Глава 33

К семи вечера появилась Лоренсия, с миской, в которой было рагу из летучих мышей, приготовленное у нее дома на открытом огне, а не на электрической плите в «Гермионе».

На спинку стула она повесила белый крахмальный фартук и такой же маленький чепчик, как в свое время требовала Большая Мадам, когда подавался ужин. Она наденет их в последний момент, чтобы они не потеряли свежего вида. А пока она орудует в обычном переднике. Давит вилкой помидоры и слушает по хрипящему транзистору о проделках урагана. Прошло уже двадцать четыре часа с того момента, когда мощный тропический циклон, как виновато сообщает радио, пересек 85-ю параллель и приближается к метеорологической области Маврикия. В полдень, когда ураган был в 325 милях от берега, прозвучало предупреждение № 2, это удивило всех, поскольку солнце светило в абсолютно чистом небе.

Но после обеда стали собираться огромные темные облака и постепенно закрыли голубизну неба, растягивая над островом грязно-желтую ватную перину, поднялся ветер. Лоренсия предупредила Линдси, что не сможет одновременно подавать ужин и заниматься приготовлениями к урагану, она поручила ему плотно завернуть завесы варанга, чтобы ветер не сорвал их, и унести в укрытие те растения Большой Мадам, которые можно будет поднять.

От всего происходящего нервная Лоренсия была похожа на потревоженную в глубине вод рыбу кузовку. Белую скатерть она постелила по просьбе Бени не на большой обеденный стол на восемнадцать персон в столовой, а на маленький круглый столик в гостиной, более уютный для ужина на двоих.

Бени покрывает лаком ногти на ногах и через открытую дверь слышит, как Лоренсия говорит сама с собой, переставляя тарелки. Накрывать ужин не в столовой, а в гостиной — это нарушение всех правил. Но она подчиняется приказам Бени и за кулисами вовсю старается, выражая свое неодобрение.

— …Этот стол никуда не годится, совсем никуда не годится, совсем! Скатерть скользит, а для него у меня нет мольтона, чтобы подложить!.. Как можно подавать ужин, если на столе даже места нет, чтобы поставить блюдо с десертом?

И поскольку эти замечания, сделанные громким голосом, не вызывают никакой ответной реакции со стороны варанга, Лоренсия время от времени подходит к Бени, вовлекая ее в свои приготовления.

— Цветы на стол ставить?

— Да, — отзывается Бени, — делай как хочешь.

— А я, я вообще ничего не хочу, — огрызается Лоренсия. — Я накрываю на стол, только и всего. Я делаю то, что мне велят. Так какие цветы поставить?

— Поставь делониксы, — рассеянно говорит Бени.

— Делониксов нет! — с радостью возражает Лоренсия. — Отцвели делониксы.

— Ну, тогда поставь что хочешь, аламанды, кассии или миндаль, что найдешь. Но поторопись, дождь надвигается.

— Никакого миндаля, — упрямо отвечает Лоренсия. — Миндаль — это кладбищенские цветы.

Больше всего Лоренсию бесит то, что она до сих пор не знает, кого Бени пригласила на сегодняшний вечер. Прямо спросить она не решается и начинает вычислять гостя методом исключения.

— Мистер Вивьян придет?

— Нет, не Вивьян, — откликается Бени. — Он на Реюньоне.

— Мистер Патрик?

— Ты прекрасно знаешь, что он во Франции! Слушай, не гадай, я пригласила своего дядю Гаэтана.

— Гаэтана? Не знаю такого.

— Ты не знаешь моего дядю Гаэтана Шейлада?

При этом имени Лоренсию едва паралич не хватил. Из рук выпадает тряпка, глаза вылезают из орбит, локоны встают дыбом, руки не гнутся, а рот открывается и закрывается, как у рыбы на дне пироги. Теперь она не похожа ни на жену Помпея, ни на жену Микки, она становится маленькой разъяренной статуэткой вуду пронзенной самыми злыми течениями Большого и Маленького Альбера.

— В чем дело? — встревожилась Бени. — Тебе что, плохо?

К Лоренсии вернулся дар речи, и на Бени обрушивается лавина.

— Ой, мамзель! Вы не должны пускать этого человека в дом! Он каждый день пьяный! Он говорит жуткие гадости! Он чокнутый! Он ведет себя как скотина! У него черти в башке! Он воняет! Разве не позор сажать его за стол? Ваша бабушка зарыдает на небесах, если увидит его в своем доме! Когда она встречала его у бакалейной лавки, она с ним даже не здоровалась! Ой, я не буду служить ему за столом, мамзель!

