ЧАСТЬ 2 ЯБЛОКО ОТ ЯБЛОНИ

Глава 1 Материнское сердце

И, как ни порвался Никита ехать с нею, Анна категорически велела ему оставаться у Репниных — отдохнуть и залечить раны, а сама попросила заложить для нее карету — до Северска, где в женском монастыре жила теперь Сычиха.

Конечно, путь ей предстоял неблизкий и тяжелый — монастырь изначально строился в стороне от северного тракта и поморских деревень, но трудности Анну не пугали, а спутник, даже самый родной и ненавязчивый, стал бы ей просто в тягость. Уже не впервые Анна ловила себя на мысли о том, что хотела бы на время остаться одна. Напряжение, в. котором она пребывала все эти дни после возвращения в Петербург, начинало сказываться. Анна чувствовала утомление и чрезмерное волнение от повторяющихся при встречах с прежними знакомыми вопросов: она устала от объяснений и секретов, которые не могла пока доверить никому, кроме Лизы, но и ее следовало больше оберегать, и поэтому основной груз невысказанного ложился всей тяжестью на плечи Анны. И даже то отдохновение, что приносило ей общение с детьми, не спасало, как прежде, — Анна недомогала от желания забыться, но тревога, поселившаяся в ней вместе с неразгаданной пока тайной «барона Корфа», не оставляла ее. И даже Варвара как-то потихоньку нашептала Анне, что уж и Катенька жаловалась перед сном иконке по секрету на мамочку, которая стала какая-то грустная и заколдованная: смотрит, словно на тебя, а сама — далеко-далеко.

Анна понимала — ей следовало поскорее разрешить загадку «барона», иначе та могла стать навязчивой идеей, бесконечным сюжетом, способным разрушить ее жизнь. И поэтому она, не терпя возражений, быстро собралась, отрешившись ото всех уговоров, поблагодарив сердечно старую няньку с Татьяной за собранный в дорогу туесок, Репниных — за заботу о детях, и, расцеловав на прощание Ванечку с Катенькой да Лизу, выехала поутру из Петербурга аккурат третьего дня после памятного договора в Двугорском.

Анна торопилась и спрашивала себя — не бежит ли она? И боялась ответить себе, потому как испытывала муку накопившихся в ее душе слез по отцу, по Владимиру, по утраченному покою, выплакать которые ей было и некогда, и некстати. Анна даже о Лизе не успевала погоревать — слишком наивными оказались мечты Викентия Арсеньевича об освобождении ее от доспехов воительницы. И в который раз пришла Анне в голову мысль о чьем-то недобром глазе и темной душе, что насылала на нее дурные ветра и проклятья….

До Северной возвышенности доехали чуть более за день, заночевав на последней почтовой станции. Анна, утомленная дорогой, равнодушно пропустила извинения смотрителя, что комнаты у них тесные и убогие, и закрыла глаза, едва только коснувшись головою подушки, слабо пахнувшей слежалым пером и угольным утюгом. Маленькое окошко с застиранной занавесочкой почти не пропускало света, а тишина, нарушаемая разве что скрипом половиц в горнице за стенкой, располагали к здоровому отдыху. И Анна впервые за много дней заснула — не провалилась в глубокую пропасть, откуда приходили к ней тревожные образы и предощущения, а погрузилась в негу разноцветных и счастливых сновидений.

Ей привиделся высокий с пологим, зеленым склоном берег над простиравшейся на многие версты вперед солнечной рекой, спадающей к холодному, но далекому океану. Воздух вокруг был прозрачен и чист, он как будто струился, окружая своим течением Анну и стоявших рядом Ванечку и Катеньку, над которыми хороводом летали птахи и бабочки. А на другом берегу — Анна видела это ясно, как будто и не через реку совсем, — прогуливались вместе князь Долгорукий и барон Корф. Старые друзья о чем-то увлеченно разговаривали, и беседа их, судя по всему, была приятной и занимательной. Одеты они были по-парадному: в мундирах еще со времен Отечественной войны, с орденами и при оружии. Анна пыталась привлечь их внимание, но ни отец, ни опекун не замечали и не слышали ее. И когда Анна принялась было рассказывать детям об их дедушках, — в кои-то веки еще случится такое: оба — живые и здоровые стоят совсем рядом, только рукой дотянись! — она вдруг увидела плывущую по середине реки лодку. Странную такую, похожую на венецианскую гондолу, а сидел в ней какой-то человек в костюме, тоже незнакомом Анне, но похожим на охотничий. И, едва только Анна протянула руку, указывая детям на другой берег, как человек тот оглянулся, и Анна обомлела — это был Владимир. Но кто же тогда стоял рядом с нею и обнимал ее за плечи? Анна взглянула направо и узнала князя Репнина. Михаил был спокоен и приветлив, но как же это… — растерялась Анна и оглянулась: Лиза стояла поодаль, собирая цветы на краю склона, и, заметив, как Анна потянулась к ней, посмотрела на нее открыто и кивнула — без обиды или огорчения. Лиза выглядела счастливой и улыбалась… Все это было так странно, но тревоги Анна не ощутила, как будто все здесь жили в согласии. И потом еще к ней подбежали двойняшки — Константин и Александр — и стали звать мамою, а Лиза все махала им букетом от реки и довольно кивала головою. А потом откуда-то появилось кольцо, похожее на обручальное, но размером с колесо от кареты. И катилось оно вдоль склона, с каждым оборотом все более превращаясь в яркий, золотой круг.

«Солнце», — догадалась Анна и проснулась. День и вправду уже занялся, и она решила, что пора продолжать путь. Однако, когда едва из вежливости пригубив заботливо поданный ей женой станционного смотрителя чай с вареньем из прошлогодней черники, Анна собралась было подняться из-за стола, смотритель попросил ее не торопиться.

— Здесь вам, сударыня, с каретой ехать не резон, — сказал он. — Дальше тракт поворачивает, а дорога до обители — только для богомольцев, через лес, неезженая. Не пройдете вы в своих сапожках, разве только кучер вас на руках понесет.

— Что же мне делать? — смутилась Анна: она как-то не подумала, что есть еще в России места, которых не коснулась цивилизация.

— Вот и я хотел вам еще с вечера сказать, да вы больно устали, — кивнул смотритель, — я сейчас сына с вами отряжу, он дорогу покажет. Доедете до артели, что лес валит в верстах двадцати отсюда, а там со старостой договоритесь. Они вас по реке до самого монастыря доставят, и уж после монахи на другой берег переправят.

— А почему сразу нельзя до места доплыть? — удивилась Анна.

— Не положено, — покачал головой смотритель. — Переправу мужской монастырь держит, это у них вроде чина послушания. А женская обитель на другой стороне. Строго у них все, здесь у нас оба монастыря крепостями называют. Да вы и сами увидите — стены высокие, толстые, что в Кремле, башни сторожевые с колокольнями, точно замки сказочные — и красота невыразимая, и подступиться запросто боязно, такая в них вышина и величие!..

Смотритель не обманул, и, когда маковки куполов мужского монастыря первыми показались из-за поворота излучины реки, Анна выдохнула — действительно красота! А артельщики, на мгновение весла побросав, перекрестились наскоро и к берегу погребли. Мужики они были спокойные, затаенные. Староста сказал — все вольные, сам ездил за Урал сплавщиков нанимал. Эту вырубку управляющий князя Лобанова держал, а лес в Европу шел по морю: в порту его уже пилили и на кораблях доставляли. Староста был словоохочивый и, по всему видно, образованный, а потому с радостью с дамой поговорил — и сам душу отвел, и ее просветил.

До артели Анну на подводе довез старший сын смотрителя, мальчонка лет двенадцати, а Василий, кучер Репниных, остался на станции. Он, конечно, переживал, что барыня велела ему ждать и все просился в провожатые, но Анна отказалась: места здесь хотя и дикие, но безопасные. И потом, если что, так ее артельщики защитят, мужики все они были здоровые и по обличью суровые. Так что, если и было от чего взволноваться, так только от благолепия храмов и красоты природы.

Игуменья встретила Анну с любезностью и свидание с сестрой Феодосией, такое имя приняла в монастыре Сычиха, разрешила. Одна из сестер провела Анну в комнату для посещений, и вскоре туда явилась и Сычиха. Она вошла, не поднимая глаз, и, присев к столу, стоявшему посреди комнаты, за которым с противоположной стороны уже сидела Анна, промолвила тихим, бесцветным голосом:

— Кто здесь просит меня о помощи?

— Екатерина Сергеевна! — воскликнула Анна и вздрогнула, невольно пугаясь гулкого эха своих слишком эмоционально сказанных слов. — Посмотрите на меня, разве вы не узнаете, это я — Анна, Анастасия Долгорукая, жена вашего племянника Владимира Корфа.

— Настенька? — удивилась Сычиха и, взглянув на Анну, перекрестилась. — Господи Боже! Ты услышал мои молитвы! Вы живы, дети мои? Как давно вы вернулись? И что привело вас сюда?

— Я приехала одна, — сказала Анна. — Муж мой погиб на службе, а причины, побудившие меня искать вас, вам, Екатерина Сергеевна, должны быть и без меня хорошо известны.

— Я не понимаю тебя, — покачала головой Сычиха, едва заметно вздыхая и снова осеняя себя крестным знамением. — Я уже давно отошла от мира светского и живу теперь душевными заботами о Господе нашем.

— Разумеется, — не очень вежливо парировала Анна, — вы можете себе это позволить, после того, как поручили все состояние семьи Корфов какому-то самозванцу…

— Опомнись! — не без гнева оборвала ее Сычиха и на минуту замолчала, по-видимому пытаясь подавить вспыхнувшее, греховное раздражение. — Ты не смеешь, никто не смеет покрывать недоверием право моего ребенка быть признанным тем, кем он является от рождения. Мальчик и так настрадался за все те годы, что был лишен своих настоящих родителей.

— Но откуда вы можете знать, — Анна умоляюще взглянула на Сычиху, — что человек, пришедший к вам и назвавшийся его именем, действительно тот, за кого он себя выдает? Ведь бумаги могут быть подделаны, а свидетельства куплены!

— Не богохульствуй в святом доме, Настенька, — нахмурилась Сычиха. — Мне бумаги не указ. Сердце материнское не обманешь — так лишь сын может смотреть на мать. Сын, которого она бросила, но который не забыл, не проклял ее и сохранил как самую дорогую память крестик нательный, что я велела барону повесить ребенку нашему на шею после рождения.

— А еще какие приметы есть для того? — спросила Анна.

— Да какие могут быть приметы, если я сына после рождения даже не видела, — вздохнула Сычиха. — Всем сказалась, что еду заграницу на воды, а сама в Заозерном скрывалась, где у моей матушки свое имение было, да давно заброшенным стояло. Мне во всем и при родах одна повитуха помогала, ее Петенька нанял. Он же и мальчика с собой забрал, а мне сказал, что отвез его к старым знакомым, у кого детей не было, и они рады стали такому нечаянному прибавлению. И сына он на их имя записал, но обещал мне, что, как только тот вырастет, разыщет его и все ему откроет. А пока все время деньги пересылал, чтобы ни приемные родители его, ни он сам ни в чем не нуждались. А мне даже слова не сказал, кто они и где, — все боялся, что я разыскивать мальчика стану: и ему жизнь порушу, и Володе. Он ведь еще маленький был, мог озлобиться, если бы узнал про нас с ним…

— Но он и так подозревал вас! — с горечью промолвила Анна. — Вспомните историю с медальоном!

— Владимир обвинял меня в смерти сестры, — покачала головой Сычиха, — и в том, что я, воспользовавшись болезнью Наташи, попыталась отнять у нее мужа, а потом хотела устранить ее со своего пути. Но он ошибался… Все было иначе. Моя сестра училась в Смольном и на одном из балов в Петербурге по рекомендации познакомилась с бароном Корфом, который был старше ее, заслуженный воин с орденами и звучным именем. Иван тогда уже много повидал на своем веку, но на брак долго не мог решиться — петербургские красавицы его не прельщали, он считал их слишком усердными искательницами счастья в чужих кошельках и к тому же — пустыми и часто бессердечными. А сестра, которая всегда отличалась скромностью и тихим нравом, приглянулась ему. С ней, ему показалось, он может рассчитывать на спокойную семейную жизнь.

— Иван Иванович говорил мне, что женился по любви, — позволила себе усомниться в ее словах Анна.

— А что он еще мог сказать? — прошептала Сычиха, и Анне показалось, что в уголках ее глаз блеснули слезы. — Твой опекун всегда отличался характером сдержанным, он не был склонен к романтическому и искреннее полагал, что любовь — это содружество в семье. Это размеренный и благополучный быт, который позволял бы ему предаваться любимым занятиям — чтению исторических трактатов и философским беседам. И Наташа была как раз тем самым рычагом, который мог привести его жизнь в равновесие. И, так оно и было бы, если бы…

— Если бы он не встретил вас? — поняла Анна.

— Да, — кивнула Сычиха. — Это стало и самым большим откровением для него, и самой великой радостью…

— И самым страшным испытанием, — добавила Анна.

— Увы, — заметно побледнела Сычиха. — Все случилось в тот год, когда после помолвки, которая состоялась в Петербурге, они приехали с сестрой к моим родителям, безвыездно жившим в имении отца в Белозерском. Это был наш дом, и я еще не покидала его. Родители не захотели лишаться обеих дочерей, и отправили в Петербург только старшую, я же всегда оставалась с ними и росла замкнуто, зная только родных да еще соседей по уезду, которые иногда собирались к нам по праздникам. О женихе сестры все мы были только наслышаны, я искреннее радовалась за ее счастье и мечтала когда-нибудь вот так же покинуть отчий дом в обществе блестящего офицера, который полюбит меня и сделает мою жизнь сказочно прекрасной. Наверное, так бы оно и случилось, если бы я не увидела его, не услышала его голос. Едва он вошел в комнату вместе с Наташей, и в тот миг все перевернулось в моей душе. И мне открылось, что я люблю, и что в будущем чувство это сделает меня несчастной. Ибо я поняла, что жених сестры испытывает его точно так же, как и я. Но Иван был глубоко порядочным человеком, он не мог нарушить данную сестре клятву, и вскоре они поженились и уехали вместе в Двугорское.

— Все, что вы говорите, так странно и так непохоже на барона, — растерянно промолвила Анна.

— Полагаю, он и сам не был готов к тому, что умеет любить, — снова вздохнула Сычиха. — И это сильное и мужественное сердце оказалось неготовым к столь тяжелому и продолжительному испытанию. Разумеется, он старательно скрывал свое чувство, но как-то, когда я уже жила в вашем имении, ухаживая за сестрой, она сказала мне, что подозревает в его душе сердечную рану и уверена, что не она ее нанесла. Иван ведь тогда и театром увлекся, чтобы найти выход страсти, что сжигала его, с каждым годом становясь все сильнее и мучительнее.

Теперь пришло время побледнеть и Анне — она вспомнила, как ее поражала та проницательность, демонстрируя которую, барон Корф раскрывал перед ней и другими актерами своей труппы душевные переживания героев классических пьес. Конечно, репетируя, ему удавалось помочь артистам проникнуть и в тайны исторических событий, многие из которых служили основами сюжетов, но более всего он бывал убедителен, рассказывая о тонкостях переживаний влюбленных, чьи отношения по закону жанра всегда подвергались гонениям противников и после краткого мига счастья приводили их к гибели — возвышенной, но неизбежно трагической.

Анна однажды как-то спросила об этом у своего опекуна — почему? Неужели настоящая любовь не может быть счастливой? И он после паузы, показавшейся ей вечностью, ответил: «Определенно — да, ибо великие страсти притягивают к себе великие переживания, которым нет места в обычной жизни, а значит — и для тех, кто просто хочет быть счастливым и жить как все». Анна запомнила эти слова, но тогда решила, что Иван Иванович лишь предупреждает ее, прекрасно осознавая подоплеку ее отношений с Владимиром и желая, по-видимому, уберечь от возможных в будущем ошибок. Ошибок, которых как только сейчас она поняла, он и сам не избежал.

— Тяжелее всего, — продолжала тем временем Сычиха, — нам стало после того, как я вынуждена была перебраться в Двугорское, чтобы помочь сестре справиться с болезнью. Теперь мы каждый день, каждый час и миг находились рядом, и порой эта близость становилась опасной, а терзания наших душ невыносимыми. И Владимир, от рождения такой тонкий и ранимый мальчик, который позже, подобно отцу научился скрывать нежность сердца за внешней суровостью, — он еще ничего не понимал, но чувствовал эти душевные волнения отца. И, много времени проводя с матерью, Володя стал проявлять к Ивану неуважение, в котором сквозило и сомнение, и обида, которые вскоре перекинулись и на меня.

— Но неужели сестра ваша так ни о чем и не догадывалась? — Анна посмотрела прямо в лицо своей собеседнице, но та лишь смиренно опустила глаза.

— Даже если и догадывалась, то никогда ни мне, ни ему о том виду не подавала, — промолвила Сычиха. — Быть может, она считала разумным, что двое самых близких ей людей находят утешение своему горю (я думаю, под этим она подразумевала убивавшую ее болезнь) в обществе друг друга и совместном переживании о том. Но настоящим горем для нас была невозможность реализовать свое чувство, которое родилось значительно раньше, и ее болезнь не помогала нам сблизиться, а, наоборот, препятствовала, ибо невольное ощущение вины в равной мере какое-то время владело нами обоими. Я не могу бросить ее, сказал мне однажды Иван, она больна и нуждается в моей помощи. А меня повсюду преследовали глаза маленького Володи, который ревновал барона ко всему, что отнимало отца у матери и, как ему казалось, и у него самого.

— Да для чего же она — такая любовь! — в сердцах сказала Анна и осеклась: Сычиха подняла голову и посмотрела на нее мрачно и истово.

— Только Господь знает это, мы же должны принимать то, что он дает нам с покорностью и благодарностью за все: и за миг блаженства, и за час испытания… И я ни о чем не жалею! Ибо при жизни сестры не переступила той черты, за которой пропасть проклятых. Никто не обманывал ее, пока она была жива. Мы оба с Иваном мучились, но терпеливо несли этот крест. О, если бы ты только понимала, что значит взглянуть в глаза любимого, увидеть в них все то счастье, что могла бы испытать твоя душа и твое тело, и не сметь желать сделать этого! Когда вся жизнь твоя становится лишь игрой воображения, а чувства питаются не реальным прикосновением, а эфемерными флюидами, которые нельзя продлить, ибо их миг краток и неосязаем. Это самая страшная из пыток и самая невыносимая боль…

— Я не верю, — прервала ее Анна, — вы рассказываете о ком-то другом, но не о бароне Корфе.

— Ты говоришь так, потому что не была посвящена в тайны своего опекуна, — улыбнулась Сычиха. — Скажи, разве прежде ты знала о своей матери и потайной комнате в имении барона? То-то и оно! Иван умел хранить секреты — и свои, и чужие. И, когда после смерти Наташи, мы, наконец, соединились, он упросил меня оставить все в тайне. Он боялся потревожить и без того израненную душу сына, который вбил себе в голову, что я отравила свою сестру. А я всего лишь давала ей лекарства, обращаться с которыми меня научила та знахарка, что по том помогала мне при родах. Эти отвары смягчали боль и освобождали дух Наташи от страданий тела. И однажды, когда терпению пришел предел, сестра попросила меня дать ей дозу посильнее. Я отказалась, и тогда она сама, воспользовавшись моим отсутствием, сделала это.

— Так Наталья Сергеевна… — растерялась Анна.

— Я не могла допустить, чтобы ее похоронили, как самоубийцу, — перекрестилась Сычиха, — и взяла этот грех на себя. И лишь Иван знал все, и оттого его чувство ко мне преисполнилось кроме прочего поклонением. И он посчитал, что моя жертва должна быть возмещена и дал мне то, чего я так страстно все это годы ждала от него. А, когда поняла, что беременна, то решила уехать в заброшенное имение, принадлежавшее семье моей матери, чтобы не волновать Владимира и не смущать знакомых и соседей барона. К самым родам Иван приехал ко мне, а дальше ты и сама знаешь. Я уже не могла больше жить в их доме и поселилась отшельницей — призраки прошлого одолевали мою душу, а подросший Владимир не давал жизни наяву. Он всем говорил, что я убила его мать, и Ивану даже пришлось пару раз замять это дело перед соседями и судьей. Мне было трудно находиться с племянником в одном доме, и, когда Иван предложил отправить его в Петербург, я ушла. Я не могла позволить свершиться тому, чтобы он лишил себя и законного сына, как отказался от нашего… И вот мой мальчик сам нашел меня! И не смей говорить мне, что не веришь в его происхождение! Это мой сын! Мой и Ивана! Дитя нашей любви, мой Ванечка!

— Но есть показания, которые заставляют меня думать иначе, — развела руками Анна.

— Единственные верные показания — это голос моего материнского сердца, а оно признало сына, — произнесла Сычиха с мрачной решительностью. — И я никому не позволю оклеветать его. Он — Корф, и он должен получить то, чего все это время был лишен.

— А вы сами не пытались прежде разыскать его? — не успокаивалась Анна.

— Отчего же, — кивнула Сычиха. — Я не раз принималась за поиски, особенно после смерти Ивана, но барон Корф унес с собой в могилу эту тайну, приоткрыв в последний миг только свое сердце. Он умер с моим медальоном в руках и моим именем на устах, чем невероятно возмутил Владимира, который преисполнился ко мне еще большей злобы. И лишь после вашей свадьбы я попыталась найти следы моего пропавшего сына, и Викентий Арсеньевич в моем присутствии вскрыл пакет, который Иван отдал ему на хранение с обязательством прочитать лишь после его смерти и женитьбы Владимира. Там оказались письма от приемных родителей нашего сына…

— Да-да, — подтвердила Анна. — Адвокат показывал их мне, как доказательства справедливости претензий молодого человека на родство с семьей барона Корфа. Но там не было конвертов и никаких указаний на то, кто они и где проживают. Кроме имен и описания того, как они растили и воспитывали приемного малыша.

