твердому под домотканой рубахой, – и оба как по команде развернулись и отправились по домам: сын кузнеца в сторону кузницы, где вовсю полыхал горн, Розамунда – к домику на самой окраине их деревни, который местные жители так и называли – Дом на окраине. Чем дальше отходила Розамунда от Стивена, тем легче делался ее шаг. Пряча его ленточку в висевший на поясе кошель, она удивлялась самой себе: с чего это ей вдруг вроде как опостылел Стивен. Он считал ее своей невестой – еще в праздник урожая сговорил ее. И хоть завтра готов с ней под венец. Хорошо хоть их священник строгий, не велит так скоро обжениваться, слава Богу, у нее есть еще время пообвыкнуться в невестах. Остальные девушки, почитай все, ждут не дождутся свадеб. По Виттонским меркам, ладный да мускулистый Стивен – жених завидный. Не одна из здешних девиц мечтала заполучить его, но Стивен не сводил глаз с одной Розамунды. До того присушила парня, свела с ума, что отец его грозился отправить сынка в Дом на окраине, ежели он к ней вскорости не присватается.

Само по себе это сватовство было ей лестно. Сын кузнеца был парень крепкий да пригожий, кожа белая, волосы светлые… В свой срок ему достанется кузня и прочее добро, – стало быть, семейству его жить в достатке. Так что ж она, дуреха такая, никак не назовет день свадьбы? Ведь как любит он ее, чуть не плачет, глядя на нее синими глазищами. Ох и дивилась Розамунда тогда жарким его речам, зачарованная этой любовью, хоть и не разделяла ее. Говорил он, что она краше овечки из весеннего приплода, краше цветущего боярышника и что, дескать, любит он ее больше жизни.

До Стивена еще никто так пылко ей не объяснялся. И ей было боязно, что уже более никогда не услышит она таких вот словечек – после того его признания, в один из прохладных осенних деньков. Видать, Стивен решил, что ее можно больше и не баловать ласковыми прозвищами.

– Явилась-таки, гулена. Шляешься до темноты со своим ухажером. Липнет к тебе как банный лист. Могла бы и о матери вспомнить – помочь. Давай-ка скорее в дом.

Ходж, материн молодой муж, поджидал Розамунду у двери, выражение его неказистого лица было довольно свирепым. Розамунда, проскользнув бочком под его рукой, вошла в продымленную горницу.

Джоан, мать Розамунды, склонилась над двумя лежащими у очага хнычущими младенцами, а семилетняя Мэри – худущая! – таращилась на котелок с мясом, висевший над огнем. У них и еще только у двух – трех семей из их деревни очаг был обустроен по-новому, не то что прежний – чадил посреди избы. Джоан очень гордилась своим настоящим очагом, хотя дымоход был засорен и у них в домишке было дымно, почти так же, как у всех остальных.

Откинув со лба тусклую, чуть тронутую сединой прядь, Джоан улыбнулась.

– Пришла моя касаточка. А мы тут рядим-гадаем, куда она запропастилась, – пробормотала мать, с трудом ворочая языком, видать успела вылакать изрядный жбан эля. – Ну что, уговорились со Стивеном о свадебке? – спросила она у Розамунды, протягивавшей к огню озябшие руки. И, шутливо ее толкнув, с грязной усмешечкой подмигнула: – Бугай он справный, девонька. Это можешь не сомневаться. Недаром про мужиков говорится: у кого велик кулак, тот крепкий отрастил стояк. – Задыхаясь от душившего ее хохота, мать вынула из люльки хиленькую крошку.

– Для меня это дело десятое, матушка.

– Ну, стало быть, ты не моя дочь. Мою утащили эльфы, а заместо нее они мне тебя подкинули, – усмехнулась Джоан, оголяя грудь, чтобы покормить девочку.

– Да я его случайно встретила, когда шла от Джиллот. Мы с ней уговаривались насчет завтрашнего утра, – оправдывалась Розамунда, беря на руки вцепившегося в ее юбку и только начинающего ходить замурзанного Тома. И хоть мать ее не просила, молча пихнула в его с всегдашней готовностью открытый рот полную ложку густой каши. – Джиллот и ее брат хотят поехать сразу же, как только рассветет. Знаешь, матушка, нынче гуси много жира нагуляли. Думаю, мы на ярмарке хорошую цену за них возьмем.

– Благослови нас, Пресвятая Дева. Чего уж говорить: каждый грошик на счету, с тех пор как… – Тут голос Джоан оборвался, а глаза наполнились слезами. – Настигшая их семейство беда давно уж открыто не обсуждалась, но ее сумрачная тень лежала на всей их жизни. – У знатных кавалеров любовь недолгая: как поблекнет девичья краса, ищи-свищи их. Попомни это, Рози, коли тебе взбредет вдруг снять фасон с матери. – Сглотнув слезы, Джоан потрепала щечку девочки, чтоб та резвее сосала. – Ох, нынче лихо-лишенько привалило нам.

– Вот коли Ходж расстарался бы и приискал работу, – начала было Розамунда, но мать тут же зашикала на нее, опасливо поглядев на закрытую дверь, чтобы убедиться, что тот не слышит.

– Ты же знаешь, что он все пороги обил. Август на исходе, об эту пору крышу никто не перекрывает.

Розамунда покорно умолкла. Джоан всегда найдет оправдание для своего лентяя. И с чего она так держится за этого Ходжа, не могла взять в толк девушка. Это был первый из материнских ухажеров, с которым та все-таки удосужилась повенчаться; только двое последышей были рождены ею в законе. Может, матери лестно, что в ее-то возрасте она заполучила молодого муженька? Видно, потому, не ропща, гнет ради него спину, обстирывает, кормит, ублажает в постели. А этот бесстыжий ни одного фартинга еще не принес в дом!

Знатные кавалеры… Губы Розамунды чуть дрогнули в улыбке, когда она снова вспомнила причитания матери. Джоан всю жизнь долдонит ей, что якобы она, Розамунда, дочь какого-то дворянина. Неужто эта размякшая от хмеля, притулившаяся к очагу женщина, с испитым обрюзгшим лицом, могла когда-то приглянуться дворянину? Люди говорят, что в былые времена у златокудрой дочки дубильщика отбою не было от воздыхателей.

Розамунда переменила позу на более удобную, почувствовав, что малыш у нее на руках стал вроде тяжелее – задремал. Да, если верить сплетням, нищета и вино загубили красоту ее матери.

Неужто она, Розамунда, и впрямь дочь дворянина? Девушка была уверена, что это одна из материнских фантазий. Но втайне, в самой глубине души, ей очень хотелось, чтобы эта сказка обернулась явью. Когда-то ее надежды щедро подпитывались двумя непонятными обстоятельствами.

Каждые две недели церковный староста в своей отороченной мехом накидке приносил в их домишко увесистый мешочек монет, а некий неведомый благодетель оплачивал учебу Розамунды в Сестринской обители. Но вдруг монеты носить перестали, и за учебу платить – тоже. Монахини отослали Розамунду домой, в Виттон. Потеря этого источника существования стала настоящей трагедией, и темные тучи невидимо парили над каждым их днем.

Но вот скрипнула дверь, и мысли Розамунды вернулись к действительности, а взгляд нехотя остановился на Ходже.

Скрип разбудил девочку, и она начала хныкать. Ходж проворчал, чтобы малявке заткнули рот. Ни Розамунде, ни Джоан и в голову не приходило попрекнуть Ходжа, хотя девочка проснулась из-за него.

Отпихнув от очага худышку Мэри, Ходж зачерпнул ковшиком из котелка и стал дуть на мясо, разбрызгивая горячие капли отвара.

– Ну чего уставилась, – заворчал он на перепуганную девчонку, – не видишь что ль, сварилось. – И в подтверждение набил полный рот.

Голова Джоан свесилась на грудь, и она опять захрапела. Розамунда поспешно забрала у нее Анни, пока мамаша ее не выронила. Укачав малышку, она осторожно положила ее в стоявшую рядом с очагом люльку.

Ходж лениво за нею наблюдал, шаря бесстыжим взглядом по стройной талии и пышным грудям заневестившейся падчерицы. Его свиные коричневые глазки горели похотью. Розамунда сразу поняла, что у него на уме, и похолодела от страха.

– Ты бы сел, я сама тебе подам, – поспешно предложила она, уверенная, что еда отвлечет его – хоть ненадолго – от блудливых помыслов.

Ходж тут же уселся у очага, грея над огнем корявые пальцы. Украдкой наблюдая за ним, Розамунда наложила ему с верхом огромную миску. Презрев протянутую ему ложку, тот прямо зубами ухватил кусок мяса – ну чистый зверь! Розамунда диву давалась, как это отчим исхитряется не ошпариться еще булькающим мясным отваром. Она наложила и плошку поменьше – для Мэри. Та, застенчиво ее поблагодарив, на всякий случай отошла в уголок, чтобы ей никто не мешал спокойно поесть.

Розамунда наполнила миску для матери и стала ее будить, тряся за обмякшее плечо и громко крича ей в самое ухо, однако вывести Джоан из пьяного забытья девушке так и не удалось. В конце концов та соскользнула с табуретки и, точно куль, привалилась к очагу, а потом и вовсе разлеглась на трухлявой циновке. Розамунда прикрыла одеялом свою храпящую родительницу, а потом положила ей под бочок уснувшего Томаса, тоже заботливо его укутав. Этот ритуал повторялся почти каждый вечер. Розамунда настолько уже смирилась с ним, что у нее уже не замирало все внутри от отчаяния и не мучила напрасная надежда на то, что в один прекрасный вечер Джоан не напьется.

– Сегодня от нее никакого толку не дождешься, – задумчиво пробормотал Ходж и, причмокивая лоснящимися от жира губами, уставился на Розамунду: – Есть тут кое-кто и послаще, свеженькая такая малышка, она-то меня и угостит.

Он ухватил девушку за юбку, но она сбросила его руку со словами:

– Раньше тебе не мешало то, что она спит. – Розамунда содрогнулась, вспомнив омерзительные сцены, свидетельницей которых поневоле становилась.

– Мужчина не может довольствоваться одним только трясущимся разваренным студнем. Иногда ему охота попробовать что-нибудь повкуснее да позабористее.

Предвкушая приятное занятие, Ходж облизнулся красным, блестевшим от слюны языком, что заставило Розамунду сжаться в комочек. Неожиданно он вскочил со скамьи и схватил девушку за руки.

– Сейчас же отпусти! – крикнула она, пытаясь вырваться.

Услышав сестрицын вопль, Мэри кинулась на выручку. Она принялась неистово колошматить Ходжа по жирным ляжкам, едва не рыча от ярости.

– А ты кыш отсюда, черт тебя задери! – завопил Ходж, и от его зычного рева проснулась девочка и начала плакать.

Присмотри за Анни! – приказала Розамунда, стараясь перекричать гам: она хотела таким образом заставить Мэри отойти от разъярившегося Ходжа. А тот поволок Розамунду по комнате, обдавая резким застарелым запахом пота, пропитавшим его одежду. В конце концов, теряя терпение, он прижал ее, стучащую от ужаса зубами, к оштукатуренной стене и грузно всей тушей навалился… она не могла пошевелиться.

– Уж будет тебе кочевряжиться, сучка, – прорычал он. – Я куда раньше тебя приметил, чем твой дружок кузнец. Как-никак, я тебе отчим, смекаешь?

– Попробуй только тронь меня, – процедила сквозь стиснутые зубы Розамунда, пытаясь высвободиться.

– А почему бы нет?! Думаешь, кузнецкий сынок даст мне затрещину?

– Думаю, что он даст тебе куда пониже… а потом оторвет и обмотает вокруг твоей же шеи, – сказала Розамунда, незаметным под юбкой движением выставляя вперед колено.

В ответ на ее угрозу Ходж громко загоготал:

– Ну напугала, ой-ой-ой! Прямо-таки весь трясусь от страха! А где ж твой знатный папашка? Джоан болтала, что он перережет мне глотку, если я тебя пощупаю. Чтой-то я никогда здесь его не видывал. Небось, теперь уж совсем трухлявый пень?

Больше ему ничего спросить не удалось, потому что его скрючило от боли. Он завопил и вытаращил глаза. Это Розамунда с силой ударила его коленом между ног. Руки, вцепившиеся в нее, разжались, и огромный детина рухнул на циновки, суча ногами, физиономия его побагровела от боли… Выкрикивая гнусные ругательства, он начал рыгать и вынужден был побыстрее выскочить наружу, где его вывернуло наизнанку.

– Успокойся, лапонька. Сегодня он нам точно уже не страшен, – утешила она Мэри, все еще всхлипывавшую от ужаса. Она спрятала горячее зареванное личико у себя на груди. Розамунда ликовала, хотя и понимала, что ее строптивость не пройдет для них всех даром. Но это будет потом… Жизнь в Виттоне приучила ее жить только настоящим. – Спи, милая, и ничего не бойся.

Мэри громко вздохнула и теснее прижалась к сестре. Потом покорно улеглась на соломенный тюфячок, на котором они спали вдвоем, и накрылась одеялом. Через несколько минут она уже спала. Розамунда крепко стиснула руки, стараясь унять все еще бившую ее дрожь. Никогда еще приставания Ходжа не были настолько опасными. Еще бы чуток – и все… Она заставила себя успокоиться, стащила через голову платье и повесила его на гвоздик, вбитый в ставень. Хотя Ходж был пока на улице, она плотно задернула лоскутную занавеску, которая создавала жалкое подобие уединенности. Но вот дверь отворилась, и Розамунда снова напряглась… Слава Богу, Ходж сразу прошел к очагу и улегся на тюфяк рядом с Джоан. Удостоверившись, что он угомонился, Розамунда наконец успокоилась. Ворочаясь под домотканым одеялом, она старалась устроиться на жестком тюфячке поудобнее. В Сестринской обители, еще ее, кажется, Торпской называют, она спала на настоящей кровати, с деревянными перекладинами, на которые была настлана мягкая перина. Как сладко ей там спалось!.. Припомнив это, Розамунда вздохнула. Может, когда она выйдет замуж за Стивена, у них тоже будет такая же кровать – с периной. Тут Мэри захныкала во сне, и Розамунда оберегающе обвила рукой ее худенькое тело. Как только они со Стивеном поженятся, Розамунда обязательно заберет сестренку к себе. Сознание того, что она покинет свой продымленный домишко, согревало душу девушки. Под родимой крышей ей жилось совсем невесело. Те два года, которые она провела в обители, открыли ей, что не все на этом свете ведут такую жизнь, как ихние, деревенские. Там царили небесная музыка, и дивное пение, и смиренные тихие голоса. И хотя размеренный монастырский уклад совсем ее не прельщал, она грустила по тому благочинному спокойному мирку. Что и говорить, в обители ее не били, она была избавлена от пьяных свар, от омерзительной брани, от одуряющей навозной вони. Но и то верно, что там редко кто шутил или дурачился. Унылые краски, серые стены. Но даже здесь, в Виттоне, у большинства жизнь была не в пример пристойнее, чем в их развалюхе, именуемой в деревне Домом на окраине. Нет уж, у себя Розамунда заведет порядки, более схожие с монастырскими, чем с домашними. Розамунда опять вздохнула. Какое, однако же, безрадостное и бесцветное будущее ждало ее. Виттонские девушки о любви не очень-то думали, ну чтобы парень был по сердцу. Разве что мечтали иногда. А так был бы будущий муженек неленивый да с достатком, вроде Стивена, вот и ладно. А коль не повезет, придется мыкать горе с непутевым, как ее матушке. И все же Розамунда очень хотела влюбиться. Чтобы сердечко билось и замирало при виде суженого. Однако Стивен был ей безразличен, и это очень ее печалило. Да, он честный, работящий, да, она вроде ему по душе – и только…

Розамунда укуталась поплотнее и погрузилась в заветные мечты, похожие на сокровища, которые она доставала одно за другим из тайного, припрятанного ото всех ларца. Несколько лет тому назад она приметила на местной ярмарке одного пригожего незнакомца. Мало сказать приметила, его красота не шла с тех пор у нее из головы. Сердце ее затрепетало, да так, что она едва могла дышать, как увидела его среди толпы. Высокий, плечистый, в светло-зеленом бархатном дублете, так ладно его облегавшем. Его привлекательное, приукрашенное девичьими грезами лицо и сейчас мерцало перед нею, будто в волшебной дымке. Упрямый, благородных очертаний рот, волевой подбородок с впадинкой, правильный овал и высокий лоб. Настоящий бог, да и только! Никто из здешних парней не мог с ним сравниться. При нем всегда была кавалькада охотников в коричневых и зеленых камзолах, сам же незнакомец всегда был в бархате… Розамунда представила его смоленые кудри, падавшие на воротничок из тонкого шитья. До чего ж они блестели на солнце!.. Однажды он обернулся и посмотрел на нее. И когда их глаза встретились, даже ей улыбнулся. Зубы у него белые-белые, а кожа смуглая. У всех деревенских зубы были желтые, а то и вовсе выщербленные. Тот красавец до того был на них не похож, что Розамунда готова была поверить, что он явился из какой-то волшебной страны. Она давно уже решила для себя, что это необыкновенно знатный дворянин и что он в изгнании. Может, даже какой-нибудь принц. А может, наоборот, благородный разбойник, вроде легендарного Робина из Шервудского леса, прозванного Робин Гудом.

Когда он ей улыбнулся, сердце Розамунды чуть не выскочило из груди. И как только она не свалилась тогда в беспамятстве… Речей его она никогда не слыхала, слыхала только, что раз кто-то из охотников окликнул его именем Гарри. Принц Гарри, так она нарекла его в своих мечтах, а самая излюбленная из них была о том, как Гарри приезжает в их Дом на окраине и просит отдать ее в жены. А после увозит ее в замок, усадив с собой рядом на белоснежного коня. И все деревенские, разинув рты, с благоговейным ужасом смотрят на них. Вот бы красота была!

Розамунда понимала, что тешит себя небылицами. Но все равно несбыточные эти мечты доставляли ей радость. В настоящей жизни такого счастья не сыскать, уж крестьянской-то девушке точно. Несмотря на вечные материны россказни, она знала, что не только дворяне, но и богато одетые охотники из свиты не балуют виттонских девушек ухаживанием. А если вдруг и приглянется кому из них селяночка, они тут же за деревенской изгородью и потешатся ею. Такое и впрямь случалось. Нежащие сердечко Розамунды воображаемые прогулки с воображаемым возлюбленным, не менее от этого волнующие, лишь помогали хоть на короткие минуты вырваться душой на волю. Ведь чем больше она мечтала о своем принце, тем больше понимала, что ее удел – это сын кузнеца Стивен. И что лучшей доли ей тут не сыскать. И она будет дура дурой, коли прозевает его. Нужно скорее назвать ему день свадьбы, пока его не сманила другая.

Проснулась она задолго до зари и теперь молча разглядывала балки, за которыми юркие мыши грызли соломенный настил, и его клочья то и дело падали ей на лицо. Было темно, дом освещался лишь присыпанным на ночь тлеющим очагом. В спертом воздухе было намешано столько отвратительных запахов, что она непроизвольно морщила нос, стараясь дышать не в полные легкие.

Надо бы встать и перепеленать малышку, да обмыть Томаса, который, небось, обмарался во сне, да вынести поганое ведро. Сразу будет легче дышать. Обычно с этих хлопот начиналось каждое ее утро, но сейчас ей не до пеленок да ведер. Нынче ведь ярмарка. Задолго до того, как домочадцы продерут глаза, она будет ехать в Эплтон.

Взбодренная мыслями о предстоящей поездке, она выскользнула из-под одеяла и зябко поежилась. Выдыхая после каждого вздоха белое облачко, она торопливо натянула новенькое платье, припасенное специально для сегодняшнего знаменательного дня. Потом стянула густые каштановые волосы в узел и обвязала его новенькой лентой. Лента ей нравилась, но не потому, что это подарок Стивена, а уж очень она была хороша. Собственная черствость мучила Розамунду, ведь ей так хотелось ответить на его любовь и заботу тем же. Но у нее ничего не получалось, хоть она и старалась переломить себя.

Розамунда поплескала себе в лицо водой из колодезного ведерка, до того студеной, что сперло дыхание. Потом насухо растерла кожу грубым полотенцем. Из съестного имелось лишь полковриги хлеба, нет, это им. А она возьмет припрятанные под разболтанной половицей монетки. Этот ее никому не ведомый клад позволит ей полакомиться пирожком с мясом или сладостями, там, на ярмарке.

Две темные кучки золы тлели в очаге, развалившиеся рядом Ходж и Джоан храпели и бормотали что-то во сне. Розамунда осторожно прокралась к двери и подняла щеколду. Было темно и студено. Она плотнее запахнула накидку и поспешила прикрыть дверь, опасаясь разбудить отчима. Брани в ответ не раздалось, – значит, никто ей не помешает. Пусть-ка сам поклянчит себе где-нибудь завтрак, как часто приходилось ей. Впрочем, он долго думать не станет, стащит у соседей яиц да наестся.

В редеющей мгле послышался все нарастающий топот цокающих копыт. Загоготали гуси и сонно взбрехнула собака. Увидев возок Джиллот и Мэта, она вышла на утоптанную дорожку. Наконец лошадь, фыркая и поводя косматой головой, замедлила шаг и обдала Розамунду теплым клубящимся дыханием.

– Карета подана, – усмехнулся, наклонившись к ней, Мэт. – Залезай. – Капюшон он опустил на лицо, укрываясь от холодного ветра.

Заботливые руки помогли Розамунде забраться и усадили в середку: с одного бока – мускулистое тело Мэта, с другого – уютная мягкая Джиллот. На видавшей виды повозке громоздились одна на одной клетки с живностью. Шесть гусей, сколько-то крапчатых уток, и корзина яиц. Корзина принадлежала Розамунде. Она еще накануне вечером помогала все укладывать. И не только укладывать, но припрячь к задку двух коров и выносливого ослика, увешанного коробами да корзинами, набитыми всякой всячиной для продажи. На донышках лежали грубо вырезанные деревянные зверушки, игрушечные луки со стрелами, гусиные перья, горшочки со снадобьем от хвори, приготовленным из гусиного жира и сока первоцветов. А поверх – вязаные рукавицы и шапочки, детские платьишки и расшитые сорочки, над каждой Джиллот и Розамунда подолгу не разгибали спины. Конечно, главным событием была зимняя, Рождественская, ярмарка. Деньги, вырученные на Эплтонской ярмарке, помогали многим семьям пережить долгую йоркширскую зиму.

– Чую, к концу дня будет что положить в кошелек, – сказала Джиллот, умиротворенная таким раскладом. – И как ты собираешься припрятать свои денежки от Ходжа?

Розамунда пожала плечами. Увлекшись своими ночными грезами, она и думать забыла о том, что Ходж наверняка захочет наложить лапу на ее выручку. Ничего ему не обломится, она сразу всем накупит обновок. И наконец-то поест вволю. А еще можно припрятать часть денег, а часть отдать матери. Ну а остаток все-таки придется отдать этому пакостнику.

– Какой срам! Этот ублюдок тянет с тебя деньги, а сам за весь год и пальцем не пошевелит. Лентяй, каких не сыщешь, – в сердцах выпалил Мэт, хлестанув сбавившего шаг конягу.

– Не горюй, вот выйдешь за Стивена, и тебе больше не придется таскаться по ярмаркам, – утешила подругу Джиллот и погладила ее по руке. – С ним не пропадешь. Я слышала, теперь они подковывают окаянных дворянских жеребцов. Когда у вас свадьба-то?

– Не уговорились еще.

– Ты не очень-то долго рассусоливай. Неровен час передумает.

– По мне так хорошо бы. Тогда Рози за меня пойдет, – сказал Мэт, дурачась. – Давно уж по ней сохну.

– На этот каравай рот не разевай, паря, – усмехнулась Джиллот. – Наша Рози заслужила кой-чего получше крестьянской лачуги. Как-никак дворянского замесу девушка.

Мэт изобразил тяжкий вздох, и все трое весело рассмеялись. Они частенько приплетали к разговору неведомого отца Розамунды. Впрочем, в шутливой отповеди Джиллот была и доля серьезности. Многие в деревне упорно твердили, что Джоан Хэвлок крутила-таки шуры-муры с очень высокородным господином. Конечно, то, что он никогда не появлялся и даже не признал дочь своею, совсем не вязалось со всей этой романтической историй. Однако жизнь в Виттоне была столь непереносимо уныла, что любая легенда принималась с воодушевлением.

Тьма между тем разреживалась, и вскоре на востоке вспыхнула слабая прозелень – рассветало. Розамунда прижалась к друзьям, чтобы лучше согреться, и потуже запахнула накидку. Морозец выдался крепкий, да и ветрено, как и положено в декабре. По мере того как день постепенно наливался светом, она примечала прихваченные ледком колеи и, словно опутанные нарядной блестящей паутиной, изгороди.

Все чаще слышались голоса устремившихся на ярмарку попутчиков, и скоро наша троица оказалась в гомонящей толчее. Из-за боярышниковых изгородей доносилось мычание и блеяние – резали скот. Гуртовщики покрикивали на собак и оглушительно свистели. Где-то впереди тоже цокали копыта и дребезжали повозки. По мере приближения к ярмарочному торжищу толпа густела. Сгрудившиеся фигурки укутанных кто во что горазд людей, увешанных корзинами и тюками, горбящихся от стужи, пробирались вперед и вперед.

– Больно людная эта дорога, – посетовал Мэт, вынужденный попридержать коня. – Эдак мы и к полудню не доберемся. Надо бы свернуть на ту, что в горку.

– В горку! Сдурел что ли? – прокричала Джиллот, тряхнув головой, отчего капюшон ее съехал, явив всему люду копну ярко-рыжих кудряшек, обрамлявших круглое личико. – Да разве ж с такой поклажей одолеешь горку, тяжесть-то эвон какая.

– Маленько бы и полегчала, коли вы с Рози потопали бы своими ножками, – отбрил сестрицу Мэт, заставляя уже конягу Доббина взять вбок.

– Пошли. А то и правда засиделись мы с тобой, – сказала Розамунда.

Мэт сверкнул благодарной усмешкой. Он остановил повозку, чтобы девушки могли слезть. Оказалось, и впрямь ноги у них совсем одеревенели от сидения в такой тесноте, да еще на жестких досках. Холодный воздух сразу пробрался под тонкую одежду Розамунды, и она ускорила шаг, пытаясь согреться ходьбой. Джиллот бросилась ее догонять. Потом они помахали Мэту, и он тронулся дальше.

Впереди кто-то распевал разудалые сельские песни, и подружки устремились туда. Однако в тот же миг сзади послышался остерегающий крик, и толпа отхлынула к обочинам, давая дорогу отряду всадников. Не замечая того, что вооруженные легкими пиками солдаты едва не спихнули их в ров, Джиллот и Розамунда не могли отвести глаз от роскошных конских сбруй. Господа, небось, тоже едут на ярмарку. Задрав как можно выше голову, Розамунда надеялась увидеть среди всадников своего то ли принца, то ли разбойника в светло-зеленом бархатном дублете. Но его не было среди этих богато одетых мужчин.

Приметив молоденьких девушек, несколько конников одобрительно присвистнули, а тот, что ехал с краю, потянул жеребца за уздцы и наклонился:

– Как тебя зовут, моя милая? – спросил он Розамунду.

Та не убоялась дерзкого его взгляда и с достоинством ответила:

– Не твое дело, парень. – Она гордо вскинула голову, тряхнув узлом роскошных блестящих волос.

Пораженный ее смелостью, всадник даже немного отпрянул. Пригнувшись к седлу, он плотоядно разглядывал нежную кожу и сверкающие, с темными ресницами, глаза. Его взгляд пробежался по пышной груди, медленно переместился на тонкую талию и точеные бедра, потом снова вернулся к высокоскулому, завораживающему красотой лицу. Жадно прильнув глазами к ее сочным полным губам, так похожим на спелые вишни, он не смог скрыть свое вожделение, тут же отразившееся на его грубо вытесанном йоркширском лице.

– Ты часом не здешняя княгиня? – наконец выдавил он. – Причем прекраснейшая во всей округе?

– А вот и княгиня, – сказала Розамунда, снова гордо вскинув голову – от этого движения одна каштановая прядь выбилась из-под ленты. Не желая больше разговаривать со всадником, она пошла вперед, не обращая внимания на его призывы остановиться.

Еле нагнавшая ее, Джиллот никак не могла отдышаться. Они дружно порешили не слушать крики этого охальника и не обращать внимания на взрывы хохота его приятелей и на их подначки. А те и не думали пускаться вскачь, конские копыта постукивали редко-редко за спинами девушек. Но вдруг незнакомый мужской голос властно приказал им остановиться.

Обернувшись, Розамунда увидела, что только сейчас появившийся укутанный в роскошную накидку всадник быстро приближается на своем черном скакуне к ним. Огромный жеребец, не желая подчиниться удилам, скреб копытом землю и раздувал ноздри. Такое великолепное животное могло принадлежать только дворянину. С трудом сглотнув, Розамунда гадала, что нужно от нее этому знатному, в богатом плаще дворянину – кроме, конечно, того, что было ясно само собой. А если ему нужно то самое, то как бы ей половчее увернуться от его приставаний. Шедшие впереди крестьяне тут же остановились, с интересом наблюдая, что же будет и, похоже, сразу напрочь забыли, что торопились вовремя поспеть на ярмарку. Никто из них и не помыслит вступиться за Розамунду, если этот господин возжелает заполучить то, что она берегла пуще глазу.

Встретив его взгляд и стараясь пересилить охватившую ее дрожь, Розамунда смело вскинула голову:

– Что вам угодно, господин?

– Не живет ли тут поблизости знахарка или ведунья? – На нее пристально смотрели темные глаза. Слегка крючковатый нос придавал мужчине суровый и несколько разбойничий вид, глубокие морщины избороздили его обветренное лицо, а у строгого рта притаилась складка горечи.

– Не могу вам сказать, а только точно знаю, что нынче все они будут на ярмарке.

– А что за ярмарка?

– Эплтонская.

Мужчина наклонился к ней и, увидев лицо девушки, подобрел взглядом, а скорбный рот мягко дрогнул. Мало того, Розамунда вдруг услышала, как он тихонько ахнул, а в глазах его мелькнуло странное выражение – вроде как он ее признал. Но она-то была уверена, что сроду не видывала этого дворянина.

– Вам нужно лекарство? – осмелилась спросить она.

– Не мне. Моей дочери. Что-нибудь, что снимет жар. И далеко до этой ярмарки?

– Да нет. Нужно только проехать по тому холму. Вы точно увидите шатры да торговые ряды, – на лугу у речки.

– Эплтон, – медленно повторил незнакомец, не сводя с Розамунды глаз. Та отвела взгляд. – Это ведь недалеко от Виттона, верно?

– Да, мы как раз оттуда… я и Джиллот.

– Ясно, – он кивнул и спросил неожиданно ласковым голосом: – А тебя, милая, как звать-величать?

– Розамундой, господин, – пролепетала она, почему-то почувствовав волнение. Может, ей почудился этот вздох и мгновенная боль и тревога в темных глазах – прежде чем он успел торопливо опустить веки?

– Благодарю тебя за помощь, прекрасная Розамунда.

Мужчина вдруг резко выпрямился и подал знак своей свите, чтобы ехали дальше. Всадники пустились вскачь по дороге, да так быстро, что у Розамунды от ветра взвился край накидки.

Джиллот до того разволновалась, что мертвой хваткой вцепилась в подружкино плечо.

– Господи спаси и сохрани! Я думала, он тебя сейчас утащит, Рози, ведь прямо так и ел тебя глазами!

– Я тоже этого боялась, – облегченно вздыхая, с улыбкой сказала Розамунда. – Ты когда-нибудь видела таких прекрасных животных?

– Это ты о жеребце или о его хозяине?

– О жеребце, конечно.

– Я думаю, хозяин тоже был распрекрасный. Видела, рукавицы сплошь в золотом шитье? И сбруя конская тоже золотая, чтоб мне пропасть. Ой, Рози, а вдруг это князь, и хочет дать тебе целый ларец золота за помощь?

– Ну да, в самое яблочко попала. Единственное, чем могут наградить знатные господа таких, как мы с тобой, так это незаконным ублюдком, а потом ищи этого милостивца, как ветра в поле, что им наши слезы.

– Ох, Розамунда, нет бы о чем хорошем подумать, – покачала головой Джиллот.

– Что поделаешь, жизнь приучила меня особо на хорошее не зариться. Тогда и грустить, коль чего не так, не придется.

– Ну а как же тогда твой красавец в зеленом бархате, о котором ты все время мечтаешь?

– Одно дело мечты, иное – жизнь.

Они уже приблизились к самой ярмарке и влились в толпу. Раскисшая земля была изрыта колесами повозок и лошадиными копытами. Пока они шли, Розамунда молчала, улыбаясь своим мыслям. А развеселило ее то, что Джиллот всегда считала, что она, Рози, сумеет выпутаться из любой беды. Да, храбрый вид она придать себе умела, но знала бы Джиллот, как она всякий раз дрожит от страха. Но подружка так в нее верит, что не стоит ее разочаровывать. А еще Джиллот, как и все деревенские девушки, верит в чудеса и волшебные зелья.

Сестры в обители с первых же дней стали выбивать из Розамунды все эти фантазии, заклеймив их двумя пренебрежительными словечками – «народные суеверия». Уроки монастырского просвещения показывали, что все добро от Господа, а зло – от дьявола. Розамунда молча выслушивала эти немудреные постулаты, однако библейские истории, которые читали ей монахини, еще больше заставили ее уверовать в существование волшебных сил, чем самые невероятные деревенские предания. Разница лишь в том, что в Библии особые религиозные имена. О своих наблюдениях благоразумная Розамунда помалкивала, сразу смекнув, что, произнеси она все это вслух, ее непременно заставят чем-нибудь искупать грешные помыслы.

Наставницы в монастыре усердно трудились над тем, чтобы избавить Розамунду от детской веры в чудеса, а жизнь с Ходжем и Джоан нещадно соскребала романтический налет с ее представлений о любви мужчины и женщины. И ничего странного не было в том, что порой Розамунда чувствовала себя гораздо старше своих лет.

Но что это она… Прочь, прочь грустные мысли. На ярмарке не положено думать о житейской маете. На ярмарке она будет дурачиться и веселиться до упаду. Они с Джиллот поглазеют на фокусников, похлопают плясунам и жонглерам, а, может, она даже рискнет погадать о будущем. На эти несколько часов, которые промелькнут так скоро, она готова поверить в любое чудо и в самую пылкую любовь… хоть ненадолго.

От базарного гомона у Розамунды пошла кругом голова. Со всех сторон бурлила толпа, все по случаю ярмарки надели лучшие одежды. Кое-кого из окрестных деревень она узнала, но в основном тут был незнакомый ей люд. Тут же в толпе мелькали яркие наряды музыкантов, жонглеры и акробаты выделывали свои трюки, надеясь, что им обломится хоть несколько монеток.

На стоящих рядками деревянных лавках чего только не было разложено для продажи, один товар краше другого. Розамунду так и подмывало купить себе какое-нибудь украшение. Но перво-наперво нужно запастись подарками для домашних. А уж потом, если что останется, можно побаловать и себя.

Манящие запахи всяких вкусностей были слишком сильным испытанием для изголодавшегося желудка. К полудню Рози успела уплести два горячих пирожка с мясом, имбирную коврижку в форме ангела, плитку сладкой, с розовым ароматом, пастилы и два марципановых яблока. А Джиллот еще уговаривала ее попробовать крученый медовый леденец, но Розамунда отказалась, чувствуя, что и так уже слишком набила несчастный свой живот.

А немного погодя Мэт протянул ей кружку эля и ломоть хлеба с сыром, а впридачу гость засахаренной мушмулы. Она ела, греясь теплом медной жаровни, стоявшей за их лотком с товарами. Поначалу-то от возбуждения и волнения она не чувствовала холода, но постепенно морозец все сильнее давал себя знать, и Розамунда с благодарностью воспользовалась возможностью отогреть озябшие пальцы.