Ровно в восемь Гаэтан Шейлад вышел из лесу, волоча ногу, и Бени не сразу узнала его. Он потрудился, чтобы предстать в подобающем виде, отправляясь на ужин к племяннице. В фетровой шляпе, холщовом пиджаке, в брюках с отрезанной штаниной, чтобы ткань не терлась о его незаживающую рану, и, ради торжественного случая, с почти чистой повязкой на ноге. На нем были даже рубашка и клубный галстук — воспоминание о былой жизни, — бордовые и синие полосы еще просматривались на шелке, несмотря на потертость и грязь.

Опираясь на костыль под правым плечом, он ковылял в сторону лестницы, когда порывом ветра с его головы сорвало шляпу, которая покатилась к пляжу. Бени отчетливо слышала насмешки Лоренсии. Она спустилась по лестнице и догнала шляпу, которую только что прибило к стволу филао. Это была не шляпа, а скорее жирная емкость, и девушке стоило немалых усилий держать ее нормально, преодолевая отвращение, так, будто она была элегантным головным убором, который Гаэтан Шейлад когда-то, очень давно, купил у лучшего шляпника в Лондоне, о чем свидетельствовал ярлык, пришитый к невообразимой подкладке.

Может, он и выпил для уверенности перед визитом. Точно сказать было трудно, его шаткая походка могла объясняться и больной ногой. Отказавшись от помощи, предложенной Бени, он карабкался и подпрыгивал по ступенькам лестницы до самого варанга, помогая себе костылем. Бени была немало этим удивлена, она видела его только сидящим на бетонном основании фонарного столба. Он и ходить может. И не так уж стар, как казалось. Однако Лоренсия была не так уж не права: этот человек вонял как черт. Они только сели за стол, а Бени уже задыхалась от жуткого запаха, исходящего от его персоны, и стала сомневаться, сумеет ли она продержаться весь ужин. Он, казалось, был в восторге, что оказался в этом доме, где не был уже многие годы.

Лоренсия с трудом согласилась подавать ужин, но без всякого белого фартука и чепца, в знак протеста против присутствия бродяги. Сама черная, да еще в черном платье, с плотно сжатыми губами и высоко задранным носом, она была похожа на сердитого муравья.

Из подвала Бени принесла две бутылки шато-шалона, которые когда-то давно ее дед заказал из Франции. Эти бутылки она выбрала наугад, из-за того что они покрыты пылью и закупорены печатью из настоящего воска. Она впервые пила это сухое бархатистое вино, с запахом сливы и леса, оно оказалось очень крепким, и она быстро опьянела. Она угадала: это вино юрского периода прекрасно сочеталось с мясом летучих мышей, Гаэтан одарил ее комплиментами. Он один выдул две бутылки, уверяя Бени, что бросил пить и собирается поехать в Южную Африку к своей жене Изабель и двум дочерям, которых не видел уже семнадцать лет. Послушать его, так получается, что Изабель ушла от него из каприза. Она женщина утонченная, но нервная и даже раздражительная. И при этом с удивительно прочной головой; во время небольшой ссоры он как-то запустил в ее голову китайскую вазу, так та разлетелась на тысячу осколков…Говорю я тебе! Она на все способна! Из-за этого маленького грешка она продала дом в Мока, который принадлежал их семье, и с двумя дочками уехала в Грейтаун, теперь она там работает адвокатом. Честно говоря, то, что о ее голову разбили китайскую вазу, было всего лишь поводом; она уехала, потому что не смогла перенести, что он бросил работу, стал жить своей жизнью и из богача, каким он был, превратился в бедняка. Женщина привязана к деньгам. Они не в разводе, но она даже знать о себе не давала. Он от случайных людей узнал, что она уже лет десять живет в Грейтауне.

Каждый раз, когда его бокал оказывался пустым, он все больше и больше распалялся, тряс им и, тыкая пальцем в стол, требовал наполнить бокал. Он хвалил племянницу за хороший выбор вина, это последнее вино, которое он выпьет в своей жизни, потому что решил стать другим человеком, простить Изабель и ее бегство, он хочет сделать ей сюрприз и приехать к ней в Грейтаун. Он чувствует, что она несчастна оттого, что не видится с ним, пора вернуться и заняться воспитанием малышек.

— А сколько им лет, вашим малышкам? — поинтересовалась Бени.