— Вот именно, — печально сказала Сычиха, — этот путь был тупиковым, и тогда я решила разыскать принимавшую у меня роды повитуху, но она, как мне удалось узнать, давно уже умерла — старуха и так была в преклонных годах, когда я знала ее. Так что след моего Ванечки потерялся, и долгое время я полагала — окончательно. Но вот он сам нашел меня! И я возблагодарила Господа и поклялась, что стану верной его послушницей и навсегда останусь в монастыре. Я приняла новое имя и поселилась здесь, но сначала помогла сыну обрести свое настоящее имя и то положение, которого он заслуживает по рождению своему. И вам, как бы вы не сопротивлялись этой мысли, придется привыкнуть к тому, что он займет подобающее место в семье.

— Я бы не стала возражать, обретя нового родственника, которого считали пропавшим, и который был так Дорог Ивану Ивановичу, — попыталась объяснить Сычихе Анна. — Я лишь хочу быть уверенной в том, что этот молодой человек не обманул вас. Вот и батюшка мой в том сомневался, даже расследование затеял…

— Покайся в своем грехе, дочь моя, — глухо промолвила Сычиха, — ибо не веруешь ты в промысел Божий и не приемлешь дар Его. Уходи, Анастасия Петровна, не гневи Господа и смири гордыню свою. И Петру Михайловичу мои слова передай.

— Нет больше батюшки, — прошептала Анна, понимая, что Сычиха еще не знает о случившемся. — Погиб он от руки Марии Алексеевны, а она потом имение подожгла — ничего не осталось. Вот и Лиза едва выжила и болеет теперь.

— Говоришь, искал князь Долгорукий доказательств обмана? — усмехнулась Сычиха, и глаза ее было совсем неправедно блеснули, но она тут же взяла себя в руки и промолвила с кротостью, но торжествующе: — Значит, Господь охранил моего Ванечку от несправедливых наветов, в который раз уберег!

— Не Господь! — вознегодовала Анна. — Княгиня помогла ему! Опомнитесь, Екатерина Сергеевна! Вам не радость — горе материнское глаза застило! Вы и видите, и слышите только то, что оно ждет, сердце ваше! А кругом все — обман и злодейство!

— Уходи подобру-поздорову, — тихо сказала Сычиха после паузы, с трудом поднимаясь со своего места. — И больше меня не тревожь.

— Но… — хотела договорить Анна.

— Прощайте, Анастасия Петровна, — чуть не в пол поклонилась ей Сычиха. — И забудьте меня, как забыли вы свою собственную судьбу. И про то, как пришлось вам жить у чужих людей, не зная родных отца и матери, и как терзали и томили вас те, кто попрекал вас происхождением и наказывал несвободой. Что еще сказать мне той, кто своего прошлого не помнит, и чего уж тут желать, чтобы вы, баронесса, о членах семьи, ставшей вам родной, пеклись. Уходи и не мучай меня, нет больше Сычихи, и Екатерины Сергеевны Белозеровой нет. Есть сестра Феодосия, которая перед Господом за грехи и свои, и чужие помолится и прощения испросит для всех.

— Слепота — не грех, а несчастие, — ответила ей Анна. — Не грех и наивная вера ваша в то, что спустя столько лет обрели вы родное дитя. И дай Бог, чтобы так оно и было. Ну а что, если откроется однажды, что все ваши муки и радости — зря?

— Ничего не бывает напрасным, — уходя, произнесла Сычиха. — И даже если обогрело сердце мое чужого, то и тогда будет пребывать душа моя в радости — не остался младенец без матери.

«Ох, чует мое сердце, что не верит она в то, что сама говорит, — подумала Анна, закрывая дверь комнаты для посещений. — Просто не может смириться с утраченным и ищет любого подтверждения его присутствия, и принимает его, даже если оно ложное. Нет, это не ты, Сычиха, должна грех за меня замаливать, это мне надо душу твою спасти, чтобы не растравил ее обман и не позволил свершиться злу. И если ты не смогла найти следы своего сына, то отцу моему это удалось, и я пройду по его стопам и выясню, что же такое узнал тот сыщик из Петербурга…»

* * *

Для адвоката Саввинова с его давними связями в полиции не стоило особого труда узнать имя человека, которого нанял князь Долгорукий для установления подлинной личности «барона Корфа». И, хотя ему самому была неприятна эта история с «наследником», его первое время удивляла та настойчивость и бескомпромиссность, с которой Анастасия Петровна не хотела верить очевидному.

Конечно, адвокат и сам испытал известную долю неловкости, когда Екатерина Сергеевна Белозерова, ушедшая в монастырь под именем сестры Феодосии, явилась к нему с прежде незнакомым поверенному молодым человеком и, представив того своим сыном, попросила оказать всемерное содействие, дабы юноша получил не только все надлежащие о том документы, но и права на наследство семьи Корфов. Адвокат даже предложил было удостовериться в правдивости сообщенных молодым человеком сведений, но после того, как тот подал ему письмо, написанное его приемной матерью, Викентий Арсеньевич вынужден был отступить.

Точно такие же письма лежали в его сейфе. После похорон старого барона Корфа адвокат вскрыл оставленный ему когда-то на хранение конверт, на котором Иван Иванович собственноручно написал «Прочитать после моей смерти», и обнаружил в нем десять писем от неизвестной дамы, которая ежегодно (судя по описываемым событиям и указаниям на различные внешние обстоятельства) извещала барона о состоянии здоровья его мальчика. Дама эта явно была замужем, и супруг ее вел все дела с бароном по воспитанию ребенка, взятого по его просьбе на их попечение. В письмах адвокат нашел и подробный отчет о суммах, потраченных на лечение и образование мальчика, и однажды с извинениями — просьбу увеличить годовое пособие, ввиду неурожая, который вынудил семейство использовать присылаемые бароном деньги не по назначению, и, судя по следующему посланию, просьба эта была бароном в полной мере удовлетворена.

Однако все финансовые сообщения являлись приписками к основному тексту, содержание которого сводилось к подробному описанию жизни ребенка — его первые шаги, первые слова, детские болезни и привычки. Женщина, писавшая все эти письма, своих детей, видимо, не имела, и отданный ей на воспитание мальчик представлял для нее смысл всей жизни. И в каждом сообщении, адвокат нашел на то прямые указания, она выражала подлинную печаль, что когда-нибудь (а если точнее — по достижении шестнадцати лет) Ванечка, так звали ребенка, должен будет вернуться к отцу и занять подобающее ему место в его семье и в обществе.

Нельзя сказать, что чтение этих писем оставило адвоката безучастным, и в свое время он даже предпринял попытку найти тех, кто их писал. Но в документах барона не сохранилось никаких сведений о людях, которым он поручил столь ответственную миссию. По-видимому, все расчеты велись лично самим бароном Корфом, желавшим сохранить факт существования у него внебрачного ребенка в тайне, о чем свидетельствовали и сами письма, тоже, скорее всего, доставлявшиеся из рук в руки. Все они не имели конвертов, и подписи под ними были зашифрованы: после обычных нижайших почтении и пожеланий всемерных благ и полного здоровья — только буквы вензелями «Б.Е.» под мужской частью письма и «Р.Г.» — под женской.

Какое-то время адвокат надеялся, что, оставшись без средств, обычно выделяемых им бароном, эти люди дадут о себе знать, но никто от них так и не появился. И Викентий Арсеньевич решил, что все это угодно Небу, и с тех пор он был верным хранителем секрета своего друга. Но случилось непредвиденное: однажды к нему, как и много лет назад, приехала свояченица Ивана Ивановича и представила их общего с бароном сына. Что еще оставалось делать, кроме как принять участие в его судьбе?

Это, конечно, вызвало негодование князя Долгорукого, не желавшего смириться с потерей дочери и ее супруга. Петр Михайлович, несмотря на свою болезнь, даже велел привезти себя в Петербург, чтобы лично ознакомиться со всеми доказательствами, представленными молодым человеком. Долгорукий сам перечитал каждое письмо, изучил каждую подпись и, не найдя ничего подозрительного, уехал в великом гневе, дав клятву узнать, в чем здесь все-таки содержится обман. Но в том-то и дело, что на первый взгляд никакого обмана не было! И на первый, и на второй. Так почему же и князь Петр, и Анастасия Петровна продолжали упорствовать в своем нежелании принять в свою семью молодого барона?

И вот еще оказывается — незадолго перед своей трагической кончиной Долгорукий успел нанять сыщика для продолжения расследования. И сыщик этот был ограблен и убит. Конечно, опытный адвокат неизбежно должен был засомневаться в том, что две смерти подряд — князя и нанятого им сыщика — не простое совпадение, но никаких доказательств причастности к этому молодого барона Корфа не было. Неужели мошенник настолько хитер и опытен? В его-то годы? Или им кто-нибудь руководит? Но кто может знать эту тайну, кроме его приемных родителей? А вдруг все это затеяли они, чтобы вернуть деньги, затраченные на воспитание мальчика, ведь перестав получать довольствие от барона, они могли оказаться в полной нищете: о том говорили их письма — люди они были небогатые, хотя и дворянского происхождения. Адвокат терялся в догадках и оттого испытывал ужасное чувство неловкости — еще месяц назад ему казалось, что он совершил благородный поступок, исполнив волю своего умершего друга и восстановив в правах его ребенка, но теперь…

— Вы желаете, чтобы я составил вам компанию? — спросил Саввинов, когда Анна на следующий день после возвращения из Северска приехала к нему, получив от адвоката записку, что ее просьба выполнена.

Навестив одного из своих давних друзей — солидного жандармского чина, Викентий Арсеньевич смог получить адрес дочери сыщика Каблукова: вместе с отцом и с ребенком молодая вдова проживала в доходном доме на Васильевском. Имя сыщика удалось установить по рисунку, сделанному со слов Никиты, и портрет оказался настолько точным, что бывшие коллеги довольно быстро опознали его.

Каблуков вышел на пенсию прежде возраста уже несколько лет назад, чтобы помогать младшей дочери, рано овдовевшей, как в свое время и отец, и оставшейся без средств к существованию с маленьким ребенком на руках. Старшая же дочь жила где-то в провинции, выйдя замуж за небогатого помещика-вдовца, при детях которого была поначалу гувернанткой. Каблуков занимался теперь частным сыском, и доходы его значительно превосходили зарплату государственного служащего. Своих клиентов он находил по рекомендации, в делах был щепетилен и осмотрителен, брался следить за неверными женами и приворовывавшими приказчиками, но в основном решал дела по наследству. Хотя, говорили, иногда выполнял и поручения особого рода по известному департаменту.

Дело, видать, непростое вышло, если Каблуков его до конца не довел, поделился своими соображениями на этот счет жандармский друг Саввинова, чем поверг адвоката в еще большее смущение: неужели, поддавшись на слезы свояченицы барона, он что-то пропустил и подверг опасности не только дела доверявшей ему семьи, но и свою репутацию?

— Я не думаю, что нам стоит обременять эту женщину визитом целой делегации, — сказала Анна, поблагодарив Саввинова за участие. — Думаю, у меня будет больше шансов разузнать что-либо, если я являюсь к ней одна.

— Однако, судя по грустному выражению вашего лица, поездка в Северск завершилась неудачно? — не удержался от вопроса адвокат, видя, что Анна не торопится рассказать ему о результатах своей встречи со свояченицей барона Корфа.

— Это усталость дает знать о себе, — поначалу уклончиво ответила Анна, но потом все же передумала и спросила: — Скажите, Викентий Арсеньевич, вы тоже считаете, что я впадаю в излишнюю подозрительность?

— Еще три дня назад я именно так и думал, — признался адвокат, — но, как человек, неоднократно в своей жизни соприкасавшийся с разными криминальными случаями, могу признаться, что события, на которые вам удалось пролить свет, меня взволновали, и я стал сомневаться в том, что недавно считал таким бесспорным. И потому готов всячески помогать вам.

— Я рада, что вы перестали упрекать меня в твердолобости и жадности, — печально улыбнулась Анна, — ибо думаю, что у истории этой странный, горький привкус. И жертвы, о которых мы уже знаем, могут оказаться не последними.

— Надеюсь, мы успеем этому помешать, — кивнул Саввинов и вышел проводить свою гостью к выходу…

Женщину, постучавшуюся в дверь квартиры, которую снимал Каблуков, дочь сыщика с редким именем Леокадия приняла любезно, посчитав за клиентку, но дождаться отца не предложила — она уже месяц не видела его и пребывала в страшном смятении. Денег, оставленных Каблуковым едва хватало свести концы с концами, а отец все не приезжал, хотя и обещал, что дело будет быстрым и выгодным, и он не то чтобы разбогатеет, но получит весьма солидный процент, который позволит семье переехать в район получше и какое-то время ни в чем не нуждаться. Он даже мечтал об отдыхе — молодая женщина вздохнула и погладила по голове тершегося у ее коленей мальчика, белолицего с русой в кудряшках головой и похожего на ангела.

— Обещаю вам, что выполню последнюю волю вашего отца, — тихо сказала Анна.

— Кто вы? — вздрогнула молодая женщина и побледнела. И эта бледность усиливалась по мере подробностей, всплывавших в рассказе Анны. Леокадия выслушала всё молча, словно окаменев, и только растерянно спросила потом, где же ей оставить сына, пока самой придется ехать в Двугорское, чтобы опознать отца и уладить все дела с похоронами: дальняя до рога слишком утомительна для такого малыша.

— Вам не стоит ни о чем беспокоиться, — поспешила заверить ее Анна. — Ваш ребенок останется под присмотром вместе с моими детьми. И уверяю вас, впредь вы не будете нуждаться. Я сдержу обещание, данное моим отцом, князем Долгоруким, — но вы получите не только те деньги, что он обещал заплатить вашему отцу, а также и пособие, которое будет выплачиваться вам ежегодно в качестве дополнения к пенсии, которую, я похлопочу о том, за вами сохранят. Я же возьму на себя все заботы о погребении вашего отца.

— Вы так добры к нам, — прошептала молодая женщина, потрясенная всем услышанным.

— Увы, это совсем немного по сравнению с той утратой, что вы понесли, — промолвила Анна. — Я и сама только что пережила это горе, но, поверьте, ваш отец погиб не напрасно.

— Ему удалось довести расследование до конца? — удивилась Леокадия.

— Вполне возможно, и даже больше, — мягко улыбнулась ей Анна. Она не хотела сверх сказанного тревожить деталями несчастную женщину, но Каблукову и впрямь удалось главное: растревожить осиное гнездо — заставить самозванца и Долгорукую действовать. Пусть ценой своей жизни, но сыщик вынудил заговорщиков предпринять меры, которые привлекли к ним слишком много внимания. Внимания, которое дорого обошлось Анне и этой худощавой, измученной жизнью молодой женщине, и которое приведет их, в конце концов, к разгадке тайны так называемого «барона Корфа».

Леокадия позволила гостье осмотреть стол в кабинете отца, но среди бумаг сыщика Анне не удалось найти ничего такого, что подсказало бы, куда он ездил и что нашел. А в том, что по искам Каблукова сопутствовала удача, Анна не сомневалась — иначе его не стали бы убирать с дороги те, для кого были опасны результаты его расследования.

Назавтра, оставив сына Леокадии на попечение Татьяны и Варвары, Анна вместе с молодой женщиной и в сопровождении Никиты отправилась в Двугорское. А после того, как было установлено сходство неизвестного, найденного убитым в лесу близ имения Долгоруких с пропавшим петербургским сыщиком, приехавших из столицы пристав проводил на кладбище, где под безымянным крестом был похоронен убиенный Каблуков.

— К сожалению, сударыня, это все, что осталось от погибшего, — смущаясь тяжелого момента, виноватым тоном сказал пристав, подавая Леокадии узелок с вещами, что остались от ее отца. — Это то, что мы нашли в его номере в гостинице.

— Благодарю вас, — кивнула Анна, забирая узелок: Леокадия, безутешно рыдавшая над уже поросшим травою холмиком, даже не обратила внимания на его слова.

Пристав еще в растерянности помялся немного, потоптавшись на месте, а потом козырнул и ушел — что тут скажешь, разве такому горю слова помогут? Никита, уже окрепший после возвращения из тюрьмы, тоже переживал и все смахивал слезы, предательски набегавшие на глаза. И лишь Анна сохраняла сдержанность и внешнее спокойствие, которые питала решимость дойти до поставленной перед собой цели. Анна не могла позволить себе проявить даже вполне понятную и оправданную слабость. Конечно, иногда и слезы бывают оружием, но сейчас от нее требовалось иное — сосредоточенность и способность рассуждать здраво и логично. Быть может со стороны, это могло быть кем-то воспринято за черствость, но — если бы кто знал, как ей давался этот стоицизм!

— Нам пора возвращаться, — тихо и ласково сказала Анна, услышав, что Леокадия больше не плачет, а просто тихо безучастно сидит на земле, раскачиваясь из стороны в сторону.

Вместе с Никитой они подняли молодую женщину под руки и повели к карете, чтобы ехать в Петербург.

— Вы можете не беспокоиться, — по дороге говорила ей Анна, — мы позаботимся о том, чтобы на могиле вашего батюшки было установлено надгробие и крест с именем. И вы сможете в любое время навещать его, только сообщите о своем желании отправиться в Двугорское заранее, и я всегда распоряжусь об экипаже для вас.

— Вы так много делаете для моей семьи, — еле слышно промолвила еще не отошедшая от слез женщина.

— Я чувствую ответственность за то, что случилось с вашим отцом, — кивнула Анна, — и вам не стоит считать себя обязанной мне.

— Странно, — вдруг сказала Леокадия, рассматривая вещи лежавшие в узелке, переданном для нее приставом. — Неужели отец ездил в Горы?

— О чем вы? — не поняла Анна, обращая внимание на книжицу, похожую на часолов, которую Леокадия держала в руках и растерянно перелистывала страницу за страницей.

— Это кулинарная книжка моей матушки, — пояснила молодая женщина. — Елена, моя сестра, давно обещала вернуть ее, но все ждала оказии — хотела и нас повидать, и долг отдать. Так значит, отец заезжал к ней?

— А есть ли там что-либо необычное? — быстро спросила Анна: вдруг Каблуков использовал книжицу для тайных записей.

— Нет, — покачала головой Леокадия. — Здесь только рецепты. Елена сказала, что все Горы перенимали их у нее. Особенно соленья пользовались большим спросом — матушка была мастерица на засолку овощей и капусты.

— Горы? — переспросила Анна, чувствуя подступившее к горлу волнение.

— Это имение ее мужа в соседнем с Белозерским уезде, — кивнула ее спутница, и Анна вздрогнула: так вот, что вычислил Каблуков!

Отгадка все время лежала на поверхности: в один миг таинственные инициалы мужчины и женщины, ставшими приемной семьей для внебрачного сына барона Корфа и название имения, в котором жила старшая дочь сыщика Каблукова, слились в одно слово. Б.Е. и Р.Г. — гора! Берг — такова была фамилия старого полкового приятеля Ивана Ивановича, небогатого помещика, которого он иногда вспоминал. У Берга, кажется, была бездетная дочь, которая вышла замуж за человека много старше ее. Они жили где-то поблизости, и оба очень страдали от отсутствия детей. Фамилии ее мужа Анна не знала и поэтому никак не могла связать случайно и вскользь упоминавшееся в разговорах отца и Ивана Ивановича имя сослуживца с поисками ответа на вопрос — а был ли мальчик? Конечно, опытный сыщик, Каблуков дотошно расспросил Петра Михайловича обо всех общих знакомых и проверил все варианты. Вряд ли он, так сильно озабоченный выполнением дорогостоящего заказа, стал бы тратить время на простую поездку в гости к дочери, чтобы повидать ее. Нет-нет, он ездил в Горы за информацией, и она оказалась для него роковой. А значит — именно той, которую он искал!

Анна не могла поверить своей удаче. Но, если это так, то почему Берги, которых Иван Иванович почитал за порядочных людей, ничего не сообщили о том, как живет сын барона и почему их имена даже не упоминались в документах, представленных «наследником»? Во всем этом следовало немедленно разобраться, и на следующий же день Анна с Никитой выехали в Горы.

Ее радостное настроение передалось и правившему лошадями Никите: коляска буквально летела, порой опасно накреняясь на поворотах. И Никита так и гнал бы, если бы Анна, наконец, не взмолилась и не попросила его соизмерять свое стремление побыстрее раскрыть беспокоившую всех тайну с привычной для российских дорог предрасположенностью к ухабам…

Старшая дочь Каблукова, по мужу Рокотова, была на сестру не похожа — возможно, в том сказался здоровый деревенский климат и спокойная семейная жизнь, но выглядела она цветущей и всем довольной. Известие о смерти отца ее опечалило, но по тому, как обрадовалась она появлению детей, набежавших посмотреть на столичных гостей (а было их у Елены четверо — мал-мала меньше), Анна поняла, что Елена, в отличие от своей сестры, оставшейся без единственного близкого, кроме маленького сына, человека, скоро утешится.

— Так ведь батюшка не сказал, зачем приезжал, — вспоминала Елена. — Вот только знаю, что он в церковь ходил да на кладбище. А еще про соседей наших спрашивал, Фильшиных. Они вроде как давно отсюда уехали, а усадьба их все заброшенной стояла. Но вот недавно, говорят, там кто-то поселился — может, родственники их, Дарья-то Христиановна бездетная была.

— Как бездетная? — растерялась Анна, подумав: неужели я ошиблась? — Говорили же, что она усыновила какого-то мальчика!

— Так когда-то было? — кивнул муж Елены, отставной майор, седой с усами и бакенбардами в стиле Его Императорского величества. — Умер у них мальчик, вот они с горя и с места снялись. Тяжело переживали и потом уехали, точно помню, что уехали. С того, кажется, лет пятнадцать прошло.