В этом году у людей водилось больше денежек. Многие, конечно, пришли сюда просто поглазеть, однако нынче Розамунда и ее друзья славно поторговали. Она потрогала висевший на поясе кошель – убедиться, что деньги на месте. Звон монет ее успокоил. Она ужасно боялась, что у нее срежут кошелек. Среди воришек попадаются такие ловкачи, что их жертвы иной раз целый день не замечают, что их обокрали.

Эплтонская ярмарка обычно длится два дня. Если у них останется много товару, завтра они тоже приедут. Хозяйки заранее пекутся о том, чтобы запастись провизией на Рождество, поэтому и жир, и гуси в большом спросе. У них осталось всего три утки и полкорзины яиц. Розамунда блаженствовала… какой удачный денек! То и дело протягивая ладони к огню, она наслаждалась непривычным ощущением покоя и умиротворенности.

Пестрая шумная толпа обступила прилавок. Прямо на грязной земле перед ней и так и эдак крутились акробаты, но она, проявив редкое самообладание, все же не развязала кошелек, хотя, право слово, они заслужили пару монет за чудеса, которые выделывали. Мэт согласился посторожить товар и отпустить их пройтись по ярмарке. Джиллот сразу же стала упрашивать подружку, чтобы та пошла с ней к гадалке, шатер которой стоял на берегу.

В шатре было очень душно, крепко пахло потом и чесноком. Седая голова гадалки была обвязана цыганской алой шалью, в ушах поблескивали золотые кольца. Не в меру яркое потрепанное платье, с красными и желтыми оборками, по рукавам было обшито свисавшими со шнурков, скрученными из потускневшей золоченой тесьмы кругляшами. Женщина нетерпеливо помахала девушкам похожей на птичью лапу рукой, повелевая им сесть за накрытый черной скатертью стол.

Околачивавшийся тут же смуглый парень вмиг оценил прелести явившихся попытать судьбу девушек. Улыбнувшись Розамунде, он что-то залопотал на тарабарском своем языке, но гадалка отвесила ему оплеуху и шикнула, прогоняя прочь.

Розамунда была рада, что его выставили. Совсем не требовалось быть ясновидицей, чтобы понять, что у парня на уме. Она доверчиво протянула цыганке раскрытую ладонь. Джиллот уже выложила монеты, и гадалка быстро спрятала их в кошелек, предварительно попробовав каждую на зуб. Сверкающие черные глаза вперились в очи Розамунды. Но вот гадалка стала всматриваться в ее руку.

– Большая тебе будет удача… о такой завидной судьбе я покудова и не слыхивала… Вижу… что много тебе выпадет счастья и сильно будешь богата… но и настрадаешься тоже.

Джиллот даже пискнула, ошарашенная судьбой, уготованной ее подружке, но сама Розамунда была спокойна и спокойным же голосом произнесла:

– Каждому велено изведать свое горе.

– Пытаешься подправить мой расклад? Ишь какая хитрущая! Хитрость не раз тебе пригодится, сбережет от беды неминучей. Но умничай, да знай меру, для твоего же блага упреждаю. Вижу богато одетого мужчину, очень пригожего и богатого. Он и есть твоя судьба. – Гадалка наклонилась поближе, сверля Розамунду черными глазами. – Ты уже его встречала, того, от кого зависит твоя доля. Но знай: вашей встрече будет чиниться много препятствий.

Сердце Розамунды мучительно екнуло. Единственный богач, которого она встречала, был тот мужчина на коне, остановивший ее нынче утром. Красавцем его не назовешь, но вполне приятный собой. Она, вздрогнув, вырвала у цыганки руку, вдруг почувствовав страшное разочарование, оттого что пришла сюда. Этот мужчина совершенно ее не интересовал, ни капельки.

– Ой, Рози! Ну и дела! Страсть как интересно! – воскликнула Джиллот, сияя карим взглядом. – А теперь я. Мой черед. – Она пихнула пухлую ладошку гадалке под самый нос. Однако та все еще смотрела на Розамунду, мерно покачивая руку Джиллот.

– И помни, девонька: судьбу не переменишь, сколько ни хлопочи. – Полуприкрыв глаза, она наклонилась к Розамунде: – Берегись, на твоем пути много опасностей. И не забывай оглядываться, проверить, нет ли кого за спиной.

Черные глаза снова вперились в нее, и Розамунда увидела во взгляде гадалки сострадание. От одного этого взгляда Розамунде стало не по себе. Она не хотела больше ничего слышать, с нее и так уже довольно.

Будто прочитав ее мысли, цыганка повернулась наконец к Джиллот:

– Ну, пригожая моя, будет у тебя целая куча пухлых детишек и любящий муж. А что еще нужно девушке?

– Скажи, когда, когда! – закричала сразу разволновавшая Джиллот.

– Ты уже знаешь этого парня, но погоди, имей терпение. Смерть вмешается в ваши судьбы. К тому же запомни: мужчины скоро понимают, чего им охота, но о том, что им действительно нужно, у них тугое соображение.

Молодая чета вошла в шатер, и цыганка поднялась, чтобы ее встретить. Но прежде чем подружки успели выйти, старуха схватила Розамунду за полу и чуть слышным голосом произнесла:

– А ты, девонька, будешь совсем близко к короне, прежде чем с тобой навсегда распрощаются.

Последнее пугающее предсказание было настолько неожиданным, что Розамунда с удовольствием порасспросила бы гадалку еще, коли та не откажет ей. Но старая цыганка уже вглядывалась в ладони новых посетителей. Наконец Джиллот подтолкнула замершую Розамунду, и девушки вышли наружу, где слабо пригревало декабрьское солнце. Как только они удалились от шатра, настроение у Розамунды улучшилось, будто тяжкий груз упал с ее плеч.

– Богатый красавец… ну и подвезло же тебе, Рози!

– Не верь ты ее болтовне, Джиллот. Это только красивая сказка. – Сказав это, Розамунда и сама почувствовала себя уверенней. Расправив грудь, она глубоко вдохнула студеный воздух, наполненный запахом пряностей и жженого сахара. – Ну сама подумай, как это я могу оказаться близко к короне?

Хотя голосок ее звучал беспечно, чем больше она думала о последней зловещей фразе старой цыганки, тем муторней становилось у нее на душе. Неужто и впрямь судьба свяжет ее с тем человеком, который встретился ей нынче на Эплтонском тракте?

– Может, старуха говорила о том мужчине, которого мы утром повстречали? – как нарочно спросила Джиллот. – И как она про это прознала? Говорила же я тебе, что получишь через него ларец золота. Но что все-таки значат эти ее намеки?

– Да ничего не значат, глупышка. Гадалки всегда говорят то, что мы, дурочки, хотим от них услышать.

– А почему тогда мне она сказала про мужа и детишек, а тебе нет?

– Подумала, видно, что мне милее богатство да тот, кого люблю. А ну-ка вспомни, что я тебе рассказывала про всякие небылицы.

– Много они понимают, твои монашки, – надув губы, пробормотала Джиллот.

– Хватит об этом. Лучше будем веселиться. Зачем портить праздник и думать о том, что никогда не сбудется.

Они пошли обратно к своему лотку с товарами. Розамунда чувствовала, какими восхищенными взглядами провожают ее встречные мужчины. Самые бойкие даже хватали ее за рукав, пытаясь завести разговор.

Джиллот чуть ли не бегом кинулась к брату, чтобы поскорее выложить ему новость о замечательном будущем, которое посулила ее подружке старая гадалка. К великому огорчению Розамунды, Мэт воспринял ее рассказ очень серьезно. И сказал, что давно уж чует – не жить Розамунде в родном Виттоне. Ей стало бы куда легче, если бы Мэт посмеялся над их девичьей глупостью, над верой во всякие несусветные предсказания. Вспомнив, что цыганка велела Розамунде беречься от грядущих напастей, Джиллот купила ей плетенный из соломы оберег и велела тут же повесить его на шею.

Надвигались сумерки, но Розамунда продолжала прилежно всматриватья в людскую толчею, надеясь приметить зеленый бархатный дублет. Но герой ее грез, увы, так и не появился. А ведь уже несколько годков подряд он не пропускал эту ярмарку… Может, уехал отсюда или – того хуже – погиб в сражении на чужбине? Ее сердечко болезненно сжалось. Он же ее рыцарь, герой ее заветных дум, и поэтому он не может так печально кончить свою жизнь…

Возле Розамунды крутились кавалеры, в них недостатка не было: и те молодцы, что побогаче и понарядней, и крестьянские парни. Она охотно со всеми шутила, радуясь лестным похвалам, но душу ее они не трогали. Крестьянские парни одаривали ее лентами да цветами, лишь бы она с ними перемолвилась хоть словечком. Однако приставать не приставали, хоть и раскошелились на подарки. Помнили, что она невеста Стивена. Их сдержанность Розамунду вполне устраивала, хоть ей и было чуток досадно, что ее считают собственностью сына кузнеца. Ведь их еще даже в церкви не оглашали.

Мало-помалу сумерки сгущались, тяжелые тучи затянули небо, а с севера подул резкий ветер. К четырем блеклое солнце окончательно скрылось за свинцовой тучей.

Многие торговцы тут же начали укладываться, наладившись уходить. Только попрошайки, гадалки да жонглеры продолжали добывать свой хлеб насущный, их приближение темноты не пугало. Однако внезапно помрачневшее небо сразу окрасило яркие цвета ярмарки таким зловещим серым налетом, что честной народ кинулся по домам. Кое-кто из торговцев устроил себе пообочь от торжища времянку. Но у Мэта и Джиллот мать была сильно хворой и по немочи не могла без них обойтись, поэтому они должны были непременно воротиться в деревню, а утром снова трястись по дороге сюда.

Со стороны берега откуда-то появились размалеванные крикливые женщины. Они приставали к мужчинам, старательно демонстрируя им свои достоинства. Любовные делишки они обделывали тут же рядом, в зарослях речного ивняка. Розамунда смотрела на них, широко раскрыв глаза, хоть и брезговала этими потаскушками, с их дешевыми румянами и непристойно яркими нарядами. Их виттонский священник говорит, что эти блудницы будут вечно гореть в аду через свои грехи. Но люди поговаривали, что неспроста он так усердно изображает из себя святошу, – дескать, и сам пользуется услугами «богомерзких жен».

Устала Розамунда просто мочи нет как. Но все равно возвращаться домой ей было тошнехонько. Она знала, что ей предстоит разговор с Ходжем. Ох и рассвирепеет он, увидав, что денежки, которые он рассчитывал пропить, падчерица посмела истратить на всякие подарочки. Джоан она купила шерсти на платье и полушерстянки для детских одежек, а еще сластей и ленточку в волосы для Мэри. Может, он не очень станет буйствовать, увидев на донышке корзины ветчину и сыр, просто потребует, чтобы ему отдали эти лакомства почти целиком. А вот если он дознается, что она припрятала для себя и матери несколько монет, тогда уж Розамунде действительно несдобровать. Да и себе она кое-что купила, не утерпела. Чудный лиловый кушак, с вышитыми зелеными листиками. Отродясь она не видела таких красивых кушаков. Она будет надевать его на воскресную обедню. Скорее всего этот поясок краденый. Нищий, его продававший, больно уж торопился сбыть его, явно запросив слишком малую цену за такую-то красоту. Как бы то ни было, теперь этот кушак принадлежит ей, и она заплатила за него свои кровные, с таким трудом добытые денежки.

ГЛАВА ВТОРАЯ

– Воровка, мерзкая сучонка! Куда подевала остальные деньги?! – завопил Ходж, ухватив Розамунду за косу и что есть мочи дернув.

Слезы брызнули у девушки из глаз, ей казалось, что сейчас он выдерет ей все волосы. – Я их истратила, все до грошика. Завтра мы снова поедем на ярмарку, и я выручу денег еще.

– Смотри у меня, если привезешь столько же, сколько сегодня, ой как пожалеешь, – пробормотал Ходж, выпятив нижнюю губищу. Потом его слюнявый рот искривила плотоядная усмешечка. – Ты мне еще отплатишь за свои шуточки, девка. – Он чуть ослабил хватку и добавил: – Знаешь, небось, об чем я толкую…

Розамунда ничего на это не ответила и, глядя на него с тупой покорностью, лишь ждала, когда прекратится эта мучительная пытка.

Джоан с ребятишками тем временем спокойненько сидела у очага и с вялой улыбкой наблюдала за муженьком и своей старшенькой. Она уже успела хорошенько налиться элем. Дочкиным подаркам обрадовалась и даже ее поблагодарила, но не могла взять в толк, на кой Рози так для них расстаралась. Вообще-то она по-своему любила старшенькую… но ей очень не нравилось, что Ходж из-за этой девчонки на нее и не смотрит. Нет, надо поскорей сплавить Рози замуж, и чем раньше, тем лучше.

– Да отстань ты от нее, Ходж. Она и без того для нас постаралась. Глянь, какую привезла ветчину, а сыр какой, – наконец подала голос Джоан, стараясь хитростью утихомирить разъярившегося Ходжа. – Да будет уж тебе! Иди, касатик мой, поешь. Оставь ее.

Предложение отужинать было очень заманчивым, и Ходж соизволил сменить гнев на милость:

– Ладно, пойду маленько чего-нибудь кусну. Так и быть, на этот раз я не спущу с тебя шкуру.

Восстановив относительный мир, семейство уселось за трапезу. Ветчина была отменной: в меру соли и перца, сочная, душистая. Сыр со слезой, желтый, коего в деревне и не едали. Розамунда не пожалела денег даже на горчицу – для таких вот редких пиршеств. Щедро намазав ею куски хлеба, она положила на них по тонкому ломтю сыра и ветчины, сверху прикрыв еще одним куском хлеба, и протянула лакомство детям. Глаза Мэри сияли от блаженства. А на потом у нее была еще и халва с миндалем, пахнущая розовыми лепестками, которую Рози привезла специально для нее.

Когда все наелись до отвала, Розамунда убрала еду в закрытый поставец, чтобы до сыра и ветчины не добрались крысы. Она была уверена, что Ходж за ней подсматривает, следит, как она укладывает детишек. Младшая сестренка уже спала, насосавшись, у груди Джоан, и Розамунда просто прикрыла их одеялом. Потом она подбросила дров в огонь и перемыла посуду.

– Жратва была и впрямь ничего, – вдруг нехотя пробурчал Ходж.

Розамунда от неожиданности улыбнулась. Это была первая похвала, которую она от него услышала, таким добрым он никогда еще с ней не был.

– Куры еще снесли яиц, – сказал Ходж, увидев, что Розамунда уже покончила с уборкой на ночь. – Наша мамка сегодня целый день стирала и не успела их собрать.

У Розамунды так и крутилась на языке дерзость, она чуть не сказанула подобревшему вдруг отчиму, что он мог бы и сам сходить в курятник. На улице было уже так темно, что хоть глаз выколи, и холодно. Ну да ладно, с темнотой она справится. Набросив накидку и взяв светильник с догорающим огарком, Рози пошла к двери.

– Куда свечку-то поволокла, – проворчал ей вслед Ходж.

– Ничего, очаг хорошо горит, от него много света. А я скоренько.

От резкого ветра, пахнувшего ей в лицо, у Розамунды занялось дыхание. Упрямо закусив губу, она поплотнее запахнулась и, шагнув с порога, направилась к ветхому курятнику. Куры вроде и не усаживались нынче, с чего это Ходж взял, что должны быть яйца.

Розамунда дернула разболтанную в петлях дверцу и провела светильником вдоль устланных соломой гнезд. А ведь и верно, есть три крапчатых яйца. Она проворно уложила их в корзинку и, снова распахнув дверь, сделала шаг назад – и в ужасе вскрикнула, упершись во что-то твердое. Оклемавшись от страха, она поняла, что это Ходж, его шкодливые руки. А отчим прямо захлебывался от смеха, радуясь, как ловко он сумел-таки ее заловить. Девушка рванулась прочь, но он крепко в нее вцепился.

– Чего это ты так испугалась. Это ж я.

– Оттого и испугалась. Ну-ка пусти!

– Не-е-т, ты чуток погоди, – снова захихикал он, смакуя ее страх.

Он дышал на Розамунду крепким пивным перегаром, видать, только что добавил к выпитому за ужином – для куражу.

– Пора отдавать должок, Рози. Я ж обещал, что прощу, коли ты будешь со мной ласковее. – Он прижал дряблые слюнявые губы к ее рту: к горлу, Розамунды от омерзения прихлынула желчь. Она колотила Ходжа по плечам, пихалась. Но тот крепко стоял на ногах и ни в какую не хотел ее отпускать. Тогда она попыталась его вразумить:

– Эвон холодище какой. Лучше пойдем домой.

– Говорю, погоди чуток, девонька. Ох и лют я до тебя нынче. На-тка пощупай. – Он прижал ее ладонь к набрякшему паху, и она ощутила, как от ее прикосновения его мужская оснастка затвердела еще сильнее. Желудок Розамунды свело от гадливости, и она тут же отдернула руку. А Ходжу до того уж приспичило, что он даже забыл перехватить ее ладонь, и тогда Розамунда со всей силы отпихнула его. Насильник опрокинулся навзничь. Розамунда побежала, то спотыкаясь на колдобинах, то по щиколотку проваливаясь в заросшие травой рытвины. Но сейчас она не обращала внимания на такие пустяки, только бы поскорее куда-нибудь скрыться. Она не может больше оставаться в Доме на окраине. Джоан опять до беспамятства напилась. А им с Мэри не справиться с осатаневшим отчимом.

Из темноты донесся рык ярости, опасно близкий. Розамунда погасила огарок – его неверное пламя могло ее выдать. Теперь ночь стала непроглядно темной, как никогда. За спиной все не смолкало тяжкое пыхтение. В соседних домишках сквозь затворенные ставни еще видны были полоски света, но рассчитывать на то, что кто-то из соседей выйдет, чтобы ее защитить, Розамунда не могла. Наоборот, небось, как увидят, что здесь происходит, станут распалять Ходжа да подзадоривать, чтобы укротил своенравную падчерицу.

У Розамунды вдруг резко закололо в боку, пришлось остановиться. Тут рядом с дорогой сад Гуди Кларка – больше ей спрятаться негде. Вскарабкавшись на каменную ограду, она соскользнула вниз и метнулась к деревьям. Яблоневый сад тянулся до самой Поунтфрактской дороги. И лишь сейчас Розамунда вспомнила про огромного мастиффа, которого Кларк завел, чтобы никому неповадно было отрясать его яблони. По счастью, нынче декабрь, и охранять вроде как нечего. Может, ей повезет и пес спит себе в теплой будке, холод-то ведь не тетка. Розамунда легла на землю, прижавшись к комлю самой толстой яблони, одна ветвь которой свисала совсем низко. Ой лишенько, среди голых деревьев не очень-то и спрячешься… Оставалось только надеяться, что, глянув на ровные рядки деревьев, Ходж спьяну не сообразит, что она схоронилась за стволом. Она услыхала, что он лезет через ограду. Вот уже, спотыкаясь, побрел в глубь сада… Розамунда боялась вздохнуть.

Ходж все больше терял терпение, выкрикая ее имя. В ответ на его вопли вдалеке раздался густой лай, гулко прокатившийся по ночной тишине. Заслышав четвероногого сторожа, Ходж тут же умолк. У Розамунды засосало под ложечкой и часто-часто забилось сердце: ведь пес мог накинуться и на нее. Чтобы хоть как-то защититься от собачьих клыков и когтей, она обмотала накидкой голову и руки.

Время шло. Никто на нее не накидывался, не впивался слюнявой пастью, не давил мускулистыми лапами. И Ходжа тоже больше не было слышно. Розамунда перевела дух и осмелилась немного размять затекшие ноги, прикрытые тяжелой суконной юбкой. Выжидая, она прикрыла глаза, а потом незаметно уснула, прижавшись к грубой жесткой коре, словно это была подушка.


Сэр Исмей де Джир с наслаждением протянул к огню переобутые в комнатные туфли ноги, наслаждаясь уютным теплом. Потолок в апартаментах здешней гостиницы, безусловно, низковат, но постельное белье было чистым, а пол устилали свежие циновки. Как ни странно, тут хорошо кормили, и вино подавали вполне приличное. Он был приятно удивлен, что под простой соломенной крышей «Приюта пастухов» нашел совсем не то, что ожидал. А ожидал он прокисшее пиво, черствый хлеб и кишащие блохами трухлявые соломенные тюфяки.

Он зевнул, потом еще раз. Вообще-то он строго-настрого приказал себе бодрствовать – покуда нянюшка не доложит ему перед сном, как нынче чувствует себя дочь. Однако, сидя у нежащего его огня, очень трудно было выполнять приказ.

Его мысли перенеслись в сегодняшнее утро, к той девушке, которую он видел на тракте. Его сердце и сейчас сжималось, стоило только вызвать из памяти прекрасное девичье лицо. Он узнал бы его в любой толпе. Говоря по правде, она заметно похожа на свою мать, но и сходство с иным существом несомненно. Эти пышные, блестящие, с ореховым отливом волосы, эти огромные карие глаза с золотыми и зелеными искрами, отороченные густыми ресницами, эта безупречная кожа, эта гордая статная фигура – вылитая леди Розамунда Лэнгли в лучшую ее пору, когда красота ее гремела по всему краю. Разве что подбородок маловат, да уж слишком тонка, до болезненности. Крестьянская девчонка Джоан, бесспорно, сотворила копию более совершенную, нежели оригинал.

При воспоминании о встреченной утром красотке губы сэра Исмея невольно складывались в улыбку. Непростительно позволить такой крале прозябать в Виттоне, там, небось, все то же, что и двадцать лет назад. Окажись эта девушка при дворе, она стала бы лакомой приманкой для королей и принцев. Но ей скорее всего придется выйти замуж за кого-нибудь свинопаса. И наплодить с ним ораву сопляков. Если, конечно… Сэр Исмей задумчиво потер подбородок. Может статься, он сам распорядиться ее будущим, внесет перемены. Было времечко, когда он лелеял относительно этой крошки грандиозные планы.

Погруженный в раздумья, он не расслышал робкий стук в дверь. Постучали сильнее, и он, выпрямившись в кресле, приказал войти. Нянюшка почтительно присела, бросив завистливый взгляд на яркий очаг.

– Что скажешь, женщина? Есть какие-то вести? – спросил сэр Исмей, не потрудившись даже взглянуть на усталое лицо вошедшей. А если бы взглянул, ему бы не пришлось ничего спрашивать. Плечи ее были сгорблены, а темные глаза тусклы, в них таилась покорность неодолимой беде.

– Коли вы о добрых вестях пытаете, господин, таких у меня нету.

– А дурные?

– Дурных-то полон рот.

Встревоженный ее словами, сэр Исмей вскочил на ноги:

– Говори же, не томи меня.

– Госпожа моя вся горит, жарче августовского солнца. Мазь знахарки совсем не помогла. Я уж втирала, втирала, аж руки ломит. В ее спаленке студено, ровно в склепе, а касаточка наша горячей огня.

– Я сейчас подойду. Знахарка здесь?

Женщина пожала плечами, давая понять, что у нее нет ни времени, ни желания выяснять, где знахарка.

– А на что она вам. Она сказала, что сделала для госпожи все, что могла.

Сэр Исмей спешно стал натягивать отороченный мехом халат, на ходу пропихивая руки в рукава, и ринулся к двери. Лицо его стало чрезвычайно мрачным и угрюмым.

Они на ощупь спустились по узенькой лестнице и пошли вдоль забранной панелями стены. В конце коридора горел светильник, от его неровного пламени по потолку метались огромные тени. Господин и нянюшка торопливо приближались к покою больной. Когда сэр Исмей подошел, охранники, стоявшие у двери, почтительно его приветствовали. Обычно сэр Исмей отвечал им какой-нибудь шуткой, но в этот раз он никого и ничего не замечал, подавленный дурными новостями о состоянии дочери. Нет, она не оставит его… Она должна, должна поправиться… и как можно скорее… иначе – крах…

Он толкнул дверь комнаты и вошел. Его обдало холодным воздухом. Две плачущие женщины тут же вскочили и, пятясь, сделали реверанс, потом поспешили прочь.

Сэр Исмей взглянул на лежавшую на узкой постели юную свою дочь, и сердце его мучительно дрогнуло.

Точеное личико было словно из воска, белее подушки, на которой покоилась ее голова, зато на щеках горели два алых пятна. Он провел рукой по лбу страдалицы – просто огонь…

– Душа моя, – прошептал он, преклоняя колени, не чувствуя, как колкая солома впивается в его кожу. – Ты меня слышишь, душенька? – Его властный голос был непривычно нежен.

Девушка со стоном к нему повернулась, бормоча что-то непонятное. Лишь спустя две-три минуты он понял, что она лопочет по-французски. Но речь ее лилась бессвязно. «Она же бредит, – ужаснулся он. – Бред, и эта страшная лихорадка… его девочка может умереть!»

От этой мысли сэр Исмей весь похолодел. Нет, она не должна погибнуть! Он не допустит этого! Она же единственное его дитя! Господи, только не сейчас, ведь он только что забрал ее из Франции, чтобы поправить ее свадьбой свои дела. Он так надеялся на этот союз, который должен был укрепить его пошатнувшиеся позиции на воинственном Севере. Замужество дочери сулило ему столь необходимую поддержку, целую рать опытных вояк, богатство и такого зятя, о котором можно лишь мечтать. Само небо послало ему могущественного Генри Рэвенскрэгского в ответ на горячие мольбы: этот северянин обладал огромной властью и влиянием и был в альянсе с кланом Перси, то есть с некоронованными королями Севера. Сэр Исмей не мог допустить, чтобы все это безвозвратно ускользнуло от него…

Лорд Исмей взял в руки влажную тряпицу, лежавшую на столике, и положил ее на пылающий лоб своего дитяти. Потом велел нянюшке принести чистой воды. Та покорно удалилась.

Он вдруг почувствовал себя очень усталым, ощутил, как ослабело уставшее сердце и как жаждет отдохновения тело. Равнодушная действительность не посчиталась с его амбициями, они лопнули как свиной пузырь. Он знал, что, если свадьба не состоится, со всеми заветными надеждами рано или поздно придется расстаться. Без его изнеженной дочери ему не добиться союза с Рэвенскрэгом, – стало быть, в грядущем ему рассчитывать не на что… Исмей де Джир, припав лбом к покрывалу, молил Господа не забирать ее. Не зная ни строчки из Писания, он уповал на то, что истовость и искренность молитв искупят его невежество и грехи.

Неужели Господь будет так суров, что пошлет наказание сэру Исмею сейчас, когда цель совсем рядом, осталось лишь протянуть руку… Неужели он лишь затем забрал дочь из Франции – которую там холили и лелеяли до назначенного им срока, – чтобы ввергнуть ее в страшную хворь здесь, в ее родной Англии. Видно, Рэвенскрэгу говорено было не мешкая взять в супруги наследницу сэра Исмея, проявить мудрость, породнившись со старинным родом де Джиров. Он даже не пытался увернуться от странно поспешных приготовлений к бракосочетанию. Они уже вовсю шли, чтобы свадьба стала как бы частью знаменитого Рождественского праздника, коими давно прославился фамильный замок Рэвенскрэгов. Даже церковь дала Гарри разрешение на скоропалительный брак. Так что причин для проволочек пока не было.

В конце концов сэр Исмей, вздохнув, поднял голову, в которой неотступно крутились мысли о том, как бы нарядить дочь в пышный свадебный наряд, и как можно скорее. Ей бы только добраться, перетерпеть всего денек дорожные невзгоды. Да, но Генри Рэвенскрэгский не такой простак, вынужден был признать сэр Исмей. И не следует совершать действий, которые могли бы насторожить будущего зятя и заставить его получше проверить положение дел. И тогда он непременно прознает, что лен, предназначенный невесте в приданое, отягощен долгами. И еще: он наверняка захочет провести с молодой женой брачную ночь. Потребовать то, что ему причитается. Но не сыскать сэру Исмею такого кудесника, который сумел бы превратить это истекающее горячечным потом, бредящее существо в робкую новобрачную с потупленным по монастырской привычке глазками. Никто на свете не смог бы скрыть роковую истину: девушка смертельно больна.

Внезапное подозрение вдруг заставило его отступить от ложа страдалицы. А что, если несчастная его дочь подцепила во Франции чуму? Мамка да няньки, ходившие за ней, уж конечно не могут распознать такую болезнь, они, наверное, подумали, что это всего лишь морской недуг. Он и сам первым делом подумал про то же, ведь по каналу унеслись на всех парусах. «Дурнота от болтанки, эка важность», – утешил он тогда себя. И лишь хорошенько приглядевшись, он заметил, как неестественно бледна его дочь, какой исхудалый у нее вид. А уж когда услышал и сухой кашель, сердце у него так и зашлось. Сэр Исмей понял, что алые ровные пятна на щеках – вовсе не от избытка здоровья. Напротив, это скорбные меты тяжкой болезни.

Снова появилась нянюшка, и он, стоя в сторонке, молча смотрел, как она, обмочив тряпицу в ледяной воде, отирает лоб своей питомицы.

А ведь будто бы жар немного спал, или ему просто очень хочется в это верить? Нет, так и есть, хворь вроде бы меньше лютует… Сэр Исмей воспрял духом. Пока еще ему рано хоронить свои мечты… Признаться, он никак не ожидал, что его молитвы будут так скоро услышаны… Может, и правда его девочке удалось перемочь лихорадку…

– Вроде бы ей полегчало, – вдруг охрипнув проговорил он, но женщина лишь молча пожала плечами. – Если будут перемены, сей же час дай мне знать, в любое время.

– Как прикажете, господин. Так мы едем завтра?

– Все в Божьей воле.

Обрадованный явными переменами к лучшему, сэр Исмей на этот раз нашел пару добрых слов для раздираемых зевотой стражников. А вернувшись в спальню, заметил, что она смотрится светлей и приветливей. Как знать, глядишь, все еще наладится. Пик болезни позади, дочка сумела побороть ее. Пробормотав благодарственную молитву, он скинул халат и забрался под одеяло. Тома он будить не стал, малый ведь уже услужил ему как должно перед сном. Сэр Исмей это вам не какой-нибудь неженка, из тех дворянчиков, которые, как он слыхал, не могут сами поправить собственную подушку или подтянуть одеяло. Сэр Исмей очень гордился своей независимостью от слуг.

Стояла глубокая ночь, все постояльцы мирно почивали в своих постелях, когда в дверь сэра Исмея настойчиво постучали. Спал он чутко и пробудился сразу, хоть устал непомерно, а постель была мягкой и теплой…

– Входите, – крикнул он, чувствуя, что будят его неспроста. Он никому не спускал, когда его по глупости беспокоили из-за пустяков.

Это был Хартли, верный его капитан. За ним, еле волоча ноги, в комнату вошла нянюшка.

– Простите, что разбудил вас, милорд, но у Сары есть для вас новость.

От этих слов сердце сэра Исмея окаменело.

– И какая же? – спросил он, откидывая одеяла и опять натягивая халат.

– Беда, милорд. Видать, наша возлюбленная госпожа… умерла, – с почтительной скорбью тихо произнес Хартли.

– Умерла? – недоуменно повторил сэр Исмей, не в силах осмыслить услышанное.

– О, мой господин, ничего я, горемычная, не могла уж поделать. Она тихохонько так отошла. Я и глазом моргнуть не успела, – проговорила женщина, обливаясь слезами. – И вот сразу пришла, как вы приказывали.

Капитан и нянюшка благоговейно молчали, обрушив на своего хозяина страшную весть. Сэру Исмею показалось, что сердце его сейчас лопнет от жгучего горя и выскочит из груди. Он слышал, как яростно заструилась кровь по жилам. Мучительная боль утраты, шок от внезапного удара, крах надежд – все навалилось на него разом. Сэр Исмей вдруг почувствовал, что у него подкашиваются ноги, и потянулся к скамейке. Хартли быстро пододвинул ее хозяину, осмелившись даже поддержать его за плечо.

– Кто еще знает об этом? – спросил сэр Исмей после долгого молчания.

– Никто, кроме нас, милорд.

– Вот и ладно. Теперь мне надобно обдумать, как быть дальше.

– Да, милорд, – с обычной для военного человека краткостью отозвался Хартли и крепко ущипнул нянюшку за пухлую руку, когда та открыла рот, чтобы что-то брякнуть. – Прикажете удалиться?

Сэр Исмей кивнул и, поразмыслив, добавил:

– Охрана у ее дверей пусть остается на месте. И никому ни слова. Ты понял?

– Можете положиться на меня… на нас, – уточнил он, строго посмотрев на рыдающую женщину. – Будем ждать ваших дальнейших приказаний.

Сэр Исмей даже не слышал, как они вышли. Он долго сидел, обхватив голову руками, чувствуя в душе полную опустошенность. Значит, теперь его дочке больше не надобно будет терпеть дорожные невзгоды и обводить вокруг пальца Рэвенскрэга. Теперь уж точно все потеряно: возможность продолжения старинного рода де Джиров, имущество, фамильный замок – все теперь кануло в пучину постыдных долгов и стариковского одиночества.

Сэр Исмей сжал кулак и стал трясти им над головой, изрыгая проклятия Всевышнему, сыгравшему с ним такую злую шутку:

– Ты все же отобрал ее у меня! Ну тебе-то она на что, Господи?! Такая худосочная, бледная девица? Отобрал только ради того, чтобы поиздеваться надо мной?

Снова сжав виски ладонями, он пугливо вздрогнул от собственного богохульства, но боязнь его тут же испарилась. Божий гнев больше не страшил его. Ведь Господь уже нанес ему смертельный удар. Дом де Джиров обречен, он рухнет как карточный домик. Спасти его мог лишь брак наследницы сэра Исмея с властительным Рэвенскрэгом.

И снова безутешного отца будто опалило огнем и застучало в висках от прилива крови: он мысленно попытался примерить ненавистное рубище неудачника. Мало что ли было Господу его сыновей. Все до одного младенцы мужского пола, которыми разрешалась его супружница, покидали этот мир, не прожив и дня. Одно лишь дитя выжило – его первенькая.

При этой мысли сэр Исмей вскинул голову. Отчего же первенькая? Первая его дочь была зачата в одно прекрасное весеннее утро на мокрой от росы обочине. Небесное блаженство познал он тогда, когда его крепко обвивали пухлые ручки дочери дубильщика, девицы фигуристой и страстной. То восхитительное утро навсегда связалось в его памяти с алмазным блеском росы и ласковым теплом первых золотых лучей. Дочь деревенского дубильщика стала его юношеской любовью, а было это еще до того, как он уехал во Францию, из которой воротился совсем другим – с чувствами, затупленными кровавыми сечами и смертями. Жизнь, однако, текла своим чередом. Канули в прошлое юность и золотоволосая ядреная крестьяночка, оставшаяся и поныне незабываемым воспоминанием о той дивной поре… оно и сейчас согревает ему душу.

Сэр Исмей выпрямился, вновь ощутив себя отпрыском гордых де Джиров. Минутная слабость и отчаяние заставили его пресмыкаться перед каким-то там божком, не соизволившим ему помочь. В конце концов, истинного дворянина отличают от прочих находчивость и уверенность в себе, вот его тавро. Эти две редкостные добродетели еще помогут ему одержать верх в ратоборстве с судьбой.

Надежда, пусть совсем слабенькая, оживила сердце волнением. Как бы то ни было, дитя, которое Бог нынче прибрал к себе, у него не единственное. Существует еще та красавица, что встретилась ему на Эплтонском тракте.

Сэр Исмей отворил дверь и кивком подозвал стоявшего в зыбко освещаемой свечой темноте Хартли. В гостинице царила полная тишина, ни шага, ни шороха кругом. Это было как нельзя кстати.