Вопрос смутил Гаэтана.

— Подожди, — пробормотал он. — …Изабель ушла семнадцать лет назад. Каролине тогда было двенадцать, а Диане десять лет. Получается, получается…

— Получается, что одной двадцать девять, а другой двадцать семь лет, — сообщила Бени.

Туманный взор; похоже, Гаэтан не понимал.

— Двадцать девять лет? Что ты такое несешь?

— Посчитайте, дядюшка: двенадцать плюс семнадцать…

— Но тогда они старухи! — скривился он.

Мысль, что его малышки стали старыми, показалась ему настолько смешной, что он расхохотался и в порыве благодушия похлопал по заднице Лоренсию, которая убирала со стола грязную тарелку. Та отпрыгнула, как коза, и в ярости завопила:

— Ну уж нет, Гаэтан!

— Раньше ты так не говорила! — устало проворчал он, но руку убрал.

Во второй раз Гаэтан намекал на прошлое с Лоренсией, а поскольку шато-шалон способствовал хорошему настроению, Бени нашла потешной мысль, что этот отталкивающий дядя мог когда-то кувыркаться с няней в постели. Вот это парочка! Но ведь Гаэтан не всегда был бродягой, да и Лоренсия, возможно, была аппетитной в свои двадцать лет, когда еще не походила на жену Помпея и болезнь не сделала ужасной ее ногу, которую она с таким трудом волочит. Ведь она же вышла замуж и родила девятерых детей, а это доказывает, что она не была лишена плотских утех. Как и Линдси, ее муж который теперь высохший и глухой, как тетерев, но в молодости, должно быть, был красивым, хорошо сложенным парнем и ему не составляло труда найти себе девушек.

Бени попыталась представить Лоренсию со сногсшибательным телом, танцующую отвязные сеги в полнолуние, с соблазнительной вихляющей походкой, влюбленной в Линдси или Гаэтана или в того и другого сразу, кто знает?

Лоренсия не рассказывала о своем муже, она говорила о мужчинах вообще: «Мужчины — юбочники, мужчины пьют, мужчины деспоты…» — возможно, в этих нескольких словах и была вся ее жизнь: Линдси много трахал ее, часто изменял, а потом, с возрастом, начал много пить и стал ей неприятен. Однажды Лоренсия сказала ей любопытную вещь: «Иногда я думаю, что если бы добрый Бог, по несчастью (тут она торопливо осенила себя крестным знамением и, молитвенно сложив ладошки, подняла глаза к небу), если бы добрый Бог призвал к себе Линдси, для меня это было бы большим, очень большим горем, это точно! Но надо признаться, что мне будет немного легче, я смогу делать то, что захочу, и никто не будет мною командовать. Я могла бы ходить в супермаркет в Катр-Борн, ездить на автобусе, когда мне захочется, и даже доехать до самого Маэбура и навестить моих кузин, которых не видела уже четыре года. Мне не пришлось бы ругать его по ночам за то, что он храпит. Может, даже кто-нибудь из сыновей свозил бы меня во Францию. Линдси, он не любит путешествовать, его это не интересует. Он говорит, что ему и здесь хорошо, а другие страны ничуть не лучше. И что вполне достаточно просто посмотреть открытки. Возможно, он и прав, но справедливо было бы самой это увидеть, ты понимаешь? А если бы Линдси был там, высоко, рядом с добрым Богом, то я смогла бы отправиться и сама вблизи посмотреть то, что на этих почтовых открытках, Сакре-Кер в Париже, и Лурд, и Сен-Мало… Но эти мысли, они нехорошие, когда они приходят ко мне, я на мгновение забываю, что он еще не умер, а когда он возникает передо мной, я пугаюсь его, как будто он уже призрак, который явился, чтобы упрекать меня, что без него я живу слишком спокойно».

К одиннадцати вечера Гаэтан ушел, упрямо отказываясь от предложения Бени отвезти его на машине в Тамарен. Она заметила ему, что на улице идет дождь, а ветер становится все сильнее и сильнее. Но Гаэтан сухо ответил, что его машина с шофером ожидает на дороге и что ему не нужна ее развалившаяся колымага.

Хромая, он удалялся, а Лоренсия сверлила его пронзительным взглядом до тех пор, пока он не скрылся в ночи.

И тут по радио прозвучало объявление, что ураган надвигается под предупреждением № 4 и что порывы ветра на плоскогорьях достигают уже 45 миль в час.

Загрузка...