— Ничего себе поворот, — сказал Никита, растерянно почесывая затылок, когда они с Анной вышли из дома сестры Каблукова. — Это сколько ребенок, если он был у них, прожил — года три-четыре всего?

— Пять, если быть точным, — подсчитала Анна. — Это-то и странно, ведь судя по письмам, что я видела у Викентия Арсеньевича, приемные родители жизнь мальчика до десяти лет описывали. И даже позже, если вспомнить письмо, которое самозванец предъявил Викентию Арсеньевичу.

— Что-то тут не сходится, — признал Никита и вздохнул. — А теперь-то мы куда?

— По следам погибшего Каблукова, — промолвила Анна. — В церковь да на кладбище.

Приходский священник, отец Павел, рассказал им, что был у него разговор с отцом Елены Рокотовой, и тот просил у него книгу записей рождения и смерти. Только в церкви сейчас лишь копия осталась — оригинал несколько лет назад украли: до сих пор неизвестно, кто на церковную утварь посягнуть решился и грех на душу взял. А книга, видать, под руки подвернулась: может, думали, что это древний фолиант какой, она ведь в хорошем кожаном переплете была с золотом и металлической застежкой — подарок одного купца, который заказал ее в благодарность за то, что за могилой его родителей на кладбище всегда хороший уход был.

По просьбе Анны священник сходил за копией книги и позволил ее пролистать. И странное дело: в ней не оказалось одной страницы — свидетельства о смерти как раз того года, когда по подсчетам Анны и со слов отставного майора Рокотова Фильшины похоронили своего ребенка. Первым делом Анна заподозрила в том самозванца, но потом сообразила, что, скорее всего, он прибрал к рукам настоящую книгу. А вот лист с записью, вырванный из копии — это последствия посещения церкви сыщиком Каблуковым. И, так как задание у него было неофициальное, то и методы сбора информации, вполне возможно, тоже были далеки от благородных.

— Думаю, что именно эту бумагу Каблуков хотел передать отцу в тот день, когда ты не смог явиться на встречу в трактире, — с необъяснимой уверенностью сказала Анна, пока они с Никитой шли по кладбищу: отец Павел довольно подробно и точно указал им дорогу до фамильного участка Фильшиных.

— Значит, теперь оба доказательства пропали? — обреченно вздохнул Никита.

— Неодушевленные — да, — кивнула Анна, — но, возможно, нам удастся найти живых свидетелей. Например, Дарью Христиановну Берг, если она еще жива и ее не постигла участь моего отца и сыщика Каблукова. О!..

От неожиданности Анна остановилась и замерла: они дошла до ограды, за которой стояли несколько надгробий с крестами, и среди них — маленький с надписью «Иван Иванович Фильшин (Берг) 1830–1835. Невинное создание, невысказанная печаль».

В этот момент какая-то тень метнулась от соседних с оградой кустов орешника, и Никита инстинктивно бросился следом за неизвестным. Анна, опешив от неожиданности, еще с минуту взирала на надпись на кресте, а потом устремилась догонять Никиту, которому удалось настигнуть убегавшего. Правда, случилось это уже на пороге старого, заброшенного имения, задним двором выходившего на деревенский погост.

— Что вам нужно от меня? — в голос закричала какая-то женщина, бесполезно пытаясь вырваться из крепких объятий Никиты, чтобы попытаться скрыться в доме. — Кто вы?

— Да ослабь же ты свою медвежью хватку, Никита! — велела Анна, видя, что женщина эта бледна и немолода уже. — Простите, что так напугали вас! Отец Павел сказал, что иногда тут промышляют воры, вот мой управляющий и расстарался. Не бойтесь нас. Меня зовут Анастасия Петровна, баронесса Корф, и я пытаюсь найти здесь следы моего пропавшего родственника.

— А-а-а! — простонала женщина и потеряла сознание.

— Это еще что такое? — растерялся Никита, едва успев подхватить несчастную на руки. — В дом, что ли, ее занести?

Анна кивнула и, пока Никита поднимался по ступенькам на крыльцо, пошла к колодцу набрать воды, чтобы привести незнакомку в чувство. Однако обморок оказался затяжным, и женщина сразу от холодной воды не очнулась, а лишь замычала что-то, а губы и веки ее при том были плотно сжаты. Тогда Анна стала оглядываться вокруг — не отыщется ли где флакончик духов или нюхательная соль: Никита внес несчастную в ближайшее помещение — на кухню. Но все было тщетно — в доме, как будто и не жили совсем, и даже наоборот, если и пребывал здесь кто, то имел явное намерение уехать — в прихожей у двери стоял старый кожаный саквояж.

Наконец, женщина очнулась и, разомкнув губы, прошептала — пить. Анна немедленно поднесла ей найденный у колодца ковшик ко рту и, приподняв голову, подождала, когда она сделает несколько глотков. А потом они вместе Никитой усадили женщину поровнее на стул, обивка которого, как и все вокруг, свидетельствовала о запустении и была изъедена молью.

— Корф? Вы сказали — Корф? — промолвила женщина и, когда Анна подтверждающе кивнула, добавила: — Я знала, что этот час придет…

— Вы знаете меня? — удивилась Анна.

— Барон Иван Иванович Корф — ваш муж или отец? — продолжала спрашивать женщина, не отвечая на ее вопрос и внимательно вглядываясь в черты ее лица.

— Нет, — покачала головой Анна. — Я — жена его сына, Владимира.

— Ах, Владимира, — кивнула незнакомка. — И он тоже здесь?

— Мой муж умер, — тихо сказала Анна. — Но откуда вы так хорошо знаете мою семью?

— Мой отец когда-то служил вместе с бароном Корфом, — сказала женщина. И Анна поняла:

— Так вы Дарья Христиановна Берг? То есть — по мужу Фильшина? Вы — та, кому Иван Иванович отдал на воспитание своего незаконнорожденного сына?

— Значит, вы все знаете, — устало вздохнула женщина. — И вы искали меня, чтобы наказать за содеянное? Я же говорила, эти деньги рано или поздно погубят нас…

— О каких деньгах вы говорите? — растерялась Анна.

— О тех, что мы с мужем расходовали в течение десяти лет, скрыв от барона Корфа смерть его малыша, — после продолжительной паузы призналась женщина.

Она рассказала им все — как ее, еще не оправившуюся от потери приемного сына, умершего по малолетству в осложнение от простуды, муж уговорил не открывать барону Корфу правды. Где мы еще найдем такую возможность, чтобы жить, ни о чем не заботясь, убеждал ее супруг, и она, днем и ночью плакавшая по ушедшему Ванечке, понимая, что больше уже не выпадет ей такой случай, чтобы дитя усыновить, согласилась с ним, желая избежать хотя бы нищеты.

Как оказалось, муж за деньгами на содержание приемыша ездил в Двугорское сам, и порой барон давал денег на год, а когда и на три — тут Анна вспомнила, что Иван Иванович однажды уезжал в путешествие в Индию и Гималаи, путем Александра великого, как он сам любил рассказывать ей. Письма же писала барону Дарья Христиановна — водила пером по бумаге и плакала, ибо полюбила мальчика, как своего, и потому все, что сообщала она о сыне барону, не было абсолютной неправдой — так она представляла себе его прогулки по лесу и поездки на санях, занятия по школьным предметам и закону Божьему. Мальчик жил в ее воображении, и она постоянно говорила с ним и даже покупала к дню рождения подарки. Муж, конечно, злился на нее за эти траты, но в конечном итоге, поворчав, прощал — все равно в остатке оставалось достаточно для того, чтобы жить спокойно и безбедно.

Фильшин еще однажды встречался с бароном, и тот дал ему денег на три года, сказав, что собирается отвезти за границу дочь своего близкого погибшего друга, у которой заметный актерский талант, и он обещал позаботиться о ее будущем. Анна вздрогнула — это было незадолго до гибели Ивана Ивановича, отравленного княгиней Долгорукой. А потом, когда деньги эти закончились, Фильшины обнаружили, что от барона давно не было вестей. Хитрый опекун наведался как-то в Двугорское и узнал, что барон умер, сын его женился и уехал в Париж с молодой женой, а дела семьи теперь ведут новый управляющий и поверенный семьи Корф.

И тогда Фильшины испугались — какое-то время они еще сидели безвыездно в имении, опасаясь, что к ним придут и спросят — как и что и велят мальчика предъявить, но время шло, и, устав волноваться, они собрались и уехали в Москву, где их никто не знал, и мужу удалось устроиться там на службу. Дарья Христиановна домой вернулась недавно — супруг ее умер, и она не видела для себя иной дороги, кроме как в знакомые места, куда привезла гроб с его телом, чтобы захоронить на фамильном участке местного кладбища. А потом ей сказали, что, пока она по делам была в уезде, ею интересовался какой-то человек, говорили, что он гостил у Рокотовых и являлся хозяйке отцом. А так как Елена раньше рассказывала, что отец ее был в полицейских чинах и в столице человек уважаемый, Фильшина поняла, что прежнему делу дан ход. Она затаилась, и, хотя ничего не происходило вокруг нее, все же потом она решила не рисковать и уехала в Петербург, где проще затеряться. Дарья Христиановна уже и вещи собрала, но отправилась на прощание наведаться на могилу мужа и памятного ее сердцу Ванечки, где ее и застали Анна с Никитой.

«Однако, — подумала Анна, внимательно выслушав ее рассказ, — это не объясняет, откуда самозванец может знать все эти подробности, откуда у него письмо и крестик, который признала Сычиха».

Скажите, Дарья Христиановна, — спросила несчастную Анна, — а говорили ли кому-нибудь прежде о том, что поведали сейчас нам?

— Что вы! Мы так боялись разоблачения и каторги за этот ужасный обман, — воскликнула она и перекрестилась, но жест этот вдруг вызвал у ее памяти одно воспоминание, и она призналась: — Впрочем, был один раз. Я тогда в гости ездила к знакомой, в другой уезд, но на обратном пути заболела и попала в больницу при храме. Мне очень плохо было, и, предчувствуя скорую кончину, я остановила батюшку, который оказался рядом, — он причащал какого-то больного, умиравшего в соседней палате. Ему только и рассказала, все как было, ничего не утаив. Батюшка мне грехи отпустил, а я дальше плохо помню — жар у меня начался, думала, что помру. Но вскоре чудесным образом я поправилась и всегда считала, что причиной тому мое покаяние. Единственное, о чем жалею, что пропали у меня тогда крестик памятный, что я о Ванечке хранила, да письмо для барона Корфа неотправленное.

— А что же священник? — живо поинтересовалась Анна. — Его вы о пропаже не спрашивали?

— Не смогла я его найти, — с грустью промолвила женщина. — Хотела поблагодарить за помощь, а он — как сквозь землю провалился. Единственное только, что удивило меня — на другой день, как я из больницы вышла, встретила на улице человека, очень на него похожего. Но был он без рясы и с жандармами, а уж они перед ним расступались и Андреем Платоновичем звали… Только он меня не признал, видно, я совсем плохая была после болезни.

— Невысокий такой, с лысиной и лицом неприятным с маленькими глазками? — с волнением в голосе спросила Анна.

— Именно так, — кивнула Фильшина. — Правда, мне в горячечном бреду он приятнее обликом показался.

— Не исключено, что было так, — кивнула Анна, — потому что это мог быть театральный грим.

— Он что же — актер? — растерялась Фильшина.

— Хуже, Дарья Христиановна, много хуже, — вздохнула Анна, уже догадавшись, о ком идет речь. — Человек этот страшно опасен, и вам сейчас стоит поехать с нами.

— Забалуев! — едва слышно подсказал Никита, перекинувшись с Анной понимающим взглядом, и встал с готовностью к выходу.

— Вы хотите меня арестовать? — испугалась Фильшина.

— Нет, — поспешила успокоить ее Анна. — Я всего лишь хочу, чтобы вы помогли мне вразумить одно бедное материнское сердце, которое все еще верит в то, что сын ее жив.

— Мать Ванечки? — почти беззвучно прошептала та.

— Да, — кивнула Анна. — Обещаю вам, что старого никто не помянет и ни в чем вас не укорит. Мы увезем вас в Петербург и станем надежно охранять. Одного прошу — помогите мне образумить несчастную и позволить ей увидеть в том, кого она числит сыном, самозванца.

— Хорошо, я помогу вам, — согласилась Фильшина. — Грех мой велик, пора бы и иску пить его…

Глава 2 Обман

Теперь многое стало понятным. И уже ни у кого из близких к Анне людей не возникало сомнений: появление «барона Корфа» — умысел, однако доказательств тому было недостаточно. Тайной по-прежнему являлась личность самого «барона». И главное: между правдой и заговором все еще стояла Сычиха, непреклонная в своем убеждении, что «самозванец» — ее сын.

Имя Забалуева объяснило все — и появление Шулера, и участие в деле Долгорукой, как и прежде посчитавшей себя вольной творить злодейство безнаказанно, и самоуверенность «барона», который вел себя в имении как хозяин, а с Анной — на равных. Забалуев прекрасно знал не только прошлое Корфов и их соседей, но, наверное, следил за их жизнью все эти годы, пользуясь своим положением тайного агента могущественного графа Бенкендорфа. Именно эта власть научила Забалуева умению находить слабые стороны людей и бреши в исполнении закона. Кто же станет удивляться, что ему, прекрасно владеющему искусством обмана и подлога, пришло в голову нажиться на горе семей Корфов и Долгоруких, когда Анна и Владимир бесследно пропали на чужбине?

Конечно, никто из участников событий десятилетней давности не поверил обещанию сильных мира сего примерно наказать Забалуева, после того, как раскрылись его интриги в Двугорском. Андрей Платонович был слишком хорош в своем черном деле, и его высокий покровитель не мог потерять столь прекрасного исполнителя подметных дел. А история, рассказанная Дарьей Фильшиной, только подтвердила это — Забалуев по-прежнему был непотопляем и в почете у тайной полиции. Ему, казалось, ни время, ни перемены в руководивших им чинах, не угрожали. А его опасные для благородных душ и горячих сердец «таланты» все так же пользовались спросом у тех, кому он всегда служил верой и правдой. И как обычно — не в ущерб своим личным и далеко не бескорыстным интересам.

Анна прекрасно понимала, что тягаться с Андреем Платоновичем будет занятием нелегким. Тем более что он все еще оставался в тени, и никаких подтверждений взаимодействия Забалуева с новоявленным «Иваном Ивановичем» не имелось. Единственное преимущество, которое было сейчас у Анны, — ее секретный козырь, приемная мать настоящего сына барона Корфа. Та, кого Забалуев, по всей видимости, считал давно умершей, а значит для себя — неопасной. И теперь только от нее зависело прозрение Сычихи и дальнейшее разоблачение самозванца. Но надо было спешить — Забалуев и раньше славился своей осведомленностью, кто знает, какой следующий ход ожидал их. И кто мог сказать — наблюдает ли Забалуев за всем происходящим издалека, или ходит между ними, искусно скрываясь под неприметным гримом, и вникает во все, о чем они говорят и что намерены предпринять. И поэтому вывод мог быть только один: действовать как можно быстрее и решительнее!

Назавтра же поутру Никита уехал с кучером Репниных Василием в Северск, увозя в карете переодетую богомолкой Дарью Фильшину, которая должна была встретиться в монастыре с Сычихой и рассказать ей все, что знала о ее сыне. Анна же, прогуляв детей в Летнем саду, отправилась после обеда на Васильевский: она обещала Леокадии, провожая молодую женщину из Двугорского, по возвращении сходить с нею в церковь — помянуть ее отца и поставить свечки за обоих усопших: князя Петра и нанятого им сыщика. Обратно Анну ждали к вечеру — Зинаида Гавриловна принесла слух о приезде в столицу известного гипнотизера Людвига ван Вирта, и даже Лиза с разрешения врача умолила взять ее с собою в Эрмитажный театр, где заезжий артист давал свои представления.

Однако коляска, подъехавшая к особняку на Итальянской, ближе к условному часу привезла не Анну. И, когда незваная гостья вошла в гостиную, среди собравшихся в гостиной поначалу воцарилась неловкая тишина — на пороге стояла Наташа. Но, хотя князь Александр весьма выразительно нахмурился, Зинаида Гавриловна не позволила ему устроить сцену — она с самой любезной улыбкой раскрыла дочери свои объятья. И удивительное дело! — Наташа бросилась к ней навстречу с давно забытой в этом доме горячностью.

— Маменька! — Княжна припала к руке матери, осыпая ее поцелуями. — Вы не отвергаете меня?

— То, что ты отвергаешь законы приличия, еще не означает, что я должна лишать тебя своей любви, — кротко улыбнулась Зинаида Гавриловна дочери, обнимая ее и жестом приглашая присесть рядом. — Но ты же не хочешь сказать, что пришла лишь за тем, чтобы убедиться в этом?

— Не только, — кивнула Наташа, — я хотела увидеться с Анастасией.

— Что-нибудь случилось? — встревожилась Лиза.

— Нет, — покачала головой княжна, — но именно потому, что она говорила со мной, и ее слова возымели над моими чувствами неожиданное действие — я прозрела.

— И что сие должно означать? — насторожился князь Александр: непредсказуемость дочери, неотразимо действовавшая на ее поклонников, всегда смущала и часто — пугала князя. Большой сибарит, Репнин-старший не любил новшеств и неожиданностей, ему нравились в жизни определенность устоев и гарантия правил.

— Я пришла, чтобы объявить вам и Анастасии, что приняла решение оставить двор Их высочеств и удалиться из Петербурга, правда, пока не знаю — куда, — развела руками Наташа. — Быть может, я решусь ехать в Италию или в Лондон, но я уже сообщила Марии Александровне о своем решении, и она милостиво приняла его.

— А как же… — начал было князь Репнин и осекся под испепеляющим взглядом жены, которая тут же перехватила инициативу в разговоре.

— Не могу утверждать, что уверовала в твое благоразумие, — кивнула княгиня, — но за последние несколько лет это самые разумные слова из тех, что ты произносила в нашем присутствии…

— Ваши сиятельства, — в гостиную с поклоном вошел дворецкий, — карета подана.

— Вы куда-то собрались? — удивилась Наташа, зная, что последнее время матушка ее больше принимала гостей на дому, а отец с его врожденной леностью был рад любому случаю избегнуть необходимости появляться на людях, и это нежелание выходить из дома у него особенно обострилось после того, как слухи о романе Наташи с наследником престола стали достоянием гласности и обсуждались практически каждым в их кругу.

— Разве ты не знаешь, — удивилась княгиня, — в Петербурге дает представления сам Людвиг Ван Вирт!

— Ах, этот гипнотизер! — усмехнулась Наташа. — Он уже демонстрировал свое искусство при дворе, и, должна сказать, имел огромный успех у наших дам.

— И у тебя? — хитро улыбнулась Лиза.

— В данном случае, наоборот, это мне сопутствовал успех, — в тон ей непринужденно и даже излишне игриво рассмеялась та.

— А я подумала было, что ты можешь составить нам компанию, — без особого сожаления сказала княгиня, поднимаясь к выходу. Принять на грудь покаявшуюся блудную дочь — это одно, а появляться с нею в обществе, когда вокруг все только и говорят о ней и наследнике, — немного другое.

— Неужели мы не станем ждать Анастасию? — заволновалась Лиза, опираясь на руку Татьяны, которая подошла к ней, чтобы помочь встать.

— Но мы же не будем ждать ее вечно, — пожала плечами Репнина-старшая. — Баронесса может приехать чуть позже. Она легко найдет нас в нашей ложе. Говорят, его сеансы затягиваются до полуночи, так что она ничего не пропустит. Разве что самую малость.

— В таком случае я остаюсь, — решительно сказала Лиза. — Я никуда без сестры не поеду, дождусь ее здесь, и мы вместе присоединимся к вам в театре.

— Как хотите, — кивнула княгиня. — Мы велим кучеру, чтобы он вернулся за вами, как только мы окажемся на месте. Натали?

Княгиня спросила так для проформы, скорее желая убедиться, что дочь не передумала, и Наташа поняла ее: подошла успокоить и еще раз расцеловала в обе щеки, давая жестом понять — идите, это без меня.

— И все же жаль, что Анастасии сейчас нет, — вздохнула Репнина, после ухода родителей свободно расположившись на диванчике, где до того сидела с матерью. — Боюсь, пока она вернется, мой пыл раскаяния иссякнет, и я не смогу быть столь же искренней, как пять минут назад.

— Однако при чем здесь сестра? — не утерпела поинтересоваться Лиза.

— Она открыла мне глаза на то, что было недоступно моему взору, затуманенному страстью, — немного смущаясь, промолвила Наташа. — И я действительно бесконечно благодарна ей за умение оказывать людям услуги, на которые решился бы не всякий. Говорить правду в глаза, прекрасно при этом понимая, что вряд ли подобная откровенность будет принята с любезностью, — опасно, но Анастасия лишена подобного страха и заслуживает искреннего уважения.

— О да, — с волнением промолвила Лиза. — Это у нее в крови… А вот, кстати, и она!

Однако звук легких шагов принадлежал незнакомой обеим дамам молодой женщине, одетой просто, но чисто и со вкусом.

— Вы кто? — Репнина по праву старшей в их семейном доме вопросительно взглянула на вошедшую.

— Прошу любезно извинить меня, — смутилась та, — но возможно, вы слышали обо мне, меня зовут Леокадия Ерастова, я дочь Ильи Сергеевича Каблукова…

— Конечно, конечно, мы слышали о вас, — поспешила предупредить следующий вопрос Наташи Лиза, взглядом дав понять ей — я потом все объясню. — Но что привело вас к нам в такой неурочный час, ведь вы, насколько я помню, должны были встречаться сегодня с Анастасией Петровной?

— Точно так, ваше сиятельство, — подтвердила молодая женщина, — и я пришла вернуть баронессе ее сумочку, которую она оставила у меня.

— Что значит оставила? — растерялась Лиза. — Вы разве вернулись не с ней?