– Прикажи людям собираться в дорогу. Пусть готовят фуры, как и уговаривались ранее, словно бы ничего не стряслось. Ты, женщина, останешься здесь. – Сэр Исмей приказал одному из охранников проводить нянюшку в ее комнату. – А ты, Хартли, зайди ко мне. Знаешь дорогу на Эплтон?

Хартли кивнул и замер в ожидании приказа.

– Все должно быть проделано очень осторожно, чтобы никто ничего не проведал, – сказал сэр Исмей, понизив голос. – Вся наша будущность зависит от успеха этого маневра.

– Сделаю все, что изволите приказать, милорд.

– Садись и слушай в оба уха.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Розамунда бежала по дороге, пока совсем не уморилась, пришлось замедлить шаг. Проснувшись поутру, она с облегчением обнаружила, что покамест цела и невредима и лежит себе под яблонькой в саду Гуди Кларка. Она даже улыбнулась, дивясь своему везению, без него ей бы нынешней ночью нипочем не уберечься. Не иначе как Ходж испугался собаки. Она знала, что ей еще не миновать расплаты за то, что улизнула от этого черта. Если б Джоан была на ее стороне, можно было бы как-нибудь выкрутиться. Но матушка предпочитала забыться за кружкой браги, а не выслушивать жалобы дочери, и тем более ей верить.

Небо над головой было еще черным. В декабре солнце всходит поздно, когда вообще появляется на небосводе. На дороге никого не было. Розамунда гадала, уехали ли Мэт с Джиллот на ярмарку, или еще совсем рано? Если еще не уехали, то они нагонят ее по дороге. Но вот вдалеке послышались вроде голоса. Стайка лоточников вышла из леса. Как только они скрылись за поворотом, Розамунду снова обступила тишина зимнего утра.

Несколько миль прошагала девушка, чутко прислушиваясь, в надежде распознать желанное цоканье копыт Доббина и знакомый скрип старенькой повозки. Но нет… видать, ей придется добираться до ярмарки пешим ходом. Заслышав сзади дробный перестук копыт, она отпрянула вбок, чтобы пропустить всадников. Хотя небо уже немного посветлело, Розамунда боялась, что ее не приметят и ненароком затопчут. Когда конники подъехали ближе, она поняла по громкому гулкому цоканью, что их и впрямь много. Оглянувшись, Розамунда увидела (глаза ее уже привыкли к темноте), что солдаты направляются прямо к ней…

– Эй, кто там? Ну-ка стой, девонька!

Розамунда кинулась бежать что есть мочи, но, поняв, что это лишь напрасная трата сил, покорно замерла. Сердце ее колотилось от страха. Но что она могла поделать? На дороге ни души. А по обочинам сплошь заросли колючек да терновника. Ни убежать, ни спрятаться… И лоточники уже далеко вперед ушли, до них не докричишься… Розамунда была в отчаянье.

Головной всадник, видать их предводитель, развернул коня и подъехал совсем близко, преградив ей путь. К нему подъехали еще двое, у одного из мужчин был в руке фонарь, он наклонил его к лицу Розамунды. Посовещавшись с подчиненными, главный спросил, не из Виттона ли она.

– Да, я тамошняя, – убитым голосом подтвердила девушка.

– Держишь путь на Эплтонскую ярмарку?

Розамунда кивнула, настораживаясь все сильнее.

У предводителя был йоркширский выговор, – стало быть, он здешний, хотя она ни разу не встречала этих всадников на ярмарке. И вдруг он спрыгнул с лошади и направился к Розамунде… Девушка отскочила назад, ее ноги соскользнули с обочины, и она по щиколотку провалилась в ледяную воду, придорожные канавы были полнехоньки ею.

– Да ты не бойся, девонька. Я тебя не обижу, – усмехнулся главный. Он схватил ее за руки и вывел обратно на дорогу. – Тебе придется поехать с нами.

– Нет!

– Но у тебя нет другого выбора, – уже сердито проговорил он. – Мой хозяин послал меня за тобой.

– А кто таков твой хозяин и что ему от меня нужно?

– Этого мне говорить не велено. Ну, пошли. Не теряй понапрасну времени. Своей ли волей пойдешь, или мне придется действовать силой – все одно я тебя увезу.

– Нет! – снова закричала Розамунда. Потеряв в конце концов терпение, он ухватил ее за плечо, и один из солдат тут же заспешил на подмогу. Вскоре они с ней сладили и положили поперек седла, точно мешок с мукой. Отчаянно крича и пытаясь сесть, Розамунда хорошенько помучила своего похитителя, пока он не усадил ее перед собой, предварительно обвязав ее веревкой, так что локти вжались в бока, и предупредив заодно, что, если она не прекратит голосить, ему придется вставить ей в рот затычку.

Мерно покачиваясь в седле, пленница смотрела на светлеющие окрестности и, пытаясь собраться с духом, обдумывала план избавления. Увидев проходящих мимо крестьян, она стала молить их о помощи. Но ее похититель тут же закрыл ей ладонью рот, напомнив таким образом, что самое разумное в ее положении – помалкивать. Какое-то время Розамунда надеялась, что они наткнутся на повозку Мэта и Джиллот. Но, доехав до перепутья, отряд свернул в сторону деревни Гаттон, и ей стало ясно, что на встречу рассчитывать нечего. Доехав до Гаттона, всадники свернули еще раз – вправо – и подъехали к вымощенному булыжником гостиничному двору, где стояли несколько груженых фур, – видать, кто-то собрался уезжать.

Розамунда сидела ни жива ни мертва, изнемогая от гнева и обиды: огромная лапища предводителя до боли крепко зажимала ее рот. Розамунде не раз доводилось слышать истории о похищенных женщинах, которых потом продают в публичные дома, где несчастных понуждают распутничать. Кошмарные картины одна страшнее другой возникали в ее воображении, а ее похитители тем временем обсуждали, что делать с добычей дальше. Немного успокаивало то, что на разбойников эти солдаты не походили. Видать, офицеры, вон какие богатые сбруи и амуниция… должно быть, они служат у какого-то знатного лорда. А знак на трепещущем на легком ветерке штандарте она вроде как видела раньше: леопард с разъяренно оскаленной пастью. Как сверкает золотое шитье!.. И вдруг сердечко ее затрепетало: она вспомнила, где видела этого шитого золотом леопарда. Точно такой же был вышит на попоне у того богатого господина, которого она встретила вчера на Эплтонской дороге!

Все теперь окончательно прояснилось. Так вот почему за ней охотились! А зачем она понадобилась их хозяину, понятно и так… Она тут же вспомнила, как восхищенно он ее тогда рассматривал. Восхищенно, да, но любострастия в его взгляде вроде бы не было. Раздумья Розамунды были внезапно прерваны: мучители стащили ее с седла и развязали веревки.

– Если будешь держать рот на замке, я не стану тебя тащить силком, пойдешь сама как вольная женщина, а не пленница, – милостиво разрешил предводитель, он же капитан Хартли.

Розамунде страшно хотелось дать ему за такие дерзости оплеуху, но она справедливо рассудила, что гонор ей сейчас ни к чему. Видать, силища у этого офицера огромная, и он обязан выполнять приказ своего господина. Гордо вскинув голову, Розамунда проследовала с солдатами в гостиничный двор. Капитан шел впереди, двое ратников по бокам и один замыкал шествие. Остальные, спешившись, разбрелись по двору, переговариваясь и потягивая эль. Но вот бледное солнце проглянуло-таки сквозь облака, одолев зимнюю утреннюю хмарь.

Потом Розамунду долго-долго вели по узким ступенькам наверх, приказав, наконец, остановиться перед закрытой дверью. «Не иначе, как господская опочивальня», – подумала Розамунда. Она верно угадала: когда дверь распахнули, первое, что бросилось ей в глаза, была огромная постель. Розамунда вошла в освещенную свечой комнату, стараясь не выказать своего страха. Ее предчувствия сбылись – у окна стоял тот самый дворянин с Эплтонской дороги. Он был одет в дорожное платье, а рядом на скамейке лежал плащ. Когда он обернулся, на лице его тотчас вспыхнула приветливая улыбка.

– Вот та девушка, которую зовут Розамундой, – отрапортовал капитан Хартли.

– Это действительно та девушка, Хартли. Капитан с облегчением вздохнул и пустился в объяснения:

– В такую рань девушки обычно по дорогам не ходят, так что найти ее было не так уж трудно, – честно признался он, однако при этом отер со лба пот, хоть был только что с морозца. Взопреешь тут: Хартли один знал, какое ответственное дело было доверено хозяином ему и его воякам…

– Благодарю тебя, Хартли. Можешь идти.

– Слушаюсь, милорд. Если что, я буду во дворе. Розамунда подождала, когда капитан выйдет и, прислушиваясь к его тяжелым удаляющимся шагам, старалась придумать какие-нибудь предельно убедительные слова.

– Ты как будто чего-то боишься, милая. Клянусь, тебе не из-за чего волноваться. Я понимаю, как не испугаться: схватили да неизвестно куда повезли. Ты уж прости, не держи на меня обиду за то, что поневоле заставил тебя пережить. У меня не было иной возможности доставить тебя сюда в срок, до назначенного часа отъезда. Я не хотел забирать тебя, не испросив – при тебе же – согласия у твоей матери, но, увы, тебя не было дома – уже ушла на ярмарку.

Его речи звучали вроде бы правдиво, и Розамунда немного успокоилась. И даже ее гнев куда-то улетучился. Однако как бы этот человек ее ни улещивал и ни виноватился перед нею, ему вряд ли удастся придумать оправдание тому, что он залучил ее в гостиницу.

– Зачем вы приказали привезти меня сюда? – спросила Розамунда.

– Совсем не за тем, о чем ты думаешь. Что? Небось, разочарована?

– Я не какая-то распутница, я честная девушка, – сердито выпалила она, призвав на помощь все свое бесстрашие.

– Вот это замечательно, твоя добродетельность принесет тебе великую выгоду. – Он сделал шаг ей навстречу, и Розамунда тут же отступила на шажок назад. Он улыбнулся, изумленный такой недоверчивостью.

– Я вовсе не собираюсь посягать на твое целомудрие. Хоть нрав у меня отнюдь не монашеский, скорее напротив. Но что касается твоей особы, не бойся – тебя я не трону. Ты знаешь, кто я?

Розамунда покачала головой.

– Зовут меня сэр Исмей де Джир, лорд Лэнгли Гаттонский.

– И что лорду Лэнгли угодно от меня, дочери простой деревенской прачки?

– Нет, дочь прачки куда более важная персона, нежели ты думаешь. – Он поднял свечу повыше, чтобы хорошенько рассмотреть ее лицо. – Розамунда. У моей дочери такое же имя, а назвали ее в честь бабки, леди Розамунды Лэнгли.

Девичье лицо вспыхнуло при упоминании этой знатной леди.

– На ее пожертвования была построена Сестринская обитель, что на торфяниках. Тамошние сестры говорили мне, будто бы меня назвали в честь этой леди.

Сэр Исмей кивнул и, взяв в руку ее толстую косу, стал поглаживать шелковистые пряди.

– Вы так и не ответили, зачем приказали привезти меня сюда? – резко спросила Розамунда, отшатываясь от его ласковой руки.

Немного подумав, сэр Исмей, спросил:

– Не хочешь прислуживать моей дочери? – Он подошел к окну и, повернувшись к Розамунде спиной, добавил: – Ты ни в чем не будешь знать нужды. А жить будешь в замке. Что ты на это скажешь?

Розамунда впала в смятение. Неожиданное предложение так ее разволновало, что она стиснула руки, чтобы сдержать охватившую ее дрожь. Она и помыслить не посмела бы о такой удаче. Ей дозволят жить в настоящем замке, с лордами и важными дамами. Она будет носить дорогую одежду и питаться всякой лакомой едой… а главное, она избавится от Ходжа! Больше ей не придется терпеть ночных пьянок и гнуть спину, обхаживая домочадцев, а грязнее работы не придумаешь. И даже про обещание, данное Стивену, теперь можно забыть. Горничной дочери сэра Исмея никогда не бывать замужем за сельским кузнецом. Только можно ли верить слову этого дворянина, не обманет ли он Розамунду?

– Вы хотите приставить меня к вашей дочери горничной? – переспросила она и поспешила точно обозначить круг будущих своих обязанностей: – Прислуживать ей, помогать при умывании, держать в чистоте и справе ее одежду?

– Ты будешь скорее компаньонкой, а не служанкой. Согласна?

– Да, если это все, что от меня требуется.

Рот сэра Исмея чуть дрогнул, удерживая улыбку.

– Все блюдешь свою честь? Ради твоего спокойствия я готов на святых мощах поклясться, что у меня и в помыслах нет взять тебя в наложницы.

Его порядочность озадачила Розамунду. Она только изумленно хлопала длинными ресницами, глядя, как снимает с шеи спрятанный под дублетом золотой ковчег со святыми мощами.

– Клянусь никогда не понуждать эту девушку разделить со мной ложе… Пресвятая Матерь, ведь тогда я совершил бы грех кровосмешения, – добавил он тихо, вроде как для себя, а в полный голос продолжил: – Клянусь, что не причиню тебе никакого зла. И ты получишь столько денег, сколько тебе и не снилось.

От его слов у Розамунды занялось дыхание: уж не сбывается ли предсказание гадалки? Может, странные слова старухи – будто судьба Розамунды в том, что ее приметит один богач, – означали на самом деле, что он наймет ее в услужение к своей дочери? Розамунда немного воспряла духом.

– Ну и каким будет твое решение? Времени у нас в обрез. Через час мы должны уехать. Твоему семейству я велю дать денег. Думаю, увесистый кошель золотых монет хорошо подсластит им горечь расставания с дочерью.

Глаза Розамунды радостно просияли. Кошель с золотом. Так вот о каких деньгах он говорил, и гадалка тоже все твердила про богатство…

– А поклянетесь еще раз? Что и впрямь заплатите моим родичам?

Сэр Исмей усмехнулся дерзости этой девчонки, посмевшей усомниться в его обещании, однако оговаривать ее не стал и снова положил руку на ларец с мощами.

Последние облака сомнений растаяли в душе Розамунды, и она затрепетала от счастья, предвкушая столь заманчивое будущее. Ее больше не будет преследовать отчим, и ей не придется коротать век с нелюбым. Теперь она свободна, теперь у нее своя жизнь… Сроду не бывала в замке, там, верно, страсть как красиво, ей и не догадаться, какое там убранство.

– Розамунда, – позвал сэр Исмей, чуть повысив голос, – я жду, что ты мне ответишь.

– Золото передайте матери, иначе Ходж все пропьет. Коли скажете, что деньги только для нее и детей, он побоится нарушить ваш наказ.

– Договорились. Ты не только прекрасна, но и умна. Не сомневайся, Джоан получит деньги. В конце концов, это самое меньшее, чем я могу ей отплатить. А теперь нам пора. Нельзя терять времени. Я пришлю сейчас женщину, которая поможет тебе одеться в дорогу.

Когда сэр Исмей вышел, Розамунда стиснула от волнения руки и глянула из окна во двор. Уж не снится ли ей все это! Вот чудеса, сэр Исмей знает даже, как зовут мать… И тут она прижала пальцы к губам. Как это она сразу не сообразила! Сэр Исмей – тот самый загадочный дворянин, о котором судачили в деревне. Наверняка он ее отец! Он ведь что-то говорил о кровосмешении, когда клялся не трогать ее. Она не ослышалась? Она вздохнула и радостно закружилась по комнате. Наконец-то сбылось! Теперь она больше не пригулянный по весне грех деревенской прачки, теперь она знает, кто ее отец!

Дверь заскрипела, но Розамунда все еще кружилась. Между тем в комнату вошла служанка, державшая в руках ворох всяких одежд, но в тот же миг буквально остолбенела, во все глаза глядя на Розамунду.

– О госпожа, – пробормотала она наконец, бухаясь на колени и целуя край платья Розамунды. – Благодарением всем святым… Вы оклемались! Истинное чудо! И вот вам мое слово, миледи, вы стали даже краше, чем прежде. Совсем здоровенькая. Хвала Пресвятой Богородице!

Розамунда ничего не понимала. Но когда она попросила женщину объяснить, в чем дело, та принялась что-то городить про море, по милости которого миледи и расхворалась, не давая Розамунде вставить ни словечка в свои причитания. Потом женщина и вовсе понесла какую-то нелепицу, и Розамунда больше не пыталась что-либо уяснить.

Ужасно стыдно, когда кто-то тебя одевает, даже в такие красивые одежды. Розамунда не могла отвести от этих вещиц глаз и все норовила хорошенько каждой полюбоваться, прежде чем позволить надеть ее на себя. А женщина непрестанно приговаривала, чтобы миледи поспешала. Нательная тонкого полотна рубашка, поверх нее шерстяная нижняя юбка, а на них еще и платье, расшитое по подолу блестящими голубыми цветами. Розамунда потрогала ткань, пытаясь понять, откуда такой блеск: может, в волокно добавили золотых нитей? Ежели уж ей, всего лишь прислуге, полагается столь богатое платье, то как же тогда одеваются сами господа? Неужто еще богаче?

Как только Розамунда закончила одевание, прислужница велела ей поскорее спускаться вниз. Люди сэра Исмея собрались у дверей, ожидая ее прибытия. Среди ждущих было и несколько женщин с очень бледными лицами, они стояли чуть поодаль от солдат. При виде Розамунды, облаченной в дорожное платье и вполне готовой тронуться в путь, они еле сдержали удивленное восклицание. Они тут же ее обступили, что-то лопоча на непонятном языке, гладили ее и смеялись, и глаза их сияли от радостных слез.

Розамунда никак не могла уразуметь, чем это они так взволнованы и обрадованы. Может, у богачей такие странные обычаи? Она тоже улыбнулась женщинам, но так и не сумела понять ни одного слова. Не зная, как им ответить, она просто протянула им руки – в знак признательности. Но к великому изумлению Розамунды, они схватили ее ладони и начали покрывать их поцелуями.

Тут подошел сэр Исмей и, пробравшись сквозь толпу, сердито шикнул на женщин, отгоняя прочь. Но они и ухом не повели, будто не замечая его нетерпения, и все норовили стать поближе к Розамунде. Тогда он строго-настрого приказал им отправляться к предназначенной им повозке, но они снова пренебрегли его приказанием. И тут уж вмешались солдаты, урезонивая строптивиц. Надув губы, те все же подчинились.

Одну из повозок откатили от остальных. Но, и забравшись в нее, женщины высовывались оттуда, выкрикивая слова прощания и размахивая платочками. Розамунда тоже им помахала, что вызвало ликующий смех: видать, они были страшно довольны, что она им ответила.

Сэр Исмей, насупившись, ждал, когда повозка с эскортом из четырех конников выкатится наконец из ворот. И только когда она окончательно скрылась из виду, лицо его просветлело.

– Французские балаболки – терпеть их не могу, – сказал он своим приближенным. Потом приказал Розамунде подойти поближе и встать рядом.

Услышав про французских балаболок, Розамунда догадалась наконец, почему не могла понять ни единого их словечка. Она улыбнулась сэру Исмею, уверенная, что в новом своем наряде пригожа как никогда. И по лицу его поняла, что действительно очень хороша, у того даже занялся дух, кода он поднял на нее глаза.

– Ты умеешь ездить верхом? – почти шепотом спросил он.

Розамунда кивнула, хотя и подозревала, что ее умения справляться с кобылой, привыкшей к повозкам, совсем недостаточно для благородной наездницы.

– Я пробовала ездить, правда только на деревенских лошадках, милорд.

– Пока тебе лучше путешествовать на носилках. А как ты чувствуешь себя в седле, выясним позже.

– А где же ваша дочь, милорд?

В ответ на ее нетерпеливый вопрос он уклончиво бросил:

– Отдыхает. Ты увидишь ее. В свое время.

Как странно. Разве служанка не должна быть при своей госпоже?

– А эти французские женщины… они тоже в услужении у вашей дочери?

– Были. А теперь они едут домой, в свою Францию. И скатертью дорожка!

Несколько солдат, учтиво склонив головы, помогли Розамунде забраться в носилки. Какова цель предпринятого сэром Исмея путешествия, они не знали.

И даже не сказали Розамунде, как долго им предстоит быть в дороге. Носилки подняли и сразу же задвинули кожаные шторки. Розамунда негодующе снова их раздвинула, резко звякнув металлическими крючочками.

– Мне душно. Почему я должна задыхаться за этими толстыми занавесками? Нас ждут опасности? Вы поэтому меня прячете?

– Опасности? Да, и немалые. Так что не фокусничай. Сиди себе, отдыхай. Путь нам предстоит далекий.

Розамунду страшно раздражали бесконечные его недомолвки, но она уже поняла, что язык ей лучше не распускать. Как-никак сэр Исмей такой важный лорд. Она откинулась на обитую кожей спинку. Шелковые подушки и ширмочки. Как все богато. А покрывало из самого настоящего меха, коричневого и лоснистого, а на ощупь он даже нежнее шелка… «Дочку Исмея, небось, тоже несут в носилках», – подумала Розамунда. Но, глянув в щелку между шторами, увидела фуры и повозки. Всадники выстроились в каре вокруг ее носилок, а сам сэр Исмей ехал впереди: Розамунда узнала его черного жеребца по чуть подрагивающему смоляному хвосту.

Эдак через четверть часа одна из повозок отъехала вбок и свернула на дорогу, ведущую к Виттону. Розамунду это очень удивило: а туда-то зачем? Но спрашивать что бы то ни было бесполезно. Солдаты все равно ничего не знают, или им просто не велено вступать с нею в разговор. А значит, они будут попросту отмалчиваться.

Через несколько часов после отбытия сэра Исмея и его свиты гостиничный конюх обнаружил нечто ужасное. Парень тут же понесся к хозяину, бормоча про какую-то покойницу. Тело женщины, завернутое в ряднину, лежало в бочке с водой, припасенной для лошадей. По всему было видно, что ее удавили веревкой. Несколько слуг женщину признали: она покупала у знахарки мазь – для своей больной госпожи. А после ее уж никто не видал.


На третий день Розамунда, пренебрегши осторожностью, стала требовать, чтобы ее допустили к сэру Исмею. И снова принялась донимать своих охранников вопросами. Она устала от тесных носилок, которые раскачивались при передвижении, как корабль, ей было тошно сидеть тут одной-одинешеньке. Правда, каждый вечер их караван останавливался в придорожных корчмах, где Розамунде предоставляли лучшую комнату и несколько служанок. Они почему-то называли ее госпожой и, что было совсем уж непонятно, даже знали ее имя.

На очередном постое, выслушав с кислой миной ее жалобы на неудобства, сэр Исмей пообещал, что завтра позволит ей хоть немного проехаться верхом, прибавив при этом вполголоса – вроде как для себя:

– По-моему, уже можно, времени прошло достаточно. – И устало потер ладонью лоб. – И вот что, девушка. Скоренько поешь да ложись. Завтра последний день пути. Выезжаем на заре.

– Мы едем в Лэнгли Гаттон? – спросила Розамунда, отведав пряного мяса с вкуснейшим хлебом. Она сидела напротив сэра Исмея, остальные же его люди почтительно расположились чуть поодаль. Слуги споро наполняли тарелки и кружки и тут же отходили.

– Нет, Лэнгли Гаттон совсем в другой стороне. Он еще южнее Виттона, оттуда мы и начали путь.

– Поняла. А когда мне будет дозволено свидеться с вашей дочерью? Я думала, она тоже едет с нами.

– Что-то ты стала чересчур любопытной.

– Да сколько ж можно терпеть, сплошные тайны. Какая вам нужда скрытничать? Неужто большой грех, коли я захотела узнать, куда мы едем и когда я увижу свою госпожу?

Сэр Исмей молча продолжал поглощать еду, но после долгой паузы все-таки пробормотал, жуя:

– Вот когда я захочу, тогда все и узнаешь. Розамунда сверкнула глазами и грохнула о столешницу пивной кружкой:

– Вы были таким добреньким – как уговаривали меня ехать с вами. А теперь глядите на меня чисто волк и все время злитесь.

– Ну и что с того, девушка? Придется уж тебе потерпеть. У тебя нет иного выхода.

Розамунда не могла не распознать в его голосе плохо скрытую неприязнь.

– Это почему же нет? О чем вы толкуете?

Сэр Исмей снова потер лоб и шумно передохнул, беззвучно изрыгая проклятия.

– Так и быть. Очень уж ты прилипчива. Завтра, ежели будем ехать без проволочек, мы прибудем в Рэвенскрэг, в тот, что на Ист Райдинге. Там мы справим Рождество.

– И я увижу вашу Розамунду?

– Да, она там будет, – сказал лорд Исмей, принявшись почему-то разглядывать свою кружку с элем. – И послушай моего совета: не задавай чересчур много вопросов, веди себя тихо, с подобающим девушке благочестием, скромнее надо быть, скромнее.

Этот человек не нравится Розамунде все больше. День ото дня он становился все сварливее. Где ж его прежние похвалы его красоте и честности? Видать, льстивыми своими речами он просто хотел войти к ней в доверие. Розамунда начала опасаться, что за его предложением стать при его дочери служанкой кроется нечто иное.

– Я и так благочестива. А ежели скромные девушки, по-вашему, только те, которые покорные как овцы, то зря вы выбрали меня.

– Все больше убеждаюсь, что и впрямь зря.

– А я дак все больше убеждаюсь, что вы меня обманули. Не служанка вам нужна. Только если ваши затеи придутся мне не по нраву, я вернусь домой, в Виттон.

– Ой ли? – язвительно усмехнулся сэр Исмей. – Ты что же, пойдешь пешком через весь Йоркшир? Зимой? Вот это будет подвиг!

– И пойду, коли будет нужно. – Розамунда вскинула голову, смело встретив его гневный взгляд. – Я не ваша собственность, милорд.

– Вот тут ты ошибаешься. – Он грубо схватил ее руку, до боли стиснув запястье. – Ты моя. Я один волен распоряжаться твоим телом и душой. Не сомневайся. И ты будешь делать то, что я тебе прикажу, отныне и навеки.

– Не нужна вам никакая служанка. – У Розамунды даже перехватило дыхание от страшной догадки. – Вы с самого начала меня обманывали.

– Да тише ты, негодная девчонка. Говори шепотом. – Сэр Исмей суетливо оглянулся, страшась, что их услышат. – Ладно, давай не будем откладывать наш разговор в долгий ящик, хотя, видит Бог, совсем он мне сейчас ни к чему. Ты сильно меня разочаровала.

– А меня – вы.

Услышав в ее голосе явное презрение, сэр Исмей сжал челюсти. Но вопреки дворянскому своему гонору все-таки предложил:

– Идем со мной. – Он жестом приказал Хартли сопровождать их.

В опочивальне сэра Исмея ярко горел очаг. И хотя в комнате было очень тепло, Розамунду вдруг охватила дрожь. Когда же Хартли задвинул засов и начал заглядывать под стол и под кровать, а потом еще прощупал занавески, Розамунда совсем сникла. Убедившись, что их никто не подслушивает, Хартли встал рядом с хозяином, который грел у очага спину.

Сэр Исмей с угрюмым видом что-то обдумывал. Он почти готов был молить упрямую девчонку о поддержке, что совсем негоже для гордого де Джира.

Розамунда с видом провинившегося дитяти съежилась на скамеечке, гадая, какое наказание учинят ей эти двое мужчин, грозно выпрямившиеся во весь свой рост. Она попробовала тоже подняться, но ее заставили снова сесть.

– Слушай внимательно. Сейчас я тебе кое-что расскажу, но больше я этого повторять не намерен, – угрожающе сказал сэр Исмей.

– Почему вы не желаете отвечать на мои вопросы? – не отступалась Розамунда.

– Чего еще тебе надобно знать? – рявкнул взбешенный лорд. – Я же сказал, что Рождество мы проведем в Рэвенскрэге.

– Так буду я служанкой у вашей дочери или нет? И где она? А коли вы не желаете, чтобы я за ней ходила, то какая тогда у вас во мне надобность?

Сэр Исмей молчал, потом долго-долго откашливался, явно смущенный ее заданными в упор вопросами.

– Нет, служанкой ты не будешь. Я нарочно сказал, будто хочу нанять тебя, так мне проще было уговорить тебя поехать со мной. Мне не оставалось ничего другого, поскольку времени было в обрез.

У Розамунды тревожно заныло в груди.

– Зачем вам было нужно… увозить меня? – запинаясь, спросила она.

– Совсем не для того, чтобы сделать тебя служанкой. Этому никогда не бывать, ты урожденная де Джир. А де Джиры ни перед кем не склоняют голову!

– Так, значит, это правда! Вы мой отец! – Сердце ее чуть не выскочило из груди… давняя ее догадка подтвердилась!

– Да, это правда. Ты – плод моей юношеской неосмотрительности. За который я весьма благодарен теперь небесам.

– А почему вы так долго не давали о себе знать?

– Потому что до сей поры ты была мне не нужна. А теперь, Розамунда, мне срочно требуется дочь.

– Любая?

Вспыхнув от стыда, он опустил глаза:

– Да, теперь сойдет даже порождение прачки. К тому же ты как две капли воды похожа на мою Розамунду. Говоря по чести, ты много ее краше и здоровее. Как раз такая, какой я очень бы хотел видеть ее. А она… чересчур болезненна и хрупка. – Он тяжко вздохнул, подавленный роковой безошибочностью своих слов. – На Рождество Розамунда должна была обвенчаться с одним очень знатным лордом, – тихим и враз севшим голосом сказал сэр Исмей. – Мы ехали на ее свадьбу.

– Ехали? – холодея, переспросила Розамунда.

– Да. Но она заболела. И умерла. Там, в Гаттонской гостинице. И невестой придется теперь стать тебе.

– Мне?! Да чтобы я вышла замуж за человека, которого и в глаза не видела?! И сделалась самозванкой? Нет, на такое безбожное дело я не согласная. – Она вскочила со скамеечки и бросилась к двери.

– Будешь делать то, что тебе приказано. У тебя нет иного выхода, – сказал сэр Исмей.

– Это почему же? Я ведь не вчера родилась и жила как-то до нашей с вами встречи. Вернусь в Виттон. Обойдусь без ваших посулов и подарков, милорд.

– Нет. – Милорд покачал головой. – Не обойдешься. А в Виттоне тебя никто не ждет – разве что могильный камень.

Розамунда судорожно зажала рот рукой, чтобы сдержать крик ужаса:

– Стало быть, вы хотите убить меня?

– Зачем? В этом нет необходимости. Юная красотка из Виттона уже мертва. В деревне знают, что ее сгубила какая-то неизвестная хворь. Я дал денег на твои похороны. Да простит Господь мой обман…

Оттеснив Розамунду от двери, Хартли подтолкнул ее обратно к очагу.

– Хватит причитать! – прорычал он, сердито встряхнув ее за плечи. – Та девушка умерла. И тебе выпало стать женой знатного лорда. Ты должна не знаю как благодарить сэра Исмея за такой подарок.

– Ну полно. Я сам с ней разберусь. – Сэр Исмей расправил плечи, как бы желая стряхнуть не ко времени овладевшую им печаль. Он приблизился к перепуганной пленнице и сжал в ладонях ее руку – Ну подойди же ко мне, Розамунда, дочь моя. Поклонись своему отцу, как подобает воспитанной девице. И поверь, никакие богатства на свете не стоят чести быть избранницей Рэвенскрэга.

– А почему нашей дочери непременно нужно было выйти за этого человека?

– Потому что мы подписали с ним договор о союзе наших войск. Без этого договора лорда дому де Джиров не выжить. Я долго мечтал и хлопотал об этом альянсе, и ничто, кроме моей смерти, не сможет уже ему воспрепятствовать.

– А вы не боитесь, что я расскажу вашему лорду правду?

– Вот этого делать не стоит, ибо тогда тебе грозит провести всю свою жизнь в заточении. Мне нетрудно будет убедить его в том, что от тяжкого недуга у его дорогой невестушки помутился рассудок. Неужто тебе хочется прослыть сумасшедшей, которую необходимо держать под замком?

Розамунда, вздрогнув, отпрянула, живо представив эту ужасную картину: всю жизнь прожить под стражей. Стало быть, неспроста свернула у дороги на Виттон та повозка – она везла другую Розамунду, которую похоронили потом на деревенском погосте.

И еще одна, леденящая душу картина возникла перед взором девушки: церковный дворик и могильный камень, на котором выбито ее имя… Пролил ли кто хоть слезинку? Стивен, тот, верно, крепко о ней горевал… Да малышка Мэри. Вспомнив родных, Розамунда и сама всплакнула. Джоан если и тосковала, то разве что до очередной попойки, а Ходж известно о чем печалился: что так и не угостился ею или что не с кого теперь тянуть денежки. Да, сэр Исмей знает, что говорит: Розамунды из Виттона больше нет на свете.

– Так вы вместо меня похоронили свою дочь? – все же спросила Розамунда.

– Да. И сердце мое разрывается, как вспомню о том, что родная моя кровиночка лежит на крестьянском кладбище, словно жалкая простолюдинка. – Он застонал от ярости, вспомнив убогую могилу. – Она умерла от горячки. Когда мы прибыли в Англию, она уже тяжко расхворалась. Вот почему эти французские квочки так раскудахтались, увидев, что их госпожа каким-то чудом исцелилась. Потому мне и пришлось срочно отправлять их восвояси, пока они не раскусили, что ты ни слова не понимаешь по-французски. В Рэвенскрэге этому никто не удивится. Там Розамунду не видали с детских ее лет… с тех пор, как я отправил ее на учение во французский монастырь. Да, к слову сказать, ты хоть писать и читать умеешь?

– Немного.

– Хорошо. Досадно было бы узнать, что я потратился напрасно, отправив тебя учиться в Сестринскую обитель.

– Вы могли бы вообще никогда не узнать, чему меня там выучили.

– Мог бы. Ежели б ты мне вдруг не пригодилась, как, впрочем, и твоя грамотность. А тогда, по молодости, это была чистая блажь, игра в благородство. Я еще собирался выдать тебя за кого-нибудь из приближенных. Собирался, пока наше фамильное добро не развеялось в бесконечных дворцовых усобицах. И ты стала дорогой причудой, которую я больше не мог себе позволить.

– Монахини отослали меня назад, в деревню, – с суровым укором произнесла Розамунда. – И никто не сказал почему. Жизнь в Виттоне была мне в тягость, после того как я пожила у монашек.

– Это понятно. Однако я порядком устал от нашей беседы. Итак, запомни: в Рэвенскрэге постарайся держать себя соответственно твоему титулу. Вспомни, чему тебя учили в монастыре, как монашки проводили свой досуг… Забудь о том, что ты водила знакомство с какой-то прачкой. И еще: если ты дерзнешь мне мстить и выложишь там все как есть, я объявлю тебя умалишенной.

Его угроза тяжко повисла в воздухе, сразу вдруг сделавшемся очень душным. Так вот он каков – тот человек, которого она так давно мечтала увидеть, – ее благородный родитель. Сладкие грезы о нежной отцовской любви вмиг растаяли. Она нужна ему только для дела. Коли так, стоит ли горевать о том, чего она сроду не ведала? А раз не ведала, то и невелика потеря.

Подойдя к окну, Розамунда глянула сквозь щелку в ставнях на простиравшуюся вокруг темную деревеньку. Неужто никто не поможет ей попасть домой? А ежели она все-таки сумеет вернуться, что ее ждет? Суеверные крестьяне до смерти перепугаются, увидев ее живой. Они же знают, что их Рози лежит в могиле. Значит, подумают, что к ним пожаловало привидение.

Горько вздохнув, она отвернулась от окна: сэр Исмей с сочувственной улыбкой наблюдал за ней.

– И думать не смей о возвращении, – сказал он, будто читая ее мысли. – Не дури, Розамунда. Тебе придется поехать со мной. Нам не обойтись друг без друга, по нраву тебе это или нет.

– Стало быть, мой чадолюбивый батюшка, вы желаете обмануть того человека, который собирается жениться на вашей дочери?