— Я приехала одна, — сказала Леокадия. — Анастасия Петровна вышли из церкви, чтобы раздать милостыню, — она взяла с собой лишь кошелек с мелочью, вы, должно быть, знаете, что на площади у Васильевской не только просят подаяние, но могут и обворовать. А когда я зажгла последнюю свечу и поспешила за ней, то нигде ее не нашла. И тогда я подумала, что она заторопилась домой — баронесса говорила, что вы собираетесь сегодня вечером в театр, а мы немного задержались перед образами. Я вернулась домой и, когда меня навестила матушка моего покойного мужа, оставила сына с нею и решила сама заехать к вам и вернуть забытую ею сумочку.

— Что значит — вышла и не вернулась? — с нескрываемым недоумением приподняла брови Наташа. — Анастасия не взяла из дома коляску?

— Только до Васильевского, — кивнула Лиза, чувствуя, что кашель вновь подступает к горлу. — Кучер передал, что она отпустила его, сказав, что наймет извозчика на обратном пути.

— Так вы хотите сказать, что ее сиятельство пропала? — вздрогнула Леокадия, невольно произнеся вслух мысль, которая одновременно пришла в голову каждой из женщин.

— А вы уверены, что она не осталась в церкви и, решив, что разминулась с вами, не принялась искать вас? — прошептала побледневшая Лиза.

— Что вы, — покачала головой Леокадия, — я обошла все вокруг и даже спрашивала нищих у церкви, не видел ли кто Анастасию Петровну, но они ничего не могли мне сказать.

— Не могли или не хотели? — нахмурилась Наташа. — Эта площадь перед Васильевской пользуется дурной славой, и зачем она вообще туда пошла?!

— Сестра обещала этой женщине поставить свечку за ее отца, — вынуждена была пояснить Лиза. — Господин Каблуков — сыщик, которого нанял отец, чтобы разобраться в одном важном деле, и он погиб, выполняя это поручение. Так же, как и наш батюшка…

— Петра Михайловича убили? — воскликнула Наташа. — Час от часу не легче! Чего еще я не знаю, из того, что касается близких мне людей?

— Это долгий рассказ. — Лиза незаметно кивнула в сторону своей гостьи, давая понять Наташе, что не хотела бы обсуждать этот вопрос в ее присутствии. — Сейчас важнее понять, что же случилось с Настей. Скажите, Леокадия Ильинична, вы уверены, что обошли и опросили всех?

— Конечно, — с горячностью подтвердила та, — но я никак не могла подумать, что Анастасия Петровна не вернулась тогда же домой, и просто хотела оказать ей любезность за все то добро, что она сделала для моей семьи, и сама принесла оставленную ею сумочку.

— Благодарю вас, — решительно сказала Наташа, видя, что волнение на лице Лизы перерастает в серьезную тревогу, и поднялась проводить их неожиданную гостью, — вы поступили благородно, но, если позволите, мы бы хотели остаться сейчас наедине.

— Да-да, — смущенно пролепетала та и со слезами на глазах поспешила к выходу вслед за дворецким, явившимся на звонок колокольчика, которым требовательно и громко потрясла Репнина. Леокадию задела и отчасти покоробила поспешность, с которой незнакомая ей важная дама выпроводила ее. Молодая женщина была небогата, но горда. И главное — ни в чем не чувствовала за собой вины… Ох уж эти господа! Когда им требуется помощь простого человека — готовы амброзией из райских садов напоить, а потом — выставляют за дверь, как никчемного попрошайку…

— Тебе стоило быть с этой женщиной повежливее, — укоризненно сказала Лиза, — она — такая же пострадавшая в этой истории, как и мы с Настей.

— А тебе стоило бы немедленно рассказать мне, все что знаешь, чтобы я не выглядела нелепо перед нею или кем-либо другим, — парировала Наташа.

— Разумеется, — не могла не признать справедливость ее требования Лиза, — но сейчас куда важнее выяснить, что случилось с Настей!

— Ваше сиятельство… — прервал их разговор перепуганный насмерть дворецкий, широко распахивая дверь в гостиную и пятясь от входившего в нее полицейского.

— Премного извините за вторжение и невольное беспокойство, позвольте представиться, — браво козырнул вошедший, — полицмейстер Жуков. Простите, что потревожил вас в столь поздний час, но я хотел бы знать, не здесь ли проживает некая Анна, светловолосая женщина, худощавого телосложения?

— Анна? — не сразу поняла Наташа, но Лиза опередила ее:

— Вы говорите о баронессе Анастасии Петровне Корф? Это моя сестра. Где она, что с ней? Да говорите же, офицер!

— Не извольте беспокоиться, — снова козырнул полицмейстер, — только что доставили в наилучшем виде. То есть в таком, какой нашли.

— Что значит — нашли… — Лиза, казалось, была готова упасть в обморок.

— Заносите! — откашлявшись, зычно крикнул полицмейстер кому-то вглубь коридора, и через минуту двое городовых на руках внесли в гостиную Анну: она была как будто на себя непохожа — бледна и металась, как в беспамятстве, просила пить и все звала папеньку. — Куда изволите положить?

Растерявшаяся от увиденного Репнина встала с дивана и молча указала — сюда. Потом оглянулась на Лизу — та медленно поползла вниз с кресла, и Наташа метнулась к ней, чтобы поддержать.

— Ой, лишенько! — вскричала вбежавшая на шум, поднятый городовыми, Татьяна и, запричитав, бросилась к Анне, чтобы подхватить ее голову, беспомощно раскачивавшуюся из стороны в сторону. — Что же это такое, а? Как же это?!

— Значит, вы признаете в доставленной даме упомянутую Анну? — уточнил полицмейстер, цыкнув на городовых, чтобы они удалились — нечего здесь ковры сапожищами топтать.

— Но кто сказал вам, что ее имя Анна? — удивилась Репнина, приводя Лизу в чувство, которая, едва очнувшись, схватилась за ее руку, точно это была соломинка для утопающего.

— Какой-то нищий нашел ее в переулке от Васильевской церкви и сказал, что назвалась она Анною и велела отвести себя в особняк князя Репнина на Итальянскую, — снова услужливо козырнул полицмейстер.

— Ничего не понимаю, — прошептала Лиза, и в голосе ее было столько отчаяния, что Наташа поняла — если она тотчас же не начнет здесь руководить, то у нее на руках окажутся сразу две больные женщины.

— Что же, — кивнула Наташа, — вы все сделали правильно. Я — княжна Репнина и подтверждаю, что эта женщина — моя родственница, баронесса Анастасия Петровна Корф, которую мы в кругу семьи зовем Анною. Благодарю вас за помощь, офицер, я запомню вашу фамилию, и, поверьте, ваш поступок будет отмечен начальством, которому я не премину сообщить о содействии, которое вы оказали моей родственнице. Вы можете быть свободны.

— Что с нею? — едва слышно всплакнула Лиза, глядя, как Татьяна безрезультатно пытается привести Анну в себя. — Я этого не переживу…

— Немедленно прекратите панику, княгиня! — властно велела ей Репнина и приказала Татьяне: — Ты вот что, зови всех слуг и проследи, чтобы Анну перенесли в ее спальную, да не разбудите детей, не хватало, чтобы еще они стали волноваться.

— А ты куда? — испуганно воскликнула Лиза, растерянно догоняя взглядом направившуюся к выходу Наташу.

— В театр, — на ходу бросила та. — Да не смотри так на меня, я не сошла с ума. Я привезу доктора Вернера. Игнатий Федорович сего дня приглашен сидеть в комиссии, которая будет изучать сеанс гипноза Людвига Ван Вирта. И, пожалуйста, возьмите все себя в руки — с Аней, похоже, случилась беда, и ей будет нужна не только наша помощь, но и духовная поддержка. Ждите, я постараюсь обернуться как можно быстрее. Да, и велите, чтобы нагрели горячей воды…

Нельзя сказать, чтобы доктор Вернер обрадовался появлению княжны Репниной за кулисами театра. Он уже давно мечтал стать свидетелем разоблачения шарлатана-гипнотизера и потому с легкостью согласился войти в число экспертов, которые станут оценивать его выступление. Доктор Вернер, как и большинство его коллег, считал сеансы гипноза трюкачеством и отчасти сговором и желал лично убедиться в действенности общения мага с потусторонним миром и человеческим подсознанием.

Еще загодя, едва только слухи о возможном приезде в Россию Людвига Ван Вирта, достигли медицинских кругов Петербурга, в среде пациентов доктора Вернера и его товарищей по цеху возникло брожение, которое подогревалось ажиотажем, всколыхнувшем столичную общественность. Гипнотизер, повсюду имевший невероятный успех у экзальтированной части женского населения, воспринимался многими дамами как фигура мистическая и оттого — желанная. Это, несомненно, порождало скепсис у мужчин и, как следствие, — потребность к разоблачению, давшую жизнь идее присутствия на сеансе магии авторитетных петербургских медиков, которые и сами были не прочь унизить выскочку и уже заранее предвкушали торжество научной мысли.

— А ваши проблемы не могут подождать? — не очень любезно осведомился у Наташи доктор Вернер, когда она настоятельно потребовала, чтобы он немедленно отправился вместе с нею в дом ее родителей.

— Нет, — взволнованно настаивала Наташа, — дело очень важное. Моя родственница, баронесса Корф серьезно заболела.

— Но я днями, навещая Елизавету Петровну, виделся с ее сестрой, и Анастасия Петровна показалась мне вполне здоровой, — удивился доктор. — А что она говорит, какие называет симптомы?

— В том-то и дело, что она не говорит! — воскликнула Наташа. — И никого не узнает, только бормочет что-то непонятное и зовет погибшего отца. Она как будто в беспамятстве и вы глядит ужасно!

— Странно, странно, — пробормотал Вернер, все еще беспокойно оглядываясь на коллег, не без споров о старшинстве занимавших места на сцене — в ряду, специально устроенном для них по этому случаю. — Итак, вы говорите, баронесса плоха?

— Очень плоха, Игнатий Федорович (доктор поморщился — немецкое Теодорович плохо приживалось среди его высокопоставленных клиентов), — настойчиво и с заметным раздражением повторила Наташа, и доктор понял, что дальнейшее уклонение от исполнения своих прямых обязанностей впоследствии может быть неправильно истолковано Репниными, все еще имевшими вес при дворе, тем более в свете отношений между княжной и… сами понимаете, кем.

— Хорошо, хорошо, — с досадой сказал доктор и, кинув последний, полный неподдельной зависти к более удачливым коллегам взгляд, бросил стоявшему неподалеку служителю, всего несколько минут назад принявшему у него цилиндр. — Подайте! Я уезжаю.

В доме меж тем царила тихая паника. Анну с помощью слуг перенесли в спальную, но раздевать не решились — ждали доктора. Лиза, сидевшая на кровати рядом с сестрой и державшая Анну за руку, все время поглядывала на часы — ей казалось, что время остановилось и ничего не происходит. Прибежавшая от детской Варвара пыталась было запричитать, но Татьяна так шикнула на старуху, что та тотчас же затихла и, сев в ногах Анны, принялась растирать ей оледеневшие ступни. Татьяна хотела ее прогнать — как бы старая хуже не сделала, но Варвара посмотрела на нее грозно и буркнула — и не таких возвращала!

Наконец, появились Наташа с Вернером, и тот первым делом прогнал от кровати Анны всех, позволив остаться только Татьяне, которая подавала ему воды для рук и полотенце. Остальные ждали в гостиной, и Наташа, как самая выдержанная, то и дело успокаивала и подбадривала близкую к обмороку Лизу и косилась на все что-то бормотавшую Варвару. И лишь когда Игнатий Теодорович вышел, проведя у постели больной по их ощущению довольно много времени, в гостиной воцарилась тишина, и все воззрились на доктора с надеждой и одновременно опасением — выражение его лица явно не обещало им хороших новостей.

— Итак, — не выдержала Наташа, когда доктор с ее разрешения присел в кресло и принялся в растерянности почесывать гладко выбритый подбородок. — Что вы скажете, Игнатий Федорович? Что с ней?

— Боюсь, дорогая княжна, — после некоторой паузы сказал доктор, — что вы были правы. Анастасии Петровне действительно плохо и, не побоюсь утверждать, — даже очень плохо. Что же касается диагноза, то я подозреваю у нее удар.

— Настю убили? — вскричала Татьяна.

— Вы слишком наивны, дитя мое, — покачал головою доктор. — Это совсем другое. Я внимательно осмотрел ее голову, руки и ноги — на теле нет никаких следов ушибов или борьбы. Единственное заметное мне изменение — это мускульное искажение с правой стороны лица, которое вызвало деформацию очертаний, что послужило причиной ваших слов, Наталья Александровна, о том, что это как будто и не она.

— Но что могло вызвать его? — прошептала Лиза.

— То, что я уже обозначил как удар. — Доктор с сочувствием посмотрел на нее. — Я подозреваю, что у Анастасии Петровны случился прилив головной крови. И в ее состоянии присутствуют все признаки к тому. У нее повышена температура тела, но при этом не наблюдается никаких симптомов простуды. Внимание рассеяно и заторможено, наличествует речевая дистрофия и паралитическая амнезия. Она практически не способна контролировать свои действия и главное — движение, координация, в той мере, какой она должна быть у нормального здорового человека, отсутствует, и все это весьма и весьма печально. Однако если говорить о причинах этого заболевания, то я могу лишь предполагать их. Науке известно только то, что, как правило, удары происходят спонтанно и по двум основным причинам. Во-первых, бывает фамильная склонность к чрезмерному давлению в сосудах крови, мы не раз сталкивались со случаями, когда дети умирали в том же возрасте, что и один из родителей, наделенных этим заболеванием.

— Но в нашем роду ничего подобного замечено не было, — растерянно сказала Лиза.

— Тогда остается только одно, — кивнул доктор. — Вполне возможно, что удар был вызван сильными переживаниями и волнениями, которым подвергалась ваша сестра в последний год и даже несколько дней…

— О да! — кивнула Наташа, которая в общих чертах уже знала о той борьбе, что Анна вела с самозванцем.

— А так как никто не может проконтролировать процесс накопления этих самых отрицательных эмоций, то нельзя и предугадать, когда случится кровоизлияние, — между тем продолжал доктор. — Разве только кто-то или что-то могло подтолкнуть его к ускорению. Кстати, вы не пытались узнать, что предшествовало заболеванию Анастасии Петровны?

— В том-то и дело, — развела руками Наташа, — что для таких подозрений у нас нет оснований. Женщина, с которой она ходила в церковь и оснований не доверять которой у нас нет, утверждает, что баронесса прекрасно чувствовала себя. У нее было столько планов, и мы ждали ее, чтобы вместе отправиться в театр. И вдруг — такое!..

— Что же, — смущенно улыбнулся доктор. — Это лишний раз говорит за то, что диагноз поставлен правильно. И я могу только сожалеть, что в свое время прохладно отнесся к тому, что баронесса не позволила себя осмотреть после возвращения в Петербург. Быть может, тогда мне бы удалось заметить какие-то симптомы, и я настоял бы на отдыхе, который единственно способен предотвратить подобный удар.

— Однако у нее есть шанс вернуться к здоровой жизни? — скорее потребовала, чем спросила Наташа.

— Шанс есть всегда, если на то будет воля Божья, — развел руками доктор. — Пока же мы бессильны немедленно восстановить все, что было разрушено при кровоизлиянии. Мозг человека — одна из величайших Его (Вернер многозначительно поднял к небу указательный палец) тайн, и нам не дано проникнуть в природу происходящего в человеческой голове.

— И что же — ничего сделать нельзя? — глухим от страдания голосом спросила Лиза, и Наташа немедленно подошла к ней, чтобы поддержать, понимая, что та близка к отчаянию.

— Еще раз повторяю — единственное лечение — отдых, — твердо сказал доктор Вернер, — в связи с чем, я пропишу сейчас лекарство, которое позволит баронессе постоянно находиться в глубоком сне, и прошу вас не торопить события и дать Господу возможность проявить свое благоволение к несчастной. Далее — настоятельно рекомендую никого к ней не допускать, особенно детей, — лишние эмоции могут вызвать рецидив болезни. Особо накажите слугам, чтобы высоко не ставили под ее головою подушку и, когда станут сейчас раздевать, то советую просто разрезать на баронессе одежду, чтобы не потревожить ее. Кормить больную следует легкими отварами с ложечки в перерывах между приемами лекарства. Что же касается сегодняшнего осмотра, то я сделал Анастасии Петровне надрезы — кровопускание позволит несколько ослабить давление в голове.

— Скажите, Игнатий Федорович, — задумчиво произнесла Наташа, — то, как вы описали действие удара, заставляет меня предположить, что даже если Анастасия поправится, то не скоро и не обязательно с тем же результатом, то есть с тем же состоянием, в каком была до этого случая?

— Вы спрашиваете, будет ли она нормально двигаться, говорить и, в конце концов, узнавать родных и близких? — вздохнул Вернер. — Увы, именно этой гарантии я вам как раз дать и не могу. Амнезия — одно из самых тяжелых последствий подобных болезней, так что ваши опасения на этот счет не случайны и вполне закономерны.

— И что же нам теперь делать? — заплакала Лиза, и тяжелый, мокрый кашель вновь вернулся к ней.

— То, что я уже рекомендовал, плюс — терпение. — Доктор поднялся, давая понять, что его возможности исчерпаны. — Но лично вам, уважаемая Елизавета Петровна, я бы советовал в определенном смысле составить вашей сестре компанию — доза лекарства, которое необходимо давать баронессе и которую я указал в рецепте, достаточна для двоих. Буду вам признателен, Наталья Александровна, если вы проследите за тем, чтобы и княгиня тоже регулярно принимала снотворное, она, как и прежде, нуждается в отдыхе, скоромном питании и хорошем уходе. Я же буду навешать вас через день и возможно приглашу для консилиума одного из своих коллег…

* * *

Неисчерпаемая энергия княжны Репниной, наконец-то, получила возможность обратиться во благо. Болезнь Анны оказалась тому прекрасным поводом, и Наташа решительно взялась за дело. И, когда все еще не подозревавшие о происходивших в их доме событиях, князь и княгиня вернулись вечером из театра, дочь торжественно объявила им, что завтра же снова переезжает на Итальянскую, чтобы взять на себя заботы по уходу за сестрами Долгорукими, а сына своего поручив няне и гувернантке. Лиза, конечно, пыталась сопротивляться, уверяя, что чувствует себя хорошо, а Зинаида Гавриловна, по обыкновению опережая обомлевшего от напора дочери Александра Юрьевича, призывала ее во всем положиться на врачей, но Наташа никого не слушала и вела себя, как полководец перед битвой — тоном, не допускающим возражений, раздавала приказания и определяла диспозицию как для слуг, так и для родных.

Она опять была в своей стихии — Наташа никогда не могла долго оставаться ни на одном месте и пребывать в одних и тех же обстоятельствах. Ей постоянно не хватало пространства и воздуха, она была полна идеями и устремлениями и потому среди придворной свиты всегда была на виду. Равновесие убивало княжну, отсутствие перемен иссушало ее душу. И Анна оказалась единственным человеком, кто понял, что на самом деле отношения Наташи с наследником достигли предела. Княжна не принадлежала к тому типу женщин, которые могли довольствоваться малым или находить выгоду в устоявшихся правилах игры. Наташа вообще не признавала власти правил над собой и поэтому рано или поздно, заигравшись, могла предъявить наследнику ультиматум, что было бы чревато последствиями, как для нее самой, так и для будущего страны. И, взывая к Наташе с пожеланием опомниться и вернуться на круги своя, Анна обращалась к голосу разума, который единственно имел влияние на строптивый и пламенный характер княжны.

Поначалу Наташа с негодованием отнеслась к попытке Анны поговорить с нею о ее отношениях с наследником — да кто она такая, чтобы указывать мне! Но зерна сомнения, брошенные в ее душу, дали свои всходы — как это всегда случалось с нею: неожиданно и быстро. Наташа просто не умела переживать — она с легкостью оставляла в прошлом и то, что ей было неприятно вспоминать, и то, что любой другой на ее месте лелеял бы, пусть даже в самых отдаленных уголках своей памяти. Княжна Репнина олицетворяла собою вечное движение и потому, принимая любое решение и немедленно исполнив его, впредь не возвращалась к нему и не обсуждала его ни с кем — даже с самою собой. Она не держала обид и никому ничего не прощала, потому что некому и нечего было прощать. Но Наташа ценила дружбу и благородство, и если оступалась сама, то не забывала ни руки, протянутой в помощь, ни сердца, даровавшего ей прощение. И потому сейчас своим первым долгом она считала заботу об Анне.

— К сожалению, я ничего не могу прибавить к тому, что уже сказали вам мои коллеги, доктор Вернер и доктор Серов, — уходя, развел руками лейб-медик двора, которого с согласия Вернера Наташа уговорила принять участие в консилиуме, устроенном, как и обещал Игнатий Теодорович, на третий день после того, как Анну нашли и доставили к Репниным полицейские. — Полагаю, вам, прежде всего, стоит набраться мужества и в молитвах о здоровье баронессы ждать улучшения, не пренебрегая советами, которые дали вам мои уважаемые коллеги.

— Как видите, княжна, — вздохнул Вернер, когда Серов и лейб-медик двора уехали, — оценка состоянию Анастасии Петровны была мною определена объективно…

— Но я и не сомневалась в вашем отзыве! — воскликнула Наташа, взволнованно перебивая его.

— Вы, Наталья Александровна, здесь совершенно ни при чем, — остановил ее доктор, — я и сам желал удостовериться в правильности поставленного диагноза, и столь широкий консилиум был мне просто необходим, ибо медицина — наука неточная. Но теперь и я уверовал в результаты своего анализа и еще раз хочу выразить вам свое сочувствие. Удар — болезнь непредсказуемая ни в своем появлении, ни в своем развитии. Уповайте на небо и будьте готовы к худшему.

— Что вы хотите этим сказать? — побледнела Наташа. — Анастасия может умереть?

— Вряд ли, баронесса еще молода и у нее довольно крепкий организм, — покачал головою доктор, — но она уже никогда не будет такой, какой вы знали ее до болезни. В таких случаях обычно и прежде всего страдает память, Крепитесь и позвольте мне навестить Елизавету Петровну — боюсь, то небольшое облегчение, что наступило с испытанными ею положительными эмоциями, вызванными возвращением баронессы, сейчас может быть подвергнуто серьезному испытанию.

— Да-да, разумеется, прошу вас, — растерянно промолвила Наташа, сопровождая доктора в комнату Лизы. Она была по-настоящему взволнована и растрогана до слез — как и все сильные личности, Наташа была невероятно сентиментальна и всегда глубоко проникалась чужим горем, но несчастия, обрушившиеся на близких ей людей, подкосили ее, и сейчас, она впервые была реально близка к отчаянию.

— Что за шум вы здесь устроили? — недовольно спросила она, когда, проводив любезно распрощавшегося с нею доктора, вернулась к комнате Анны и застала негромко, но весьма энергично споривших у двери Татьяну и Варвару.

— Да вот Варвара тоже головой подвинулась, — пожаловалась Татьяна. — Вбила себе в ум, что Анастасия Петровна — не Анастасия Петровна, а какая-то чужая женщина. Совсем ополоумела, старая!

— Я, может быть, и старая, да только голова моя на месте и внутри ее все ясно, яснее, чем божьим днем, — в ответ ей возмутилась Варвара и аж побагровела вся. — Ты Анечку малюткой на руках не качала, от вершка не растила, а я у нее еще и детей принимала, так что знаю родную всю, как облупленную!

— Что ты хочешь этим сказать, Варвара? — встревожилась Наташа, сама еще не понимая, что вдруг так обеспокоило старую няньку и почему это беспокойство столь стремительно передалось и ей самой.

— А то и говорю. — Варвара вся к ней прямо вперед подалась, видно почувствовала, что слова ее задели княжну за живое. — Не наша это Аннушка, не она это, не она! И моложе, и ростом выше. Вот вам крест, подменили ее.

— Так ведь и доктор даже сказал, что от удара она теперь переменится, и сама иначе выглядеть будет и нас может вообще не признать, — не сдавалась Татьяна.

— Доктор паче чаяния и прав, да только все это к нашей Анне не имеет никакого отношения, потому как не она в той комнате лежит, — стояла на своем Варвара. — А у меня на то свои приметы есть, а, когда я ее вчера обмывать стала, ни одной не нашла. И хотела тут же все рассказать да засомневалась — вдруг я сослепу да с печальных глаз через слезы не все разглядела. Вот и решила — сегодня еще раз взгляну и тогда уж перед барыней повинюсь, что все эти дни молчала.

— Вины-то как раз твоей здесь нет ни в чем, — успокоила няньку Наташа, — а за то, что о сомнениях своих рассказала — хвалю. Я вот что сейчас подумала, полицейским про нее какой-то нищий сказал, может, он Анастасию прежде видел и знал, кто она да что, а ошибиться каждый мог — у нас ведь тоже ни у кого и мысли подобной не возникло. Как привезли ее — мы сразу все и решили: она! Нет, чтобы удостовериться…

— Да как же удостоверишься, — всплеснула руками Татьяна, — она же в беспамятстве была! Да и врач ее ваш смотрел!

— Варвара же до этого додумалась, — покачала головою Наташа, — и мы могли бы догадаться, что что-то здесь не то. А что до Игнатия Федоровича, так он ведь прежде Анастасию не осматривал.

— Некогда ей было сердешной, — вздохнула Татьяна. — Вот беда-то, а если Варвара права, то кто тогда эта женщина? Ее тоже, поди, родные ищут?

— А может, на то и расчет был, чтобы никто искать не хватился, — тихо сказала Варвара, и обе ее собеседницы немедленно повернулись к старой няньке.

— Это ты о чем? — растерялась Наташа.

— Вы, как хотите, барышня, да только я думаю — неспроста все это, — кивнула Варвара. — Как-то мне все это подозрительно!

— Ой, лишенько, — вздрогнула Татьяна, — ты неужто думаешь, что самозванец к тому руку приложил?

— А вы не слишком ли влияние этого молодого человека преувеличиваете? — улыбнулась Наташа: за эти дни Лиза в подробностях рассказала ей все, что происходило с наследством Корфов, и теперь она была в курсе главных перипетий этого странного и запутанного дела. — Какой-то авантюрист воспользовался случайно полученными сведениями — обычная история. И переживать не стоит, вот вернется из Северска Никита, и мы все вместе в суд пойдем и восстановим справедливость.

— Нет, — протянула Варвара, — здесь, барышня, не все так просто. Чувствую я это, сердце вещует — зло здесь, страшное зло, сила темная.

— Скажешь еще! — Татьяна быстро перекрестилась, и в этот момент к ним подошел дворецкий и, поклонившись Наташе, сообщил, что в гостиной ее ожидает барон Иван Иванович Корф. И он просит дозволения повидаться с баронессой Анастасией Петровной.

— Говорила я — помяни черта-ирода! — воскликнула Варвара, и вместе с Татьяной, глаза которой тут же округлились и сделались испуганными, они принялись истово осенять себя крестным знамением. — Удостовериться пришел, супостат, что дело подлое сделалось!

— Вы вот что, — нахмурилась Наташа: она не была суеверной, но к совпадениям относилась со всей серьезностью, — пока ступайте по местам, а я вашего «ирода» сама приму и попытаюсь понять, в чем тут загадка…

Но против обещанного молодой человек произвел на княжну приятное впечатление. Он был скромен и обходителен — конечно, его манеры были весьма далеки от светских, но все же неприязни «барон» с первого взгляда не вызвал. Расшаркавшись незатейливо перед Наташей, он признался, что прежде представлен ей не был и хотел бы познакомиться, после чего стал еще любезнее, но с той долей сдержанности, которая говорила не только об уме, но и достоинстве. А Варвара, пожалуй, права, подумала Наташа, здесь все непросто, ох, как непросто!

Новость о болезни Анны «барона» удивила. Либо он был прекрасным актером, отметила про себя Репнина, либо весть эта — действительно для него неожиданность. И потому решила дать «барону» возможность увидеть больную — ей пришла в голову мысль, что, если в подозрениях Варвары есть хотя бы капля здравого смысла, то молодой человек, быть может, выдаст себя — случайной интонацией или невольным жестом. И потому она не стала рассказывать ему, насколько серьезна болезнь баронессы, — повела плечами, мол, Анастасии Петровне нездоровится, и она примет вас у себя.

— Мне заходить к ней? — смутился «барон». — Я, конечно, испытываю к баронессе симпатию особого свойства, но все же наши отношения не зашли еще настолько далеко, чтобы я мог позволить себе врываться в ее покои.

— А я и не предлагаю вам взламывать дверь в ее комнату, — улыбнулась Наташа, между тем отметив про себя, что «барон» говорит совершенно серьезно и при словах об Анне голос его подает столь знакомую ей вибрацию — так говорят о тех, к кому испытывают глубокие и искренние чувства. — Я сама провожу вас к баронессе и стану присутствовать при разговоре, если она того пожелает.

— Вы очень любезны, княжна. — Молодой человек даже побледнел, настолько значительным, по-видимому, представлялся ему момент встречи с Анной. — Я готов следовать за вами.

Его реакция, после того как они вошли в спальную, Наташу потрясла — «барон» был явно ошеломлен увиденным. Какое-то время он оторопело стоял у постели больной, а потом, оглянувшись на Репнину, спросил — почему? — чем вызвал у нее еще большее недоумение. Но в этот миг несчастная очнулась и стала звать отца и просить — «Папенька, не оставляйте меня, я не хочу здесь жить без вас». Эта фраза, постоянно звучавшая при недолгих ее просветлениях, пугала Наташу: она никогда не знала за Анной стремления к самоубийству, и в свете сказанного сегодня Варварой, она вдруг впервые подумала — так о каком же отце идет речь? Между тем, пока ошеломленный «барон» вглядывался в лицо больной, она вдруг, точно заколдованная подняла быстро руки и схватила «барона» за рукав сюртука. «Митенька, — закричала она, — не отдавай меня им, Митенька, ты же обещал!» А потом она так же внезапно, как очнулась, опять провалилась в глубокий обморок, а перепуганный насмерть «барон» резко отдернул руку и спрятал ее за спину, как будто опасаясь заразы.

— Извините, я не могу этого больше выносить, — дрогнувшим голосом сказал он и поспешил прочь из комнаты. Наташа нагнала его уже в прихожей — молодой человек был взволнован и не склонен к обсуждению случившегося: он быстро откланялся. Наташа подумала: «Сбежал». Впрочем, во всем этом было нечто такое, что заставило ее искать не только объяснение, но и решение. Кажется, я знаю, кто мне поможет, сказала она сама себе и велела дворецкому распорядиться насчет выезда…

— Надеюсь, вы не забудете, что мое главное условие — конфиденциальность, — еще раз напомнил ей Людвиг Ван Вирт перед тем как они вышли из кареты, и надвинул на голову глубокий капюшон черного плаща с фиолетовым подбоем. — Я не даю частных сеансов, тем более на дому. Я не желаю, чтобы меня упрекали в том, что я использую свои возможности в целях денежного обмана или соблазнения. И если бы ко мне обратились с такой сомнительной просьбой не вы, княжна, то ответ без сомнения был бы отрицательным.

— Знаю, что это скорее я использовала свое положение в личных целях, и можете не волноваться — я не обману вас, вы встретитесь тет-а-тет с его высочеством, — кивнула Наташа. — Уверяю, о моем обращении к вам не знает никто, и мы войдем в дом через черный вход, где нас не смогут увидеть, а вас — опознать. Тем более, я уповаю на то, что и плащ сделает свое дело и скроет от любопытных посторонних взглядов. Но дело мое настолько важное, от него зависит жизнь моей родственницы, прекрасного и доброго существа, что я готова на любые жертвы.

— Возможно, при других обстоятельствах, я попросил бы вас и еще об одной услуге, — улыбнулся маг, — но я предпочитаю, чтобы ее исполнение зависело от вашего желания, а не от моей просьбы, а тем более — условия.

Наташа вздохнула — конечно, она чуть-чуть покривила душой, когда говорила Лизе о том, что избежала воздействия чар Людвига Ван Вирта. На него трудно было не обратить внимания — он был одного роста с Александром, но тоньше и чувственнее его. Черты лица всемирно известного мага отличались тонкостью и вместе с тем той определенностью, которая делала его профиль античным — таким рисовали библейских героев и византийских святых, а позднее — мушкетеров его величества: неважно, французского или голландского. У Людвига Ван Вирта были волнистые черные волосы, расчесанные на прямой пробор, узкие усики над верхней губой и тонкая, ухоженная, небольшая бородка. Но главным достоинством этого лица оставались глаза — две бирюзы под высоким, ровным лбом и смоляными бровями на белой коже.

Маг был красив, он был волнительно красив и, что самое ужасное для гордой и своенравной Наташи, подчиняюще красив. И она с огромным трудом подавляла в себе желание сказать ему «да», не дожидаясь вопроса, который все время вертелся у него на языке — княжна немедленно, едва маг появился в салоне ее величества Александры Федоровны, почувствовала взаимное между ним и собою притяжение.

— Прошу вас, входите, — сказала Наташа, когда они оказались перед комнатой, в которой лежала Анна, и, повернувшись к Татьяне, удивленно взиравшей на незнакомца, велела: — Сюда никого не впускать, и о том, что я здесь не одна — никому ни слова. Поняла?

Татьяна немного обиженно поджала губы с выражением на лице «Я разве болтала когда?», но ничего не ответила и лишь осторожно прикрыла дверь за Наташей и человеком в плаще, а потом сама встала в коридоре, как на часах — решительная и непреклонная.

Сидевшая у кровати Анны Варвара слегка посапывала — старуха часто уставала и долго охранять покой своей подопечной не могла, но сон у нее все равно оставался чутким, и, едва княжна с магом вошли в спальную, она немедленно очнулась и хотела было закричать, но Наташа столь выразительно взглянула на нее, приложив палец к губам, что та проглотила возглас и снова плюхнулась на стул, с которого при их появлении вскочила.

— Я отсюда никуда не пойду, — заупрямилась Варвара, когда Наташа, вполголоса объяснив ей, в чем дело, попросила уйти и не мешать. — Это все и меня касается, я Ане нянька от рождения, она — почти моя плоть и кровь, — я все видеть и слышать хочу. И имею по всей жизни полное право.

Спорить с ней не было времени и возможности, и Наташа вопросительно посмотрела на мага — тот, секунду подумав, кивнул:

— Хорошо, но вы обе должны пообещать мне — ни звука, ни жеста, в противном случае я немедленно прекращаю сеанс и ухожу.

Женщины кивнули и отошли в дальний угол комнаты, чтобы не мешать ему.

Наташа уже видела, как гипнотизер забирал власть над людьми, но тогда это были совершенно нормальные зрители — дамы из соседнего ряда, однако сейчас ему предстояло овладеть сознанием той, что ничего не помнила и не чувствовала, и чья душа витала в таких далеких сферах и глубинах, заглянуть в которые обычному человеку было не под силу.

Скинув плащ, Людвиг Ван Вирт приблизился к постели больной — он как будто подплыл к ней по воздуху, настолько неслышным и плавным было это перемещение. Потом он медленно и почти невесомо несколько раз провел ладонью вдоль лица несчастной — сверху вниз, слева направо, и, встряхнув кистями рук, достойными пианиста-виртуоза — с длинными, тонкими, выразительными пальцами, вдруг хрустнул костяшками фаланг перед закрытыми глазами своей «пациентки»: ее ресницы дрогнули, а веки открылись. И тогда маг заговорил — подобно музыканту стал модулировать влажными и властными интонациями, полными бархата и воли, и в ответ на его слова — несчастная впервые подала голос. Не тот, болезненный и неузнаваемый, — собственный, и у Наташи исчезли последние сомнения: Варвара была права — это не Анастасия.

Они не знали, сколько длился сеанс — казалось, вечность, но когда маг снова погрузил незнакомку в сон, Наташа испытала невыразимую тоску — ее как будто лишили опоры под ногами. Она не понимала, как это удавалось Людвигу Ван Вирту, но, даже не будучи непосредственно под воздействием его гипноза, она снова испытала на себе силу его энергии. Он словно укачал ее, околдовал, перенеся вместе с собой в другой мир, где не было волнений и тревог, где вместо воздуха плыла вкруг тебя нега, а тепло исходило не от солнца, а было всеобъемлющим и всепроникающим. И Наташа видела — даже Варвара не избежала этого «погружения» в неземную благодать, но повела себя после ухода мага совершенно иначе — принялась креститься на внесенные для излечения «Анны» образа и все говорила — «чур меня, чур, колдун, как есть — колдун».

Но, как бы то ни было, Людвиг Ван Вирт помог им — магу удалось на краткие мгновения приоткрыть уголки сознания той, кого они все это время принимали за Анну. И теперь, проводив мага и условившись с ним о свидании с наследником, Наташа могла составить себе представление об этой женщине.

Судя по всему, она была мещанкой, а отец ее служил в Петербурге мелким чиновником. И из того, что несчастная рассказала магу об отце, Наташа поняла, что самым главным для нее было воспоминание о прогулках в Летнем саду, где отец любил сидеть с нею на скамейке близ статуи «Искренность» — фигуры женщины с рукой, возложенной на голову льва, что означало победу добродетели, опирающейся на величие души. Еще один мужской персонаж, фигурировавший в ее разрозненных и обрывочных воспоминаниях, — некий Митя, в которого она, по-видимому, была влюблена и которого все время ждала — чтобы он пришел и освободил ее. От чего?

Уходя, Людвиг Ван Вирт сказал Наташе:

— Позволю предположить, что девушка эта, а ей не более двадцати лет, действительно серьезно больна, но не апоплексическим ударом, как решили ваши медики, а обычным душевным расстройством, скорее всего, вызванном перенесенным в детстве заболеванием. Я встречал такие случаи, они были порождены лихорадкой, инфлюэнцей. Возможно, у родных ее не было средств для лечения, и болезнь перетекла в воспаление мозга. Она осталась жить, но находится сейчас в другом мире, и двери туда открываются только для близких ей людей. Думаю, если вы найдете ее отца, вам удастся привести ее в чувство хотя бы на время, и она ответит на все ваши опросы. Я же сделал все, что мог, ведь я — всего лишь маг, а не Господь Бог. Да, и постарайтесь больше не давать ей снотворного — эти капли мешают ей сосредоточиться на своих воспоминаниях, и путь к опознанию может затянуться.

Наташа тогда же немедленно отправилась в Летний сад, но лишь на третий день они с Татьяной увидели в парке выцветшего старика в земском мундире с полинялыми волосами, опиравшегося на тросточку, которую он держал перед собой, сидя сгорбившись на скамейке перед скульптурой «Искренности». Поначалу он совершенно не понимал, чего добиваются от него знатная дама со служанкой, но, когда в его опечаленный невзгодами мозг наконец-то проникло заветное слово — «дочь», он поднял голову, и глаза его наполнились слезами.

— Это она — моя Верочка, — прошептал старик, опускаясь на колени перед кроватью, на которой лежала незнакомка, когда Наташа с Татьяной привезли его в особняк Репниных на Итальянской. — Где вы нашли ее?

— Ее привезли к нам несколько дней назад, — объяснила Наташа, — вашу дочь по ошибке приняли за нашу родственницу, с которой они действительно немного похожи.

— Но как же она ушла из больницы? — растерянно спросил старик. — Ведь я оставил ее там, и куда смотрел Митя?

— А кто такой этот Митя? — заволновалась Наташа: для нее вдруг разом сложились две, прежде казавшиеся малозначительными детали: Людвиг Ван Вирт предупредил ее, что сознание несчастной откликается только на знакомых ей людей, а когда «барон Корф» подошел к постели незнакомки, полагая, что увидит Анну, то больная обратилась к нему по имени — она назвала его «Митя»!

— Митя — это ее жених, — светло улыбнулся старик, — очень милый молодой человек. Они познакомились с ним в больнице, где он работал братом милосердия. Они так любят друг друга, они собирались вскоре пожениться, и Митенька обещал познакомить меня со своим отцом. Я даже как-то мельком видел его — Митя хотел нас представить, но тот спешил по своим делам и к нам из коляски не вышел. Махнул только рукой с другой стороны улицы и уехал. Так я его больше и не видел.

— А где живет жених вашей дочери? — вздрогнула с тревогой наблюдавшая за процедурой опознания Лиза: сестра говорила ей об одной подробности, удивившей Анну, когда та ездила в Двугорское, — «барон Корф» обладал медицинскими навыками!

— Обычно в своем имении под Петербургом, — кивнул старик, — но у него есть и квартира в столице. Где-то на Литейном.

— А вы не можете сказать точнее? — заторопила старика Наташа.

— Это близ кофейни Вильгельми, — не сразу припомнил тот. — Мы потом с Митей там еще часок посидели — читали газеты, разговаривали, у него такие хорошие планы на будущую жизнь с Верой… Что же мне теперь делать? Я не могу забрать ее домой — у меня нет ни денег, ни сил ухаживать за дочерью.

— Мы сами отвезем ее в больницу, — предложила Наташа, — вот только скажите, куда нам ехать?

Оказалось, лежала несчастная в тихом месте, в Песчанке. И, отвезя старика домой и оставив ему денег, Наташа тут же обсудила с Лизой план своих действий. Запретив ей вставать и выходить из дому, Наташа велела Лизе дожидаться возвращения Никиты, а сама наказала Татьяне завтра же заехать к старику и везти его с собой на Литейный — посидеть в кофейне, вдруг «Митя» или его отец объявятся.

— А что будешь делать ты? — попыталась было обидеться ее диктату Лиза.

— Я возьму нашу «находку». — Наташа невесело кивнула в сторону разметавшейся на подушках молодой женщины: придя в себя с появлением в комнате ее отца, она какое-то время то плакала, то смеялась, разговаривала с ним и все порывалась уйти на свидание с Митенькой, а потом, когда старика, уже не способного больше без рыданий наблюдать всю эту картину, увели, вскоре заснула и теперь пребывала в неспокойном, мятущемся сне. — Я возьму нашу «находку» и отправлюсь с нею в больницу. Во-первых, она нуждается в лечении, а во-вторых…

— Что? — Лиза даже замерла от предчувствия.

— А во-вторых, я хочу исключить возможность того, что сейчас в больнице вместо этой несчастной находится наша Анастасия…

Глава 3 Слишком много секретов

— Вот мы и встретились, — сквозь пелену пробуждения услышала Анна до невозможного знакомый голос и открыла глаза. Над нею, изогнувшись точно хищная птица, стояла княгиня Долгорукая.

Мария Алексеевна была в том же платье, в каком Анна видела ее в последний раз, когда княгиню из имения Корфов увозили приставы. И, хотя на первый взгляд лицо и весь облик ее сохраняли приметы прежней Долгорукой, всегда тщательно следившей за своей внешностью и много времени уделявшей уходу за собой, нездоровье княгини и необычность положения, в котором она находилась, выдавала прическа — волосы на голове были уложены как попало, седые пряди выпадали из-под шпилек.

— Где я? — прошептала Анна, с трудом разлепив ссохшиеся губы, и, приподняв голову, медленно обвела взглядом комнату, в которой она лежала: белые стены, простой деревянный стул у зарешеченного окна и старая кровать. А еще какой-то странный аптечный дух — как будто пахло лекарствами. Анна провела рукою от лица — словно прогоняя видение Долгорукой, но Мария Алексеевна не исчезла, а жест вышел слишком плавным и слабым.

— Так ты не помнишь, куда отправила меня за убийство твоего распутного папеньки? — прошипела Долгорукая, с торжеством рассматривая Анну, которая пыталась подняться и сесть на постели поустойчивей. Однако ее вело из стороны в сторону, и для того, чтобы встать, Анне пришлось задержаться за спинку кровати, подтянувшись к ней на руках.