– Не забывай, что ты тоже моя дочь. И тебя тоже зовут Розамундой. Увидев тебя, Рэвенскрэг вряд ли что заподозрит, тем более после того, как ты предъявишь ему приданое. Ну а спать ему наверняка будет приятнее с тобой, чем с твоей немощной предшественницей, да упокоит Господь ее душу… А теперь отправляйся в постель и ни на минуту не забывай, что ты леди Розамунда де Джир.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Когда они достигли ворот замка, успело уже стемнеть. Мощенный булыжником внутренний крепостной дворик освещали шипящие факелы. Их желтое пламя выхватывало из мрака смутные силуэты, тотчас сгрудившиеся вокруг вновь прибывших. В холодном воздухе густо клубился пар от выдыхаемого людьми и лошадьми тепла.

Розамунда, спасаясь от стужи, заторопилась к дверям. Ее тут же обступила дюжина прислужниц, и по крутой винтовой лестнице ее повели наверх, в теплую комнату, расположенную в одной из башен. Сэр Исмей успел послать с дороги гонца, который упредил хозяина замка, что леди Розамунде нездоровится и она легко может застудиться.


В прорезь бойницы видны были первые проблески зари. Наконец длинный лучик света пробрался и в ее незастекленное окошко и коснулся лица Розамунды. Она открыла глаза, пытаясь понять, где она. Но тут же вспомнила – и сердце ее упало. Она же в замке, в огромной крепости. И вскоре ей предстоит стать хозяйкой этих владений. Мысль об этой неожиданной щедрости судьбы наполнила душу Розамунды радостью.

Она сладко потянулась, лежа на мягкой перине, сверху же ее согревал целый ворох толстых пуховых одеял. Вчера она до того устала, что едва добралась до кровати – глаза слипались прямо на ходу. Она помнит только всполохи чадящих факелов и что-то твердящие женские голоса, слившиеся в монотонное жужжание, – а после блаженный покой в огромной кровати, где можно было наконец вытянуть ноющие от усталости ноги. Прежние ее поездки на лошади, по-деревенски, без седла, не шли ни в какое сравнение с тем, что ей пришлось испытать, часами сидя в седле, однако она упорно отказывалась снова воспользоваться носилками. Розамунда чуяла, что сэр Исмей прекрасно догадывается о ее муках и что эти ее мучения доставляют ему мерзкое удовольствие.

Девушка осмотрелась. На серых каменных стенах висели яркие картины, изображавшие сцены из Писания. Она лежала на высокой дубовой постели, над которой вздымался синий бархатный балдахин с золотой каймой, а ее сомкнутые руки покоились поверх синего покрывала с вышивкой – остроклювая птица сидит на вершине скалы.

От птицы ее отвлек какой-то шорох – одна из ее прислужниц доставала из углового шкафчика одежду.

– Доброго вам утра, миледи. Меня зовут Кейт. Позвольте вам помочь.

Пролепетав благодарность, Розамунда смутилась: обиход знатной дамы был ей в диковинку. Однако ж, если она собралась вести игру дальше, придется привыкать к жизни, которую ведут леди. Она выскользнула из своего пухового кокона и подошла к потрескивающему поленьями очагу. И с тайным страхом стала ждать услуг столпившихся вокруг нее женщин, пытаясь преодолеть скованность и робость.

С этой минуты прежняя Розамунда окончательно исчезла. Благодаря хлопотливой услужливости камеристок, Розамунда ощущала себя настоящей королевой, но совершенно не знала, как ей следует к этим женщинам обращаться. Однако они, судя по всему, ничуть не удивлялись, что госпожа их молчит, предоставив им распоряжаться своей драгоценной особой: мыть, растирать. Они восхищались ее безупречной кожей, но таким вежливо-почтительным тоном, словно она была искусно сработанной вещью, а не человеком. Они вымыли и высушили ее волосы, умастив их потом розовым маслом. Вплетя в густую косу снизки жемчуга, они закрепили ее на затылке костяной шпилькой. Чуть тронули румянами бледные щеки.

После облачили в невероятной роскоши платье – из блестящей, цвета слоновой кости парчи и золотого дамаста, отделанное кремовым мехом, – и тщательно зашнуровали. На голову ей приладили круглую шапочку, к верху ее прикрепили вуаль, которой затем тщательно загородили ее лицо. Все вокруг стало смутно-расплывчатым, будто она смотрела сквозь водную пелену. Розамунда тут же откинула вуаль на затылок, но женщины укоризненно зароптали и поспешили снова завесить ее лицо, приговаривая:

– Так полагается, миледи.

Обтянутые шелковыми чулками ступни Розамунды втиснули в атласные туфельки.

После всех этих изнурительных приготовлений ее вывели наконец из комнаты. Женщины продолжали озабоченно роиться вокруг и явно были очень горды своим творением, твердя на разные голоса, что миледи похожа на сказочное видение. На лестнице, особенно на поворотах, они крепко держали ее за локти, Розамунде же казалось, что рядом с ней плывут какие-то размытые тени.

Розамунда и ее свита вышли во дворик, где их уже дожидались двое пажей с факелами. Со всех сторон высились громады башен, мощные неприступные стены упирались в самое небо. Розамунду тут же обдало резким северным ветром, который с завыванием обдувал каменные громады.

К счастью, женщины тут же ввели ее в одну из башен и быстрым шагом двинулись по довольно темному коридору, на стенах которого плясали огромные тени – от факелов. Розамунда согрелась и успокоилась.

Однако ее спокойствия хватило совсем ненадолго – пока они не вошли в огромную залу с грубо отесанными стенами. Здесь было еще темнее, чем в коридоре. Тут только Розамунда поняла, что сейчас увидит своего будущего мужа. Одной этой мысли было достаточно, чтобы ее снова охватила дрожь – на сей раз не от холода, а от ужаса. Радостное предвкушение того, как она станет хозяйкой этого огромного замка, мигом улетучилось. От страха ее немного тошнило. Между тем камеристки чинно вели ее по зале. Глаза Розамунды попривыкли к темноте, и она увидела, что у стен за столиками сидит множество людей, и все как один смотрят на нее.

Внезапно процессия остановилась, и Розамунда чуть не наскочила на рослую женщину, шедшую первой. Чуть правее, поверх голов своих камеристок, она увидела черный бархатный берет с плюмажем и услышала характерный резкий выговор: голос сэра Исмея она узнала бы среди тысячи других.

– Ну наконец-то ты с нами, моя прелестная Розамунда.

Выдавив из себя улыбку, Розамунда сжалась от мучительного стыда: сейчас она тоже станет участницей этого обмана. Мертвенная улыбка так и не сходила с ее губ, пока она смотрела на унизанную перстнями повелевающую руку сэра Исмея. Она изо всех сил старалась держаться с важностью, приноравливаясь к его неспешному шагу, старалась неслышно ступать по пахнущим духовитыми травами циновкам. Они неотвратимо приближались к огромному, чудовищных размеров очагу, где пылал цельный ствол дерева. Пламя омывало ярким светом возвышение, к которому вели ступеньки, а на этом возвышении – вроде как помосте – был установлен стол самого хозяина. Этот внезапный после сумерек блеск ослепил ее. Чья-то фигура двинулась ей навстречу, загораживая слепящий огонь. Розамунда сморгнула подступившие к глазам слезы, уж они-то совсем ей сейчас ни к чему… Убранство замка было куда роскошнее, чем то, что она пыталась нарисовать в своем воображении. Надо лишь слушаться сэра Исмея, и все это богатство будет принадлежать ей, навсегда. Ну а каков он, ее жених? Будет ли он ее поколачивать? Или заставит вытворять всякие непотребства в супружеской кровати? Может, он настоящее чудовище…

У Розамунды зашумело в ушах, сейчас она свалится в беспамятстве… Она покачнулась, но сэр Исмей тут же ринулся вперед и подставил ей плечо.

– Вашей дочери все еще нездоровится? – спросил кто-то сзади.

– Нет-нет. Просто устала. Путь к вам не близкий, да и от путешествия по морю она не совсем оправилась. Уж вы простите мою Розамунду, она сама не своя от стольких переживаний. – В голосе сэра Исмея появился искательный тон.

Сделав вид, что хочет погладить Розамунде руку, он ущипнул ее, и весьма ощутимо. На лице его вновь появилось предостерегающее выражение. Незаметным толчком он дал ей понять, что она должна упасть на колени на нижнюю ступень у помоста.

Розамунда подчинилась и поняла, что стоящий у огня мужчина направляется к ней. Стройные ноги, плотно обтянутые блестящим бархатом, остановились совсем близко… затем теплые руки подняли ее опущенную голову и потянули ее с пола. Сквозь легкую, из органзы, вуаль девушка смотрела на его темно-синий дублет, усыпанный дорогим камнями – достойными самого короля! Широкие плечи, и очень узкая талия. Вокруг мускулистых бедер обвита золотая цепь. Розамунда зажмурилась, а когда стала подниматься с колен, в ушах опять зашумело. Она немного утешилась тем, что суженый ее не дряхлый, впадающий в старческое слабоумие, краснорожий вояка. Но чему она, глупая, радуется? Мужчина, который еще в поре, уж точно стребует с нее то, что ему причитается в свадебную ночь. Глубоко вздохнув, Розамунда все-таки осмелилась поднять глаза – в тот момент, когда лорд Рэвенскрэгский откинул с ее лица вуаль.

– Добро пожаловать в Рэвенскрэг, Розамунда. Как ты, однако, повзрослела. Совсем не похожа на худенькую девочку, которую я знавал когда-то. Теперь ты просто красавица, и какая…

Розамунда растерянно мигнула, не веря собственным глазам. Шум в ушах исчез, но теперь она вообще ничего не слышала. Когда она сморгнула вновь подступившие слезы, ее ослепило множество блестящих точек – это играли в свете очага драгоценные камни на синем бархате. На нее с улыбкой смотрел на редкость пригожий мужчина, явно недоумевая, чем он ее так поразил… Волевой подбородок, сочные, чудесно вырезанные губы. Густые черные ресницы чуть прикрывали синие глаза, и черные же, воронова крыла, кудри падали на воротник. Розамунда не в силах была пошевельнуться. Она понимала, что ей не подобает так пялиться на этого красавца, но ей слишком важно было убедиться, что он ей помнился…

Да нет же! Он настоящий! Она подавила рвавшийся из горла крик, чувствуя, как у нее слабеют ноги. Лорд Рэвенскрэг, которого она так боялась, был хорошо ей знаком! Это же он, ее принц, тот самый, о котором она грезила долгими зимними ночами. Ее сердце бешено забилось от радости. Однако когда он подчеркнуто учтивым жестом поднес ее руку к губам, ликование Розамунды поутихло. Прикосновение его манящих губ (к которым она так давно жаждала прильнуть) было холодно-равнодушным.

Мгновенно скинутая с небес на землю, Розамунда устыдилась своей глупости. Он-то ведь знать не знал про ее влюбленность. Однако разумные мысли не были помехой разочарованию, тут же охватившему девушку. Ведь до этого его поцелуя все выглядело как в сказке: будто у Розамунды вдруг завелась крестная фея, которая своим волшебством доставила ее в этот замок, исполнив самое заветное желание своей крестницы. Да вот незадача – волшебство феи оказалось бессильно против одного удручающего обстоятельства: своему суженому Розамунда совершенно безразлична.

Лорд Генри, чуть отступив назад, обернулся к будущему тестю. Розамунда почувствовала себя так, будто перед ней захлопнули дверь. Уязвленная, сама не зная почему, она сглотнула комок в горле, тут же, впрочем, вспомнив, какое удовольствие отразилось на лице Генри, когда он поднял ее вуаль. Видать, она ему все-таки приглянулась. Может статься, ее мечты еще сбудутся… Несмотря на возобновившийся шум в ушах, она жадно впитывала каждое словечко своего жениха. Голос его был звучным, а речь гладкой, как и положено речи знатного лорда, однако Розамунда уловила чуть заметную тягучесть фраз, выдававшую уроженца Севера. Он вежливо расспросил, как ей путешествовалось, но эти обыденные вопросы были для Розамунды слаще самых складных стихов.

Но вот множество нетерпеливых женских рук потянуло ее за рукав, давая понять, что ей пора удалиться. Вуаль снова опустили, а потом камеристки попытались сдвинуть ее со ступеньки, но Розамунда не обращала на них внимания, стоя как вкопанная, убежденная, что жених пригласит ее за свой стол.

Обнаружив, что гостья с эскортом из камеристок еще здесь, Генри опять обернулся к ней, решив, что она не осмеливается уйти без его на то соизволения. Улыбнувшись, он милостиво кивнул:

– Вы можете вернуться к себе, леди Розамунда. Сегодня у нас в замке Рождественский маскарад, но вас никто не потревожит. Я нарочно распорядился приготовить вам апартаменты в южной башне – подальше от шума.

– Благодарю вас, милорд, – пролепетала Розамунда, боясь, что он заметит, как дрожит ее голос. Не такие слова она ожидала услышать. Она уже хотела просить, отчего он не хочет и ее пригласить на праздник, но Рэвенскрэг уже отвернулся.

Ее опекунши вцепились в нее накрепко; когда они двинулись, ей пришлось покорно следовать за ними. За спиной Розамунды вновь раздался голос Генри:

– Сэр Исмей, не желаете составить мне компанию и объехать границы? Только потеплее оденьтесь. Морозец ныне крепкий.

– Конечно желаю, Генри. Вы позволите так вас называть?

– Не просто позволю, но настаиваю на этом. А могу ли я называть вас отцом?

Они дружно расхохотались, и раздался звон сдвинутых пивных кружек – новоиспеченные союзники пили за свой союз.

Больше Розамунде ничего не удалось расслышать, потому что через несколько секунд она со своей свитой была уже на другом конце залы, отгороженном резной ширмой. Жгучая обида охватила девушку. Ее даже не спросили, хочет ли она осмотреть владения, или хотя бы замок. После церемонии встречи будущий муженек потерял к своей невесте всякий интерес.

Не заботясь более о том, достаточно ли степенна ее поступь, Розамунда ринулась прочь, стайка прислужниц едва за ней поспевала. Видать, житье ее здесь будет тоскливым и серым, как вода в канаве, без радости и любви. Не иначе как сэр Исмей расстарался, это его она должна благодарить за такое с ней обращение: словно она убогая какая… Ему только того и нужно.

Тянулись долгие часы. Никто ни разу не справился о ее самочувствии. Розамунда надеялась, что Генри хотя бы навестит ее. Но он не пришел. Свадебные торжества были предназначены только для гостей, а невесту пригласить и не подумали. «Никому нет до меня дела», – подумала, совсем закручинившись, Розамунда. Теперь уж ей не бывать прежней Рози из Виттона, теперь она Розамунда – хилая и немочная невеста лорда, для которого она что пустое место… Хворая дочь не слишком влиятельного лорда, который просто использовал ее для своих дворянских задумок. Молви она всего пару словечек – и все надежды сэра Исмея рухнут… но тогда рухнут и ее собственные надежды на счастье.

Что ни говори, судьба к ней все ж таки очень благосклонна: подарила ей в мужья именно того, о ком Розамунда мечтала. И она будет не она, коли не заставит Генри Рэвенскрэгского полюбить ее.

С пасмурным лицом Розамунда наблюдала из окна, как по двору проносят охапки остролиста. И еще слуги несли кипы красных праздничных скатертей, а пажи – перевитые лентами еловые и сосновые ветки… Стало быть, огромную приемную залу прибирают к празднику Рождества. Но почему, почему не позвали на эту забаву ее? Сэр Исмей, видать, боялся, как бы она не сбежала до венчания. Потому и наплел всем о ее якобы плохом самочувствии – чтобы подольше подержать ее взаперти.

Вознамерившись спуститься вниз, чтобы хотя бы полюбоваться праздничным убранством, она наткнулась за дверью на вооруженных стражников. Не слишком учтиво они затолкали перепуганную Розамунду обратно в комнату, передав ей строгий наказ сэра Исмея: хорошенько отдохнуть перед завтрашней брачной церемонией.

Уткнувшись лицом в захлопнутую дверь, Розамунда расплакалась.

Вскоре послышались тяжелые шаги и голоса – к Розамунде кто-то направлялся. Может, хозяину замка после встречи доложили, как резво немочная невеста помчалась к себе в башню, и он все-таки прислал за ней?

В комнату вошел сэр Исмей в сопровождении своего Хартли. Капитан вышел и встал у дверей: чтобы сэра Исмея и Розамунду не могли подслушать придворные доносчики.

– Мне спускаться вниз? – тут же с надеждой в голосе выпалила Розамунда.

– Боже упаси! Не стоит рисковать – пока не стоит. Оставайся здесь. Ей-богу, это не самая суровая епитимья. Комната теплая, постелька мягкая. Небось, получше того, чем ты довольствовалась дома. И не перечь мне – для твоей же пользы говорю, – делай, что приказано. – Он схватил ее за плечи. – И прежде чем уйти, хочу тебе напомнить: наше будущее зависит теперь только от тебя… Ты мне говорила, что ты честная девушка… Так ты действительно еще девушка?

Розамунда обомлела от стыда, а сэр Исмей, зло сощурившись, буравил ее взглядом, все крепче стискивая ей плечи.

– Ну что, проклятая! Отвечай! Наврала небось, сучка ты эдакая?! – прорычал он.

– Я вас не обманывала. Я девушка. Мое слово верное.

– Что мне твое слово. Доказательство – вот что мне требуется. Я приказал бы тебя проверить, да опасаюсь, как бы не пошли потом всякие пересуды. – Двинув брови, он наклонился к ней поближе и угрожающе прошипел: – На свадебной простыне должна быть кровь. Обещаешь, что она там будет?

– Да, – твердым голосом сказала Розамунда и чуть качнулась, оттого что сэр Исмей резко отпустил ее.

Чуть погодя после того, как сэр Исмей и Хартли удалились, Розамунда осмелилась снова приотворить дверь: стражников не было! Она не могла поверить такому счастью, теперь нельзя терять ни минуты! Она все-таки пойдет на праздник…

Розамунда помчалась вниз по винтовой лестнице, с опаской замедляя шаг на поворотах – вдруг кто-нибудь сейчас ее перехватит… однако беглянке удалось вполне благополучно проскользнуть в коридор, и она стала на ощупь пробираться вдоль холодных как лед стен: там было совсем темно, хотя в конце коридора горел факел. Неплохо было бы переодеться в полотняное платьице какой-нибудь из служанок, тогда Розамунду точно никто не признает. А сейчас любой из присутствовавших на церемонии встречи жениха и невесты сразу вспомнит ее парадное платье. Розамунда решила поискать что-нибудь более подходящее. Несколько покоев, выходивших в коридор, были распахнуты, а из тех, что были затворены, слышались голоса. Но за одной из дверей вроде бы никого не было, и она рискнула ее приоткрыть. Комната была пуста, но Розамунда сразу поняла, что она предназначена не для прислуги, а для гостей. Девушке сразу бросилась в глаза ярко освещенная огромная кровать: поверх покрывала лежал целый ворох нарядов, а кое-какие вещицы были обронены на пол. Розамунда догадалась, что это одна из приглашенных дам распаковывает дорожные сундуки – будто специально, чтобы Розамунде было из чего выбирать…

Понимая, что проволочки тут ни к чему, Розамунда схватила первое попавшееся под руку платье: пунцовое, с золотым отливом, по вороту – меховая оторочка. Красивое на диво. Но она потом им налюбуется… Тесновато в лифе. Придется потерпеть. А все остальное в аккурат по ней. Розамунда скоренько надела сверху короткую свободную накидку, не очень соображая, куда нужно продевать тесемки. На сундучке у кровати стоял подсвечник с горящей свечой, к которому была прислонена золоченая маска. В маске никто ее не узнает. Это уж вернее верного…

Розамунда собиралась уже выйти, но тут за дверью послышались женские голоса: она едва успела отскочить. Однако стайка беззаботно болтающих дам прошла мимо. Когда голоса смолкли, Розамунда высунула голову наружу, и в тот же Миг одна из дам обернулась и кинулась назад… Розамунда только и успела, что спрятаться за висевшую на стене шпалеру, и замерла, боясь вздохнуть. Неровный свет очага и одинокой свечи до стен не достигали. Дама озабоченно переворошила разложенные на кровати платья, потом стала осматривать циновки, потом заглянула под кровать, недовольно что-то бормоча: видать, искала какую-то вещицу. В конце концов дама с растерянным видом встала у кровати.

Розамунда догадалась: гостья ищет маску, ту самую, которую она сейчас сжимает в руке. Девушка и рада бы была вернуть маску на место, но малейшее движение тут же выдаст ее. Даже если она просто бросит маску на пол, дама услышит стук…

И вдруг женщина, охнув, схватилась за живот и метнулась в небольшой закуточек, видневшийся сбоку. По приглушенным стеной звукам и донесшемуся оттуда запаху Розамунда поняла, что там устроено отхожее место. Чудно, что нужду в замке справляют рядом с комнатой. Может, это просто предусмотрительность? На случай осады…

Однако размышлять над дворянскими причудами сейчас было не время. Надо скорее бежать. А чтобы дама не могла выбраться отсюда, пока она будет разгуливать в ее платье, Розамунда решительно заперла на засов деревянную дверь, отгораживавшую закуток.

Подхватив бархатный подол и прикрыв лицо маской, беглянка выскочила из покоев. К ней тут же бросились двое пажей-факельщиков, чтобы осветить путь. Перепуганная Розамунда стала отсылать их прочь, но ее протест потонул в гуле голосов, доносившихся из пиршественной залы. Сзади шла нарядная толпа рвавшихся на маскарад, так что мешкать было нельзя, и она подчинилась натиску захмелевших уже гостей, с живостью устремившихся к факельщикам, чтобы как можно скорее ввалиться на пир. А она-то хотела проскользнуть незаметно, ну да не беда: убежать можно в любую минуту. Она только глянет одним глазком на праздничное убранство, да полюбуется танцующими, и снова вернется в постылую свою тюрьму.

Однако едва только взору девушки открылась великолепная картина бала, она тут же позабыла о благоразумии, во все глаза глядя на роскошные наряды… от этой красоты просто захватывало дух! Сплошные драгоценности – на пальцах, на шеях. Сумрачная дымная зала преобразилась. Теперь все вокруг сотрясалось от музыки и смеха, пестрело причудливыми красками…

В потаенных хорах сидели менестрели, выводившие задорную мелодию. Разодетые в пух и прах гости подпрыгивали и хлопали в ладоши, заплетая затейливые хороводы. Танец было довольно вычурный, однако, несмотря на сложные его фигуры, Розамунда тут же узнала характерный притоп, тот же самый, что и в крестьянских плясках, которые устраивались в их деревне на Майский и на Иванов день.

Невольно подпевая, она стала притоптывать в такт, чувствуя, что ей страсть как охота потанцевать. В теперешнем ее наряде, и с маской, кто ее тут узнает? Станцевать бы один только танец, а потом она исчезнет…

Музыка внезапно оборвалась, гости весело захохотали и захлопали в ладоши. Однако музыканты не желали давать им роздыху и тут же заиграли новый танец. В пляс пустились другие пары. Повсюду обнимались и целовались, с потолка свисали перевитые лентами и тоже вроде бы целующиеся ветки, однако гости, похоже, вовсе не нуждались в этом лукавом подбадривании.

Ах как там было тепло: в очаге опять пылал огромный ствол, и струившийся с того конца залы жар манил, заставив бледные щечки Розамунды зардеться, а ее самое позабыть обо всех страхах. Столы были теперь вплотную придвинуты к стенам, чтобы танцующим было где отвести душу. Гости блаженствовали, вволю угощаясь расставленными на столах изысканными яствами.

Вдруг мужская рука обвилась вокруг ее талии – Розамунда вздрогнула от неожиданности. Хрипловатый голос прошептал ей на ухо приглашение на танец. Незнакомец был в строгом – только черное с серебром – костюме, который придавал ему несколько зловещий вид.

– Меня зовут Джеффри. А как ваше имя, моя прелесть? – спросил он, обжигая ей щеку горячим, пахнущим вином дыханием.

– Джейн, – не задумываясь выпалила Розамунда.

– Ты из Рэвенскрэга? – поинтересовался Джеффри.

– Нет, я живу далеко отсюда, – сказала она, смеясь от возбуждения и счастья, – теперь-то она точно потанцует!

– Я тоже нездешний. Служу у Перси, – прокричал ее кавалер, стараясь перекрыть невероятный гомон, стоявший вокруг. – Прибыл из Нортумберленда.

Розамунда молча кивнула, а Джеффри уже вел ее за руку в круг весело скакавших танцоров. Про Перси Розамунда слыхала: это какой-то могущественный род. Живут эти Перси у границы с Шотландией. Они до того могущественны, что их почитают за некоронованных королей в северном краю.

Розамунда и новый ее знакомец стали весело отплясывать, присоединившись к запутанному хороводу. Несколько раз Джеффри, который был явно под хмельком, пытался облобызать ее щеку, но Розамунда ловко увертывалась от поцелуя. Маска придавала ей храбрости, и она даже шутливо ударила его за дерзость.

Джеффри расхохотался, явно очарованный ее бойкостью. Он решил, что это просто любовная игра, в которой уж он-то знал толк. Во время танца он успевал нашептывать Розамунде самые невообразимые комплименты.

Порою его пальцы поднимались подозрительно близко к ее груди, и Розамунда тут же сдвигала их на талии, дивясь и радуясь тому, что он не сердится на ее строптивость. Ободренная учтивым обращением, Розамунда чувствовала себя все покойнее в обществе этого белокурого дворянина. И вдруг ее ошеломила одна мысль: этот вассал могущественных Перси, видать, принимал ее за настоящую леди. Стало быть, самый отчаянный ее обман, из тех, на какие ей пришлось пойти, превратившись в Розамунду де Джир, удался ей на славу.

Когда правила танца заставили перейти ее в другой круг и сменить партнера, Джеффри печально ей поклонился, всем своим видом изображая безутешность. Розамунда милостиво послала ему воздушный поцелуй, получив в ответ целую дюжину.

Многим уже прискучили маски, кто их совсем снял, кто снимал их лишь на короткое время. Розамунда же не поддавалась ни на какие уговоры открыть лицо. Золоченая маска давала ей возможность пожить восхитительно веселой жизнью, никто под ее защитой не узнает в нарядной даме невесту хозяина замка. Эта неожиданно-негаданно обретенная свобода позволяла Розамунде быть легкомысленной, кокетливой и очень желанной очередному богатому щеголю, на котором она с азартом принялась заново испытывать свои чары.

Новый кавалер, красноречиво сжимавший ее ладонь, был в зеленом костюме, в котором удачно перемежались светло-зеленый и ярко-изумрудный бархат.

К серебряной маске был приделан крючковатый нос, отчего голова мужчины слегка напоминала птичью.

– Как приятно заполучить такую очаровательную партнершу, – сказал он, склоняясь к ее руке. – Осчастливьте меня до конца, снимите маску, – добавил он, сунув длинные пальцы под стянутую на ее затылке тесемку.

– Нет, нет, я не могу! – испуганно вскрикнула Розамунда, застигнутая врасплох его предприимчивостью.

Но он, слава Богу, лишь молча пожал плечами и не стал ничего выяснять. Что-то мучительно знакомое было в облике этого широкоплечего мужчины. Пока они дожидались нужного аккорда, чтобы начать танец, Розамунда приглядывалась к его густым темным волосам и твердому подбородку, не скрытому сверкающей маской. Сердце ее бешено заколотилось: это был сам лорд Рэвенскрэгский!

– Не можете или не желаете? – коротко уточнил он, когда они медленно закружились, выполняя очередную фигуру.

– И то, и то… Генри, – дерзко ответила она, протягивая ему ладонь и с радостью ощутив на талии его сильную руку.

– Ну это просто нечестно. Неужели меня так просто узнать?

– Мне – да.

– В таком случае я вполне имею право узнать, кто вы, моя милая.

Розамунда затрясла головой и расхохоталась, увидев, как досадливо искривились его четко очерченные губы. Их шутливая перебранка не прекращалась до тех пор, пока темп танца не стал чересчур быстрым. Тогда они, сплетя руки, всецело предались неистовой круговерти: прыгали, мчались по кругу, не щадя крошившихся плетеных из лавра ковриков. У Розамунды точно от хмеля кружилась голова, хотя она ничего не пила, ее сладко волновало объятие Генри: его рука так крепко ее обвила, и ей было так покойно… сбылась ее девичья мечта… Розамунда несколько раз готова была ущипнуть себя, чтобы убедиться, что все это происходит наяву.

Танец наконец кончился, но Генри не желал ее отпускать.

– Ну нет, моя прелесть, останьтесь со мной, – потребовал он, пользуясь тем, что Розамунда никак не могла отдышаться. – Вы слишком милы, чтобы я позволил вам исчезнуть. Прошу. – Он потянул ее к одному из стоявших в укромном полумраке столов, ломившихся от снеди, и усадил на скамью. Из оловянного кувшина он налил ей кубок темного сладкого вина. Но Розамунда, глотая слюнки, смотрела на блюдо с воздушными рисовыми печеньями. Она не ела уже несколько часов и теперь почувствовала, как от голода сводит желудок. Не устояв перед искушением, она схватила целую горсть поблескивающих сахаром кружочков, потом еще и еще – пока не опустошила все блюдо.

Генри хохотал над ее жадностью.

– Вы что же, целый день не ели? – удивленно спросил он.

– Угадали, милорд, я же ехала издалека и боялась опоздать на ваш праздник. Надеюсь, вы не в обиде, что я взяла несколько печений?

– Конечно нет, милая. Для тебя мне ничего не жаль. И я бы очень хотел, чтобы ты звала меня иначе. Для тебя я просто Генри, а не милорд. – Говоря это, он нежно провел пальцами по ее руке, проникнув под свободный рукав и, верно, почувствовал, коснувшись запястья, как сильно бьется ее пульс.

– Я буду звать вас Гарри… Гарри Рэвенскрэгский. Тут он нетерпеливо сорвал свою маску и швырнул ее на стол, чтобы она не мешала ему осушить кубок с вином. – Ну же милая, дай мне увидеть твое лицо. Я наверняка знаю, что это зрелище заставит мое сердце биться еще сильнее, – нежно пробормотал он, лаская шею Розамунды.

У Розамунды занялся дух, она из всех сил старалась не терять голову… Этот вечер превзошел самые смелые ее мечты. Она сидела рядом с Генри, наслаждаясь его вниманием, и он смотрел только на нее. Даже когда другие дамы осмеливались пригласить его на танец, он отказывался, ссылаясь либо на усталость, либо на то, что выпил слишком много вина.

– Смелее. Позволь, я тебе помогу, – сказал Генри, снова потянувшись к тесемкам ее маски.

– Нет. Если вы будете и впредь на этом настаивать, мне придется выбрать другого кавалера, – отпрянув, пригрозила девушка.

– Ни за что, – смеясь, сказал он. – Этой ночью ты только моя. Не спорю, сегодня я выпил многовато вина, но однако ж не настолько много, чтобы позволить тебе оставить меня с носом. Свое имя ты тоже держишь в великой тайне?

– Меня зовут Джейн, – пролепетала девушка, усаживаясь поудобнее, чтобы в полной мере прочувствовать сладость его медлительных ласк, туманящих ей голову и огнем отзывающихся в каждой жилке.

– Джейн… и откуда ты приехала?

– О, я проехала много городов и деревень.

Он стал требовать, чтобы Розамунда перечислила эти города, и не отставал, пока она в конце концов не сказала:

– Я с Севера, из владений, принадлежащих роду Перси. Более я ничего сказать не могу. Знаете, Гарри, я даже не собиралась нынче танцевать.

– Ага, старый муж не выдержал и сбежал.

Его предположение показалось ей вполне подходящим, и она с улыбкой кивнула. Пусть думает что угодно, когда правда выплывет наружу, вся эта история будет казаться лишь забавным недоразумением. Однако их любовная игра с каждой минутой становилась все более пылкой. Они все теснее прижимались друг к другу… ароматом мускусной розы веяло от его бархатного дублета. Он начал точно ребенка кормить ее халвой, и когда эта шалость привела к тому, что Розамунда невзначай поцеловала его пальцы, сдержанности пришел конец. Как только он ощутил прикосновение ее губ, в глазах его блеснуло желание. Розамунда сразу же уловила эту перемену, и опасливая дрожь пробежала по ее спине.

Хотя Генри и не удавалось скрыть свою растущую страсть, это не мешало ему продолжать вполне светскую беседу. Он рассказывал о своих землях и о любимых лошадях, не забывая расспрашивать и Розамунду о ее доме. Ответы девушки были коротки и туманны, она была начеку. Но вот он поднес пальчики Розамунды к своим губам. От его чинной повадки не осталось и следа. Его губы так чудесно скользили вдоль каждого пальца, эти поцелуи горели в ней, не желая улетучиваться из жадной памяти.

– Милая моя Джейн, – прошептал он, придвигаясь еще ближе, так что она почувствовала жар мускулистого бедра, проникавший сквозь пунцово-золотой бархат ее наряда. – Никогда еще женщине не удавалось так зажечь меня в первую же встречу. Если я сейчас не сожму тебя в объятиях, я сойду с ума от желания. – От его огненного дыхания взметнулись легкие прядки, упавшие ей на лоб. – Признайся, милая, каким волшебством ты заставила меня так вожделеть?

Розамунда только слабо улыбнулась в ответ, чувствуя, что и ее кровь вот-вот закипит, потому что в этот момент он ласкал своим ртом ее шею.

– Может, еще потанцуем, – с трудом пробормотала она, стараясь овладеть собой. Ей необходимо было поскорее что-то предпринять, и она пролепетала первое, что пришло ей в голову. Но на самом деле она жаждала совсем не танцев.

– Нет. Я хочу побыть с тобой наедине. – Этот прозрачный намек заставил ее сердце колотиться еще сильнее.

– Наедине… ах Гарри, будьте скромнее. Хотите окончательно меня покорить? – старалась отшутиться она, жадно разглядывая его сквозь узенькие прорези маски и мечтая ее сбросить. Скоро ее желание сбудется, но пока она должна хранить втайне свой розыгрыш.

Он улыбнулся в ответ на ее притворное возмущение, но отодвигаться явно не намеревался.

– Никто на свете не посмеет тебя покорить. По крайней мере, пока я жив. Честно говоря, я собираюсь похитить тебя у твоего трясущегося старикашки. Ну что ты скажешь на это, любезная моя Джейн? – Говоря это, он ласкал нежную кожу ключиц, она и сама не заметила, как его пальцы дерзко соскользнули ниже отороченного мехом лифа и коснулись поверх шелка кончиков грудей. Розамунде едва удалось сдержать трепет охватившего ее наслаждения.

– Мне надо подумать, – не дыша, сказала она и чуть развернулась, надеясь, что его пальцы дальше направятся к ложбинке меж ее полных грудей. Однако Генри пока не решался на подобную дерзость. Но, увидев, как она выжидательно замерла, он погрузил палец в это манящее ущелье.

– А губами можно? – горячим шепотом взмолился он, стараясь поймать выражение ее лица, но увидел перед собой лишь бесстрастную маску. – Пойдем со мной, милая. Пойдем туда, где нам никто не помешает.

Розамунда нестерпимо жаждала вновь ощутить сладкую пытку его ласк. Жаждала пойти за ним, прекрасно понимая, что он зовет ее в свою спальню. Она содрогнулась, попытавшись представить, как он воспримет то, что под золоченой маской скрывается его будущая жена.

– И не совестно вам, Гарри, склонять меня к таким вольностям, да еще накануне вашей свадьбы, – шутливо попеняла ему она.

На лице Генри отразилось искреннее изумление.

– Накануне свадьбы? Эка важность! Женитьба необходима лишь для того, чтобы укрепить власть и иметь наследника. Любовь тут совершенно ни при чем. Я не давал этой леди никаких обязательств.

– Стало быть, вы не любите свою будущую супругу?