— Вы получили по заслугам, — промолвила она, наконец, поднимаясь и с усилием выпрямляя спину. Голова все еще немного кружилась, не хватало воздуха, но ясность восприятия уже возвращалась к ней.

Последнее, что Анна помнила, — сладкий и пряный аромат, который она вдохнула, когда наклонилась подать милостыню старику-инвалиду. Он сидел не на паперти Васильевского собора, а поодаль, в переулке — по-видимому, увечье помешало калеке приблизиться к основной группе просивших подаяние из опасения быть зажатым или что еще хуже — раздавленным в толпе. В тот момент закончилась служба, и из церкви стали выходить прихожане, от чего среди нищих случилась давка — каждый норовил пробраться поближе, чтобы протянуть руку поперек товарищей и поймать долгожданное пожертвование. Анна тоже подала несколько монет цеплявшимся за ее платье людям, но потом увидела этого несчастного и пожалела его. Она с извинениями и выражением крайнего сострадания на лице обошла собравшихся у входа в церковь бездомных и приблизилась к привлекшему ее внимание старику, который обреченно сидел на заднем крыльце храма и, безучастно свесив голову набок, протягивал дрожащую ладонь к случайным прохожим. Анна склонилась к несчастному и взяла за руку, чтобы положить в нее монеты, и тут старик поднял на нее глаза…

— Забалуев! — прошептала Анна, озаренная промелькнувшим в ее голове видением. — Конечно же, это был Забалуев!

— Э-э, — протянула Долгорукая, со злорадным вниманием вглядываясь в ее лицо, — да ты и сама-то больна! Видать не зря тебя сюда привезли! Будет у меня хорошая компания!

— Надо всех предупредить! — не слушая ее, продолжала додумывать Анна открывшееся ей. — Он все это время следил за мной! Он знает, что я подозреваю самозванца!

— И куда же это ты собралась? — насмешливо поинтересовалась княгиня, наблюдая за тем, как Анна открывает дверь, делая шаг в коридор. — Беги, беги, только далеко ты не уйдешь, разве что до первого санитара.

Анна, наконец, услышала ее — слова Долгорукой на мгновение озадачили.

— О чем вы, Мария Алексеевна? — повернулась к ней Анна, останавливая свой порыв поскорее выбраться отсюда.

— Да ты и впрямь, как слепая, — довольно рассмеялась княгиня. — Думаешь, что, как и прежде, можешь делать все, что захочешь, и распоряжаться судьбами других людей? Не-е-т, кончилась твоя власть! Ты теперь такая же, как и я — ты никто!

— Перестаньте пугать меня, Мария Алексеевна, — рассердилась Анна, — и объясните, куда меня привезли и почему?

— Почему — мне неведомо, но, видать, и ты умом тронулась, пока по заграницам ездила да со мною воевала, — кивнула Долгорукая, по-кошачьи приближаясь к ней и обводя руками комнату, — а куда — так ты оглянись, это же «тихий дом», где, как ты говорила, мне самое место. Да только вот сейчас ясно стало — и тебе тоже!

— «Тихий дом?» Боже! — побледнела Анна. — Это какая-то ошибка, этого не может быть… Кто здесь есть, выпустите меня! Позовите кого-нибудь! На помощь, на помощь!

Анна оттолкнула зловеще тянувшуюся к ней Долгорукую и выбежала в коридор, но у лестницы ее перехватил дюжий санитар и потащил обратно, увещевая на ходу — «Ну чего раскричалась, чего забегала? Мы тебе микстурку дадим, и все пройдет, все забудется…»

— Что случилось? — На шум из первой у выхода двери выглянул благообразного вида немолодой мужчина в белом халате и дал знак санитару, чтобы тот на минуту остановился.

— Да вот Вера чем-то разволновалась, — кивнул тот, слегка ослабляя хватку и опуская Анну на пол, чем она тут же воспользовалась и бросилась к незнакомцу.

— Послушайте, это какая-то ошибка! Меня зовут Анастасия Петровна, я — баронесса Корф, меня похитили…

— Вас нашли на улице, опознали и вернули сюда, где вы, Вера, находились последние две недели, да и то из уважения к вашему покровителю, — мягко сказал мужчина, о чем-то перемигиваясь с санитаром.

— Покровителю? — растерялась Анна.

— Да, — ласково произнес врач, — он является опекуном молодого барона Корфа, помните? А вы любили его…

— Кого?! Опекуна? — в ужасе воскликнула Анна, отшатнувшись от мужчины в халате.

— Барона, — так же мягко продолжал пояснять тот, — но он не захотел на вас жениться, вот вы и расстроились немного, заболели. Стали всем говорить, что вы — баронесса Корф…

— Но я и есть баронесса Корф! — побледнела Анна. — Меня и княгиня Долгорукая узнала, спросите у нее…

— Ваша соседка? — улыбнулся доктор. — У княгини заболевание посложнее, а одержимость ее — и того давняя.

— Но я не сумасшедшая! — попыталась возразить Анна, вдруг с ужасом осознавая, что врач не слушает ее и тем более — не верит.

— Все так говорят, — вздохнул доктор, — но ничего. Полежите, отдохнете. У нас заведение чистое, здесь все персоны благородные. Попьете лекарства, подышите свежим воздухом и барона своего забудете. Алексей!

Анна хотела было снова оттолкнуть подкравшегося к ней со спины санитара, но тот и глазом не дал моргнуть — смял в охапку и уволок в уже знакомую Анне комнату, а пришедший следом врач быстро сделал в предплечье какой-то укол, отчего у Анны голова сначала закружилась, и она перестала чувствовать руки и ноги, но потом это ощущение прошло, и Анна как будто провалилась в пустоту. Она утратила ко всему интерес: видела, слышала, но оставалась равнодушной. Ей расхотелось что-либо доказывать, куда-то бежать, а тем паче — подниматься с кровати. И даже смотреть на потолок было скучно — Анна закрыла глаза и перевернулась на бок, но тут же столкнулась взглядом со взглядом Долгорукой, которая стояла перед нею на коленях, уперев локти в край кровати и ладонями подпирая подбородок.

— А вот кричать и бегать не надо, — с материнской заботливостью произнесла она, — от этого — только хуже. Ты лучше полежи спокойно да подумай, за что тебя Бог наказал и покайся.

— Неужели вы знаете, в чем моя вина? — устало промолвила Анна.

— В том, что ты есть, — недобро усмехнулась Долгорукая. — Или не помнишь, как мать твоя развратная отняла у жены мужа, у детей отца? А сосед наш, подлец, твой опекун, им во всем помогал?

— Этот грех уже давно искуплен, — через силу сказала Анна: от лекарства губы и гортань плохо слушались ее, — и не вы ли сами батюшку и старого барона убили? И матушка моя в монастырь ушла, и мужа я потеряла, и сестра при смерти. Что же вам еще надо от меня?

— Род ваш подлый под корень извести и богатство ваше забрать, — угрожающим тоном изрекла княгиня.

— Да зачем вам деньги-то? — попыталась улыбнуться Анна. — Разве здесь они вам будут нужны?

— Думаешь, я до смерти стану в «тихом доме» сидеть? — усмехнулась Долгорукая. — Мне Жан обещал — как только с тобой разделается, отсюда заберет. Вот тогда я порадуюсь — детки твои сиротами останутся, а сынок Иванов вас всех разорит и по миру пустит.

— Обманул он вас, Мария Алексеевна, — вздохнула Анна, с трудом удерживая ускользающее сознание.

— Заберет, как есть заберет! — с ненавистью зашипела княгиня ей прямо в лицо.

— И не заберет, и не сын он Ивану Ивановичу. — Анна хотела приподняться, но голова поплыла, и она вынуждена была снова опуститься на подушку и переждать, когда прекратится кружение. — Самозванец он, ваше сиятельство, проходимец и интриган. А вы ему больше не нужны, потому как от вас он уже все сполна получил и делиться захваченным не станет.

— Врешь ты все! Врешь! — каркнула Долгорукая и осеклась — как бы чего не вышло, не заметил бы никто, что она у Анны в палате обитается.

— Да у меня и свидетель есть, и Сычиха, как правду узнает, от слов своих откажется и признание в родстве назад заберет, — снова вздохнула Анна. — И сидеть вам здесь, Мария Алексеевна, до скончания века. А меня Репнины скоро хватятся и найдут. И это я выйду на свободу, и буду жить долго и счастливо.

— А на это даже не рассчитывай. — Долгорукая зашлась в страшном гортанном смехе и встала, как и утром, опасно и пугающе нависая над ней. — Не было у тебя никогда счастья и не будет! Я тебя уже давно прокляла!

— Что? — Анна невероятным усилием воли отняла голову от подушки и в упор взглянула на княгиню. — Что вы сказали, Мария Алексеевна?

— Мой глупый супруг даже и не заметил, что я кольца ваши венчальные перед свадьбой украла да к цыганке тогда же в табор отнесла, — с триумфом проговорила Долгорукая. — Она их особым обрядом заколдовала и мне отдала, а, когда вы их на пальчики-то надели, заклятие действовать стало. И ты не избавишься от него никогда!

— Подлая змея! — воскликнула Анна, пытаясь дотянуться руками до ее горла, но княгиня лишь посмеялась над ней — у Анны не было возможности управлять своими действиями. Последний рывок отнял у нее силы, и теперь она могла лишь беспомощно лежать на кровати и созерцать торжество Долгорукой.

— Злись, злись, крепостное отродье, — давилась беззвучным и в то же время диким смехом княгиня. — У тебя теперь не то что прав — имени нет! И сгниешь ты в сумасшедшем доме, а я — в твоем жить стану и детей твоих близко на порог не пущу!

Анна не могла больше этого выносить — она закрыла глаза и позволила пустоте овладеть ею. И, пропадая в беспамятстве, в последний миг она услышала, как в комнате зазвучал еще один и тоже знакомый голос.

— Это вы, Жан! — обратилась к нему княгиня. — Вы пришли, чтобы забрать меня!

— Разве вам здесь плохо? — спросил «барон». — С вами жестоко обращаются?

— Нет, нет, — умоляющим тоном залепетала Долгорукая. — Но я на волю хочу, вы же обещали, Жан, вы же обещали! Я сделала все, о чем вы просили, я даже призналась, что убила Петра! Увезите меня, я хочу домой, к детям, к Соне, к Лизе, к мальчикам!

— У вас положительно галлюцинации, — равнодушно ответил тот. — Я скажу, чтобы вам больше давали лекарств, с таким воображением недолго последний разум потерять.

— А почему вы тайно ночью пришли? — вдруг ясным, прозревшим голосом заговорила Долгорукая, как будто все, что пыталась до того сказать ей Анна и в чем она и сама когда-то сомневалась, сложилось в ее больной голове в одну отчетливую и внятную картинку. — Вы же говорили, что по суду возьмете меня на поруки? Что все будет по закону?

— Вы и так сидите здесь по закону, — надменно усмехнулся «барон», — а пришел я не за вами. Вы меня больше не интересуете. А вот она…

Судя по слабым отголоскам, доносившимся до нее сквозь туман в голове, Анна, засыпая, поняла, что княгиня набросилась на «барона», но тот умелым жестом успокоил ее, — Анна услышала слабый вскрик, как будто Долгорукую чем-то укололи, а потом наступила тишина.

Когда она пришла в себя, то не сразу поняла, где находится. Анна осторожно повернулась на бок, пытаясь разглядеть помещение, в котором оказалась, и почувствовала, что голова прошла и уже не кружится, а очертания комнаты и силуэты предметов изменились и — они ей знакомы. Не может быть! Это же тайное убежище отца и матери — секретная комната в имении Корфов! Так значит она дома? Но почему здесь, а не в своей спальной или хотя бы в гостиной, и что это было прежде: встреча с Долгорукой — реальность или кошмарный сон?

Анна еще раз мысленно вернулась к событиям последних дней. Их нагромождение представлялось ей какой-то невероятной фантасмагорией, сочиненной чьим-то изощренным и коварным воображением. Впрочем, почему чьим-то? Надо всем этим витала грозная тень Забалуева — маленького и тщедушного внешне человечка, который оказался наделен поистине демонической силой творить недоброе и плести интриги, разрушающие души и разбивающие сердца. Анну и раньше удивляла эта склонность Андрея Платоновича к иезуитскому коварству, обращавшая его, в общем-то, счастливые способности — дар убеждения, умение находить выход из любой ситуации и богатое воображение — во зло, приносящее окружающим столько горя и внушающее безысходность. И даже такие сильные и небезопасные личности, как княгиня Мария Алексеевна Долгорукая, поддавались на его игру, позволяя не только втягивать себя в ее процесс, но и обманывать — с чудовищной легкостью и на голубом глазу.

Единственное, что всегда удивляло Анну, — это неуязвимость Забалуева. И дело даже не в том, что у тайного агента был высокий покровитель, и сама система порождала постоянную потребность и в нем самом, и в его услугах. У каждого человека, каким бы недосягаемым он ни был, должна существовать его ахиллесова пята. То, что составляет его тайную (или явную) слабость и смысл самого его существования, лишив человека которых или угрожая лишить, в конечном итоге позволяет им манипулировать. То, ради чего он откажется от богатства, а порой — и от жизни. Так, как пожертвовал собою Владимир — ради нее, ради детей. Так, как отказался от семьи и привычного уклада отец — ради любви. Так, как принял на себя грех князя Петра его друг, барон Корф, — ради дружбы. Но есть ли на свете то, чем боится пожертвовать Забалуев? Есть ли и у него этот тайный родовой изъян, который заставит его из могущественного и непотопляемого демона превратиться в обычного человека?

Вдруг дверь в комнату со стороны кабинета открылась, и Анна увидела самозванца. Он вошел к ней с подносом, на котором стоял завтрак, и, улыбаясь, поставил еду прямо к Анне на постель, где она сидела, забравшись с ногами на покрывало и размышляла о случившемся.

— Вы? — воскликнула Анна и соскользнула с кровати.

— Нет-нет, сидите! — умоляющим тоном обратился к ней «барон», опуская рядом с нею. — Вам нет необходимости спешить, вы еще слишком слабы. Эти негодяи едва не отравили вас своими микстурами.

— Так это вы увезли меня из сумасшедшего дома? — растерялась Анна, не понимая, что же означал этот широкий жест того, кого она справедливо считала своим врагом.

— Я спас вас, — с гордостью сказал «барон», — и не стоит благодарности. Я должен был это сделать. Он обманул меня.

— Кто? — удивилась Анна.

— Мой опекун, — кивнул «барон», и сам присаживаясь на кровать близ Анны с явным намерением подавать своей пленнице принесенную пищу. — Возьмите, вот свежее суфле, оно на твороге и с лимоном. Я не хочу, чтобы вы по чьему-то недомыслию и подлости утратили этот чудесный цвет лица и округлость его овала. Вам уже говорили, что вы очень красивы, баронесса?

— Не могу вспомнить других, но вы как-то, если я не ошибаюсь, уже пытались, — осторожно сказала Анна.

— Разумеется, я не слепой и не мог не заметить вашего совершенства, — улыбнулся «барон». — Я оценил это сразу, едва только впервые увидел вас в этом доме. А он мне солгал… Вы знаете, я был помолвлен с одной очень милой девушкой, и черты ее лица были чем-то схожи с вашими. Он, я говорю о моем опекуне, знал об этом и раньше, но все время убеждал меня в том, что вы — лишь слабое подражание ей. Он отзывался о вас дурно и даже внушил мне некоторую к вам неприязнь, что и стало причиной моего недоверия к вам поначалу. Но потом наваждение рассеялось, и я удивился — как мог быть я столь доверчив и наивен, что сразу же не разглядел необыкновенную прелесть ваших черт и притягательность характера. И я уже не мог сопротивляться обаянию вашей улыбки и чарующим интонациям, я готов для вас на все. Этот ужасный жестокий человек хотел подменить столь чудный образец красоты его жалким подобием в лице несчастной Веры и выдать вас за нее, упрятав в больничную тюрьму. Я не мог позволить свершиться подобной несправедливости. Ему не удастся отнять вас у меня!

— Я, конечно, благодарна вам за помощь, — кивнула ему Анна после некоторого молчания: она не знала, как ей относиться к тому, что сказано «бароном» — с одной стороны, он проявил благородство, вызволив ее из сумасшедшего дома, с другой, ничем не дал понять ей, что признает свою узурпацию славного имени Корфов и хотел бы содействовать прояснению истины. — Но зачем неизвестный, о котором вы говорите, делает все это? Как его зовут? И почему вы называете его своим опекуном?

— Его зовут Андрей Платонович Забалуев, — спокойно пояснил молодой человек. — Я вырос в его доме и долгое время полагал, что прихожусь ему сыном, но потом он открыл мне глаза, рассказав, что все это время лишь выполнял волю покойного барона Ивана Ивановича Корфа, воспитывая его незаконнорожденное дитя. И тогда мне многое стало понятно — я всегда чувствовал себя в этом доме чужим, я был другим, и это втайне угнетало меня. И вот, когда правда обнаружилась, опекун сделал все, чтобы помочь мне вернуть свое настоящее имя. Но потом ему откуда-то стало известно о том, что баронесса Корф, супруга моего погибшего брата, жива и возвращается в Россию из-за границы. С того момента Андрей Платонович принялся запугивать меня, он изображал вас в таких ужасных красках, что я невольно поддался на его обман. Можете представить себе, каково было мое искреннее изумление, когда вы оказались совершенно не тем ужасным и невыносимым существом, чей портрет он мне нарисовал. И тогда все внутри меня возмутилось и вскипело! Я бросился к нему, чтобы умолить отказаться от своего плана, но он оставался непреклонен. Он приставил ко мне Карла Модестовича и Полину, приказав следить за мной. Но мне удалось ускользнуть от них, и я приехал в дом Репниных в Петербурге. Но, увы! — злодейство уже свершилось, и вместо вас я увидел в спальной на подушке грустное личико Веры — этого доброго, но совершенно анемичного существа. Разве может ее взгляд сравниться с вашим? И вся она — с вами, в которой столько огня, страсти, столько жизни! Вы вдохновляете меня, я поклоняюсь вам, я готов до конца дней своих обожать вас и выполнять все ваши прихоти, баронесса!

Воскликнув это, молодой человек упал перед Анной на колени и, схватив ее ладони в свои, принялся осыпать их поцелуями, и этот его порыв был столь внезапным, что Анна не смогла тот час же воспротивиться его стремительному натиску. Но, едва лишь «барон» вознамерился покрыть ее руку поцелуями выше от локтя, Анна очнулась и вырвалась из его неожиданных объятий.

— Вы испугались? — вздрогнул «барон». — Простите, мою поспешность, я так неловок. Мне стыдно признаться, но у меня совсем нет опыта в любовных делах. Мой опекун был строг со мной, я почти не знал ласки.

— Бедный мальчик, — растроганно прошептала Анна: все это было так удивительно — неужели тот, кого она считала холодным и расчетливым интриганом, — и сам жертва? — Я помогу вам, мы освободим вас от этого рабства, и человек, который столь жестоко обманул вас, внушив, что вы — сын барона Корфа, поплатится за свое злодейство…

— Вы, верно, плохо слушали меня? — вдруг злым и визгливым тоном сказал молодой человек, оставляя ее и поднимаясь. — Мы говорим не обо мне. Андрей Платонович оклеветал вас, и это единственное, что нуждалось в исправлении.

— Но… — Анна тоже встала с постели и сделала шаг навстречу «барону». — Это не самый важный обман. Главный заключается в том, что настоящий сын барона Корфа умер больше десяти лет назад. И вы никак не можете быть им — тот мальчик похоронен, и я днями навещала его могилу!

— Ложь! — закричал ее неуравновешенный собеседник. — Я — Иван Корф-младший. А вы — вы просто жадная и не хотите делиться со мною наследством!

— Скажите, — Анна побледнела, но все старалась казаться решительной, — когда вы жили у своего «опекуна», как он и его жена называли вас? С каким именем они обращались к вам?

— Мама звала меня Митя, — быстро ответил молодой человек, но потом спохватился и опять закричал, — зачем вы путаете меня?! Они скрывали мое настоящее имя!

— Послушайте, — Анна умоляюще взглянула в лицо «барону», который был на грани истерики, — того, настоящего сына барона Корфа, даже его приемные родители звали Иваном. Он и похоронен под этим именем — Иван Иванович.

— Зачем вы хотите казаться злой? — вдруг потухшим, почти загробным голосом спросил молодой человек. — Неужели все люди такие? Сначала прикидываются добрыми, а потом в один миг сбрасывают маски, обнажая звериный оскал?

Вот сейчас Анна испугалась по-настоящему. И вспыльчивость «барона» вдруг предстала ей в новом свете — Анна поняла, что он сумасшедший. И, осознав это, тотчас же взяла себя в руки: объяснять такому человеку, что все, чем он жил эти годы, — ложь, опасно, смертельно опасно. Ей следовало немедленно изменить тактику и постараться использовать его симпатию к себе. Как союзник, он принесет неизмеримо большую пользу, и потому не стоит настраивать его против себя.

— Простите, мой друг, — извиняющимся тоном произнесла Анна, — я не хотела обидеть вас, я всего лишь проверяла, насколько сильно в вас чувство рода. Теперь я вижу, что и благородством, и глубиной мысли вы — Корф. Придите в мои объятия, мой дорогой друг, я рада, что отныне я — не одна в своей беде!

Молодой человек с минуту молча стоял перед нею, вглядываясь в ее лицо, но потом вдруг всхлипнул и со смущением бросился к Анне, расплакавшись у нее на груди. Анна обняла его по-матерински и погладила по голове.

— Все хорошо, Ванечка, все будет хорошо, — ласково прошептала она.

— Мне нравится, когда меня зовут Жан, — улыбаясь Анне, попросил тот, и она согласно кивнула.

— Надеюсь, мы можем сейчас же поехать в Петербург и все рассказать твоим другим родственникам обо всем? — осторожно предложила Анна, но молодой человек быстро покачал головой.

— Нет-нет, еще рано, слишком рано. Пусть он думает, что все идет по плану. Ты пока поживешь здесь, я сам буду приносить тебе еду… Но ты так ни к чему и не прикоснулась!

Анна успокаивающе взглянула на него и, взяв поднос с постели, переставила его на стол и принялась за суфле. И, пока она ела, молодой человек все время сидел напротив нее и с нежностью наблюдал за тем, как Анна справляется с белоснежной массой. Потом он забрал у нее поднос и, пожелав, спокойной ночи, ушел. Но, едва за ним закрылась дверь, Анна бросилась к известному ей выходу из потайной комнаты. Увы! — видимо, предполагая такую возможность, «барон» подпер чем-то с внешней стороны дверь, и теперь она не открывалась. То же было и с дверью, ведущей в кабинет. Анна в отчаянии вскрикнула и со стоном опустилась на стул у окна — она оказалась в ловушке.

Есть ли из нее выход? Разумеется! Надо только убедить «барона» вывести ее на прогулку, а так как ее присутствие в доме останется неизвестным для Шулера и Полины, то с одним «Жаном» она как-нибудь справится. Хотя, Анна и помнила, какую силу он проявил тогда при их разговоре у озера, но она надеялась, что ей удастся обмануть своего тюремщика. Главное — убежать в лес, а потом она могла бы спрятаться в старом имении Долгоруких. Анна была уверена, что так подробно, как она, Забалуев вряд ли знает заброшенный дом их семьи, в то время как ей были известны в нем несколько секретных мест, где она могла бы переждать неизбежную погоню.

Но прошло несколько дней, прежде чем «барон» решился выйти с нею на прогулку. И, когда они приблизились к озеру, Анна не стала мешкать — она знала, что вторая сверху ступенька в беседке давно сломана, и починили ее наспех, а потом и вовсе об этом забыли, потому как хозяева уехали, и в беседке некому стало сиживать. Анна сказала «барону», что хочет пройтись с ним вдоль озера, и, спускаясь по ступенькам, сильно надавила на доски в месте давнего пролома. Доска тихо хрустнула, и шедший следом «Жан» угодил ногою в деревянный капкан. Он ждал, что Анна поможет ему, но она лишь сказала на прощанье: «Простите, у меня не было выбора» и побежала по тропинке за озеро. И лишь когда уже была довольно далеко от беседки, Анна услышала страшный, звериный крик — крик обиды, отчаяния и боли.

Анне сделалось страшно, и она ускорила бег. Но далеко Анна не ушла — вдруг из-за кустов на нее выскочил какой-то человек и, схватив в охапку, быстро подтащил к стоявшей на опушке коляске с крытым верхом.

— Никита?! — обомлела Анна, едва только они тронулись с места, рассмотрев своего «похитителя». — Откуда ты здесь? Как узнал?

— Да чего я мог знать? — махнул рукой светившийся от радости Никита. — Меня, когда вернулись, Наталья Александровна за супостатом, следить отправила. Вот я и приехал, на опушке встал, да собрался лесом к имению пробраться. Гляжу, — ты! А мы уж и не чаяли, с ног сбились, пока искали…

— Наташа? Княжна Репнина? — удивилась Анна. — А она как в этом замешана?

— Она у нас и есть главный замешиватель, — довольный произведенным эффектом, сказал Никита. — Я тебе дорогою сейчас все по порядку расскажу…

* * *

Нетрудно было предположить, что поначалу Сычиха не примет рассказа Дарьи Фильшиной. И Никита даже махнул было рукой — только зазря в этакую даль версты мотали, но Фильшина удержала его — подождем, с горем любому надо переночевать. Они вернулись на знакомую уже почтовую станцию, где смотритель отвел для них комнаты — место это было глухое, проезжих останавливалось мало, а те, что появлялись, торопились сменить лошадей, да и двигаться дальше по тракту.

Никиту эта задержка в пути всего перекручивала — он уже в отчаянии и кулаком по столу стучал и поругивал Сычиху в сердцах, но Фильшина его успокаивала — праведному человеку ложью не утешиться, одумается сестра Феодосия и придет к ним. Так-то оно так, кивал ей Никита, но уж больно для матери соблазн велик: как с такой сказкой расстаться, что ребенок ее жив-здоров и в правах обретается, ведь каждый только надеждою и живет, а отними ее, развенчай, что тогда? Правы вы, вздыхала Фильшина, истину и открывать тяжело, а знать — и того больнее, но, поверьте, для любой матери неизвестность и обман страшнее, чем услышать, что душа дитя ее к небесам вознеслась, а не бродит по земле неупокоенной и неприкаянной, без имени своего и места последнего приюта. Да лишь бы она захотела этого, переживал Никита, я бы вас вмиг в Горы доставил, отвели бы вы Сычиху на могилку, глядишь, и глаза у нее открылись бы, а сердце обмякло.

Так, однако, и случилось: на четвертый день Сычиха самоходом из монастыря пришла и сказала — отведите меня к нему. А из Гор они уже вместе в Петербург приехали, и Сычиха объявила, что пойдет с Фильшиной к прокурору и новое признание даст. Адвокат Саввинов в том должен был им содействовать — Викентий Арсеньевич от новостей таких и вовсе стушевался: все корил себя, что проглядел подлог, и чужим людям доверился. Но его-то чего винить, качал головою Никита, эти вороги стольких персон обманули — и в уезде, и в столице, «барона»-то многие у себя уже принять успели, почет оказали, в свой круг ввели.

Никита был так счастлив, что Анну домой вез. Говорил всю дорогу без умолку да посмеивался: особняк на Итальянской весь гостями переполнился — князь Репнин от такого Содому к давнему приятелю в Александровку подался, сказал — поохотиться, только какая же летом охота? Понятное дело, что сбежал, а княгиня Зинаида Гавриловна все с Натальей Александровной споры ведут, кто в доме за главного. Но с княжной никому делиться не резон — любого переговорит и на свою сторону перетянет. Ох, и смелая же она, признал Никита, впрямь как ты, Аннушка, жаль только, что повод для ее энтузиазму невеселый. Но Наталья Александровна такую кипучую деятельность развила, что и мужик позавидует — о-го-го!

По словам Никиты, пока он в Северск да в Горы ездил, Наташа несчастную, что за Анну приняли, в больницу вернула. А встретивший ее врач страшно удивился — когда, мол, успели, ведь только утром мы ее пропажу обнаружили. Они там между собой решили, что сбежавшей другая сумасшедшая помогала, потому как нашли в комнате «Веры» княгиню Долгорукую — она совсем обеспамятела, потому как разбил ее паралич. Рядом с Марьей Алексеевной на полу ключ нашли от черного хода — наверное, она его потихоньку у санитара из кармана вытащила, да одна бежать побоялась, вот компаньонку себе и нашла, а дело до конца довести не успела — стукнуло ее, сильно стукнуло, врач сказал — окончательно. Наташа потом просила дозволения на княгиню посмотреть и ужаснулась: лицо у Марьи Алексеевны было жутко перекошено, глаза как и не видят вовсе — пустые, бесцветные и по-разному смотрят. И говорить княгиня уже не может, только икает или мычит грозно, словно пугает кого, но ее проклятий не разберешь — нераздельные слова у нее получаются. Врач, конечно, Наталье Александровне благодарность сказал за помощь, что больную вернула, но так, похоже, и не поверил, что у них все это время в палате другая женщина лежала. Говорит, привез ее человек уважаемый, у него здесь и сын лежал, но потом излечился и даже еще служить оставался — больным помогал. А с Верой этой у него и вовсе дружба была, неразлучными ходили.

Княжна, кивнул Никита, ободряюще поглядывавший время от времени на Анну, проверяя, не посмурнела ли от дороги и быстрой езды, не поленилась, все про того человека порасспросила, а когда Лизе дома пересказала, то ни у кого уже и сомнения не осталось — Забалуев это, окаянный Андрей Платонович собственной персоной и во всей своей «красе» злодейской. Так что теперь про него и самозванца уже нам все ясно, вот только Татьяна пока попусту на Литейном кофеи распивает — не удалось ей застать пока супостата, как сквозь землю провалился. Чует, поди, что облава на него вышла, вот затаился и прячется. Хотя, может, и сбежал уже — понял, что сорвалась его афера.

— Андрея Платоновича так просто на испуг не возьмешь, — промолвила Анна. — Тем более что о нашем главном козыре ему еще неизвестно. Он, наверное, думает — раз книгу приходскую уничтожил да копию у убиенного Каблукова отнял, значит, нет у нас других доказательств. А у него — и крестик от Сычихи, и письмо от приемных родителей.

— Чем же нам его пронять-то тогда? — растерялся Никита и с досадою взнуздал лошадок поводьями…

— Я так думаю — надо нам семью Забалуева разыскать, — сказала Анна, когда утихли первые восторги по поводу ее возвращения, и она, еще раз крепко обняв прослезившуюся Лизу, присела рядом с нею на край постели, в то время как сияющая от счастья Наташа устроилась в ногах сильно ослабевшей за эти дни Лизы, а Варвара с Татьяной — вокруг, как на часах. Никита же встал у двери, чтобы обеспечивать секретность их собрания. Молчаливая и смиренная Сычиха вместе с печальной Фильшиной сидели поодаль у окна и держались за руки, точно ища друг в друге поддержки.

В первые минуты после возвращения Анны Сычиха даже опускала глаза, боясь встретиться с нею взглядом, — она ожидала упреков и указаний: вот, не поверила, а я говорила тебе… Но Анна лишь трогательно обняла ее и тихо сказала: мы одолеем эту беду, обещаю вам. И теперь Сычиха, устранившись от любых разговоров на эту тему, терпеливо ожидала развязки: все последние слезы она выплакала на могиле сына, куда привела ее Дарья Фильшина, а в радость для нее могло быть только скорейшее восстановление справедливости, да и то пошло бы ей в зачет лишь как искупление греха гордыни, не позволившего Сычихе вовремя разглядеть и разгадать обман, затеянный Забалуевым.

Репнина-старшая в том не участвовала — она еще с утра отправилась внука присмотреть. Суета в доме, так напоминавшая ей ажиотаж военного лагеря (Зинаида Гавриловна как-то по молодости приезжала навещать супруга в полк, стоявший близ Царского Села летним лагерем, и тем визитом осталась недовольна — много шуму, много беготни и все какие-то совещания, совещания!), княгиню смущала, а в последние дни — даже стала раздражать. Но дочь умолила ее запастись терпением еще на несколько дней, и Зинаида Гавриловна сдалась — как, впрочем, это вынужденно сделал бы любой, попавший под руку деятельной Репниной-младшей.

— Для чего? — удивилась Лиза. — Мне кажется, нам не стоит привлекать к себе лишнего внимания.

— А вот мне кажется, я догадалась, чего вы хотите, Анастасия, — не без иронии улыбнулась Наташа. — Вы думаете, там Забалуев прячет доказательства, которые помогут нам окончательно разоблачить его и этого «барона»?

— Главное и единственно неотразимое и неоспоримое доказательство — сам «барон», — покачала головою Анна. — Но, боюсь, этот несчастный молодой человек настолько сильно поверил в то, что является внебрачным сыном Ивана Ивановича, что нам вряд ли легко удастся заставить его разувериться в этом.

— Но, если он действительно болен, — тут же предложила Наташа, — нам будет достаточно доказать его невменяемость. Из того, что рассказал мне врач из «тихого дома» и отец девушки, которую Забалуев хотел выдать за Анастасию, понятно — именно он и есть тот загадочный жених Митя, который и сам был пациентом в Песчанке. Полагаю, мы можем привлечь в качестве свидетелей и врача, и того старика-чиновника.

— Однако Аня права, — задумчиво возразила ей Лиза, — обвинения в безумии еще не доказывают того, что самозванец — не сын барона Корфа. Андрей Платонович и здесь все продумал: любой адвокат скажет вам, что молодой человек просто не знал своего настоящего имени, равно как не знали его и возможная невеста, и лечившие его врачи.

— Где же тогда выход? — почти рассердилась горячая на эмоции Репнина.

— Там, где я уже сказала, — надо найти семью Забалуева, а точнее — его жену, мать нашего самозванца, — промолвила Анна, и все немедленно воззрились на нее. — Да, да! Что-то подсказывает мне: никакая мать, если, конечно, она не холодная и расчетливая интриганка, не позволит вот так отнять у себя сына, выдав его за чужого дитя, к тому же давно почившего в бозе.

— Ты думаешь, — недоверчиво прищурилась Наташа, — эта женщина ничего не знает о проделках своего мужа?

— Скорее всего, дело именно так и обстоит, — задумчиво промолвила Лиза. — Если мне не изменяет память, то Андрей Платонович и прежде держал свою настоящую супругу в совершенном неведении относительно своих дел. Еще до того, как я увидела ее и познакомилась с нею, то была полна решимости устроить ей громкое и публичное разоблачение. Однако, пообщавшись с этой милой и глубоко несчастной женщиной, я поняла, что она не имеет никакого отношения к гнусным интригам своего мерзкого супруга. Все ее печали и заботы были о детях — как их прокормить и воспитать. И я тогда искренне пожалела эту женщину и не сказала ничего, что могло бы расстроить или унизить ее. Она этого не заслужила.

— В отличие от своего муженька, — хмыкнула Наташа. — Но можем ли мы знать, жива она еще и где находится сейчас?

— Думаю, мы должны использовать в этом случае тактику самого Забалуева, — сказала Анна. — Мы продолжим следить за домом у кофейни, где его видели, и за «бароном» — если он после того, что я открыла ему, не бросится к своему, как убедил его Забалуев, «опекуну» за объяснениями и не приведет нас таким образом к нему, то, возможно, «барон» захочет узнать правду у женщины, которую от рождения считал своей матерью и о ком Забалуев зародил в нем сомнение в праве называться таковой…

— Но есть и более простой ход, — остановила ее Лиза. — Нам стоит поехать в тот городок в соседнем с Двугорским уезде, где когда-то мы с Мишей и нашли следы Забалуева. Непохоже, чтобы он был расположен к тому, чтобы повсюду возить за собой свою семью.

— Но кроме вас с князем никто там не бывал и ту женщину никогда в глаза не видел, — отчего-то заволновалась Анна, с тяжелым предчувствием взглянув на сестру.

— Да, — кивнула Лиза. — Так что, хотите вы того или нет, но я должна буду отравиться туда, чтобы еще раз встретиться с этой женщиной и уговорить ее помочь нам. И если сердце ее не настолько оледенело, как у ее супруга; то она захочет спасти своего сына от бесчестия и позора.

— И от тюрьмы, — кивнула Анна, завершая ее мысль, — ведь, если мы докажем, что все случившееся придумано и подстроено Забалуевым, «барона» не станут арестовывать, а в худшем случае — он на некоторое время опять вернется в ту клинику, где уже находился на излечении прежде.

— Именно так! — воскликнула Лиза, обрадованная, что сестра поняла ее.

— Однако у этого предложения есть одно и совсем не маленькое «но», — вздохнула Анна. — Ты не можешь никуда ехать, ни одна, ни в компании. Ты слишком слаба для этого. И ни я, ни кто-либо еще в этом доме не возьмет на себя ответственность рисковать твоим здоровьем. Впрочем… ты можешь рассказать мне, где она жила, и мы с Никитой отправимся в тот городок, чтобы попытаться разыскать ее.

— Вы не понимаете! — От обиды Лиза даже порозовела и закашлялась. — Это я говорила с нею, меня она видела и вспомнит, а значит — быстрее поверит. Если она все еще живет там, то лишь я могу найти ее дом и достучаться до ее сердца.

— Исключено! — железным тоном заявила Репнина. — Я согласна с Анастасией — твое место в этой комнате, и — никаких возражений. И поступим мы так — ты подробно расскажешь Никите все, что помнишь о той поездке с Михаилом, а потом мы с Анастасией решим — кто из нас и куда отправится. И — все!

— Но я не могу вот так сразу, — растерянно прошептала Лиза, — мне потребуется время для того, чтобы припомнить все детали.

— Вот и хорошо, — кивнула Наташа, — у тебя есть еще до утра время. А пока — полагаю, всем пора отдыхать. Завтра же мы начинаем свое выступление. Уверена, это будет последний, решающий бой, который мы дадим этому проходимцу Забалуеву.

— Настя, не уходи. — Лиза вдруг потянулась рукою, чтобы остановить Анну, собиравшуюся было уйти вместе со всеми. — Я так давно тебя не видела, я так волновалась за тебя, и мне так много хочется тебе сказать.

— Конечно, я еще посижу с тобой, — улыбнулась Анна, давая жестом понять остальным, чтобы их оставили наедине, и со словами «О чем ты хотела говорить со мной?» обернулась к Лизе, когда все ушли.

— Скажи, Анечка, — после непродолжительной паузы обратилась к ней та, — скажи, когда во время твоих приключений ты задумывалась над тем, что станется с твоими детьми, если ни ты, ни Владимир не вернутся к ним, видела ли ты для себя того, кому хотела бы доверить их жизнь и судьбу?

— Когда я встретила в Константинополе Соню, и она рассказала мне, что ее высочество оказала мне честь заботой о Ванечке и Катюше, я была этой новостью очень горда, — призналась Анна, — но и прежде я полагала лишь одно: вы с Мишей — моя единственная надежда. Вам и только вам я доверила бы будущее своих детей.

— Я знала это! — с жаром воскликнула Лиза. — И я поступила бы точно так же!

— Что ты имеешь в виду? — нахмурилась Анна, и сердце ее сжалось от опасного предчувствия.

— Милая моя, дорогая моя сестричка, — с убеждающим нажимом промолвила Лиза, — я не ведаю, как в дальнейшем сложится моя жизнь, сколько еще времени будет отведено мне Господом на этой земле, и потому я прошу тебя…

— О чем ты говоришь? — испуганно перебила ее Анна, но Лиза взглядом заставила ее умолкнуть.

— Я прошу тебя, — еще раз настойчиво повторила она, — я требую сейчас же дать мне клятву в том, что ты никогда в будущем не оставишь моих мальчиков и станешь им примерной матерью.

— Я не понимаю тебя, — побледнела Анна. — Ты говоришь загадками, и смысл их мне кажется ужасен!

— А ведь я когда-то сильно ревновала тебя, — светло и просто улыбнулась Лиза. — Да-да, я очень долго не могла смириться с тем, что прежде вы с Мишею были душевно близки… Я ревновала тебя и к Владимиру, но твои отношения с князем Репниным волновали меня значительно больше. Конечно, со временем эта тревога прошла, но лишь спустя много лет я, наконец-то, поверила в то, что чувство Михаила ко мне — иное, и оно в его душе предпочтительно к его увлечению тобой. Мы жили с ним душа в душу…

— Почему — жили?! — в голосе Анны послышалось заметное напряжение. — У вас еще все впереди!

— Этого не может знать никто, — спокойно покачала головою Лиза. — Но я говорю не об этом… Из всех своих близких я крепче всего привязана к тебе, и, даже когда я не знала, что ты — моя сестра, я ощущала это странное притяжение душ, которое на поверку оказалось голосом крови. Я первая признала тебя и полюбила так, как будто между нами никогда не стояла тень измены отца. Мне нравится твоя искренность и благородство, и раньше я замечала, что мы в этом похожи, и я благодарна судьбе за то, что она открыла нам наше родство.

— К чему ты клонишь, Лиза? — Анна была близка к отчаянию: этими словами сестра не на шутку встревожила ее.

— Поклянись мне, — торжественно произнесла Лиза, — если я умру, то ты станешь образцовой матерью моим детям.

— Обещаю, — горестно вздохнула Анна, — что, если с тобою что-нибудь случится, а я не хочу об этом ни думать, ни говорить, — обещаю, что всегда буду относиться к мальчикам с материнской теплотой и заботой.

— Нет, — покачала головою Лиза, — я прошу тебя о другом.

— Да о чем же! — в сердцах воскликнула Анна.

— Ты должна пообещать мне, что в случае моей кончины мальчики и Миша не останутся одни, — сказала Лиза. — Дай мне клятву, что вы с Мишей поженитесь, когда истечет срок траура, и наши дети, твои и мои, станут нашими общими детьми. Детьми Долгоруких-Корфов-Репниных.

— Ты не понимаешь, о чем просишь… — прошептала Анна, оцепенев от предложения сестры.

— Слава Богу, — грустно улыбнулась Лиза, — он еще не лишил меня здравого ума и трезвой памяти. А ты ко всему мною сказанному должна относиться серьезно, также серьезно, как отношусь к своим словам и я сама. Я много думала над этим после твоего возвращения, и весть о твоем исчезновении из церкви меня потрясла — я не хотела опять лишиться тебя. Но не только потому, что ты — моя сестра, а, прежде всего, из-за того, что ты — моя единственная надежда. И не смей меня перебивать!.. Я знаю, что, если меня не станет, Михаил не осмелится ввести в наш дом другую женщину, охраняя память обо мне. Но и я не могу позволить ему жить в одиночестве и растить мальчиков в печали о понесенной ими утрате. Я желаю, чтобы они не были лишены ни семейного счастья, ни домашнего очага, я не хочу, чтобы Михаил искал утешения на стороне, а наши сыновья привыкали к его отсутствию. А потому — лишь ваше соединение поможет им, равно как и тебе, избежать всего этого. Понимаю, что в эту мину ту ты считаешь мое предложение безумием, но — посуди сама: кто, как не любимая сестра, у которой есть общее с моим мужем прекрасное прошлое, может стать лучшей матерью моим детям, а Михаилу — женой? И, поверь, эта мысль не пришла мне в голову сейчас и случайно, я ночи напролет обдумывала сделанное мною тебе сегодня предложение. И я умоляю, нет — я настаиваю, чтобы ты немедленно дала мне ответ и сказала со всею определенностью — да! Поклянись, прошу тебя, пообещай, что исполнишь мою просьбу, какой бы странной и невыполнимой она тебе сейчас не казалась. Слышишь, отвечай мне, ты сделаешь так, как я прошу?