– Да я ее почти не знаю. Меня устраивает положение ее отца и ее возраст, она достаточно молода, чтобы родить мне наследника. И хватит о женах – прескучнейший предмет для беседы. Зачем вспоминать сейчас о долге, моя радость. Не лучше ли поговорить о страсти и о любви – ты пробудила во мне эти дивные чувства.

Уязвленная и удивленная его равнодушно-небрежным отношением к грядущей женитьбе, Розамунда даже отпрянула. Этими двумя фразами он, сам того не ведая, объяснил ей, отчего был так оскорбительно холоден на церемонии встречи с невестой, то бишь с ней. Она была лишь выгодной покупкой. Ах как бы ей хотелось открыться – интересно, станет ли он тогда и дальше твердить, будто все жены скучны и что жениться надобно только по рассудку и ради долга? Но благоразумие не велело ей давать воли языку. Однако, не выдержав, она все-таки спросила:

– Ваша невеста, сдается мне, похожа на уродливую ведьму.

– Напротив. Я был приятно поражен, увидев, что она весьма привлекательна. Но даю голову на отсечение, что в спальне от нее будет мало толку. Ее воспитывали французские монашки. Представляю: небось всякий раз, как я захочу с ней переспать, она станет читать молитву. О Боже! – Он расхохотался, живо представив это забавное зрелище.

Вот они, мужчины: все одинаковы! А Розамунда так надеялась, что ее воображаемый возлюбленный совсем не такой! Если в ее воле было совладать с любовью, Розамунда, верно, разочаровалась бы в своем кумире… Но сейчас ей хотелось лишь смотреть на его пригожее лицо, помня, что скоро этот ветреник будет принадлежать ей и она уж постарается переменить его взгляды на супружество. Однако мысль о столь притягательном будущем заставила ее опасливо поежиться. Она вдруг осознала, что дворянский уклад предписывает относиться к женам, как к досадной необходимости. Только теперь у нее окончательно открылись на все глаза. И она тут же пообещала себе, что непременно докажет мужу, что и в жену можно влюбиться, не хуже, чем в хорошенькую случайную знакомую. И терпеть супружество не только ради долга.

– Стало быть, вы не собираетесь хранить верность своей супруге?

Чрезвычайное изумление отразилось в его очах, тут же, впрочем, сменившееся любопытством.

– Ты, верно, смеешься надо мной, чаровница. Или тебе неведомо, что верных мужей не существует в природе. Людям свойственно грешить. Однако, клянусь Господом, я согласен вытерпеть любую епитимью, ежели ты позволишь мне согрешить с тобой. – Его пальцы снова украдкой пробрались к тесемкам маски.

– Нет! – Розамунда, испуганно вскочив, устремилась к танцующим. Однако Генри поймал ее и, рывком развернув, прижал к каменной колонне. И хотя золоченая маска почти полностью скрывала лицо девушки, он нашел ее губы и впился в них поцелуем. Огонь пробежал по ее жилам, и она обессиленно поникла в его объятиях.

Взлелеянные ею в мечтах поцелуи ярмарочного принца не шли ни в какое сравнение с этой жгучей, отдавшейся в каждой ее жилочке лаской. Розамунда ощущала твердость его мускулов, это было живое горячее тело, а не какие-то неуловимые грезы. Она знала, что под зеленым дублетом кровь его бешено клокочет. И еще она знала, что, если бы он так крепко ее не держал, она, верно, не устояла бы на ногах, упала бы без чувств, не вынеся остроты наслаждения.

Где-то сзади них актеры загорланили непристойную песенку, и гости с хохотом стали ободряюще им подхлопывать.

– Нет? Значит ты не хочешь быть моей? – слегка отстранившись, нежно спросил Генри.

– «Нет» – значит, что я не хочу, чтобы ты снял с меня маску, – пока не хочу, – выдавая себя, прошептала она и положила ладони на его широкие плечи, перебирая пальцами бархат, такой шелковистый… Потом она с дразнящей медлительностью провела кончиками пальцев по его подбородку – такой твердый…

Ее невысказанное согласие распалило Генри еще сильнее. Синие очи потемнели от желания, заставляя и Розамунду изнемогать от жажды любви: чем более приближался миг свершения заветных грез, тем мучительней становилась жажда. Этот столь настойчиво домогавшийся соединения с нею мужчина завтра станет ее мужем… Нынешняя ночь будет первой из бесконечного множества таких же, полных блаженства ночей…

– Сердце мое, скажи, что ты тоже этого хочешь, – молил он, прижав ее к себе – так крепко, что она явственно ощутила, как бьется его сердце.

Она положила голову ему на плечо, чувствуя, как ее щеку ласкают нежные бархатные ворсинки, и стараясь сохранить остатки благоразумия. Она уговаривала себя успокоиться и подольше продлить волнующую близость. Уж очень быстро сбываются все мечты, – наверное, все это просто ей снится, и она вот-вот проснется…

Частый стук сердца Генри отдавался в ее ушах музыкой, она совсем размякла и доверчиво прижалась к нему всем телом. И тут же ощутила жар его бедер, который, казалось, способен прожечь ее пунцово-золотистую юбку. Его мускулы становились все тверже, жадно приникая к ее нежному телу: Розамунда подумала, что сейчас оно расплавится от неги. Изнемогая от блаженства, она все-таки не могла не прислушиваться к внутреннему голосу, который, к ее досаде, все искушал сорвать маску. А и в самом деле, как он к этому отнесется? Разъярится? «Нет конечно, – уговаривала она себя. – Напротив, когда Генри поймет, что незнакомка в маске, разбившая, говоря его словами, ему сердце, – его собственная жена, он от души расхохочется».

Пламя его губ, вновь прильнувших к ее рту, едва не заставило ее сердце выскочить из груди. А потом эти губы заскользили по затылку, все сильнее ее раззадоривая.

Розамунда взяла его руку и прижалась губами к узкой ладони.

– О Гарри, я желала тебя с того самого момента, как поняла, что такое любовь, – едва слышно произнесла она, неотрывно глядя в его склоненное к ней лицо.

– Благословенный Боже, – коротко выдохнул он в ответ на признание, пожирая ее испепеляющим взглядом. – Так не будем же терять времени, я больше не в силах терпеть, еще немного – и я уложу тебя прямо на стол.

Его пыл нарастал. Все его тело сводило от желания, оно стало твердым как железо.

– И ты смеешь называть меня соблазнительницей? – прошептала она, медленно облизнув свои полные губы, невольно заставив его взгляд еще раз устремиться к их манящей алости.

– Давай сбежим отсюда, пока все глазеют на горланящих актеров.

– А как быть с моим мужем?

– С твоим мужем? – озадаченно переспросил он и, помолчав, добавил: – Думаешь, он может нас выследить?

Притворившись, что она высматривает среди гостей своего вымышленного мужа, Розамунда покачала головой:

– Может, его развезло, и он уснул.

– Ну так поспешим, пока он не проснулся. – Генри схватил ее за руку и чуть не бегом повлек по замусоренным уже стараниями скопища гостей циновкам прочь из залы.

Несколько невольных свидетелей его исчезновения понимающе усмехнулись, гадая, что за дама скрывается под золоченой маской.

В коридоре было очень холодно, и студеный воздух слегка отрезвил Розамунду. Она с трепетом подумала о том, что, вероятно, зашла слишком далеко. Однако, как только Генри притянул шалунью к себе, благоразумие опять покинуло ее. Страстные поцелуи согрели ее дрожащие губы, а потом и обнаженные плечи. Вскоре ей пришлось оттолкнуть нетерпеливого возлюбленного: Розамунда почувствовала, что у нее больше нет сил сопротивляться, и она готова отдаться ему прямо здесь, в коридоре.

– Нас могут увидеть, – не очень убедительно возразила она, стараясь держаться от искусителя подальше, что было совсем непросто в этом узком коридоре.

– Ну и пусть видят! Ты забыла, что я здесь хозяин. Сюда, пожалуйста.

– А если нас увидит твоя нареченная? – вырвалось у нее.

Тихонько про себя выругавшись, он с раздражением заметил:

– Твоя щепетильность по отношению к моей будущей жене начинает меня утомлять.

Это прозвучало как предостережение. Розамунда поняла, что ее подначки становятся рискованными. Довольно с нее будет и того удовольствия, которое она получит, избавившись от маски. Мысль о маске напомнила ей, что их восхитительная игра близится к концу. Пора было опомниться и рассудить, как вести себя дальше. Она хотела ему отдаться, но вовсе не хотела, чтобы он ее узнал. Прежде чем предаться с ней жарким утехам, он конечно же сорвет с нее маску. Стало быть, ей необходимо увлечь его в темное местечко, чтобы он как можно дольше не мог разглядеть ее лицо.

– Больно уж здесь светло. Пойдем куда-нибудь, где темнее, в самое укромное место. – Голос ее дрожал: она чувствовала, что роковой момент близок.

– Неужто ты такая скромница, моя милая? – удивился Генри, подталкивая ее в альков. – Здесь в полной мере будут удовлетворены и твоя страстность, и твоя застенчивость.

Внезапный взрыв пьяного хохота известил их о том, что гнездышко уже занято. Генри досадливо поморщился:

– Идем. Тут поблизости есть пустая комната, я точно знаю.

– А почему ты так уверен, что она пуста?

Генри ничего не ответил, просто молча повел Розамунду куда-то наверх, а там нужно было пройти еще по коридору, от промозглых каменных стен которого веяло могильным холодом. Он вставил ключ в какую-то дверь и рывком ее отворил. Розамунда увидела просторную комнату, освещенную лишь серебристым светом луны, косо падавшим им под ноги. Огромная кровать, стоявшая в середине покоя, подсказала Розамунде, что эта спальня предназначена для особо почетного гостя.

– Чья это комната? – спросила она, увидев, что Генри ногой затворяет дверь.

Снова обняв страстную скромницу, он притиснул ее к плотно прикрытой двери.

– Это покой новобрачной, – прошептал он, заглушив своим поцелуем вырвавшийся было у Розамунды вскрик удивления.

– Полагаешь, теперь мою душу зацапает дьявол – за то что посмел осквернить супружеское ложе? – озорно усмехнулся он и, не дав Розамунде времени на ответ, подхватил ее и понес к кровати под черным балдахином.

Они упали вдвоем на мягкие перины, смяв бархатное покрывало. Генри был так тяжел, что у Розамунды перехватило дыхание. Он прижал ее к себе, чувствуя, как она напряглась от прикосновения его вздыбившегося под одеждой орудия любострастия.

– Видишь как я по тебе истомился… я сейчас просто взорвусь от желания. Пора закончить игру. А ежели кто и грешен из нас, так это ты – так долго меня мучаешь… Ну что ты на это скажешь, прелестная моя мучительница?

Его горячий влажный язык, пробежавшись по ее подбородку и шее, замер, достигнув чуть приоткрытых вырезом платья грудей. Он нетерпеливо сдернул с нее пунцово-золотистый лиф – теперь два мягких упругих шара были полностью обнажены. Их белизна едва мерцала в темноте, но Генри весь закипел, ибо его воображение мигом восполнило то, что утаил от него мрак.

Когда он сжал губами нежные кончики грудей, посасывая их, медленно облизывая розовые полукружья вокруг все более твердеющих бугорков, Розамунде показалось, что она сейчас растает… Она то и дело вскрикивала от наслаждения и, запустив пальцы в густую его гриву, все теснее прижимала ласкающий рот к своим соскам.

Чуть погодя Генри, осыпая поцелуями ее ключицы и шею, добрался до ее рта. Розамунда в ошеломлении почувствовала, как он языком пытается раздвинуть ей губы… и вот этот горячий язык уже гладил ее нёбо и зубы. От столь сокровенной ласки огонь заструился по ее жилам. Она опьянела от шквала неведомых ей доныне дивных ощущений, и, когда его чресла прижались к ее лону, у Розамунды уже не было сил уклониться от нацеленного на нее орудия наслаждения, твердого как сталь, – что было вернейшим доказательством неистовости его влечения. Изнемогая от зажженного им пламени, она тоже крепче прижалась к возлюбленному… все ее существо ликовало… нестерпимый жар (жаливший даже сквозь одежду!) его тела говорил ей: она желанна лорду Рэвенскрэгу!

А язык его все неистовствовал у нее во рту, то вонзаясь почти в горло, то возвращаясь вспять – словно хотел изобразить предвкушаемое ими соединение… Она чуть стиснула его язык и принялась сосать. Но Генри неожиданно оторвался от ее рта, и через миг Розамунда почувствовала, как его пальцы, одолев преграду из юбки, ласкают ей бедра. Повинуясь зову страсти, она тут же их раздвинула… и вот настойчивые пальцы уже на заветном холмике, а еще через миг они с благоговейной осторожностью проникли внутрь – в сокровищницу несказанных наслаждений… Не вынеся мучительной неги, Розамунда громко застонала… Не помня себя, она неловкими движениями стала расстегивать его бархатный дублет, потом принялась торопливо развязывать тесемки на вороте сорочки – они не поддавались. Тогда Генри, оторвавшись от нежных прелестей своей Джейн, стал ей помогать: через миг Розамунда восхищенно гладила маленькой ладошкой его мощный торс, нежно перебирая черные завитки волос. Наткнувшись на бугорок соска, она тут же обхватила его губами и несколько раз провела по нему языком – точно так же, как делал несколько минут назад сам Генри…

От этой неожиданной ласки Генри восторженно вскрикнул и притиснул ее голову к своей груди крепко-крепко, до боли. Пылая все сильнее, он молил ее не длить эту сладкую пытку:

– О Джейн, ради Бога… перестань…

Ему уже нужны были более дерзкие наслаждения, и он потянул ласковую ладошку вниз, к твердому выступу.

Розамунде сразу захотелось расстегнуть его бархатные панталоны и посмотреть на тайну тайн его плоти, но внезапное смущение остановило ее. Тогда она начала гладить его поверх гульфика, вдоль всей длины дарованного ему природой отменного дротика. Неудовлетворенный этой неполной лаской, он сам нетерпеливо высвободил трепещущего пленника, который с готовностью лег в ее ладони и который, казалось, жил своей собственной, не зависимой от своего обладателя жизнью. Розамунда знала, что Генри давно уже в полной боевой готовности, но никак не ожидала, что орудие вожделеющего ее мужчины настолько твердо и горячо на ощупь. Она нежно ласкала бархатистую кожу, едва касаясь набухших жилок, пядь за пядью исследуя этот пылающий кусок плоти.

– Тебе приятно, милая? – хрипло спросил он, встревоженный ее молчанием.

Она прошептала, что да, очень, и в самозабвении продолжала ласкать этот пылающий шелк – с такой нежностью, что он вынужден был придержать ее пальцы!

– Не надо больше, иначе я расплещусь раньше времени, – пробормотал он сквозь стиснутые зубы. – Ну иди же… предайся мне, – прошептал он, опрокидывая ее навзничь и вновь осыпая поцелуями.

Розамунда чуть покусывала его мочку и готова была умереть от переполнявшей ее нежности.

– Ах, Гарри, я тебя люблю, всем сердцем люблю, – шепотом призналась она, прижимаясь губами к его твердому подбородку и пробуя на вкус его горячую, с терпким ароматом мужества кожу.

– Иди ко мне. Яви мне свою любовь, – снова потребовал он, обхватывая ладонями ее груди, сжимая их и поглаживая, – у Розамунды закружилась голова…

Горячее бремя, покоившееся между ее ног, давило все сильнее. Повинуясь ему, она расслабилась, раскинулась шире, готовая принять его… она совсем обезумела от поцелуев Генри, от его хриплого горячечного шепота. Невероятная боль вдруг пронзила ее пах, – боль, от которой у нее брызнули слезы, – Генри торил путь в заветную девичью сокровищницу. Жгучая боль стала еще острее, но тут к ней добавилось не менее острое наслаждение – тело Розамунды содрогалось. Обхватив ногами бедра Генри, она с готовностью повиновалась… когда он приподнял ее бедра – чтобы глубже в нее войти. Розамунду охватило пламя. Поцелуи его стали не такими свирепыми, из губ Генри она пила теперь влагу неутолимого его желания, и оно тут же заставило ее забыть о причиненной ей только что боли. Он все крепче вжимал ее в перины – пока наконец окончательно ею не овладел, устремившись на крыльях страсти к полному слиянию их душ и тел.

Розамунда забыла обо всем на свете, в эти минуты для нее существовал лишь этот, пронизывающий ее наслаждением мужчина, погружающий ее все глубже в огненную бездну. Ее тело затрепетало от пика блаженства, но потом, сквозь пелену сладкого забытья, она вновь ощутила его – успокаивающие уже поцелуи и ласковые поглаживания.

Похожий на взрыв последний всплеск страсти повлек за собой совсем иное наслаждение – чувство удовлетворенности. Не выпуская Генри из объятий, она вспомнила, кто она и с кем лежит в этой огромной кровати. Острота пережитого наслаждения ошеломила ее. Она часто пыталась вообразить себе это слияние, но и подумать не могла, что ее ждет такое.

Он сцеловывал слезы с ее ресниц – Розамунда доверчиво к нему прижалась.

– Как же я тебя люблю, – прошептала она, чувствуя, что в душе ее не осталось места ни для чего, кроме любви к этому мужчине.

В ответ он поцеловал ее еще нежнее, но про свою любовь ничего не сказал: не хотел лгать. Она не сразу поняла причину его молчаливости – только когда окончательно оправилась от свершившегося. А поняв, никак уже не могла не думать об этом. Это открытие немного омрачило ее счастье. Вдруг почувствовав себя разоблаченной, она стала искать среди складок покрывала сорванную им маску. Однако Генри успел ее опередить и зашвырнул свою находку в дальний угол спальни.

– Нет, больше ты от меня не спрячешься. Я хочу видеть твое лицо – я долго терпел. Ах, Джейн. Как я благодарен тебе, моя прелестница. Никто еще не дарил мне подобного наслаждения. Обещай, что ты снова придешь ко мне, и очень скоро. Я не хочу тебя потерять. Твой муж – сущий болван, разве можно хоть на миг отпускать от себя такую женщину.

Его шутливость, вполне уместная в эту минуту, ранила ее сердце: от ее хрупкого счастья не осталось и следа. Как быстро к нему вернулась обычная его, принятая у дворян, повадка, а она разлеглась тут и все страдает о том, что не смогла устоять перед этим щеголем. И слабость-то в ногах, и голова-то кружится, а ему трын-трава: будто не произошло ничего особенного… Когда он встал с постели, Розамунду стали душить слезы разочарования. Ну и подшутила над ней судьба: возлюбленный так ласкал ее да нежил, и сам открылся ей до последней жилочки, а теперь выходит, что он вовсе ее не любит!

Он поспешил к стоявшему в изголовье сундучку, и Розамунда с ужасом поняла, что он пытается зажечь свечу. Очаг в комнате не был затоплен, – стало быть, ему придется высекать огонь из трутницы. Розамунда, затаившись, ждала, когда вспыхнет свет и Генри узнает, кто она такая, и это ожидание было безрадостным…

Розамунда услышала ликующий вопль: Генри высек искру и сумел запалить фитилек свечи.

– Да будет свет! – с дурашливой торжественностью объявил он и направился с серебряным, о нескольких свечечках, подсвечником к кровати.

– Наконец-то я сподоблюсь великой милости – увидеть ваше личико, мистрис Джейн. Но начать это пиршество для глаз дозвольте с вашего соблазнительного тела.

Он направил трепещущий теплый свет ей на ноги, потом медленно повел руку вверх – к бедрам, затем еще выше. Полные груди были до того прелестны, что Генри, не удержавшись, стал их ласкать – наконец-то он увидел эти две безупречные сферы, чудо из чудес, которое столь услужливо рисовало ему воспаленное воображение…

Розамунда приметила, что он успел одеться. Правда, дублет и рубашка оставались распахнутыми, но панталоны зашнурованы и гульфик в полном порядке. С грудей он переместил свет на роскошные разметавшиеся по всей подушке волосы, явно оттягивая момент узнавания.

– Ты прекрасна, Джейн. Истинная богиня. От головы до кончиков пальцев. Где же ты пряталась от меня так долго? – прошептал он, взяв в пригоршню густые шелковистые пряди и целуя их. – А теперь, моя милая, открой мне последнюю свою тайну, – вскричал он, выше поднимая серебряный подсвечник.

Яркий свет полоснул по глазам Розамунды, и она зажмурилась. Желтые беспощадные блики плясали на ее лице, не давая разглядеть Генри – он оставался в тени. Но она услышала, как у него перехватило дыхание…

– Всемилостивый Боже, отведи от меня это наваждение, скажи, что я брежу… – простонал он, замерев. – Ты не Джейн… Ты… ты…

– Розамунда, – выдохнула она, слизывая с губ слезы, – твоя будущая жена.

Услышав ее лепет, Генри рассвирепел – глаза его метали молнии.

– Это невероятно. Но почему? Отвечай мне – почему? – Ухватив ее за волосы, он заставил ее сесть и швырнул ей скомканное платье: – Прикройся. Или тебе неведома приличествующая женщине стыдливость?

Ошеломленная Розамунда словно его не слышала, глядя на него, как зачарованная. Куда подевался ее пылкий возлюбленный, явившийся прямо из грез?

– Чем же я так тебя прогневала? – прошептала она наконец, облизнув соленые губы.

– Да тем, что ты теперь лишена невинности! – в бешенстве прокричал он.

– Но ты ведь мой муж. Все равно завтра наша свадьба. Стоит ли так убиваться из-за одного денечка?

– Ты же обманула меня! Одурачила, внушила, будто ты… это не ты… – Его голос дрожал от злости, и слова находились с трудом. – Моя жена! Нет, просто неслыханно. Соблазнить собственную невесту! О Господи, это дорогого стоит. – Тут до него дошла наконец вся нелепость свершившегося, и он расхохотался, как безумный, и даже вынужден был присесть на край кровати, сотрясая ее своим горьким хохотом.

– Ты не слушаешь меня, мой супруг, ведь все равно бы я завтра стала твоей. Отчего ж это так рассердило тебя сегодня?

Она попыталась его погладить, но он отвел ее руку:

– Зачем ты сделала это? Что за безумие овладело тобой?

– Но ведь ты сам повел меня в спальню, – коротко бросила она, утирая слезы.

– Повел, ибо был уверен, что это одна из прибывших на праздник дам, – покраснев, сказал он. – И позволь уточнить: ты пошла со мной по своей воле.

– Пошла. Я же знала, что это ты, – оправдывалась она, все более досадуя на его нелепые упреки. – Что с того, что меня зовут Розамундой, а не Джейн? Нам было так хорошо вдвоем! – При этом воспоминании глаза ее заблестели. Она втайне надеялась, что, вспомнив об изведанных только что наслаждениях, он смягчится и простит ее. Однако по его лицу поняла, что он просто ее не слушает.

– Ежели б я знал, что под маской ты, этому никогда не бывать, – процедил он сквозь зубы, стукнув кулаком о кровать. – Я, конечно, много выпил, но прекрасно помню, что и как было. Ты вела себя, как какая-то…

– Однако моя бойкость была тебе по нраву…

Он не нашелся что ей ответить, лишь молча обхватил свою голову руками и надолго замер. Потом яростно потер лицо, – видать, ему все не верилось…

– Кто еще знает о твоей забаве? – вскочив, сурово спросил он. А не дождавшись ответа, схватил ее за плечо и крепко встряхнул: – Отвечай же. Кому еще ведомо про твои проделки?

– Никому… кроме тебя, – наконец выдавила она.

– Фу-у! Господь все-таки мирволит мне. Теперь мне надобно хорошенько обдумать, как действовать дальше. Глупое ты создание. Неужто в этом твоем хваленом монастыре девушек не учат благоразумию?

На это Розамунде было нечего ответить. Тихонько всхлипывая, она оплакивала свои девичьи мечты. Ему совершенно все равно, что она будет его женой. Завтра они поженятся, но это ничего уже не изменит. Ведь до завтра осталось всего несколько часов. Розамунда снова робко тронула его руку, и он снова сбросил ее пальцы.

– Я ведь сказала уже… я правда люблю тебя, – робко пробормотала она, надеясь, что искреннее признание будет ему лестно.

Генри, вспыхнув, вскинул голову:

– Как ты можешь любить меня? Я ведь совсем чужой тебе человек.

Эта резкая отповедь окончательно сломила Розамунду. Закрыв лицо руками, она горько расплакалась. А он даже не пытался ее успокоить. Молча уселся рядом и время от времени потирал лоб, силясь стряхнуть с себя угар похмелья и неунимавшейся страсти.

Чуть погодя она почувствовала, что он схватил ее за плечи.

– Хватит рыдать. Что сделано, того уж не воротишь, – только и сказал он, видимо считая, что с нее довольно и такого утешения.

Он терпеливо выжидал, не сводя с нее сердитого взгляда. Розамунда не выдержала:

– Не смотри на меня, – попросила она, отворачиваясь, чтобы спрятать распухшее от слез лицо. – Я сейчас такая страшная.

Он развернул ее к себе:

– Нет, ты все равно прелестна. И, видит Бог, хотел бы я, чтобы ты выглядела иначе. Жена не должна будить в муже такую страсть, которую вызываешь ты.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Зимний слабый рассвет уже занимался над замком, а Розамунда так и не сомкнула глаз. Сквозь узенькую прорезь окна она смотрела, как кромешная мгла делается свинцово-серой. Ей очень хотелось, чтобы безумства той ночи оказались лишь приснившимся кошмаром. Но она знала, что все было так, как было.

Всякий раз, когда она вспоминала часы, проведенные в роскошно украшенной зале и потом в спальне, ее сердце сжималось от отчаяния. И одновременно начинало стучать быстрее – оно помнило и о блаженстве, испытанном ею в объятиях Генри. Она то и дело прикасалась к губам, еще горевшим от его поцелуев. Холодный насмешливый голос разума упорно напоминал ей, что любовь тут ни при чем. И эти безжалостные напоминания вновь заставляли Розамунду плакать: слезы катились по ее бледным щекам.

Да, Генри Рэвенскрэг воспользовался ею, приняв за доступную, потерявшую стыд женщину, всю его страсть как рукой сняло, когда он раскрыл ее тайну – вон как разозлился…

«Неужто я и впрямь совершила что-то страшное? И неужто мой раскрасавец-муж в самом деле убежден в том, что супружеское ложе не предназначено для любви?» – с тоской гадала она, вдумываясь в его слова о предназначении жены дворянина. Получалось, что его чувства могли разбудить лишь тайные связи, недозволенные…

Конечно, он злился и на себя. Оно и понятно: так расстараться в постели для собственной жены – вместо бойкой разудалой Джейн. Суженый ее и помыслить не мог о таком конфузе: сам того не желая, он нарушил заведенный у дворян уклад – не баловать жен плотскими усладами.

Довольно ей гадать, отчего он так осерчал. Все ж таки он к ней не совсем равнодушен – хочет он того или нет. Розамунда немного повеселела. Просто ему трудно переломить себя – признать, что и жену можно любить и даже хотеть этой любви.

Под самое утро он проводил Розамунду в ее башню и потребовал, чтобы она призналась, откуда у нее пунцово-золотистое платье. Отпираться не имело смысла, и преданный лорду Генри слуга тут же отправился забрать ее собственное платье и вызволить несчастную даму, которая весь карнавал просидела запертой в отхожем месте. Отдав эти распоряжения, Генри сухо пожелал своей невесте доброй ночи, не расщедрившись на поцелуй. Розамунда и не рассчитывала на подобную вольность.

Ее долго мучили стыд и раскаяние, но потом их сменило возмущение. Чем она заслужила такую немилость? Так ли уж велик ее грех? Подшутила над женихом, прикинувшись разбитной дамочкой и заставив его домогаться собственной невесты… И он тут же попался – вон как ее охаживал, а в постели что вытворял… Она невольно улыбнулась, и на сердце сразу полегчало. Как знать: может, на себя он злится даже сильнее. И то сказать – сразу потащил ее в спальню, да еще в невестину, выдал будущей женушке свои охальные повадки. Ему и досадно, что выказал себя простофилей. Небось, тут всякий бы стал чудесить от злости.

Придя к такому заключению, Розамунда еще больше успокоилась. Когда Генри поостынет, глядишь, сам над собой и посмеется. В ее ушах тут же зазвучал его горький смех у оскверненного прошлой ночью ложа, но Розамунда скорее отогнала прочь это воспоминание. Нет, она не позволит себе ничем омрачать восторг, испытанный ею в его объятиях. Генри Рэвенскрэгский был именно таким, каким виделся ей в виттонском домишке. Розамунде все еще не верилось, что принц из ее девичьих грез завтра станет ей законным мужем. Мечтала о замке – ан вот он. Правда, привез ее не жених, и ехала она на обыкновенном, совсем не сказочной красы жеребце, но ведь все-таки она здесь…

В дверь постучали. Однако это была не служанка: Розамунда с удивлением увидела на пороге сэра Исмея в сопровождении преданного Хартли.

– Проснулась уже, не дождешься, когда наступит этот великий день. – Сэр Исмей шагнул к ее кровати. – Уверен, что ты замечательно отдохнула, доченька. Сегодня самый важный день в твоей жизни… и в моей тоже.

Розамунда спешно ощупала ворот рубашки, проверяя, плотно ли он запахнут. Слава Богу, сэр Исмей не увидит следов, оставленных на ее коже жадными губами Генри: она не сомневалась, что они рдеют у нее на груди.

– Почему вы так думаете, отец? – голос ее терялся среди этих каменных стен.

Сэр Исмей, усмехнувшись, положил ей на лоб тяжелую ладонь и отодвинул блестящую прядь.

– Смотрите-ка, мы до того благочестивы, что позволяем себе изобразить неведение… Что ж, дочка, будем надеяться, что твое благочестие подтвердится нынешней ночью. Помнишь, что ты дала мне слово? Смотри, ответишь мне жизнью…

У Розамунды свело от ужаса живот, когда до нее дошел смысл его тайной угрозы. Она обмерла. Предавшись воспоминаниям о безумствах минувшей ночи, она в какой-то момент забыла про свадьбу. Буквально через несколько часов брачные узы навсегда свяжут ее с могущественным лордом Рэвенскрэгом, одним из властителей этого края. Она станет хозяйкой огромного замка и женой дворянина. Судьба взвалит ей на плечи такую ношу, а она совсем к этому не готова… Ей придется теперь все время быть начеку, чтобы оправдать надежды сэра Исмея. И не дай Бог, если она выдаст свое холопское происхождение… Страх-то какой! Но теперь она нипочем не отступилась бы, даже если бы ей предложили. Ради счастья быть вместе с Генри она готова была на любые испытания.

– Неужто вы не побрезгуете и сами станете осматривать простыню на моей брачной постели – чтобы увериться, что я не обманывала вас? – Розамунда старалась говорить небрежным шутливым тоном, но сердце ее предательски стучало, пока она ждала ответа.

– Обманывала? Да только посмей меня обмануть, – зло процедил сквозь зубы сэр Исмей, – Богом клянусь– ты мне за это заплатить так, что тебе и жить не захочется.

– Понимаю, не дура, – сказала она, чувствуя в груди свинцовую тяжесть.

– Я тоже не дурак. Равно как и его светлость. Запомнила? И крепче держи язык за зубами – иначе погубишь и себя, и меня. Сейчас я пришлю камеристок – пусть тебя оденут.

Мужчины одновременно развернулись и направились к двери. Сэр Исмей, чуть помедлив, обернулся, чтобы еще раз взглянуть на женщину, в руках которой была его судьба. На карту было поставлено слишком много, но игра стоила риска. До чего хороша… у него даже занялось дыхание… Ее лицо слабо белело в рассветном полумраке, роскошные волосы разметались по подушке.

– Гарри Рэвенскрэгу ни за что не устоять, – довольно пробормотал он и захлопнул дверь.

В урочный час Розамунду нарядили в желтое, шитое из шелка и парчи платье, окутали длинной сборчатой фатой и повели к жениху. Он встретил ее без малейшей радости. Все его жесты были подчеркнуто строги и сдержанны. А когда ему и его невесте было велено преклонить перед алтарем колена, он словно боялся к ней прикоснуться, будто чужой…

Под сводчатым куполом Рэвенскрэгской часовенки висели знамена – сине-малиново-золотые. У каждой скамьи были положены молельные коврики – из черного бархата, расшитого золотом. По краям скамьи были украшены хвойными ветками: крепко пахло сосной, ладаном и всяческими благовониями, которыми не скупясь опрыскали себя гости. Их было человек двадцать – только самые именитые. От жара свечей ладан благоухал все сильнее, аж в носу щекотало.

Розамунда, стоявшая у белых мраморных ступенек, ведущих к алтарю, вскоре начала задыхаться. Торжественная служба уже началась, и новобрачная изо всех сил старалась преодолеть дурноту. Ангельскими голосами пели мальчики из церковного хора, их песнопение состояло из бесконечного множества виршей… Потом старый священник фальцетом стал выводить молитвы, при каждом «аминь» падая на колени и гулко стукаясь ими о мрамор.

Все события этого дня казались какими-то невсамделишными. Розамунда будто смотрела представление – вроде того, которое разыгрывали забредшие в их края актеры на прошлой Пасхе. Она украдкой ущипнула себя – нет, все это ей не снилось, и к тому же ее ладонь крепко стискивала сильная рука Генри – вполне настоящая. А вот и холодное колечко чуть стиснуло ее палец – наяву.

Жених откинул с лица невесты фату, чтобы запечатлеть на ее щеке поцелуй. Розамунда пристально на него посмотрела, пытаясь угадать его настроение. Однако глаза его были опущены – он прятал от нее взгляд.

«Как прежде, будто чужой», – подумала Розамунда, горько вздыхая. Неужто он никогда не простит ее?

Розамунда взглянула еще разок из-под опущенных ресниц на его замкнутое лицо, и страх сковал ее тело. Отчего он все еще серчает? Ее жизнь полностью зависит теперь от двух властительных господ, и оба они вряд ли согласятся простить ей многочисленные обманы. Ее муж может обвинить ее в бесчестии. Случись такое, сэр Исмей будет быстр на расправу, в этом Розамунда не сомневалась. Возможно, она отделается поркой… да нет, он придумает что-нибудь похлестче. Ведь когда откроется его обман, между домами Рэвенскрэгов и де Джиров проляжет пропасть. Ну зачем она уступила своей прихоти, зачем пошла смотреть на эти танцы? Нет бы заранее припасти склянку с кровью… Что же теперь с нею станется?

Рука Генри жгла ее, напоминая о том, как сладки были его объятия… и о том, как скоро его сердечная склонность сменилась гневом. Какой он нарядный и гордый в этом синем бархатном костюме, и как красиво оттеняют его черные волосы серебряные позументы. Щеки Генри были начисто выбриты, а волосы подрезаны – видать, прямо перед венчанием. Розамунда с удивлением приметила жесткие складки у губ, делавшие его старше, чем он все время ей казался. Вероятно, еще не оправился от вина, которого выпил вчера страсть как много. Он явно старался не двигать головой и держать ее прямо – болит, наверное…

Брачная месса близилась к завершению. Когда молодые рука об руку двинулись по устланному циновками полу, все глаза устремились на новобрачную, которая шла тем же плавным шагом, что и ее суженый, – как подобало в столь торжественный момент. Восхищенная толпа дожидалась их у выхода. Все разразилась радостными воплями. Хоть эти гости не были допущены на саму церемонию, о них тоже не забыли. Слуги усердно потчевали их бургундским. Мужчины с хохотом хлопали новобрачного по плечу, и их поздравления были сдобрены вполне прозрачными намеками на предстоящие ему подвиги в спальне супруги – и советами… Дамы были скромнее, но ненамного, они подбадривали невесту. Безмолвствующих новобрачных развели в стороны и окружили: Розамунду только дамы, а Генри только кавалеры. В сопровождении этой свиты молодых повели в знакомую Розамунде залу, где уже все было готово для свадебного пиршества.

Зала все еще была украшена рождественскими гирляндами и лентами. Красные скатерти лишь перевернули чистой стороной. Когда в залу вошли новобрачные, раздались звуки фанфар. Казалось, стены рухнут от многоголосого приветствия, которым гости встречали молодых, идущих к возвышению, к предназначенным для них местам.

Шум стоял просто немыслимый. От бесконечного напряжения у Розамунды стучало в висках. Как же ей хотелось снова очутиться в полумраке своей уединенной комнатки… но теперь уж этому не бывать. Теперь она хозяйка этого замка, и выбора у нее нет: надо как-то с этим справляться. Страх-то какой! Как она будет распоряжаться таким огромным хозяйством, не зная, как и что у господ заведено? Как станет отдавать приказания слугам, которые, возможно, были более благородны по происхождению, чем она сама? Откуда здесь берут столько съестного и всякого белья? На такую-то прорву народу…

– Жена моя. Сядь рядом со мной.

Несмотря на гомон и гвалт, она услышала, как холоден его голос. Снова сникнув, несчастная поняла, что ее не простили. И возможно, не простят никогда… Слезы навернулись ей на глаза, и, ничего вокруг не видя, она споткнулась. Генри решил, что она очень устала, и придержал ее за локоть, пока слуга отодвигал кресло. Оно было ненамного меньше резного кресла самого лорда, обито бархатом, а на спинке был изображен герб Рэвенскрэгов.

Розамунда с облегчением опустилась на свой трон. От волнения и страха у нее дрожали колени: целое утро она была на грани обморока. Она покосилась на красавца-мужа: его профиль был суров и напоминал профиль хищной птицы – желтые блики света так ложились на черные пряди волос, что они были схожи с перьями, точеный нос чуть загнут – ни дать ни взять ворон с герба Рэвенскрэгов.[1]

И вдруг Генри рассмеялся – лицо его мигом преобразилось. В груди Розамунды слабо шевельнулась надежда, но тут же исчезла. Он просто-напросто обрадовался циркачам, появившимся в зале. Дрессированные собачки в потешных красных сборчатых воротничках так ловко вспрыгивали на плечи своих хозяев, что можно было подумать, будто к их лапам прицеплены пружины.

– Какие смышленые, верно, мой супруг? – восхищенно смеясь, позволила себе заметить Розамунда. Эти ее слова тут же стерли улыбку с надменных губ его светлости. Розамунда опешила, а Генри уже отвернулся и с подчеркнутым вниманием обратился к ее отцу:

– Сэр Исмей, мы ждем ваш тост.

Сэр Исмей сразу напустил на себя необыкновенную важность, и видно было, с каким наслаждением он вживается в новую роль – быть тестем столь могущественного лорда.

– Для тебя, Генри, готов произнести хоть тысячу. Я поднимаю свой кубок за моего союзника, соратника, друга и… сына. Да воссияет над нашими домами благоденствие. И пусть Провидение благословит клан Рэвенскрэгов множеством сыновей, в которых возродится их древняя благородная кровь.

– Благодарю, отец, – сказал Генри, повелительным жестом призывая всех замолчать, но ему пришлось еще несколько минут ждать, пока утихнут громкие «ура».

– А теперь, в знак соединения наших родов, дозвольте вручить вам знамя, сработанное для меня лишь месяц назад умельцами Йорка.

По манию его руки двое облаченных в ливреи пажей внесли свернутое знамя. Под торжественные звуки фанфар они начали неторопливо развертывать тяжелое полотнище, прикрепленное к золоченому древку. Вопль восхищения пронесся по столам – гости как по команде тянули шеи, чтобы получше разглядеть синее бархатное знамя. Густая золотая бахрома сияла, свет от множества свечей живо мерцал (будто блики на водной глади!) на золотом шитье герба: леопард де Джиров на червленом поле, символизировавшем огонь, теперь соседствовал с хищным вороном Рэвенскрэгов – на фоне полуночного моря.

Потрясенный и тронутый, сэр Исмей произнес:

– Это самый лучший подарок из всех мыслимых. Союз наших домов был давней моей мечтой, которую я лелеял много лет.

Зять и тесть обнялись, дабы все присутствующие убедились в крепости их союза. Розамунду грызла печаль: всякое новое проявление их удвоившегося могущества все сильнее распаляло тлеющий в ней стыд. После эдакого прилюдного обнимания ох и рассвирепеют оба, когда ее оплошность станет достоянием всех. Розамунда рада была бы провалиться сквозь землю – лишь бы избегнуть кары…

Солдаты обеих армий, сидевшие в дальнем конце залы, ретиво подняли кружки, приветствуя своих господ. Хоть тепло пылающего у первого стола очага до них не доходило, они вполне согревались горячим пряным элем, лившимся рекой. За здравицей во славу господ стали чествовать молодую хозяйку – Розамунда покорно встала и одарила гостей улыбкой. По их лицам она поняла, что сделала то, что нужно: в ответ последовало очередное «ура» и грохот опорожненных кубков о столы. Этот грохот вспугнул голубей, гнездившихся в потолочных балках, они начали кружиться над головами гостей. Дамы тут же в ужасе завизжали, пряча прически и наряды от белых плюх.

Когда внезапная суматоха улеглась, сэр Исмей снова обернулся к зятю:

– Ну что, красивую я подарил тебе невесту? – Он обнял Генри за широченные плечи и ободряюще улыбнулся Розамунде: видать, порядком размяк от счастья и вина. – Смотри, какая ядреная. Народит тебе дюжину сыновей.

Генри взглянул на жену и довольно равнодушно согласился:

– Да, на редкость хороша. – И, больше не сказав ни словечка, стал отдавать распоряжения дворецкому, чтобы тот приказал внести угощение.

Розамунда болезненно сжалась от его пренебрежения… А между тем слуги торжественно вносили подносы с душистой горячей снедью, держа их высоко над головой. Прошествовав по всей зале, они сначала подходили к столу лорда. Розамунда во все глаза смотрела на запеченных павлинов, которые как живые сияли великолепным оперением, на поджаристые говяжьи ноги, плававшие в пурпурном винном соусе, на зажаренную на вертелах оленину и начиненных устрицами золотистых каплунов. После мяса подали рыбу, изобильно политую соусом и украшенную разной зеленью, а еще были рыбные и мясные закуски, а еще томленные в меду репа и брюква. Ко всему этому прилагались горы хлеба – длинные буханки, – такого белого, какого Розамунда не едала даже в Обители. Рядом с батонами желтело на блюдах свежесбитое масло, на котором были оттиснуты гербы обоих родов. А потом сладости: взбитые с сахаром сливки и фрукты, торты, благоухающие ванилью и корицей, затейливые марципановые печенья. И вволю вина – огромные бурдюки. Оно лилось через край кубков, обагряя руки нетерпеливо подталкиваемых слуг, тонкими струйками стекая на циновки. Все, чем мог похвастаться властитель Рэвенскрэга, было на столах, после лорда и его супруги первыми потчевали самых именитых гостей, потом и остальных – сообразно рангам и сану.

У самого входа пировала челядь, распивая эль и закусывая его блюдами попроще. Розамунда куда охотней отведала бы незамысловатого угощения слуг. В изысканных господских кушаньях было слишком много незнакомых и непривычных приправ – и в мясе, и в подливе. Иногда Розамунда и понять не могла, что такое она ест.

Изрядно уже наугощавшись вином, кое-кто из мужчин начали подначивать Генри, укорять его за невнимание к столь прекрасной новобрачной. Он тут же нашелся что сказать: уверил их, что в спальне ей жаловаться на него не придется. Однако те, кто застиг его на рассвете в обществе прелестной незнакомки, стали выведывать, не порастряс ли он уже все свое богатство и осталось хоть что-нибудь для супружеского ложа. Генри, ничуть не обидевшись, уверил дерзких шутников, что казна его не оскудела – вполне хватит, чтобы прочно связать породнившиеся семьи.

Розамунде охальные шуточки были давно не в диковинку, но она не знала, как отнеслась бы к ним настоящая Розамунда, только что покинувшая стены монастыря. Может, нужно притвориться смущенной? Впрочем, щеки ее и так пылали от вина и жары. Пока Розамунда раздумывала, как ей держать себя дальше, в залу, весело распевая, вбежали плясуньи.

На них были зеленые, почти прозрачные наряды, богато украшенные золотом, а на головках красовались венки. Все взгляды тут же устремились на них. Некоторые мужчины так и замерли, не успев донести до рта кубок, – уж больно прельстительны были эти женщины. При каждом движении легкая ткань взметывалась, скользила – в разрезах мелькали то обнаженные груди, то бедра. Танцуя, они пели старинную Рождественскую песнь, размахивая в такт перевитыми золотыми лентами гирляндами, которые держали в руках. У каждой был и свой особый танец, закончив его, плясунья подходила к столу лорда и, преклонив колени, протягивала ему гирлянду. Все до одной были уверены, что именно ее прелести покорят его. Однако Генри, смеясь, одарил всех одинаково – каждую золотой монетой. Плясуньи были заметно огорчены.

Как только они удалились, слуги принялись сдвигать столы и стулья в дальний конец, расчищая место для танцев. На стол лорда водрузили особый свадебный десерт: это означало, что пир близок к завершению. Сахарное диво поблескивало, присыпанное розовым молотым сандалом. На подмороженной (чтобы блестела, как настоящий снег) марципановой горе, вернее, на самой высокой ее вершине, сидел огромный ворон и смотрел на подножие, где изготовился к прыжку маленький – гораздо меньше ворона – леопард: по всему было ясно, что леопард страсть как хочет вскарабкаться на гору.

Розамунде было любопытно, как воспримет ее отец это беззастенчивое напоминание о том, что могущество Рэвенскрэгов достигло вершин, о которых де Джиры пока лишь только мечтают.

Намек, заключенный во вроде бы безобидной застольной шутке, попал в цель: Розамунда, обернувшись, приметила, как помрачнел сэр Исмей и как жадно стал пить из кубка вино. Да, ему дали понять, что, несмотря на теперешние родственные узы, главным в их союзе остается Генри – по праву силы и сана.

– Мы должны станцевать хотя бы один танец… прежде чем удалиться, – вполголоса сказал Генри, склонившись к ее уху. Это были первые слова, которые были обращены наконец к ней, но они были ей не в радость, потому что в глазах его не блеснуло ни искры нежности или страсти, странно тусклыми были они сейчас. Под вполне невинным словом «удалиться» подразумевался уход в спальню. Камеристки растолковали ей нынче утром, как все будет. Гости с торжественным свадебным гимном проводят их в брачный покой. Когда молодые лягут в постель, провожатые уйдут. Пока гости будут плясать и веселиться, два древних дворянских рода должны стать как бы одним.

Розамунда встала нехотя и с трудом, будто была старухой. Ни танец, ни то, что должно было последовать затем, совсем ее не прельщали. Радостных воспоминаний как не бывало, они сменились страхом перед разоблачением и расплатой. Возможно, сэра Исмея заставят рассказать все как есть. Розамунда вздрогнула: если это случится, не видать ей завтрашнего утра.

Сквозь хохочущую толпу Генри повел ее на середину залы. Менестрели на своих хорах заиграли подвижный танец. Ноги Розамунды будто налились свинцом. Она покорно подчинилась Генри, который повлек ее в начало длинной череды танцующих, – молодые должны были вести танец. Она неловко спотыкалась, будто циновки под ее ногами не были гладкими и свежими. Ожидание и страх болью отдавались в висках.

Розамунда не сомневалась, что гости вот-вот начнут понимающе хихикать, дескать, дело ясное, эта монастырская голубица даже и танцевать не может от ужаса перед брачной ночкой. Как бы не так. Она упрямо вскинула голову и заставила себя улыбнуться. Да пропади все они пропадом! Это ли будет не потеха: взглянуть на вытянувшиеся лица этих богачей, когда они узнают, что их одурачила дочь деревенской прачки. Только потехи-то будет на минуточку, а вот лиха ей отольется на долгий срок.

Наконец танец кончился. Подпившие гости стали выстраиваться в процессию, готовясь сопровождать молодых: жених и невеста впереди, за ними самые именитые приглашенные, потом гости попроще, а замыкали шествие музыканты и слуги. С ликующим хохотом, со всякими шутками-прибаутками и песнями новобрачных долго вели по длинным промозглым коридорам. Когда подошли к спальне, весь этот пьяный сброд еще больше разгулялся, выкрикивая подначки. Розамунда обомлела, узнав заветную дверь: это была та самая комната, в которой она отдала Генри свою честь. Слезы навернулись ей на глаза, как подумалось, что все нынче могло быть иначе. Дверь распахнули и ввели молодых в покой. По-зимнему скудные лучи освещали высокие своды и мягкие складки бархатного балдахина, оживляя блеском золотую кайму на покрывале и знакомый герб с изображением ворона.

Дамы окружили Розамунду и стали помогать ей раздеваться, старательно загораживая ее от любопытных мужских глаз. Кавалеры же разоблачали своего лорда, стягивая с него дублет и рубашку и с не меньшей, чем у дам, ретивостью пряча его от приметливых знатных матрон, завидовавших невесте, заполучившей такого красавчика. Те же из дам, кто успел изведать пылкость Генри на ложе, а не понаслышке, понимающе улыбались, досадуя, что столь щедрые дары достанутся нынешней ночью этой стыдливой дурочке, наверняка неспособной их оценить – ведь только-только из монастыря.

Розамунду подвели по ступенькам к стоявшей на возвышении кровати. Покрывало убрали, открыв слепящей белизны белье, сладко пахнувшее лавандой и розмарином. Не помня себя от смущения и стыда, Розамунда скользнула под простыню, порадовавшись тому, что в изножье лежит грелка с углями, ибо ноги бедной печальницы были холодны как лед. Она стиснула руки, чтобы унять их дрожь. Заметив ее волнение, дамы довольно посмеивались, полагая, что это страх перед предстоящим ей испытанием. Они разобрали ее прическу и, расчесав ей волосы, разложили роскошными каштановыми волнами по подушке. Самые сердобольные уговаривали Розамунду не бояться, утешая ее тем, что ровно через девять месяцев она подарит его светлости прекрасного сына.

Теперь был черед укладывания жениха: его мужская свита тоже подвела его к ложу, облачив предварительно в свободный халат из багряного дамаста, отороченный по подолу мехом. Когда же верхнее платье сняли, дамы не смогли сдержать разочарованного стона: под багряницей оказалась белая спальная сорочка. Многие из них мечтали хоть одним глазком взглянуть на жертвуемую супружескому долгу мужскую красу.

Итак, все ритуалы были соблюдены: новобрачные восседали, опершись на пышные пуховые подушки, чинно сложив руки не одеялах. Важная миссия была завершена, и гости, отступив на несколько шагов от кровати, начали горланить столь непотребную песенку, что некоторые дамы густо покраснели. Икая и пыхтя, разгулявшееся сборище выстроилось рядком – каждый уцепился за пояс впереди идущего – и таким манером потянулось к двери. Иногда в этой живой цепочке раздавались протестующие вопли, – видно, кое-кто из кавалеров тянул руку гораздо выше талии оказавшейся впереди дамы. Постепенно последние гости выскользнули в коридор, и в комнате остались лишь слуги.

Генри с облегчением вздохнул и, махнув им рукой, сказал:

– Можете идти. Я и моя досточтимая супруга более в ваших услугах не нуждаемся. Про вино не забыли? – Он взглянул на сундучок у изголовья и успокоился: там стоял накрытый салфеткой серебряный поднос с яствами, коими в случае нужды следовало укрепить силу. – Все свободны.

Слуги, низко кланяясь, попятились к дверям и тихонько вышли. Раздался стук захлопнутой двери, и в комнате повисло тяжкое безмолвие. У Розамунды до того гадко было на душе, что она не могла удержать слез. Напрасно она старалась не выдать себя, судорожно их сглатывая. Она чувствовала себя совершенно разбитой.

Генри встал и снова надел свой халат, сунул ноги в меховые туфли и пошел налить себе вина. – Ради Бога, прекрати рыдать, – обернулся он к ней.

Она с отрешенным видом облизывала соленые губы, чувствуя, что у нее не осталось сил даже на то, чтобы взять себя в руки. Все ее мечты были разбиты.

– Почему ты никак не прекратишь реветь? – надменно спросил он.

– А почему ты не прекратишь сердиться на меня? – с трудом выдавила Розамунда.

Он вспыхнул и снова резко отвернулся.

– А то ты не знаешь, глупая девчонка, – прорычал он и стал метаться по комнате.

– Не знаю, потому и спросила, – помаленьку смелея, сказала Розамунда. И впрямь, чего ей зря слезы точить, коли ничего уж не исправить. Снявши голову, по волосам не плачут. Она решилась во всем признаться, но, помедлив, молча откинулась на подушки.

– Выпей. – Генри протянул ей кубок и присел на край постели, на сдвинутое бархатное покрывало. Он долго смотрел на весело пляшущий в очаге огонь и наконец произнес: – Есть много такого, что я просто бессилен объяснить… даже самому себе. Твоя вчерашняя проделка могла обернуться непоправимой бедой. Благодарение Господу, что тебя никто не узнал. И я рад, что мне удалось внушить леди Теплтон, будто это какой-то пьяный болван запер ее в отхожем месте. А чтобы она успокоилась, пришлось даже допустить ее на церемонию венчания.

– Так, значит, это из-за нее? – спросила Розамунда, не веря своим ушам и чувствуя, как с сердца спадает тяжесть.

– Не только, – он глотнул вина, продолжая смотреть на огонь. На свою жену он смотреть боялся, потому что солнечные лучи погасли, а в сгущающемся мраке Розамунда слишком походила на вчерашнюю чаровницу. А он не желал о ней вспоминать.

Вдруг вскочив, Генри снова принялся метаться по комнате.

– А что сделал бы с тобой отец, узнай он о шалостях своей дочки? А что бы сказал епископ? И весьма знатные влиятельные вельможи, каковых было не менее полдюжины? Дворянин не должен совращать собственную жену. Такого никто и никогда не позволял себе.

– Ты же позволил.

– Увы, к вечному моему стыду. Но ты забыла, что я был уверен, что со мной другая женщина.

– Мне показалось, я тогда очень тебе угодила. Он собрался было возразить, но природная честность сковала ему язык.

– Это не так уж важно, Розамунда. Я ни за что так с тобой не обошелся бы, ежели б знал, что ты никакая не Джейн.

Розамунда с радостью поняла, что в нем просто говорит оскорбленное мужское достоинство.

– Мне все равно, как ты будешь называть меня. Ах, Генри, не кори себя да не стыди. Мне было так хорошо вчера! Ты сделал меня такой счастливой! И теперь, когда мы женаты, что ж в этом дурного? Ты ведь мой муж.

– Да я уж полгода числюсь твоим мужем, – сказал он, отметая ее слова, – не в этом дело.

Розамунда удивленно на него посмотрела. Она ведать не ведала, что они так давно женаты – точнее сказать, помолвлены, – задолго до того, когда та Розамунда приехала в Англию. Венчание в церкви лишь окончательно закрепило их узы.

– А в чем?

– Пойми, Розамунда. Я ничего не имею против тебя, будь я проклят. Ты прекрасна – я не ждал от судьбы такого подарка. Я и помыслить не мог, что ты окажешься такой привлекательной и… соблазнительной. О дьявол, что я такое болтаю! Ты моя жена. И твой долг – рожать мне сыновей, чтобы было кому передать мои владения и титул. И более от тебя ничего не требуется. Нас связывает супружеский долг – и только. И ты не могла не понимать, что ни о какой любви не может быть и речи… В последний раз я видел тебя еще совсем девочкой. Мы с твоим отцом заключили договор.

– Понимаю. Ну и что? Заключили – и ладно. Генри с досадой стиснул кулак:

– Ну что ты заладила свое, упрямица, и даже не пытаешься понять, о чем я веду речь?

– Я пытаюсь, только речи твои темны для меня.

– Я полагаю, что между нами будут вполне благоразумные отношения, никаких страстей. Моя жизнь будет идти как шла – привычным и удобным мне чередом. Тебе же надлежит рожать сыновей и быть хозяйкой моего замка.

– Но коли я тебе желанна… разве это помеха тому, чтобы я была примерной хозяйкой и матерью?

Услышав в ее голосе искреннее изумление, Генри гневно вскинул подбородок. Он так хотел дать волю гневу… но она была слишком соблазнительна, он чувствовал, что все больше злится на себя, а не на Розамунду… ибо в крови его закипало непрошеное желание. Такого слабодушия он от себя никак не ожидал. Встряхнув головой, дабы отогнать предательские помыслы, он снова принялся бродить вдоль спальни.

– Я хочу, чтобы ты поняла: прошлой ночью нас соединило плотское влечение, что вполне уместно для любовников, но никак не для супругов, – продолжил он, теряя терпение. – Это было лишь приятное развлечение.

– Очень приятное. – Розамунда улыбнулась, невольно проведя языком по губам, словно старалась получше припомнить минуты блаженства.

Генри, застонав, шагнул к очагу и отвернулся.

– Мы можем продолжить его сегодня, став мужем и женой, – счастливым голосом сказала Розамунда, не в силах уразуметь, в чем разница между любовниками и супругами. – Вчера ты тешился с Джейн, а сегодня будешь тешиться с Розамундой. Вот и вся разница.

– Нет! Это невозможно.

– Но ты же был со мной, и тебе вовсе не помешало то, что вместо Джейн тебя ублажала твоя жена. Перед тобой та же женщина, разве не видишь? Переменилось только имя.

Трудно сглотнув, он стиснул кулаки. Вот этого он и боялся. Нет, он не должен идти на поводу у нее. Их союз – лишь деловое соглашение, цель которого – умножить владения и соединить войска, слияние двух родов укрепит их край. И он не может совладать с собой – он уязвлен в самую душу!

Потягивая сладкое густое вино, Розамунда исподтишка наблюдала за Генри: как он сражался с самим собой. Она понимала, что ему очень трудно нарушить дворянские обычаи. Узнав, из-за каких пустяков он от нее отвратился, Розамунда несказанно обрадовалась. Но тут же вспомнила, что теперь она не сможет предъявить доказательства своей невинности. Лицо ее побелело от ужаса: ничто не могло ее спасти.

Генри снова сел на краешек постели и стал сосредоточенно теребить бархатное покрывало, словно это могло охладить его разум, все более туманившийся от жара в крови, от разгорающейся страсти. Хотя сорочка Розамунды по-монашески скромно прикрывала всю фигуру, отброшенная в сторону простынка больше не таила очертаний высокой упругой груди. Сквозь тонкое мягкое полотно проступали соски, дразня лорда Рэвенскрэга, напоминая о том, как истово отзывалось ее тело на каждую его ласку.

Генри закашлялся и отвел глаза.

– Я вижу, ты не хочешь мне помочь, – напряженным голосом посетовал он. – Жена… не жена… как бы то ни было, ты одна из прекраснейших женщин на свете. И ты должна понять, что мы должны подчиниться долгу. Ну скажи, что наконец поняла меня. Ты меня слышишь, Розамунда?

– Да, слышу, но понять не могу. Почему жене возбраняется быть любимой и желанной?

Ее пальцы потянулись к его руке, настойчиво пробираясь под вышитый рукав – Генри замер. Запретив себе отзываться на ее ласку, он медленно к ней повернулся:

– Я не против обоюдного уважения и даже согласен на некоторое подобие страсти, – сказал он, спешно отводя глаза от полных рдеющих губ. – Ты должна родить мне сыновей. И потому нам придется узнать друг друга поближе. – Он улыбнулся, чтобы смягчить свои слова, но ответная ее улыбка заставила его сердце неистово забиться, ибо она манила и призывала. – Не думал я, что в монастырях воспитывают таких плутовок. – Он, вспыхнув, наклонился к ней, но, опомнившись, тут же отпрянул. – Из-за вчерашнего безумства я… я поклялся себе, что не трону тебя нынешней ночью.

– Это уж чересчур. Сегодня ведь наша свадьба, разве лорду пристало пренебрегать супружеским долгом? И к тому же, – она провела рукой по скрытому под багряной хламидой стройному бедру, – рано или поздно тебе все равно придется мною овладеть. Так зачем мучить себя бессмысленной игрой?

– Это не игра, – запальчиво воскликнул он, пытаясь унять жар, разгоравшийся в жилах. – Прошлой ночью я допустил непозволительную слабость. Больше этого не повторится. И к тому же у меня есть обязательства… – Он прикусил язык, поняв, что сейчас выдаст свои тайны.

– Я ведь говорила, что люблю тебя. И хоть ты не щадишь меня – с той минуты, как открылась моя шутка, – я готова простить тебя, Генри, – прошептала она, завораживая его взглядом мягко мерцающих в полумраке темных очей.

– Да не можешь ты меня любить. Ты ведь совсем меня не знаешь, – осипшим вдруг голосом возразил он, стараясь не обращать внимания на ее пальцы, поглаживавшие его бедро.

А потом она улыбнулась и положила ладонь ему на плечо – такое мускулистое, – тут же вспомнив, какое гладкое оно на ощупь…

– Нет, я знаю тебя… а после вчерашней ночи, может, даже лучше, чем многие другие. Ты мой любимый.

– Нет, Розамунда, не говори так, – простонал он, закрывая глаза. – Нет, – слабо противился он, однако ж позволив притянуть себя поближе.

– Да, – продолжала настаивать на своем Розамунда, обвивая его руками. Ее сердце чуть не разорвалось от счастья, когда она прижала к себе его жаркое тело, все более подчинявшееся зову страсти – неровное дыхание выдавало это.

– Я же поклялся… – все еще пытался протестовать он, но рука его уже ухватила шелковистые каштановые пряди и нежно приподняла ее голову, и через миг он уже целовал эти жаждущие ласки уста, тут же опаленный обоюдным жаром их устремленных друг к другу тел.

– А теперь передумал. – Она ласково улыбнулась его ребячливому упрямству, потом взъерошила черные кудри – они мягко пружинили под ее рукой.

– Отчего бы нам не начать снова. Я Розамунда – твоя жена. Но обещаю, что буду совсем такой, как Джейн. О, Гарри, ты мой желанный, ты мне дороже жизни. – Тут ее голос дрогнул, ибо Розамунда вспомнила, что из-за этого мужчины она и впрямь может расстаться с жизнью. Она тут же отогнала эту мысль. Его жаркие губы прижимались к ее рту, и это было счастьем. А он распалялся все сильнее, и его горячечный трепет отзывался во всем ее теле.

– Верно. Ты Розамунда – моя жена, – прошептал он, покоряясь и откинув прочь терзания разума и уязвленной гордости, отдаваясь волшебной власти этих рук и губ, освещаемых сполохами жарко разгоревшегося очага.

Услышав его слова, Розамунда позабыла все печали и страхи в предвкушении чудес, открывшихся ей прошлой ночью. Возможно, все снова повторится, и он, суровый ее возлюбленный, все-таки оправдает ее надежды. А она уж постарается приворожить его, да так крепко, что он оставит помыслы о расплате за свою «непозволительную слабость»… И вот уже его горячий рот ласкает ее шею и плечи, а нетерпеливые пальцы развязывают ворот сорочки и от дрожи не могут одолеть узелков, но наконец расправляются с ними и рывком стягивают легкую сорочку с плеч, и теперь эти белоснежные плечи и груди, позлащенные отсветом огня, освободились от целомудренно-белого покрова. И так безупречны были эти прелести, так манящи, что Генри еле удержался от исступленного вопля.

Жар его пальцев и рта заставляли Розамунду дрожать от восторга. Он целовал округлые груди, потом крепко прильнул к соску и стал сосать – будто вытягивал из нее жизнь, до того желанна и упоительна была эта ласка. Нежное трение его языка о бугорок соска почему-то отдавалось нарастающим и все более сладким жаром в паху, неотвратимым, настойчивым, пронизывающим насквозь, зовущим…

Простыни вскоре были безжалостно смяты. Генри скинул хламиду, сорвал с себя сорочку и, не глядя, швырнул их на пол. Розамунда обмерла, увидев его дивное мускулистое тело, а кожа… какая горячая под ее пальцами. Она погрузила ладонь в поросль на груди, шаловливо обмотав завитками пальцы, все сильнее желая почувствовать вкус его рта. И, не выдержав, она заставила Генри оторваться от ее грудей и жадно прильнула к его губам.

Слив уста и сплетя объятия, они легли повольготней, и Розамунда молча прижалась лоном к его чреслам, поощряя к дальнейшему. Между тем огненная твердь меж его бедер все сильнее давила на нее, тогда она протянула руку вниз и стала ласкать эту твердую и нежную плоть. Генри от неожиданности судорожно вздохнул и задрожал от истомы, но вскорости придержал ее пальцы.

– Милая моя, ты самая прелестная из женщин. Ты, наверное, снишься мне, – прошептал он, чуть отпрянув, чтобы снова ею полюбоваться. От огненных бликов на молочной нежной коже прихотливо играли легкие тени – Розамунда словно вся мерцала, и не верилось, что это обыкновенная земная женщина, а не прекрасная фея. Нет, столь божественное совершенство недоступно простым смертным… он торопливо прижал ее к себе, словно боялся, что она сейчас исчезнет. От одной этой мысли сердце его перевернулось.

– Ну что, разве нынче не так, как вчера, любимый? – пробормотала она горловым голосом, ибо лицо ее пряталось у него на шее.

– Так, и даже лучше, ведь сегодня я еще не успел напиться, – озорно улыбнулся он и, ухватив пригоршню ее волос, стал их целовать. Положив несколько душистых прядей ей на шею, он протянул их меж грудей и многократно обвил оба упругих шара этими шелковыми лентами, каштановый блеск которых еще больше оттенял теплую их белизну. – Всемилостивый Боже, – едва выдохнул он, ощутив новый пароксизм желания, – вот какой лиф тебе нужно носить.

– Чтобы порадовать окрестных мужчин?

Он грозно сдвинул брови и властно обхватил ее плечи:

– Еще чего. Этот наряд предназначен лишь для моих глаз. Со временем я, возможно, приглашу какого-нибудь художника изобразить тебя в таком виде, а потом спрячу твой портрет в своих апартаментах, – там, где его никто не сможет увидеть. Или вообще запру тебя, как это принято у некоторых иноверцев, которые запрещают своим женам открывать лицо посторонним мужчинам.

– Одна… взаперти. А что же я стану целый день делать?

Он, пожав плечами, приник лбом к ее шее:

– Относительно дня ничего не могу сказать, но я точно знаю, что ты будешь делать целую ночь.

Розамунда расхохоталась и, само собой, ничуть не протестовала, когда он на нее навалился – от такой тяжести даже чуть просела перина. Приподнявшись на руках, он вперил в Розамунду потемневшие от исступления синие глаза. А она… она любила его в этот момент без памяти. Розамунду охватило томление, но она догадывалась, что чем долее они будут оттягивать завершающее наслаждение, тем острее оно будет. А Генри уже снова ласкал губами ее груди, потом его быстрые легкие поцелуи стали перемещаться ниже: он словно прокладывал ими невидимую огненную тропку – до пупка, потом еще ниже… до самого потаенного места меж ее бедер. Когда язык его нащупал упругий бугорок, Розамунда вскрикнула от неожидаемого восторга: дивная влажная ласка заставила почти нестерпимо пылать этот чувствительный источник неги, а Генри все длил это нежное трение, нагнетая истому, – пока не услышал страстный всхлип. Тогда, прекратив упоительную пытку, он вновь стал осыпать поцелуями божественное тело своей супруги.

Трепеща от наслаждения, она прильнула к нему, нежно покусывая мускулистое плечо. Пальцы ее непроизвольно потянулись к его тайной плоти, к изготовившемуся к битве мощному орудию. Она ласкала набухшие жилки и бархатистый кончик, чувствуя, как ее увлажнившееся лоно жаждет вобрать в себя это твердое и одновременно нежное орудие любви, ощутить, как оно все более набухает от животворных соков, целиком в нее погружаясь. Ее бедра и лядвии все сильнее напрягались под все более яростными поцелуями. Его рот уже истерзал ей губы, но Розамунда не отнимала их, жадно впивая сладкую боль, она только все крепче прижималась к нему, изнемогая от ожидания.

Зависнув над ней, он гладил ее заветную, раскрывшуюся ему навстречу алую щель своим набухшим от влечения, изумительно длинным дротиком, наслаждаясь ее вскрикиваниями, гладил до тех пор, пока она сама не притиснула его чресла к своим. Но он мягко отстранился, чтобы продолжить эту будоражащую своей сокровенностью ласку… и Розамунда взмолилась о пощаде – слишком острым было это наслаждение.

Ощутив на своем лобке его пытливые пальцы, она тут же раздвинула бедра, позволив сначала этим пальцам войти внутрь. Ее мышцы сразу стиснули их – более откровенного и искреннего призыва в женской природе не существует. И окончательно убедившись в ее готовности, Генри ворвался в заветные врата, стараясь сдерживать себя подолее, погружаясь в нее, ощущая, как упруго обхватывают своды ее лона его метко разящий дротик. Когда он сильными руками приподнял ее – чтобы проникнуть еще глубже, – их чресла наконец слились, и страсть прорвалась, заставив их тела предаться неистовой пляске… Он больше не сдерживал себя, и она целиком ему подчинилась. Объятые дивным жаром, они неслись к наслаждению, все выше и выше – к его пику, позабыв обо всем на свете, кроме упоения, они достигали звезд и падали в бездну, и опять, и снова, пока горячая нега не взорвалась тысячью восторгов… Розамунда закричала, и этот крик счастья слился со стонами ее возлюбленного, и она тоже некоторое время постанывала в блаженном забытьи.

Спустя целую вечность они возвратились на землю, умиротворенные и счастливые. Генри все еще держал ее в объятиях, нежно целуя глаза, ощущая на губах слезы, выступившие у нее в минуту высшего телесного восторга. Он провел губами по всему ее лицу, ласково грея его своим горячим дыханием. В его сильных руках Розамунде было так покойно – она чувствовала себя бесконечно любимой. Мерный стук его сердца казался ей музыкой. Целуясь и любовно воркуя, они постепенно забылись сном.

Спустя какое-то время Розамунда проснулась. Была полная темнота. Она сонно пошарила рядом с собой, но Генри не было.

От сонливости тут же не осталось и следа. Она стала в тревоге озираться и с облегчением увидела, что он стоит у очага, очевидно поправляя дрова. И еще увидела – уже с тяжелым чувством, – что он одет. Она позвала его, и он обернулся и двинулся к кровати. В руках его слабо блеснула… сталь клинка, на остром лезвии играли желтые блики огня.

– Проснулась? Да спи еще, моя милая, еще ночь.

– А что ты собираешься делать этим кинжалом?

Он рассмеялся, увидев ее округлившиеся глаза.

– Во всяком случае не вырезать у тебя сердце, хотя кое-кто счел бы это разумным. – Он снова усмехнулся. Потом зажег от очага все свечки в канделябре, стоявшем на сундучке. – Не бойся, любимая. Я просто собираюсь расплатиться за одну оплошность, допущенную по твоей милости.

Розамунда не посмела спросить, что такое он имеет в виду, и, отбросив одеяло, схватила его руку.

– Так что ты собираешься делать?

Генри опять усмехнулся и старательно укрыл ее оголившееся тело.

– Расплатиться за то, что не устоял перед искушающим пламенем, таящимся в твоем нежном теле.

Розамунда с изумлением наблюдала за тем, как он закатал рукав и резко полоснул кинжалом по запястью – оттуда закапала кровь.

– У тебя же течет кровь! – с истошным криком склонилась она над ним, но Генри покачал головой:

– Глупышка, оттого и течет, что у тебя течь нечему. – Он приложил рану к простыни и стал смотреть, как по ней расплывается алое пятно. – Вот и славно, – удовлетворенно сказал он, зажимая платком порез. – Этим можно ублаготворить даже самых недоверчивых.

Розамунда наконец поняла… Он пекся о ее чести! Кровь на простыне все-таки будет!

– Ах, Гарри, из-за меня тебе пришлось пораниться, – прошептала она, тронутая его самоотверженностью.

– Но не думала же ты в самом деле, что после вчерашней ночки тебе удалось остаться девицей… А, дражайшая моя Джейн?

Он, посмеиваясь, подошел к подносу и, взяв кувшин с вином, полил немного на ранку. Когда кровь остановилась, он швырнул перепачканный платок в огонь.

Розамунде все теперь стало ясно. На душе мигом полегчало, она даже чуть не рассмеялась. Ну как она могла подумать, что Генри выставит напоказ свидетельство ее до срока потерянной невинности. Ну и дура же она! Досада на себя и изумление сменились покоем. Но, увидев, как он бинтует руку, она устыдилась и почувствовала себя очень виноватой – слезы заструились по щекам Розамунды… Но вот он опустил рукав и потянулся за дублетом.

– Куда же ты? Ночь еще.

Генри как-то странно на нее посмотрел:

– Верно. Точнее, только минула полночь. Не тревожься обо мне. А простыню предъявим им завтра, договорились?

Он застегнул дублет, потом надел сапоги и плащ и заткнул за пояс рукавицы, лежавшие на скамеечке у очага. Торопливо съел ломоть хлеба, запив пол-кубком вина.

– Не уходи. Впереди почти целая ночь, – просительно прошептала она, ничего не понимая.

– Я должен идти безотлагательно. К тому есть важные причины. Не бойся. Все у нас с тобой хорошо. А теперь спи.

– Но я хочу, чтобы ты остался. Мы можем снова насладиться любовью. Не бросай меня одну в свадебную ночь.

Лицо его мгновенно сделалось непроницаемым. Обернув плечи плащом, Генри сказал:

– Спокойной ночи, женушка. Увидимся завтра. – И, наклонившись, поцеловал ее в затылок – точно ребенка.

Всполошившись, Розамунда выскочила из кровати и вцепилась обеими руками в полу плаща, однако он твердо, если не сказать грубо, отвел ее руки, при этом явно стараясь не смотреть на ее великолепную наготу. С губ Розамунды уже готовы были сорваться горькие упреки, но, взглянув на это замкнутое лицо, на котором будто снова появилась маска ледяного равнодушия, она не стала ничего говорить.

– Прошу тебя, – в последний раз попыталась она воззвать к его милосердию, – не оставляй меня одну.

– И рад бы, но не могу, – вздохнул он. И направился к двери… А уходя, даже не оглянулся.

В полном смятении Розамунда рухнула на пуховые перины. Генри ушел от нее! В свадебную ночь! Как будто и не было этих часов любви и страсти. Горькие слезы подступили к глазам, и она яростно их отирала. Заново пережитая любовь превратила ее в какую-то плаксу! Никогда в жизни она столько не ревела… а нынче ее как прорвало. Но ведь раньше она и не догадывалась, что можно испытывать такую обиду и боль… и с ними ничего нельзя поделать.

Хотела она того или нет, сердце ее разрывалось от любви. Стиснув зубы, чтобы утишить слезы, Розамунда вспомнила, что он так ни разу и не сказал, что любит ее. Ласки его огневые и сладкие, на них он для нее не скупится, это верно, но даже в самые заветные минуточки она так и не дождалась от Генри признания.

Совсем отчаявшаяся Розамунда подошла к окну. Ночная прохлада освежила ее заплаканное лицо. Еще раз всхлипнув, она – в который уж раз! – утерла слезы. Коли ему нет до нее дела, зачем же тогда он так с нею миловался? Ушел, как и не был… Нет, где уж ей понять эдакие фокусы: слишком мало она его знает. Неужто все дворяне такие? Кто их разберет. До нынешнего Рождества она видала их большей частью издали. Может, у них все не по-людски. Она невольно вспомнила, как разочаровалась в сэре Исмее. Неужто за благородными манерами ее милого тоже скрывается черствый себялюбец?

Из окна сильно дуло, но Розамунда не отходила. Яркий лунный свет серебрил зубчатые крепостные стены. Луну называют помощницей влюбленных. Розамунда грустно усмехнулась: сама-то она точно влюблена, а Генри видит в ней только развлечение, утеху для своей похоти.

Внизу справа послышались чьи-то голоса. Розамунда стала всматриваться и увидела, как в потайную калитку выезжает всадник на великолепном жеребце. На таком ездил сэр Исмей, однако сердце ее екнуло, подсказывая, что под плотно запахнутым плащом скрывается кто-то иной. Возможно, жеребец тех же кровей, что и вороной ее отца? Сэр Исмей вполне мог подарить эдакого красавца впридачу к дочкиному приданому: из хвастовства, либо надеясь смягчить крутой норов будущего зятя.

Розамунда вытянула шею, выжидая, когда всадник въедет в полосу света. Кто-то выступил из тени. Наверняка это слуга: вот он попридержал голову коня, потом передал поводья. Жеребец был до того велик, что всаднику пришлось пригнуться, чтобы не задеть арку ворот. Сердце новобрачной заныло – она была уверена, что это ее муж. И через несколько мгновений ее подозрения подтвердились: до ее ушей донесся знакомый голос. Он всего лишь пожелал слуге спокойной ночи, но Розамунде было достаточно и этих двух слов.

Всадник направил коня вброд через ров, наполненный водой. Она распознала бы его и в целой толпе точно так же одетых странников, пришпоривающих точно таких же коней. «Что заставило его покинуть замок в столь поздний час, пренебрегши декабрьским морозом? Мчаться куда-то в свадебную ночь?» – с горечью спрашивала она себя. По всему, он очень торопился: Розамунда слышала по топоту копыт, как безжалостно он гнал своего коня. А что, если он торопится к другой женщине? От страшной догадки замерло, а потом мучительно заныло сердце. Оттого и поехал вброд, чтобы не поднимать часовых у подъемного моста. Для таких оказий у него имелся верный слуга, – видать, не впервой помогает своему хозяину уехать незамеченным. Однако от всех глаз не укроешься, а особенно от глаз жены!

И Розамунда снова заплакала: от ярости и боли. Окаянный! А она-то думала, что все у них сладилось. Нет, слишком много ей выпало за эти два дня… Душевные силы Розамунды были на исходе. Она вспомнила, с каким страхом ожидала разоблачения и кары за утерянную невинность, и ее одолел безудержный хохот. Не иначе, совсем потеряла после истории с маской голову – тряслась, как какая дурочка. И чего тряслась? Генри и не рассчитывал на ее невинность – которой и быть не могло после той ночи. Любая девушка, втрое ее глупее, сразу бы все смекнула. Ладно бы только это, от большого своего умишка она почему-то возомнила, что столь могущественный и богатый лорд может быть верным мужем. Ведь на себе же успела испытать его нрав… Хранить верность женщине не в его привычках, тем более жене, которой он дорожит не более, чем породистым скакуном. Что она, в самом деле, себе напридумывала? Однако злость на себя ничуть не умаляла боли, которую причинило ей отрезвление.

Розамунда, понурившись, побрела к постели, прекрасно понимая, что ей едва ли удастся что-то изменить. Откинув одеяло, она тут же уперлась взглядом в кровавое пятно и принялась горячо благодарить своего ангела-хранителя, надоумившего Генри принять меры предосторожности. Теперь ее никто не уличит в бесчестии. Даже такой мудрец и провидец, как сэр Исмей. Ее судьба решена. Но что эта судьба припасла для нее дальше, Розамунда не знала. Знала только, что, хотя Провидение было милостиво к ней, самая заветная ее мечта еще не сбылась. Да, теперь она не мужичка, а богатая и знатная дама, но ей так недостает любви и преданности…

Лежа на роскошном брачном ложе, Розамунда долго рыдала, оплакивая свою любовь, которую так чудесно нашла и так скоро потеряла, так незаметно и заснула – в слезах.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Лунные блики, точно обломки льда, посверкивали на траве перед поместьем. Бланш сквозь щелку в ставнях неотрывно смотрела на извилистую дорогу, но там не было ни души. А она ждала, несколько часов уже ждала гостя. Но конский топот никак не вторгался в тишь этой ясной лунной ночи. Беспокойство леди Бланш нарастало, и она все крепче стискивала зубы и кулаки. Гнев закипал все яростнее, и, наконец дав ему волю, она простонала:

– Ну погоди, Генри, ты еще заплатишь за сегодняшнее мое унижение, Господом клянусь.

Она, чуть потопав затекшими от долгого выстаивания у окна ногами, направилась к очагу и, затаив дыхание, стала вглядываться в потрескивающие искрами головни, горевшие совсем слабо. Однако, прежде чем положить свежих дров, она достала с полочки над очагом шкатулку и, отсыпав какого-то порошка, бросила на головни: пламя вспыхнуло с новой силой, языки его были теперь причудливо окрашены, и, прежде чем они опали, гадальщица успела разглядеть в их неверных очертаниях мужскую фигуру – меж двух женских… потом пляшущие всполохи явили ей падающую корону, какую-то яростную сечу – много крови… война!

Она в ужасе отвернулась, не желая знать, что огонь напророчит дальше. Такие гадания часто тревожат душу, а от вызванных ими боли и страха черная магия уберечь не может… Тут она услышала слабый перестук – он приближался: конские копыта выбивали дробь на твердой, прихваченной морозом дороге. Наконец-то…

Бланш кинулась к двери, позабыв про гнев и обиду. Она пышнее взбила блестящие рыжие кудри, кокетливо напустив несколько локонов на белые плечи, остальные же убрала под пурпурный бархатный тюрбан. Уолтер привез когда-то похожий из Святой Земли, и так он ей тогда приглянулся, что она объявила, что теперь будет ходить только в тюрбанах. В ту пору муженек Бланш исполнял любые ее прихоти и повелел изготовить ей целую дюжину – из лучших тканей. Особенно она любила тюрбан из черного бархата, расшитый звездами и полумесяцами… обычно надевала его, когда ей приходила охота погадать.

– Уж не чаяла тебя дождаться, дорогой, – проворковала она, подпустив в голос соблазнительной хрипотцы.

– Я изрядно продрог. – Он подошел к очагу и потянул носом, ибо уловил знакомый запах «магического» порошка. Значит, Бланш опять надумала потешиться ведьминскими своими забавами.

– И что же уготовано нам в будущем? – спросил он, обнимая ее за плечи и довольно равнодушно их поглаживая.

– Какая-то неразбериха. Не знаю, как и толковать. – Она погладила холодную щеку, на которой успела отрасти щетина. – Теперь ты человек женатый, – продолжила она, невероятным усилием воли пытаясь не выдать свое смятение. – Ну и как все прошло? Ты доволен?

Генри отпрянул, досадливо дернув плечом:

– О Господи, промерз до самых костей. Чем ты можешь меня отогреть?

Грациозными шажками Бланш просеменила к стоявшему у стенки столику и, взяв блюдо, стала раскладывать на нем мясо, хлеб и розовое песочное печенье. А еще у нее был припасен крепкий эль. Поблагодарив за угощение, он устроился с подносом на скамье и жадно принялся есть. Подождав, когда он насытится, Бланш опять принялась вызнавать:

– Ну а теперь ты ответишь на мой вопрос? – Она отхлебнула эля и прищуренными глазами стала смотреть на блестящий оловянный ободок своей кружки.

– Все как положено. Только теперь несколько месяцев придется запасать провиант: кладовые подчищены не хуже, чем после королевского визита.

– Я не о провианте, – сухо заметила она. – Я про твою девицу спрашиваю.

Померещилось ей? Или он и в самом деле отвел глаза?

– А что именно ты хочешь узнать? Ее только что привезли из французского монастыря. Вот, пожалуй, и все, что могу о ней сказать.

Его ответ показался ей чересчур уклончивым. У Бланш заныло в груди и сперло дыхание.

– Она хороша собой и кроткая нравом?

Он молча кивнул, почему-то не отводя глаз от огня. Тогда она спросила напрямую:

– И ты спал с ней?

Он поднял голову, но синие глаза были затенены капюшоном и в них ничего нельзя было прочесть.

– Ты что же, мнишь, что я монах? Конечно спал. Иначе как же она родит мне наследника?

– Ради этого ты на ней и женился?

– Все, у кого есть земли, женятся ради этого.

– А если твоя французская малолетка окажется бесплодной?

По рождению она англичанка, а плодовита она или нет, судить рано.

– Зато я чересчур плодовита, сам знаешь, – не удержалась она, усаживаясь рядом с ним на скамью.

Невольно улыбнувшись ее ревнивым словам, он коротко спросил:

– Неужели ты думала, что я не приеду?

– Ты опоздал на несколько часов. Но теперь это неважно. Ты ведь здесь, со мной, мой любимый, – прошептала она, взяв у него пустое блюдо и кружку и ставя их на пол. – Я не держу на тебя обиды. Но все равно – ты должен был позволить мне прийти на венчание. Она же не знает, кто я.

– Зато знаю я. С меня и этого хватит, – строго сказал он, незаметно от нее отстранившись. – Ну да ладно, венчание позади, свадебный пир тоже. Так что хватит об этом.

Она прижалась к нему грудью, досадуя, что сквозь толстый дублет он вряд ли что чувствует.

– А вот Мид Аэртон дозволил любовнице прислуживать своей супруге, – ввернула она, поглаживая его руку.

– Да попробовал бы я тебе предложить такое… твои разъяренные крики были б слышны на самих небесах.

– Речь не о том, что я хочу быть прислужницей, а о чувствах этого дворянина: он так ее любит, что, не стыдясь, держит ее в замке, а не прячет в глухом углу.

– Я не таков, как Мид Аэртон, – сказал Генри, тоже наслышанный про причуды своего соседа. – К тому же Эндерли не глухой угол, а лучшее мое имение. Если оно тебе прискучило, можешь переселиться в другое. Норткот еще свободен, дожидается Уолтера, ты можешь вернуться туда с ним вместе, ежели тебе будет угодно.

Бланш прикусила губу. Генри был не в духе. Эта монастырская невеста, наверное, совсем нехороша в постели.

– Уолтер не вернется. Он умер, – сказала она с подозрительной поспешностью.

– Про то нам ничего неизвестно – разве не так? – Он пристально на нее посмотрел. – Ты всегда так уверенна в своих речах, будто ты по меньшей мере папский посланник или король. Доселе говорили, что он попал в плен в Святой Земле, верно?

– Говорю, что мне было многими говорено, – пожала плечами Бланш. – От него уж несколько лет нет вестей. Мы могли бы объявить его мертвым и повенчаться, Гарри Рэвенскрэг.

Этому не бывать, пока он жив, неважно, что он в плену у сарацинов. И потом – теперь все иначе. Теперь у меня уже есть жена, запомни это.

– Но она ведь не станет помехой в наших отношениях, верно?

И снова ей показалось, что он слишком медлит с ответом.

– Не станет, хотя, само собой, я не смогу наезжать к тебе так же часто, как раньше.

Ледяной ужас сжал сердце Бланш. Неужто он бросит ее?..

– Но отчего?

– Женитьба налагает определенные обязательства. К тому же повсюду неспокойно, и поговаривают о близкой войне. Мне надо вооружать войско и следить за тем, чтобы люди мои не утратили ратной выучки. На прошлой неделе посыльный от Перси привез весть – все северные лорды того и гляди возьмутся за мечи. Король опасается заговора со стороны Йорков.

– Разве это может помешать нашей любви? – проворковала она, призывно поглаживая его мускулистое бедро. Как хорош его синий с серебром дублет! Бланш кольнула ревность: а на венчании с этой желторотой француженкой ее Гарри тоже был в нем? – Ты ведь любишь меня? А твоя жена нам не помеха.

И снова он чуть помедлил с ответом… ее тревога росла. Она заметила, что зелье, подмешанное ею в эль, начинает действовать: он вроде отмяк, стал спокойнее. Если он реже будет ее навещать, значит, реже будет пить ее снадобья, как же ей тогда укрощать его буйный нрав? Ах как бы ей хотелось найти способы управлять им и на расстоянии!..

Генри обнял ее. Аромат рыжих надушенных кудрей дурманил его. Тепло очага и незатейливое угощение навеяли покой, а поначалу он все никак не мог забыть про ту, что осталась в замке… А что он мог поделать? Он обещал Бланш приехать в ночь свадьбы – в ответ на ее обещание не приезжать на празднества и не учинять никаких свар по этому поводу. Не просто обещал – поклялся. Однако еще немного – и он нарушил бы клятву.

Бланш млела в его объятиях, чувствуя что становится ему все желаннее..

Голова его странно кружилась, и лицо Бланш словно бы затуманилось, отчего черты ее стали еще прелестнее, а полуобнаженная грудь еще соблазнительней… Глаза Генри вспыхнули, и он точно завороженный смотрел на серебряные блестки, украшавшие фиолетовый бархатный лиф: в них отражалось пламя, оно слепило… постепенно ему стало казаться, что Бланш вся охвачена огненным блеском. На лице ее появилась манящая улыбка, она просунула руку под его рубашку и принялась гладить мощную грудь и плечи.

Наконец-то! Она почувствовала, как тело его напряглось от желания. Снадобье действовало, как положено. А она-то уже засомневалась в его волшебной силе.

– Докажи мне свою любовь, – попросила Бланш, обнажая груди и так изогнув стан, чтобы эти белоснежные сокровища упали в его ждущие ладони. Награда за дорогой подарок последовала незамедлительно: он ласкал их губами, гладил, сжимал… вскоре она ощутила, как твердеет его гульфик. Значит, Генри вожделеет ее… сам того не желая.

От непрошеной предательской мысли холодок пробежал по ее сердцу… «Сам того не желая», – снова промелькнуло в ее голове, и сразу стало казаться, что каждое его лобзание, каждая ласка, каждое словечко даны ей по принуждению.

А может, он переусердствовал на нетронутых пажитях девственницы-невесты, и ей, Бланш, сегодня не на что рассчитывать?

Она потянулась придирчивыми пальцами к его паху и с облегчением вздохнула:

– Ага, наш живчик еще хоть куда. А я-то думала, что ему, бедолаге, больше сегодня не подняться.

Генри, расхохотавшись, опрокинул ее на скамью, вполне удобную, ибо верх ее был набивной, обтянутый кожей.

– Все насмешничаешь, бесстыдница. Сейчас я покажу тебе, каков этот бедолага в деле. – Он грубо притиснул к себе ее бедра и зарылся лицом в пышные груди. – Уж я-то в твоих ведьминских зельях не нуждаюсь, – приглушенным голосом пробормотал он, – убедилась, женщина?

Она только улыбнулась и ничего не сказала, чувствуя нежное щекочущее прикосновение его кудрей. Какой он у нее дурачок. Ей ли не знать, что даже его поистине неиссякаемому любострастию требуется иногда поддержка. Она прильнула к его губам и в предвкушении неги сунула ему в рот язык.

Однако он был неистов до грубости и слишком торопился – такая поспешность была ей совсем не по вкусу… Наверное, она перестаралась, добавила в эль слишком много снадобья. Приподняв колено, Бланш заставила его замедлить движения, чтобы оттянуть соитие.

– Ты, миленький, не спеши. Взгляни, какой жаркий я развела в очаге огонь – совсем не для того, чтобы меня потискали да только на минуточку пригвоздили к лавке.

Одурманенный Генри не расслышал потаенной злобы в ее шуточке и расхохотался. Он с неохотой ей подчинился, но самому ему совершенно не хотелось сдерживать себя – только ради того, чтобы ублажить свою любовницу.


Розамунда увидела Генри лишь за полуденной трапезой. Когда она спустилась в парадную залу, он уже сидел за столом в обществе сэра Исмея и еще нескольких дворян. Войдя, она в ужасе замерла: с хоров для менестрелей наподобие воинской трофейной хоругви свисала ее свадебная простыня, ярко сверкавшая кровавым пятном. Розамунда вспыхнула и судорожно сглотнула… выставить напоказ перед всем замком столь интимное свидетельство ее честности… Когда паж повел ее к ее креслу, Розамунда старательно прятала взгляд от любопытных гостей, кое-кто из них смеялся в открытую. Понятно, дескать, почему новобрачная так припозднилась – никак не могла оправиться от урона, нанесенного ей ночью ретивым супругом.

– Садись, женушка. Видишь, все, как я обещал, – шепотом сказал он и заговорщицки ей подмигнул.

Розамунда в ответ улыбнулась и даже нашла в себе силы любезно поприветствовать сэра Исмея. Ее отец ободряюще кивнул, он буквально светился довольством, – видать, с души его упала тяжесть: он был безмерно счастлив, что дочка его не подвела и впрямь оказалась целкой. Знал бы он… Розамунда улыбнулась своим мыслям, и грусть ее немного развеялась. И хватит ей прятать глаза. Или позабыла она, что отныне стала хозяйкой огромного замка?

Ей бы с мужем поговорить с глазу на глаз. Не выдержала бы, спросила, где был-пропадал, а главное, сказала бы, как худо и одиноко было ей без него. Она надеялась, что знатные гости уверены в том, что молодые всю ночь пробыли вместе. Она бы померла со стыда, ежели б его бегство открылось.

Перед Розамундой поставили блюдо с душистым паштетом и ситным белым хлебом и еще горшочек овощей. В сравнении с затейливыми угощениями минувших двух дней еда была очень проста, но Розамунде все показалось необыкновенно вкусным. Дома ей удавалось лишь раз в день поесть относительно сытно, тут она скоро вконец избалуется обилием пищи. Перемолвиться с Генри хоть словечком никак не удавалось: за столом сидели его капитан и стражники да еще сэр Исмей со своим Хартли. Так что на нее мужчины попросту не обращали внимания, как, впрочем, и на то, что лежало у них на блюдах. Они с азартом обсуждали военные маневры, поминутно хватая то нож, то солонку, то чашку – чтобы сподручнее было изобразить на скатерти расположение войск. Ни пошутит никто, ни посмеется – Розамунда томилась от скуки.

Оглядевшись по сторонам, она поняла, что гости, в основном, разъехались: много столов и скамеек стояли пустые. Утром, лежа в одинокой своей постели, она то и дело слышала грохот повозок и цокот копыт, – верно, все разом тронулись восвояси. Чудно. Она-то думала, что наехавшие сюда дворяне пробудут в Рэвенскрэге все Святки, все двенадцать денечков.

Не очень-то приятные минутки выпали ей нынче утром. Горничные, заявившиеся ее одевать, отвели ее потом назад в башню. А пока они расправляли да раскладывали все для одевания, шептались напропалую и все время хихикали, обсуждая редкостную похотливость своего лорда. Конечно, когда Розамунда подошла, они враз умолкли, и однако ж ей кое-что удалось расслышать. Сплетницы называли все время какое-то Эндерли и Рыжую Ведьму, причем при ее упоминании всякий раз усердно крестились, будто хотели оберечься от нечистой силы. Судя по всему, эти женщины не сомневались, что Генри ускакал ночью в Эндерли. К тому же их бесконечные восхищенные причитания по поводу недюжинной мужской силы лорда дали ей понять, что ни одна из них не миновала его постели. Сердце Розамунды мучительно заныло. Этой ночью она так наплакалась, что новые печали не вызвали слез, только прибавили горечи и усугубили страх перед будущим…

Завтрак подходил к концу. Розамунда вдруг увидела, что Генри ей улыбается, и поняла, что тайком он все время за ней наблюдал. Она немного оживилась. Но ничего важного для них обоих он так и не сказал, спросил лишь, вкусной ли ей показалась еда. Когда мужчины закончили свой разговор, они, разом отодвинув стулья, поднялись, давая понять, что завтрак завершен. Пип, паж Розамунды, который теперь все время был при ней, тут же подбежал, чтобы отвести свою госпожу назад, в башенку.

Уязвленная очевидным пренебрежением Генри, Розамунда бросилась ему вдогонку и успела настичь его у лестницы, ведущей в теплые покои.

– Генри, погоди, – вцепилась она в его рукав. Он резко обернулся, однако на лице его не было гнева, напротив, оно сияло радостной улыбкой.

– Прости. Я не оказал тебе должного внимания. Мы получили дурные вести. Поднимайся ко мне. Там мы сможем поговорить.

Розамунду до того взволновала и обескуражила его неожиданная доброта, что сердце ее едва не выпрыгнуло из груди, пока они поднимались по крутым ступеням. В просторных покоях приветливо пылал очаг, а в огромные, под каменной аркой (такая же, как в их виттонской церкви!) окно падал яркий свет, но холодный резкий ветер почему-то в него не проникал. Розамунда невольно провела рукой по зеленоватым стеклам, а потом, точно завороженная, стала смотреть на зимние поля и леса, которые были видны отсюда далеко-далеко…

– Владения Рэвенскрэгов, – сказал Генри, встав рядом. – А там, вдали, еще севернее, находится Шотландия, ею правит Яков Стюарт.

– Неужто все, что видно из этого окна, – твое?

Он невольно засмеялся ее простодушию.

– И не только это. Чтобы разглядеть все наши земли, тебе нужно иметь зрение орла. До границы с Шотландией расположены еще земли лорда Аэртона, лорда Клифорда, лорда Ру, да еще владения клана Перси. Чуть южнее проживают дворяне не столь именитые, они мои вассалы, ибо арендуют у меня землю, а еще южнее – владения твоего отца, которые он тоже частью роздал в аренду. Слыхала, что говорят про северные земли? Что их поделили меж собой самые могущественные роды. Так оно и есть.

Розамунда, открыв от изумления рот, слушала, как он перечисляет свои земли, только теперь поняв, почему сэр Исмей с таким упорством добивался родства со знаменитым лордом Рэвенскрэгом.

– А эти именитые и богатые лорды – они все твои друзья?

Генри криво усмехнулся:

– Не сказал бы. Некоторые очень стараются уверить меня в своей дружбе, но я всегда начеку.

– А что, если они задумают тебя убить?

– Кое-кто только об этом и мечтает. Наверное, теперь ты спросишь, совпадают ли наши взгляды на то, как надо править землями. Да, в этом мы едины: привыкли управляться в одиночку, ни на кого не рассчитывая. До парламента Генриха отсюда далеко, и королевские солдаты не любят сюда соваться, поэтому местные усобицы мы предпочитаем улаживать сами. Объединяться мы вынуждены лишь в одном-единственном случае – когда начинают пошаливать на границах шотландцы.

– Короля зовут Генрихом? Так же, как тебя?

– Меня в честь него и назвали. Но боюсь, что мой тезка – король лишь по прозванию, рассудок его давно помутился. Однако ж он законный наш государь, я давал ему присягу и обязан защищать его от врагов.

Вспомнив давешний долгий разговор мужчин о войне, Розамунда осмелилась его перебить:

– А много у него врагов?

Генри опять рассмеялся над ее наивностью, но смех его был добрым. Она все-таки немного надула губы, и он на миг прижал ее к своей груди. Затем, словно позабыв про все другие дела, усадил ее на голубую скамеечку, стоявшую перед очагом, а сам оперся спиной о теплую стену и, глядя ей в глаза, начал говорить:

– Бедная моя овечка, неужто монастырские монашки не удосужились ничего тебе рассказать? Король наш отовсюду окружен врагами. Их, было дело, поприжали, скинули на землю, но долго там лежать они не намерены. Монарший кузен Йорк жаждет завладеть его троном. Ходят слухи, что сын короля, совсем еще младенец, прижит королевой от ее фаворита. Сам же Генрих предпочитает думать, что Господь отметил его своею милостью и что сынок его – дитя Святого Духа. Теперь ты, верно, поняла, как ненадежно положение будущего наследника и сколь слаб государев разум… Случись что, Йорк тут же начнет пропихивать к власти своих сыновей, оттолкнув прочь какого-то хиленького младенца. Он захочет основать свою династию, а это неизбежно приведет два великих рода – Йорков и Ланкастеров – к войне. Нынешнее ненадежное перемирие едва ли тогда удастся сохранить.

– Ты за короля? А к которому из родов принадлежит он?

Генри улыбнулся, все больше дивуясь ее невежеству.

– К дому Ланкастеров. Их герб – белая роза. Они потомки светлейшего Джона Гонта. Но наш монарх совсем не таков, как его доблестный предок. Ныне мы имеем нечто вроде жалкого триумвирата: сам наш несчастный слабоумный король, его французская ведьма – королева и их сынок, приблудное семя, – с горечью сказал Генри, оглядываясь, чтобы убедиться, что никто их не слышит. – Просто не верится, что ты ничего не знаешь про положение дел при дворе.

– Ничего, – подтвердила она, встревоженная грядущей войной. – Ты должен будешь воевать?

Он криво усмехнулся:

– Да. И видимо, вскорости: приближающийся Новый год не успеет даже немного повзрослеть. Сегодня же выезжаю собирать войско. Мои арендаторы обязаны служить мне верой и правдой.

Розамунда сидела ни жива ни мертва, стараясь переварить услышанное, а Генри рассказывал, какие ему предстоят пути-дорожки. Впереди долгая суровая зима, которую, судя по всему, ей придется провести в одиночестве. Живя в своем Виттоне, она пребывала в блаженном неведении, не подозревая о том, какие в ее стране творятся беды. Пожалуй, та незатейливая деревенская жизнь была на свой лад лучше, чем жизнь здешних дворян, обязанных печься о судьбе отечества.

– А как же я? Я могу поехать с тобой? – спросила она.

Он печально покачал головой:

– Нет, милая, я не могу подвергать тебя такой опасности и дорожным невзгодам. По топям да глухоманям скрываются шайки всяких разбойников. Да что говорить – все округи кишат бывшими солдатами и беглыми крестьянами. Ты должна остаться в замке.

– Точно какая-то пленница! А что же я буду тут делать без тебя?! – в ужасе вскричала она.

– Ну а что бы ты хотела делать?

– Перво-наперво научиться управляться с хозяйством.

– Хорошо, я распоряжусь. Между прочим, в одной из конюшен тебя ждет белая чистокровная кобылка – это мой тебе свадебный подарок. Но помни: за пределы замка ты можешь выезжать только с грумами и берейтором. Поняла? Одна – ни в коем случае.

Розамунда кивнула. Ему совершенно незачем знать, что она едва умеет держаться в седле.

– К твоему возвращению я научусь так скакать на этой кобылке, что мы сможем совершать вместе долгие прогулки.

Ее намерения явно пришлись ему по вкусу, и он ласково потрепал ей волосы, сказав:

– Превосходно. А собак любишь? Мы с тобой вроде бы говорили на эту тему в ту знаменательную ночь, но я был изрядно пьян и совершенно не помню, что ты тогда мне говорила.

– Я не очень-то разбираюсь в собаках. Но если их любишь ты, я тоже их полюблю, – тут же пообещала она, с опаской вспомнив огромных мастиффов, которых она видела возлежащими у очага в парадной зале. Она страсть как испугалась их клыков и свирепых морд… и еще она хорошо помнила рассказы своих соседей-крестьян про мастиффа Гуди Кларка: будто этот пес в клочья раздирал своих нечистых на руку жертв.

– Было б время, показал бы тебе и своих охотничьих псов, и ястребов, свозил бы полюбоваться зимними водопадами: их струи замерзли, и в солнечные дни сверкают, как груды брильянтов. – Он резко умолк, будто устыдившись своего азарта и не желая распалять далее свои мечты. – Когда-нибудь, когда наши беды останутся позади, мы съездим туда. А сейчас я должен уйти: много дел перед отъездом. Я пришлю слуг и накажу, чтобы каждый из них подробно растолковал тебе свои обязанности. Просмотри расходные книги и записи о закупке провизии, осмотри весь замок – в общем, решай сама, с чего тебе удобнее начать. Я сам хотел тебе все показать, но придется отложить до другого раза.

Генри отшатнулся от теплой стенки, намереваясь поскорее уйти. Но тут Розамунда подошла и взяла его за руку, сразу же почувствовав, как задрожали его пальцы, а потом увидела, как дрогнул его подбородок.

– Генри, а нет ли здесь поблизости местечка Эндерли? – спросила она, не сводя с него глаз.

Он судорожно вздохнул и весь насторожился:

– Это одно поместье, оно расположено к северу от замка.

– А чье это поместье?

– Мое.

– И кто же там живет?

Он помолчал, уверенный, что обязан этими расспросами болтливым слугам. Черт бы их всех побрал! Он сам намеревался рассказать ей о Бланш, когда сочтет нужным. А она, видимо, совсем не дура. И похоже, много чего уже знает.

– Леди Бланш.

Розамунда ни о чём больше не спрашивала, уверенная, что он не придумал этого имени, и окончательно убедившись, что ее худшие опасения подтвердились. Когда она упомянула Эндерли, лицо его было таким беззащитным… А потом знакомое выражение холодного гнева появилось на этом пригожем лице. Розамунда почти сожалела о том, что решилась-таки спросить. Похоже, больше он ничего ей не скажет… Вот он уже развернулся и уходит…

– Мне остаться здесь, у тебя? – спросила Розамунда.

– Как тебе угодно. Тут много света. Я могу, если хочешь, приказать камеристкам принести тебе сюда полотна и шелка для вышивания.

Она кивнула, сразу почувствовав себя очень маленькой и очень одинокой.

– Ты скажешь им, что без их советов мне не обойтись?

– Конечно. Пусть только посмеют намекнуть, что ты чего-то не знаешь, они мне за это ответят. Они обязаны быть приветливыми и предельно услужливыми. Мой управляющий, Тургуд, поднимется сюда. Тебе не мешало бы с ним поладить, ибо в мое отсутствие он будет твоей правой рукой. А теперь я действительно должен идти. Да хранит тебя Господь.

Генри ушел, бегом помчавшись вниз. Прижавшись к холодной каменной стене, она смотрела, как он идет по огромной зале. Ни разочка не оглянулся – сердечко Розамунды привычно заныло. Неужто воинские заботы настолько его захватили, что ему нет больше дела до ее любви? А может, ночная поездка в Эндерли навсегда отвратила его от нее?

Она с грустью стала обдумывать, как ей быть дальше. Снова укрывшись ото всех в его теплой просторной комнате, она заново повторила то, что ей надобно будет узнать. Разобраться в тонкостях ведения хозяйства. Это одно. Научиться хорошо держаться в седле, это второе… и еще нужно полюбить его псов. Как знать, может, одолев эти науки, она сумеет проторить дорожку к его сердцу? Конечно, ей приятно было покорить его тело, но Розамунда жаждала не только плотских, но и сердечных уз.

Вскоре белошвейка – ее звали Кон – принесла Розамунде чудесное белое полотно и целую корзину великолепного шелка для вышивания. Эта совсем молоденькая девушка, огненно-рыжая и с веснушчатым личиком, была настоящей мастерицей. Они вдвоем придумали замечательный узор: из птиц и цветов.

Было решено, что вышивка украсит затем сундучок у ее постели, а Кон сказала, что потом можно будет вышить и вторую накидку – для сундучка лорда. Среди цветного шелка поблескивали мотки золотых и серебряных ниток – Розамунда восхищенно пропускала их меж пальцев: никогда еще в ее рабочей шкатулке не было таких сокровищ. Только на церковном алтаре она видела покрывала с золотым и серебряным шитьем. Когда она научится вышивать половчее, обязательно вышьет покров для часовни…

Они устроились в светлой оконной нише, наслаждаясь декабрьским скудным солнцем. Оказывается, вышивать вдвоем очень увлекательное занятие. Кон была взята в замок из деревни, которая, судя по ее рассказам, очень походила на родную деревеньку новоиспеченной леди Рэвенскрэг. Розамунда с удовольствием слушала ее незатейливые истории, стараясь не выдать себя излишним знанием сельского обихода.

Ближе к сумеркам примчался Пип и сообщил, что лорд скоро тронется в путь, и, если госпоже угодно с ним проститься, надо поспешать. Розамунда похолодела при мысли о том, что Генри на каждом шагу будет поджидать опасность, законов-то, похоже, здесь не чтут. Конечно, у него вооруженная охрана и он человек бывалый… все равно она очень за него волновалась. Одно утешение: пока его не будет, она сумеет многому научиться. То-то он поразится тому, как славно она управляется с хозяйством и как смело садится на коня. Эта мысль немного ее ободрила.

Ее верный паж протянул ей меховую накидку, пробормотав, что на крепостной стене холодно. Розамунда поблагодарила его и уютно укуталась в роскошный мех. В ответ мальчуган покраснел до корней соломенных своих волос. Розамунда торопливо бросилась к крутой, продуваемой всеми ветрами лестнице, ведущей к зубчатым громадам. У нее в замке есть уже двое друзей: белошвейка Кон и этот мальчик. И вроде бы она здесь стала уже не совсем чужой.

Леденящий ветер обдал Розамунду, едва она оказалась на открытом воздухе. Проходившие мимо часовые почтительно коснулись рукой своих лбов, приветствуя ее. Во дворике замка царил страшный переполох: замковые охранники выстраивали в ряд дорожные повозки, чтобы они могли проехать по подъемному мосту. Яркие знамена реяли на ветру – с гербами де Джиров и Рэвенскрэгов. Значит, ее отец тоже едет? Однако в толпе отъезжающих сэра Исмея не было.

Она сразу признала черного жеребца, принадлежащего Генри. Сердце Розамунды больно встрепенулась – она увидела его… блестящие латы сверкнули, когда он обернулся к стоявшему у стремени молоденькому оруженосцу, протягивавшему ему шлем. Словно бы почувствовав ее взгляд, он обернулся, шаря глазами по стенам, пока не заметил ее.

И тогда, привстав в стременах, Генри стал махать всем рукой, а потом поднес руку почти к губам и послал воздушный поцелуй ей, Розамунде. Не помня себя, она крикнула ему «до свидания!», но ветер отнес ее крик в сторону. Помахав последний раз, он натянул шлем и развернул коня к воротам.

С развевающимися знаменами вооруженный отряд и караван повозок двинулись по деревянному мосту через ров. Генри выехал вперед и снова обернулся, глядя на стены, и снова помахал, хотя едва ли мог видеть, что Розамунда все еще смотрит ему вслед, размахивая над своей головой своей косынкой. Она еще долго стояла, пока повозки и люди не стали совсем крошечными, точно муравьи, и не достигли Хэмлбтонской гряды.

Едва Генри исчез из вида, страшная пустота заполонила душу Розамунды. Она вдруг остро осознала, что осталась одна-одинешенька в этом, говоря по чести, совершенно чужом замке.

– Да полно уж, ты с лихвой выполнила долг безутешной жены, – услышала Розамунда знакомый надменный голос и, невольно вздрогнув, обернулась. За спиной ее стоял сэр Исмей, зябко кутаясь в меховой плащ.

– А разве вы не уехали? – удивилась леди Рэвенскрэг.

– Нет, я отправляюсь на юг, поднимать к бою своих вассалов.

– Я еще увижу вас?

– А как же. – На лице его отразилось изумление. – Вероятнее всего, когда родишь мне первого внучка, а то и раньше.

Неприязнь, которую она испытывала по отношению к этому дворянину, оказавшемуся к тому же и ее отцом, внезапно усилилась.

– Вы что же, теперь стали мне доверять? – спросила она, когда они спускались со стены.

– О чем это ты? Почему же я должен тебе не доверять?

– Я могу раскрыть всем ваш обман.

– Нет, ты не станешь этого делать. Ты ведь не дурочка. К тому же теперь слишком поздно. Даже слепцу ясно, что Гарри Рэвенскрэг не просто лишил тебя девственности. Ты так и пылаешь, когда он рядом.

До чего она ненавидела эту лукавую улыбочку и пронырливый взгляд! Но возразить ей было нечего – он прав. Когда они вышли на лестницу, Розамунда, пользуясь тем, что они одни, спросила:

– Вы послали им золото? – Она хотела увериться, что сэр Исмей тоже выполнил свое обещание.

– Да, а еще Джоан получила целую корзину всякой снеди. Ты на коленях должна меня благодарить. Ты не просто пролезла в знатные дамы, но и заполучила такого мужа, которого половина здешнего женского населения мечтает залучить в свою постель. Конечно, дамская предприимчивость не всегда была напрасной, но об этом ты и сама могла догадаться. А теперь, милая, поцелуй на прощание своего отца, – уже громким голосом сказал он, заслышав чьи-то шаги.

Она послушно приложилась к его сухой щеке, и он легонько притянул ее, целуя в лоб.

– До свидания, отец.

– До свидания, доченька, милая моя Розамунда.

Его суровый рот искривился в хитрой улыбке, и он твердым шагом направился к зале. Кое-кто из слуг присутствовал при трогательном расставании отца и дочери, вот и славно – лишние свидетели не помешают.

Спустя несколько дней Розамунда рьяно взялась за намеченное. Двадцать восьмого декабря всем было не до нее, поскольку это был день платежей и закупок. А уж потом Тургуд начал обстоятельно растолковывать, что к чему и зачем в их замке.

Управляющий был человеком средних лет, довольно плотным, а самым замечательным его свойством было то, что он всегда был очень спокоен. Однако его стальные глаза примечали любое неряшество и пропажу даже малой толики провианта. Розамунда выяснила, что все хозяйство делилось как бы на множество мелких цехов, и за работу каждого отвечают разные люди, которые, в свою очередь, отчитываются перед Тургудом.

Хоук, замковый казначей, ведет тщательный учет всех денежных поступлений и расходов – у него все расписано, до грошика. Самый главный при охране замка капитан уехал вместе с Генри, но Розамунда познакомилась с его замещающим, с молодым Кристи Дейном. Старый капеллан, отец Джон, проводивший церемонию венчания, имел в подчинении двух прыщеватых служек, которые были также писцами при лорде. Повар Сэлтон командовал кухней, дворецкий Паррет отвечал за сохранность вин и эля. Главный конюх доглядывал за грумами и лошадьми.

Егерь Рейф натаскивал собак для охоты, Бен был сокольничим. В замке имелись свои возчики, кузнецы, бондари, каменщики. И еще мастера, гнувшие луки, и те, кто делал к этим лукам стрелы… и еще те, кто изготовлял алебарды, и множество прочего мастерового люда, обеспечивавшего замок уймой нужных вещей… У Розамунды голова шла кругом от всех этих премудростей.

Кроме искусных ремесленников в замке проживала целая прорва всяких прачек, швей, горничных, поварят. И еще полдюжина пажей – все сыновья знатных лордов, они были в замке для выучки, чтобы к зрелым годам стать настоящими рыцарями. Пип, отданный в услужение Розамунде, был сыном сэра Мида Аэртона.

Розамунда извела стопы бумаги, записывая обстоятельные назидания главного управляющего, заодно упражняясь и в каллиграфии, которой ее когда-то учили в обители. Сестра Магдалена была требовательна, наконец-то Розамунде пригодились ее изнуряющие уроки. В Виттоне ее грамотность никому не требовалась, крестьяне вполне обходились устной речью. Час за часом молодая хозяйка корпела над длинными перечнями слуг, старательно запоминая, кто к чему приставлен. Надо сказать, усердие Розамунды у самих слуг восторга не вызывало, хотя они были обходительны и отвечали на все ее вопросы. Она не сомневалась, что втайне они очень недовольны ее стремлением вникнуть во все их секреты. Видать, понимали, что чем больше она будет знать, тем труднее им будет шельмовать.

Почувствовав, что обиход в замке изучен ею достаточно, Розамунда отправилась осваивать конюшни. До чего же огромные жеребцы содержались там – специальной породы, предназначенной для войны. Когда они потряхивали огромными мордами и рыли землю чудовищными копытами, Розамунду охватывала дрожь. Ей, само собой, лошади были не в диковинку, но она-то видала их на воле, а тут их столько сразу, да загнанных в тесные стойла – поди не испугайся… Элфред, седовласый конюх, ознакомил ее со всем своим хозяйством и лишь после этого подвел к стойлу, где обитала изящная серебристая кобылка.

Точеная головка с блестящей светлой гривой внезапно высунулась наружу, и обе леди принялись придирчиво друг дружку разглядывать. Розамунда робко коснулась бархатистой мордочки. Кобылка не стряхнула ее пальцев и не пыталась их укусить, тогда Розамунда, осмелев, погладила стройную шею.

– Кличка у нее Динка – на каком-то заморском наречии это означает луна. Завез ее к нам один купец, сказал, что она из царских конюшен. Лошадь резвая да ласковая, но может при случае и взбрыкнуть. Вам она сразу дастся в руки, попомните мое слово.

Когда конюх ушел, Розамунда стала нашептывать лошадке, что ездить-то она совсем не умеет и потому просит ее помочь своей хозяйке, не выставлять ее полной дурой. Динка понимающе фыркнула и стала обнюхивать Розамунде лицо.

Перед первой выездкой Розамунде пришлось признаться, что она почти не умеет управляться с лошадью. К ее удивлению, Элфред засмеялся, сочувственно кивая:

– Ах, леди, я это сразу смекнул. – Он еще больше развеселился, увидев ее оторопелый взгляд. – Человек я бедный, но не такой уж простофиля. По моему разумению, у монашек на лошадях не шибко часто покатаешься.

– Мы все больше сидели взаперти, – пробормотала Розамунда, страшась подробных расспросов о монастыре. Но он, слава Богу, не стал любопытствовать.

– Ну-ка садитесь, леди, прокатимся покамест по двору.

Дней через десять Розамунда уже чувствовала себя уверенней. Когда не нужно было спешить и никто над ней не зубоскалил (как то любил делать сэр Исмей), она могла даже обходиться без посторонней помощи. Динка оказалась податливой и смышленой, обоюдные их успехи – результат ежедневных занятий – были просто поразительны.

Из-за обильных снегопадов по-настоящему долгую поездку – за пределы замка – пришлось отложить. Глядя из своей башенки на обильные хлопья, Розамунда гадала, где же сейчас ее Генри? На занесенной сугробами дороге или под кровом чьего-нибудь замка… или поместья. Много дней и ночей ветер жалобно завывал над башней, и все вокруг было белым и безмолвным.

Потом снег растаял и проклюнулись на деревьях листочки. И только тогда прибыл вестовой с доброй вестью – его светлость через две недели будет дома. В замке закипела работа – все его обитатели готовились к встрече хозяина.

Розамунда еще усердней занялась верховой ездой, чтобы к приезду Генри обрести подобающую леди легкость и небрежность. В погожие дни она ездила на вересковые пустоши. Ехать верхом на Динке было таким удовольствием, что Розамунда дивилась теперь своему прежнему страху перед седлом. Она успела привязаться к своей лошадке и целиком ей доверяла. Элфред, памятуя наказ хозяина, за стенами замка всегда ее сопровождал, беря с собой на всякий случай и двух грумов.

Обычно в этих поездках участвовал еще один любитель дальних прогулок – черный пес, полукровка. Его подарил Розамунде егерь. Четвероногого непоседу звали Димплзом,[2] ибо, когда он оскаливал зубы, на его щеках появлялись забавные ямочки. Такое имечко придумал ему сын егеря. Щенок уже отзывался на кличку, не подозревая, насколько она неподходящая для охотничьего пса. Он лаял на Динкины копыта, он весь вываливался в грязи, обнюхивая каждую лужу и кочку – искал кроликов. Когда Розамунда усаживалась перед очагом в парадной зале, он ложился у ее ног. И всегда при ее появлении радостно скулил и лаял – собачье сердце таяло от любви к новой хозяйке.

В один прекрасный день на вязах лопнули цветочные почки, и вскорости – в такт зеленым уже веткам берез – стали раскачиваться нежные кремовые соцветия. Розамунда, усевшись на каменную скамью в дальнем – солнечном – конце дворика, наслаждалась таким внезапным весенним теплом. В маленьком цветнике уже вовсю цвели крокусы, а сегодня она заметила, что черная земля выстрелила зеленые стрелы – листья нарциссов.

Тут-то и раздался над окрестными пустошами звук трубы – гонец оповещал о возвращении его светлости. Взволнованная долгожданной вестью, Розамунда кинулась мыть волосы, она высушила их и умастила. Потом осторожно надела новое платье, которою любимая ее мастерица только накануне закончила. Оно было из желтого шелка, рукава его обтягивали руки, завершаясь на середине запястий золотой стрелочкой, в тон платью был сшит верхний хитон из дамаста, расшитый зеленым шелком и золотом, его рукава свисали почти до самой земли. В отличие от прочих нарядов, этот был выкроен специально для нее, не повторял ничьих фасонов. Розамунда, кружась по комнате, любовалась собою, глядя в полированное стальное зеркало. Камеристки убрали ее косы в два золотых круглых косника, потом закрепили их на золотой же головной повязке, под которой имелась еще коротенькая вуаль. В этом дивном наряде Розамунда почувствовала себя истинной леди Рэвенскрэг.

Она ждала, сгорая от нетерпения. И наконец раздался скрип колес и конский топот… Нет, на стену она не пойдет, она встретит его у ворот. Солнце пригревало ей сквозь тонкий шелк спину. Сохраняя подобающую истинной леди невозмутимость, она, однако, вынуждена была стиснуть пальцы – чтобы они не дрожали. Боже, неужто она снова его увидит, прикоснется к нему, услышит его голос… Сердце Розамунды гулко стучало… Она вдруг поймала себя на мысли, что не помнит его лица… Но вот он уже здесь, перед нею, пришпоривает храпящего черного скакуна.

Позвякивая латами, Генри снял шлем, подставив ветерку черные волосы, – на лбу его багровела полоска, оставленная обручем шлема. Он смотрел на Розамунду, но как-то странно, словно бы ее не признавал.

Тогда Розамунда, не выдержав, бросилась в толпу, в которой смешались кони и люди. Генри спрыгнул с седла – и вот он уже обнимает ее, крепко-крепко, так что сталь кирасы царапает ей кожу.

– Розамунда! Святые угодники… ты ли это? Ты стала совсем другой, – шепчет он, щекоча ее щеку своим дыханием.

– Ах, любимый, наконец-то… Как же долго ты не приезжал.

Эти слова, видать, очень его обрадовали, потому что он никак ее не отпускал, жарко касаясь губами шеи… сладкая истома разлилась по ее жилам – Розамунда припомнила его поцелуи…

Передав груму поводья, Генри с облитого солнцем дворика направился в сумрачный замок, не выпуская ладонь Розамунды.

В парадной зале уже выстроился почетный караул, стража веселым «ура» приветствовала своего хозяина, славя Господа за то, что воротил его живым и невредимым.

К неудовольствию Розамунды, ее Генри тут же окружили гости – целая толпа мужчин. Первыми были оглашены имена ближайшего соседа Рэвенскрэгов, сэра Мида Аэртона, и его дяди, сэра Джона Терлстона. Розамунда приветствовала их учтивым книксеном, весьма довольная собственной ловкостью и грациозностью. Далее прозвучали имена двоих представителей клана Перси, гостей менее именитых громогласно не представляли. Когда приветственный ритуал был завершен, мужчины двинулись к столу лорда.

Розамунда, только что наслаждавшаяся их одобрительными взглядами, сразу сникла: ее за стол не пригласили. Прежде чем занять свое место во главе стола, Генри отвел ее к очагу и усадил на скамеечку. А гости тем временем уже успели развернуть карты и планы – и снова начались бесконечные обсуждения боевых маневров.

Розамунда едва не разревелась от обиды и гнева – вот уж не ожидала, что ее отошлют прочь. Она как-никак хозяйка Рэвенскрэга, а ее усадили в сторонке, точно она милое дитятко, а не умная зрелая женщина. Димплз прижался к ее ногам, и Розамунда в порыве благодарности стала теребить его бархатные уши, радуясь, что хоть псу приятно ее общество.

Стали разносить кушанья, однако догадливая Розамунда уже поняла, что за стол ее так и не позовут. Приготовленное на скорую руку угощение предназначалось только гостям. А она поест позже, на праздничном пиршестве, которое она распорядилась устроить в честь возвращения супруга. Она заказала самые любимые его блюда, следуя подсказкам повара Сэлтона, краснощекого толстяка с развеселым нравом, который знал, чем угодить хозяину. Она велела накипятить воды и приготовить свежую одежду. Как она старалась ему услужить, как мечтала о встрече… И все теперь насмарку, у него на уме одна только война…

Раньше Розамунда была уверена, что жизнь дворян состоит из сплошных удовольствий. И все их заботы сводятся к тому, чтобы нарядно одеваться, пировать и разгонять скуку всевозможными развлечениями. Теперь она убедилась в ином. У лорда Рэвенскрэга не было ни минуты покоя: то нужно искать новых солдат, то их вооружать, то обучать, а еще Генри приходилось разбирать всякие тяжбы, а еще следить за сбором денег, а еще он успевал наведываться в дальние имения – к ее соперницам!

Недобрые мысли овладели Розамундой. Она вспомнила слова сэра Исмея – про то, что ее мужа домогаются многие женщины и очень немногие из них получают отказ. Она взглянула на его черногривую голову, склоненную над картой, и еще раз покорно призналась себе – он очень хорош собою. Неудивительно, что женщины так и льнут к нему. А она размечталась, что теперь он ни на кого, кроме нее, не взглянет. Может статься, он ни единой ночки не скучал в одиночестве и ни разу не взгрустнул о своей жене…

Пес заворчал, требуя, чтобы его ласкали дальше. Розамунда подумала, что ей грех печалиться и гневить судьбу. Главное, Генри дома, с нею, и нечего портить сегодняшний праздник нелепой ревностью.

Но вот гости вроде бы все обсудили и стали откланиваться, Генри пошел их провожать, не удосужившись даже на нее взглянуть. Розамунду снова стала грызть боязнь того, что Генри к ней равнодушен, и теперь уже отогнать печальные думки никак не удавалось. Она услышала скрип ворот, мужские окрики и конское ржание. Чуть погодя гулко захлопнулась дверь. Внезапная тишина усилила горечь одиночества. Розамунда еще час просидела на скамеечке, дожидаючись Генри. Потом решила поискать его комнатного слугу, Джема, который, оказывается, расположился на кухне и уписывал за обе щеки все подряд.

– Твой господин уехал вместе с гостями? – спросила Розамунда.

Поспешно проглотив недожеванный кусок, Джем виновато пробормотал:

– Никак нет, леди, он помылся и лег спать. Его светлость нельзя беспокоить, – чуть ли не прокричал он, увидев, что хозяйка устремилась к двери.

Гнев обуял Розамунду.

– Это он сам приказал? – не веря своим ушам, спросила Розамунда.

– Да, миледи, велел, чтобы не беспокоили ни при какой оказии.

Изо всех силенок стараясь держать себя в руках (ибо кухонная челядь ловила каждое ее слово и взгляд), Розамунда гордо кивнула и удалилась. Ей было страсть как обидно… Она с таким прилежанием училась быть хорошей хозяйкой, она нарядилась в платье, достойное принцессы, она велела приготовить праздничный обед – и все впустую!

Когда же Розамунда вышла из холодного замка во дворик, где так славно пригревало солнышко, ее догадки показались ей еще более очевидными. На позлащенных дневными лучами стенах играли резные тени – от веток, одевшихся в молодую листву. Пес неотступно следовал за нею, жался к ногам, выклянчивая ласку, но Розамунде было сейчас не до него. Она окончательно удостоверилась в том, что лорду Генри дела и любые прихоти куда важнее, чем жена.

А в зимнюю пору он тоже, небось, не слишком тужил, отогреваясь в Эндерли или в каком еще из своих имений, где, без сомнения, находились охотницы ублажить своего пригожего господина. Розамунда в ярости стиснула зубы, стараясь унять горючие слезы. Ну сколько можно обольщаться? Или ей в новинку, что любит-то только она…

Она прижалась щекой к прохладной стене, сквозь слезы только народившиеся березовые листочки стали казаться причудливо накинутой на ветки зеленой вуалью. Здешняя жизнь душила Розамунду. На что ей роскошь, если под нею кроется сплошное притворство? Дворяне – умелые притворщики, говорят одно, думают про тебя другое… Она должна выбраться на волю, хоть ненадолго скрыться от шпионящих глаз и навостренных ушей. Горничные, небось, уже успели всласть позубоскалить над простодушием своей хозяйки, возомнившей, что лорд Генри будет верен только ее чарам. А то в Йоркшире мало молодок, которым неймется залучить его в свою постель.

Розамунда помчалась к себе, спотыкаясь, немилосердно топча шелковый подол великолепного своего платья, которое она успела возненавидеть – за то, что напоминало ей, какой она была дурочкой, когда мечтала об этом вечере: она и Генри, и больше никого… когда надеялась, что добьется его любви.

Она с силой хлопнула дверью, чуть не задавив Димплза, который едва успел проскочить следом, – вид у него был самый несчастный. Нетерпеливо расправившись с множеством тесемок и застежек, она стянула проклятое платье, сорвала с головы золотую повязку и накосники и вплела в косы красную шелковую ленту, небрежно стянув их в узел. Затем выхватила из шкафа первое попавшееся платье – из пурпурной шерсти, с расшитым кушаком, а поверх накинула простой темный плащ. Ей действительно необходимо вырваться из этих стен, избавиться от пут нового своего обличья, обременившего ее столькими обязанностями и… разочарованиями.

Сгоряча Розамунда хотела ускакать на своей Динке и даже уже натянула мягкие ноговицы из оленьей кожи, но потом сообразила, что тут же привлечет к себе внимание. В этой темной неброской одежде она может затеряться в стайке каких-нибудь прачек и выйти потом наружу: мост еще был опущен, ибо не все гости успели разъехаться.

Натянув капюшон, она в сопровождении Димплза сошла вниз и направилась к двери. Однако, если он не отстанет, прачкой ей притвориться не удастся. К великому его огорчению, хозяйка велела ему остаться, и он поднял такой скулеж, что Розамунда поспешила захлопнуть тяжелую дверь. Он немного еще потявкал, но потом утихомирился. По счастью, никто из слуг ее не видел, – верно, все были заняты приготовлением праздничного обеда и распаковыванием походных фур.

Она, получше натянув капюшон, перебежала дворик и быстрым шагом прошла по мосту – стражники даже ее не заметили. Розамунда боялась поверить такому везению. Шедшие по дороге люди сворачивали у своих деревушек, а Розамунда держала путь дальше – к вересковым пустошам.

Отойдя от замка на безопасное расстояние, она скинула капюшон, подставив лицо свежему ветру. Она все прибавляла шаг и вскоре расстегнула плащ, а потом и вовсе сняла его. Ей было очень жарко, наверное от всего пережитого, а не от солнца, оно пригревало не так уж сильно.

«Интересно, как далеко отсюда Виттон?» – подумала она, глядя на просторные пустоши, усеянные кое-где известковыми глыбами и поросшие рощицами. Она помнила, каким долгим было путешествие в Рэвенскрэг. Идти бы пришлось не день и не два. Ее охватило отчаяние полной безысходности. В Виттон ей нет возврата. Дочка прачки Джоан покоится в могиле.

Ну да эта ложь – на совести сэра Исмея. Как бы то ни было, ей суждено быть пленницей в замке. Как горячо она мечтала когда-то о том, что отыщется наконец ее таинственный отец и признает ее своей дочерью, И он явился, но оказался совсем не таким, каким она его представляла. А почему она так уверена, что жизнь с Рэвенскрэгом должна подтвердить ее девичьи выдумки? Он такой же, как все дворяне. И с самого начала не скрывал своего отношения к будущей жене. Так чего же она хочет? Она больше не ветреница Джейн, не соблазнительная случайная подружка.

Она – постылая жена, без которой, увы, дворянину невозможно иметь законных наследников.

– Будь ты проклят, Генри Рэвенскрэгский! – с надсадой крикнула она, дивясь, как у нее не разорвались легкие. Она вспугнула стайку птиц, которые долго кружили над ней с пугливым щебетом.

От долгой ходьбы у Розамунды болела голова и горели ноги. Она и сама не знала, как далеко забрела, с опаской подумав, что, возможно, не сумеет найти дорогу назад и придется тогда заночевать прямо здесь. И еще ее беспокоило, не скрываются ли в кустах какие-нибудь разбойники.

Она присела отдохнуть у бурливого ручья, сняла мягкие сапожки и опустила ступни в студеную воду. В первый момент у нее перехватило дыхание, но потом она почувствовала, как прохлада уносит усталость. Она сидела на мшистой кочке и смотрела, как над росшим на другом бережку боярышником, усыпанным белыми цветами, порхают птицы. Чуть погодя она вытерла подолом ступни и обулась.

Укрывшись в тени ив и вязов, она смотрела в пустынную даль. Может, она уже здесь бывала?.. Ручей вроде бы знакомый… Или тут все ручьи похожи один на другой? До нее донеслись слабые крики чаек и бакланов. Розамунда подумала, что там, впереди, море. Ветер точно стал более влажным и свежим, но Розамунда не могла понять – это запах моря или просто аромат йоркширской весны.

Розамунда оперлась на сучковатый ствол орешника и глянула вниз: у ее ног в густой траве прятались крохотные, похожие на звездочки, первоцветы. Да, здесь, на севере, цветы расцветают поздно. Уж пол-апреля миновало. Неужто она так давно замужем за Генри?

Слезы, которые теперь можно было не сдерживать, хлынули по ее разгоревшимся от долгой ходьбы щекам. В них была даже некоторая сладость. Розамунда соскользнула в колючую траву, бессильно притулилась к корявому стволу и, уткнувшись в скомканный плащ, принялась оплакивать горькую свою долюшку.

Услышав конский топот, она вздрогнула, и, насторожившись, поняла, что она, видать, задремала – солнце успело спуститься гораздо ниже. Розамунда укрылась плащом и, замерев, вжалась в ствол. А вдруг это разбойник, их ведь много нынче прячется по болотам и пустошам… Никаких ценностей у нее нет, но она знала, какой платы потребует от нее всадник.

Копыта стучали все ближе, вот уже шлепают по воде… Вроде стихло все. Розамунда не решалась перебежать в другое место, хотя ее укрытие было ненадежным. Может, этот всадник просто приехал напоить коня?

– Святые угодники! Что ты тут делаешь?

Этот голос она признала сразу, – значит, Генри поехал ее искать… Розамунда приметила, какое сердитое у него лицо. Вот он спрыгнул, бросил плащ поперек седла и теперь направляется к ней. Одет он был в простой камзол, панталоны и белую рубашку со свободными рукавами, пузырившимися от ветра, высокие сапоги, доходившие почти до паха. От косых солнечных лучей рубашка казалась еще белее – у Розамунды зарябило в глазах.

– Мне хотелось прогуляться. В замке очень душно, – с вызовом сказала она и попыталась встать, стараясь держаться с достоинством. Она гордо распрямила плечи и смело подняла глаза… отныне ей не страшна ни его сила, ни титул. Пускай немного позлится. Она тоже рассержена на него, и у нее на то гораздо больше причин.

– Я же говорил, что гулять одной опасно. И однако же ты одна. Да еще в столь поздний час.

– Я ушла, когда еще не было поздно.

– И когда же?

– А вам что за дело, милорд? Вы слишком были заняты высокими гостями, и вам было недосуг вспомнить про меня. А потом вы отправились мыться, а потом улеглись спать.

– Но ведь я должен был смыть с себя дорожную грязь. Поверь, тебе самой было бы тошно на меня смотреть.

– Да явись ты ко мне хоть из угольной шахты, я бы только радовалась! – звонко крикнула она, и эхо разнесло ее слова по округе.

– Ходить одной по таким глухим местам – это же безумие! Я думал, ты умнее. Почему не взяла с собой грума, или хотя бы этого невоспитанного пса?

– Димплза? С ним ничего не случилось?

– Ничего, если не считать того, что он устроил вой на весь замок. Слуги подумали, что у нас завелось привидение. Долго искали комнату, в которой ты его заперла.

Розамунда смерила Генри дерзким взглядом. Так, значит, ее выдал Димплз. Но на пса она не станет сердиться, на бедняжечку.

– Если б не он, я сейчас бы еще спал. Я понятия не имел, что ты где-то разгуливаешь без провожатых.

– Ну в этом я и не сомневалась. Ты проспал бы и всю ночь, так про меня и не вспомнив. Подумаешь, жена, просто неизбежная обуза в твоем хозяйстве.

– Что за глупости ты болтаешь? Разве я не был нежен с тобой при встрече?

– А через минуту вообще забыл о моем существовании.

– У меня были неотложные дела. Люди специально ко мне приехали. А с тобой мы могли пообщаться и потом.

– Неужели? И когда же? Когда все улягутся в кровать, и стало быть, не с кем больше будет решать дела? Неужто настал бы мой черед? А я-то… хотела пообедать только с тобой вдвоем. Заказала к твоему приезду новое платье. Это должен был быть наш с тобой вечер! Будь ты проклят, Генри Рэвенскрэг! За всю твою жестокость!

Генри искренне недоумевал, чем она так недовольна.

– А тебе не пришло в голову, что я тоже хочу побыть с тобой… ведь мы не виделись несколько месяцев.

– Ну и что? – фыркнула Розамунда, еле сдерживая слезы гнева. – Я слыхала, у тебя полно утешительниц… не считая главной, из Эндерли, – последние слова вырвались у нее невольно, но по тому, как он вздрогнул, Розамунда поняла, что попала в точку. А ей так не хотелось в это верить… Слезы застилали глаза.

– Убирайся к черту, Генри Рэвенскрэг. Кто бы меня высек что ли… чтоб знала свое место и не домогалась у его светлости любви. – Чувствуя, что сейчас расплачется, она побрела прочь, спотыкаясь о кочки, стараясь отойти подальше.

Генри тут же ее нагнал и схватил за руки:

– Послушай меня, женщина. – Его подбородок дрожал. – Что было до того, как я узнал тебя, того не переменишь. Ты не можешь корить меня за прошлое.

В нашу брачную ночь ты уже знал меня, однако ж это тоже ничего не переменило. – Она почувствовала, как напряглись его руки. Значит, и здесь она угадала… и опять ей не хотелось верить. Она так цеплялась за свою выдумку о том, что он ездил не в это проклятое поместье, а куда-то еще – по делу… Рвущиеся наружу слезы больше невозможно было удерживать, и она стала отчаянно вырываться. С чего это она взяла, что ее кумир окажется таким, каким виделся ей в мечтах? Еще чего… скоро ее жизнь превратится в настоящий кошмар…

Генри, однако, не отпускал, хотя и не смотрел ей в глаза.

– Прости меня, Розамунда. То – не имеет значения.

– Для кого? Для меня?

– Нет, для меня.

– Что-то не верится.

Его пальцы накрепко впились в ее плечи, не давая выскользнуть.

Напряжение на его лице сменилось яростью – Розамунда ощутила страх.

– Ты многого еще не знаешь. – Он легонько ее встряхнул. – Ты не знаешь, как я хотел преодолеть… то есть, как я старался не…

– Что старался?

Лицо его вдруг неузнаваемо переменилось… Ошеломленная, Розамунда ждала, пытаясь понять, о чем он думает. Неверные вечерние тени плясали на этом загадочном лице.

– Старался – что? – еще раз спросила Розамунда.

– Не полюбить тебя, – прошептал он.

Розамунда застыла, уверенная, что ей просто примерещилось. Не мог он сказать такого. Это ветер подшутил над нею – исказил его слова.

– Ты… ты сказал, что любишь меня?

– Да. Прости меня, Боже. Никакая другая женщина не может с тобой тягаться. Мне нелегко было смириться с этой мыслью. Я долго с собой сражался. Такого не должно было случиться, но… случилось. А разлука заставила меня окончательно увериться в этой любви.

Ее желание возненавидеть. Генри мигом растаяло, мгновенно утратило всякий смысл. Его губы были совсем близко, но он медлил, не зная, примет ли она его ласку.

– Ах, Гарри, это невозможно. Неужто моя мечта сбылась?

– Розамунда, любовь моя, как же я по тебе соскучился. Ну скажи, что ты не сердишься на меня?

Дыхание Генри ласкало ей щеку, и Розамунда почувствовала, что слабеет… Почувствовала его крепкое тело рядом со своим и в мучительном ожидании полураскрыла губы… и вот она уже ощущает вкус его рта – как сладок этот долгожданный поцелуй.

– Я люблю тебя, Розамунда, – прошептал он, коснувшись языком ее мочки. – Ты моя жена, но ты же и моя возлюбленная.

Вот оно, его признание, которое он так долго не хотел произнести. От счастья Розамунда ничего не видела и не слышала. Они стояли, крепко обнявшись, а ветер гулял по траве и кустам, и чайки резкими своими криками предвещали бурю.

– Поехали домой. Съедим праздничное угощение, а потом настанет незабываемая ночь, – пробормотала Розамунда.

Генри, улыбнувшись, поцеловал ее лоб и каштановую прядку.

– И ты наденешь опять свое новое платье, а на мою долю выпадет удовольствие снять его с тебя, – сказал он, проведя рукой по ее спине, лаская круглые ягодицы, обтянутые пурпурной материей.

– Это будет замечательно, Гарри. Именно об этом я и мечтала.

– Милая моя, прости, если я обидел тебя. Я не хотел.

– Я знаю, – сказала она, в тот же миг от всего сердца прощая ему все.

Его страстные поцелуи не позволили ей больше ничего произнести. Она только чувствовала, как нарастает его страсть. Словно прочитав ее тайное желание, Генри осторожно уложил Розамунду на траву, под защиту берез и терновника.

Земля под ее спиной была полна молодой весенней силы. Розамунда с жадностью принимала все более настойчивые ласки, чувствуя, как страшно истосковалась по нему за долгую разлуку. Их влечение было до того неистово, что долго томить себя нежностями они не могли. По его трудному дыханию и яростным поцелуям Розамунда поняла, что соединение их будет жарким и быстрым. Она в томлении напряглась…

– Я люблю тебя, милая. Я люблю тебя, – неустанно шептал он, лаская ей бедра и поднимаясь все выше. Она, всхлипнув, раскинула ноги – она хотела его сейчас же, скорее… Генри прильнул к ее рту, все еще медля, оттягивая то мгновение, когда его пламень ворвется в ее прохладную плоть и она задохнется от восторга. Розамунда обхватила ногами его стан и сама притянула его крепче, каждой жилочкой впивая жар мускулистого тела. Вцепившись в его рубашку, она старалась приладиться. И он наконец вошел в нее, и еще, и снова, и глубже… Она закричала, забыв обо всем, кроме муки наслаждения.

Никогда еще они так друг друга не вожделели, никогда еще пик телесного блаженства не был так изумителен. А потом, когда ветерок обвевал их разгоряченные любовью тела, она с благоговением вспоминала заново каждый миг их неистового слияния. Генри все-таки признался ей… Генри Рэвенскрэг стал ее возлюбленным, подарил ей не только свое тело, но и сердце.

– Ты готова ехать, милая? – наконец спросил он, томно улыбаясь, вкушая блаженное изнеможение утоленной страсти.

– Да. Нас ведь ждет ужин. Праздничный. Генри помог ей подняться и лукаво усмехнулся.

– Ни одно блюдо на всем божьем свете не может быть слаще того, которое я только что отведал, – прошептал он ей в самое ухо, снова крепко ее обнимая. – Спасибо, милая, за твою чудесную любовь. – Он нежно ее поцеловал.

– Это тебе спасибо, – сказала Розамунда, прижимаясь к его плечу, и он повел ее к лошади, которая неподалеку от них щипала травку.

– Ну иди. Вот возьму сейчас и, как гордый завоеватель, перекину тебя через седло – точно трофей – и повезу в замок.

– Нет, – засмеялась она, протестующе крутя головой. – Я лучше сяду впереди тебя на седло, любимый.

Он обхватил ее за талию и усадил, потом сел сам, укрыв ее своим плащом. Розамунда удовлетворенно вздохнула: его тело грело и защищало от ветра, его сила защитит ее от любых невзгод. Она улыбнулась и прижалась к нему еще крепче, и вот они уже галопом мчатся по весенним просторам. И Розамунда больше не сомневалась в том, что Генри, лорд Рэвенскрэгский, всецело принадлежит ей.

Загрузка...