— Но ты забыла о Михаиле, — попыталась возразить ей Анна. — Он пока далеко и не может принять участие в нашем споре. И он тоже может подвергнуть сомнению твое решение.

— Михаил не станет оспаривать мой выбор, — покачала головою Лиза. — И, полагаю, он даже будет благодарен мне за то, что я не стала подвергать его испытаниям на верность моей памяти…

— Да перестань же ты хоронить себя раньше времени! — вскричала Анна.

— Перестану, — кивнула Лиза, — только скажи мне — да.

— Хорошо, — устало промолвила Анна, она так хотела поскорее завершить этот тяжелый и бессмысленный спор, — да. Я обещаю, что выполню твою просьбу…

Ночью Анна долго не могла уснуть — разговор с сестрой все не шел из ее головы. Нарисованная Лизой картина будущего ее семьи растрогала и едва не лишила Анну мужества. И только под утро, исчерпав все мыслимые и немыслимые доводы, которые она еще выскажет Лизе, когда та назавтра или через пару дней отстранится от своего предложения и осознает всю нереальность его осуществления, Анна, наконец, повстречалась со сном.

Разбудила ее зареванная и перепуганная Татьяна.

— Анастасия Петровна, миленькая, вставайте, горе-то у нас какое, горе! — всхлипывала она, тряся Анну за плечо.

— Что?! — вскинулась Анна. — Что случилось? Да говори же ты, не тяни!

— Княгиня Лизавета Петровна, сестра ваша, — простенала Татьяна, заламывая руки на груди, — еще засветло собралась сама и уехала куда-то. Ничего никому не сказала — разбудила потихоньку кучера, и — все. Только и видели ее сердешную…

Глава 4 Ахиллесова пята

— Итак, вы утверждаете, что два месяца назад полагали в этом молодом человеке своего сына, а сегодня уже не считаете его таковым?

— Именно так, — подтвердила побледневшая Сычиха, невольно оглянувшись на сидевшую на месте истца Анну, и та ободряюще кивнула ей. Сычиха вздохнула — этот адвокат совершенно запутал ее — она ведь сказала: тогда еще ей не были известны все подробности этого дела, истина открылась только несколько дней назад. Так чего же он хочет от нее, чего добивается?

— Именно так… — с издевательским сочувствием повторил адвокат и улыбнулся, обращаясь к судье. — Ваша честь, честно говоря, я растерян: кто стоит передо мной — запуганная сильными мира сего несчастная женщина, чье материнское горе сейчас стремятся использовать во вред моему подзащитному, или сумасшедшая, которая не может отвечать за свои слова? Вот, взгляните еще раз! У меня в руках два документа, подписанные одной и той же рукою от одного и того же имени. Здесь (адвокат поднял над головой левую руку) свидетельство Екатерины Сергеевны Белозеровой о признании моего подзащитного своим родным сыном, прижитым ею во внебрачных отношениях с умершим десять лет назад бароном Иваном Ивановичем Корфом. А в другой руке я держу точно такое же признание, но с заявлением, в котором все перевернуто с точностью до наоборот, и здесь (адвокат потряс в воздухе вторым документом) госпожа Белозерова полностью отказывается от сделанных ею прежде признаний, как будто с момента составления первого свидетельства мой подзащитным перестал быть тем, кто он есть.

— Ваша честь! — немедленно поднялся со своего места сидевший рядом с Анною Саввинов. — Представитель ответчика передергивает — мы именно этим сейчас и занимаемся: пытаемся установить истину, кем же является на самом деле ответчик. Адвокат пытается подменить собою суд!

— Согласен, — кивнул судья, и глаза его не добро блеснули — князь Лобановский недолюбливал этих новых молодых юристов: они умели ловко перевести разговор с обсуждения реальных деталей в область абстрактных рассуждений и заставляли колебаться в признании очевидного и свидетелей, и самого судью эмоциональными (а порою даже слишком эмоциональными!) оценками фактов, превращая таким образом бесспорное в спорное, а значит — с юридической точки зрения сомнительное.

— Прошу прощения, ваша честь, если в моих словах прозвучало недоверие к суду, которое могло быть расценено, как попытка узурпировать его функции, — расшаркался адвокат Кунцев.

Это было далеко не первое его дело по имущественным и наследственным вопросам, и до сих пор он еще ни одного не проиграл. И, несмотря на то, что сегодня его соперником был сам мэтр Саввинов — Викентий Арсеньевич читал на их курсе лекции в университете, Кунцев и в этом случае рассчитывал на успех. Конечно, ему хотелось победы не только во славу собственной карьеры — он был убежден, что старики-буквоеды, отстраняясь от весьма значительного в любом вопросе человеческого фактора, превращали тем самым суды в трибуналы. Так довольно же с нас этой деспотии!..

Кунцев вздрогнул — не произнес ли он случайно эти слова вслух? Но нет — все просто внимательно смотрели на него, ожидая следующего шага. Адвокат едва заметно перевел дыхание — иногда он ловил себя на том, что позировал даже перед самим собой. Не заиграться бы, мелькнула тревожная мысль! Он отказался от дипломатической карьеры, вызвав гнев отца, возглавлявшего один из департаментов в ведомстве Нессельроде, только потому, что жаждал свободы самовыражения. И, хотя отец пытался внушить Кириллу Петровичу мысль о том, что есть еще некие высшие интересы — император и его политика, престиж страны и державные обязательства, сын так и не смог понять, почему он должен поступаться в разговоре остроумной фразой, которая привлечет к нему внимание в обществе, если она противоречит кому-то или чему-то из тех самых «высших интересов»? И как же ему выделиться из толпы одинаковых людей в мундирах, если нельзя в строю без команды стоять «вольно»? Его эгоизм помешал ему завести на факультете друзей, но сам Кирилл Петрович считал это скорее счастьем, чем неприятностью. Друзья всегда потенциально — будущие враги, а любое объединение потребует соблюдения корпоративных интересов. И что же тогда делать с его собственной индивидуальностью? Кунцев был невероятно артистичен и вещал на судебных заседаниях так упоительно, что нередко мог и сам заплутать в созданных им словесных хитросплетениях, но при этом как будто со стороны всегда внимательно наблюдал: если в глазах свидетелей, а главное — судьи, появился туман, значит, настало время произнести ключевую фразу. То есть подвести участвующие стороны к заготовленному им заранее выводу. Выводу, который, конечно же, делается в интересах его клиента, и — его собственных. И какое при этом значение имеет кем-то выдуманное правосудие? Правосудие — это способность отвести его карающий меч в том направлении, которое ты же сам ему и указал.

— И все же, ваша честь, — Кунцев уважительно поклонился судье, — мне хотелось бы знать, что именно толкнуло свидетельницу на перемену показаний. Скажите, Екатерина Сергеевна, чем руководствовались вы, делая первое признание?

— Я? — смутилась Сычиха. — Я думала, что этот молодой человек — мой потерянный сын.

— То есть, если я вас правильно понял, — с иезуитской вежливостью уточнил адвокат, — в первом случае за вас говорило ваше сердце, сердце матери? А кто или что говорит за вас сейчас, когда вы обвиняете в присвоении чужого имени того, кого еще недавно называли своим сыном?

— Я не понимаю… — промолвила Сычиха. — Что вы хотите этим сказать?

— Я хочу, чтобы вы честно объяснили суду, что предложила вам ответчица в обмен на второе заявление?

— Это неслыханно! — прервал торжествующего Кунцева Саввинов. — Адвокат ответчика обвиняет мою клиентку в подкупе!

— Это не я, — улыбнулся Кунцев, — это вы сказали. А я лишь пытаюсь выяснить, сколько стоит молчание материнского сердца, которое еще недавно кричало — это он, мой сын, а сегодня испуганно шепчет — нет, нет, я ошиблось!.. Ответьте, свидетельница, кто сказал вам, что мой подзащитный — ваш ребенок, которого вы считали потерянным или погибшим? Он сам? (Сычиха кивнула.) И это он принес вам доказательства своей правоты — нательный крестик и письмо его опекунов? (Сычиха опять вынуждена была подтвердить его слова — она кивнула, и в глазах ее заблестели слезы.) А теперь расскажите высокочтимому суду, кто постарался убедить вас в том, что все, во что вы еще так недавно и свято верили, — ложь? Кто сказал вам, что мой подзащитный якобы обманул вас?

— Мне рассказала обо всем Дарья Христиановна Фильшина, — с трудом размыкая пересохшее от волнения горло, промолвила Сычиха.

— А кто привез ее к вам? — не унимался Кунцев.

— Никита Воронов, — кивнула Сычиха, — управляющий в имении Корфов.

— А вам не кажется это странным, Екатерина Сергеевна. — Адвокат «барона» подошел к свидетельскому месту и заглянул Сычихе в глаза. — Ваш сын находит вас, и вы бросаетесь ему на шею, признавая и обласкав его, родное дитя, а потом к вам приезжает управляющий той, кто пытается отнять у него имя и часть наследства, и привозит с собой неизвестную вам женщину, утверждающую, что будто бы ваш ребенок умер, и вы возвращаетесь под их конвоем в Петербург, чтобы отказаться и от своих прежних показаний, и от своего сына. Как вы все это можете объяснить?

— Мой сын умер! — вскричала Сычиха, поднимаясь со своего места. — Я сама видела его могилу!

— И что там написано? — злорадно улыбнулся Кунцев. — Какое имя стоит на кресте?

— Иван Иванович… — прошептала Сычиха, теряя равновесие и невольно хватаясь обеими руками за поручень ограждения. — Иван Иванович… Фильшин-Берг.

— Я не ослышался? — развел руками Кунцев. — Не Иван Иванович Корф? Нет?

— Это фамилии его приемных родителей, — в отчаянии заломила руки Сычиха.

— И это тоже рассказала вам женщина, приехавшая с управляющим истицы? — усмехнулся Кунцев. — Но где доказательства того, что она действительно была той самой приемной матерью? Сохранились ли документы, подтверждающие ее слова?

— Но письмо… — лицо Сычихи вдруг осветилось. — Письмо, которое принес мне этот… тот, кто назвал себя моим сыном, оно тоже написано рукою Дарьи Фильшиной!

— А кто может подтвердить, что она не передала ребенка другим родителям, давшим ему новое имя и другую семью? Кто заверит высокий суд, что она не сделала этого, дабы избавить себя от лишних хлопот, и все это время обманывала барона Корфа, составляя те самые письма и таким образом продлевая свое право беспрепятственно пользоваться деньгами, которые он передавал на воспитание своего сына? — с вызовом спросил Кунцев.

— Не было этого! Мальчик умер! — закричала со своего места Фильшина, и зал загудел.

— Тишина! — воззвал к порядку судья и пригрозил. — Если шум будет продолжаться, я освобожу помещение от зрителей. А вам, сударыня, (кивнул он Фильшиной) советую помолчать, иначе в дальнейшем вы можете быть лишены слова и выведены из зала. Продолжайте, адвокат!

— Но мне кажется, все и так предельно ясно, — самодовольно произнес Кунцев. — И у меня больше нет к Екатерине Сергеевне никаких вопросов.

— Свидетельница может быть свободна, — судья стукнул молоточком по столу.

— Ваша честь! — тут же встал Саввинов. — Сторона истца просит о перерыве в заседании.

— Просьба удовлетворена, — кивнул судья, с сожалением взглянув на старого друга: он и сам бы голыми руками удавил этого выскочку Кунцева, но здесь мальчишка прав — налицо явное вмешательство истицы. Это она затеяла расследование и добилась у свидетельницы отказа от ее прежних показаний, и пока баронессе не удалось уверить его в том, что сделала она это из лучших побуждений…

— Полагаю, это последний раз, когда князь дает нам отсрочку. Мы не можем больше переносить заседание, — тоном, в котором настойчивость переплеталась с разочарованием, тихо сказал Анне адвокат Саввинов, когда они прошли в отведенную им в суде комнату. Сычиха с Дарьей Фильшиной остались сидеть на скамьях для зрителей, присоединившись к княжне Репниной, с ужасом взиравшей на все, что происходило в зале суда.

— Но мы так и не дождались Елизавету Петровну, — вздохнула Анна: тайно уехав, сестра оставила записку, в которой сообщала, что попытается разыскать жену Забалуева, но вот уже второй день от нее не было никаких известий. — И к тому же поиски здесь, в Петербурге, следов Забалуева или его семьи не увенчались успехом.

— Однако промедление грозит сыграть с нами злую шутку, — продолжал Викентий Арсеньевич, увещевая Анну принять, наконец, решение об изменении тактики ведения дела, — если самозванец почувствует вашу неуверенность, он ускользнет от правосудия. Ибо у нас нет доказательств, способных уличить его в участии в поджоге вашего имения в Двугорском и убийстве сыщика Каблукова.

— Но Никита слышал его слова, и княгиня называла самозванца по имени… — начала было Анна.

— Вот именно — слышал! — Савинов поднял указательный палец вверх. — Слышал, находясь в нездоровом состоянии, ведь его ударили по голове! Вряд ли это может быть принято, как основание, достаточное для серьезного обвинения.

— А показания Долгорукой? — растерялась Анна. — Ведь она призналась.

— Да, но сейчас Мария Алексеевна недееспособна, она не может быть вызвана в суд, — развел руками адвокат, — и ее слова уже не могут быть приняты даже к сведению. Самое большее, в чем мы можем сейчас обвинить так называемого барона, — это попытка присвоения себе чужого имени по недомыслию. Так как доказать наличие сговора будет трудно — особенно в отсутствии того, кто придумал всю эту комбинацию. Но без признания настоящих родных, матери или других родственников, представивших доказательства происхождения «барона», судья вправе усомниться даже в том, что самозванец — тот, кем является в нашем изложении, а уж тем более — в умышленных действиях с его стороны.

— И что вы предлагаете делать? — расстроилась Анна.

— Оставить другие обвинения и сосредоточиться на безумии этого молодого человека, — кивнул Саввинов. — Мы потребуем для вас опеки над ним.

— Но это будет означать, что мы признаем его право носить имя семьи Корф! — возмутилась Анна.

— Вы и так уже частично сделали это, когда, не поговорив предварительно со мною, условились с ним о соглашении в Двугорском, — напомнил Анне адвокат.

— Но я сделала это ради освобождения Никиты! — воскликнула Анна. — Это вынужденное, временное отступление, необходимое для того, чтобы заставить самозванца выдать Долгорукую! Она должна была быть наказана за свое преступление, а ни в чем не виновный Никита — выйти на свободу!

— Однако своими действиями вы формально подтвердили согласие с тем, что молодой человек носит имя барона Корфа, — вздохнул Савинов, — и я, поддавшись на ваши уговоры, позволил вам поставить свою подпись рядом с его.

— Вы хотите сказать, что судья на основании этого признает законность права самозванца именоваться бароном Корфом? — вздрогнула Анна.

— Боюсь, нам для победы понадобится чудо, — покачал головою Савинов.

Время перерыва закончилось, — объявил заглянувший в комнату секретарь суда. — Вам пора возвращаться в зал…

— Значит, вы утверждаете, что сидящий на месте ответчика молодой человек, — прокурорским тоном, когда заседание продолжилось, спросил Кунцев, сверля Фильшину буравчиками карих, до черноты, глаз, — никак не может быть сыном барона Ивана Ивановича Корфа?

— Утверждаю, — твердо стояла на своем Дарья Христиановна. — Настоящий сын барона Корфа умер у меня на руках в возрасте 5 лет и был похоронен на сельском кладбище в Горах.

— А скажите мне, любезнейшая Дарья Христиановна, — ухмыльнулся Кунцев, — любите ли вы своего императора, верите ли ему и готовы подчиняться его решениям?

— Протестую! — в который раз поднял руку Саввинов. — В настоящем суде рассматривается семейное дело, а не вопрос о политической благонадежности.

— Объяснитесь, адвокат, — нахмурился судья, обращаясь к Кунцеву.

— Непременно, ваша честь, непременно. — Кунцев не уставал класть поклоны в сторону судейского подиума. — Я задал этот вопрос не случайно, ибо суть любого судебного процесса — положить на весы правосудия все факты, а потом позволить земному притяжению сделать свое дело, показав, чьи доказательства весомее. Итак, на одной стороне весов — ничем не подтвержденные слова госпожи Фильшиной, якобы выполнявшей поручение барона Корфа о воспитании его незаконнорожденного сына. А с другой… Что мы можем положить на вторую чашу весов?..

— Не пора ли уже вам перейти от риторики к конкретике, — недовольным тоном прервал Кунцева князь Лобановский.

— С удовольствием! — бодрым тоном воскликнул адвокат и взял со стола какой-то документ, снова театральным жестом поднимая его над своей головой. — Вот мое доказательство, и оно перевесит любые из сказанных прежде слов!.. Это копия Указа Его Императорского Величества о восстановлении в правах баронессы Анастасии Петровны Корф в связи с признанием ее живой.

— Но какое это имеет отношение к сути нашего разбирательства? — Судья удивленно приподнял брови. — Мы говорим сейчас не о праве истицы носить свое собственное имя и пользоваться положенными ей при этом правами и привилегиями.

— Имеет, ваше сиятельство, имеет, и самое непосредственное, — победно улыбнулся Кунцев. — В настоящем документе сказано: установить за баронессой право полной привилегии над состоянием семьи Корф, позволяя ей тем самым лично определить, какая часть наследства должна быть передана недавно объявленному родственнику барона. А других официально признанных родственников, кроме моего клиента у упомянутого выше барона Ивана Ивановича Корфа нет. Таким образом, в Указе предполагается, что ответчик и есть тот самый родственник, сиречь — молодой барон Иван Иванович Корф. Так чье же слово окажется для суда весомее — мелкопоместной дворянки Дарьи Фильшиной или Его Императорского Величества самодержца всея Руси Николая Александровича?

Судья побледнел, а самозванец, все это время скромно сидевший рядом со своим адвокатом, впервые поднял голову и торжествующим взором окинул судейский подиум и зал.

Когда Кирилл Петрович Кунцев появился в его камере в следственной тюрьме, куда его временно поместили по предписанию прокурора, добытому Саввиновым, привезя под конвоем приставов из Двугорского, самозванец утратил на минуту присутствие духа. До сих пор он был уверен, что правда на его стороне, но кто знает, какие рычаги задействовала эта женщина. Та, кому он поклонялся, кого спас, и кто так подло предала его — бежала, а потом подала на него в суд! Неужели опекун не обманул его, ведь он предупреждал — от этой Аньки можно ожидать чего угодно, только — ничего хорошего. Анька, Анька, и как он смел называть столь грубо ту, что лишь с богинями может сравниться?! И как, как такое может быть, ведь она — так красива! А сейчас и подавно, когда лицо ее румянцево и пылает гневом, и оттого стало еще краше — воительница на баррикадах, Свобода, Диана-охотница!.. Так о чем это он? Ах, да, об адвокате — Кунцев ему поначалу не понравился, вертлявый какой-то и смотрит все время в сторону. Но, однако, как он ответил матушке, как развернулся на суде! Как пошел!

— Но я… — попыталась было возразить Фильшина, однако Кунцев не дал ей договорить.

— Так вы и теперь намерены утверждать, что имя этого человека, не то, что он носит по признанию его матери? — Адвокат жестом римского патриция указал на вновь потупившегося самозванца. — Вы готовы стоять на том, что его имя — не Иван Иванович Корф? Нет! Вы молчите?! Или вы не знаете, как его зовут?

— Я знаю, как его зовут! — раздался звонкий голос, шедший от внезапно открывшейся двери в зал, и Анна почувствовала, что сердце сейчас выскочит из ее груди — она узнала голос Лизы. — Его имя — Дмитрий Андреевич Забалуев!

— Кто вы такие, сударыни? — грозно обратился к вошедшим судья. — Что вы хотите и почему препятствуете ведению заседания?

Анна оглянулась — сестра решительно, но с важностью шла по проходу, ведя под руку пожилую, болезненного вида женщину, которая поначалу испуганно озиралась по сторонам, но потом вдруг увидела самозванца, и лицо ее просветлело и размягчилось. Она даже потянулась было к нему, однако Лиза мягким, но властным жестом удержала ее и проводила к судейскому подиуму.

— Простите, ваша честь, — сказала она, едва сдерживая душивший ее кашель, — моя имя — Елизавета Петровна, княгиня Репнина. А эта женщина — Глафира Федоровна Забалуева, вот документы, удостоверяющие ее личность, остальное она расскажет суду сама.

— Я не понимаю, — растерянно произнес судья, принимая от нее бумаги, удостоверяющие личность Забалуевой.

— Ваша честь, — немедленно вмешался в разговор Саввинов, — еще до суда я предупреждал о дополнительных доказательствах против ответчика, которые могут объявиться в любую минуту. И вот эта минута пришла. Я прошу вас вызвать в качестве свидетеля по этому делу мещанку Глафиру Федоровну Забалуеву. Уверен, ее показания многое объяснят.

— Возражаю! — вскричал покрасневший от досады Кунцев: что еще за свидетельница, и почему он ничего не знал?

— В возражении отказано! — Князь Лобановский стукнул молоточком по столу; в зале мгновенно воцарились тревожная тишина, и лишь газетчики на зрительских местах на галерке еще какое-то время взволнованно перешептывались, обсуждая произошедшее. — Прошу вас, госпожа Забалуева, дайте клятву говорить правду и только правду и пройдите на место свидетеля.

Старушка взволнованно переглянулась с Лизой, но та ободряюще улыбнулась ей — идите, ничего не бойтесь, и Забалуева вошла вовнутрь полукруглого барьера в центре залы.

— Итак, насколько я понял, — сказал судья, — вы утверждаете, что имя ответчика… Как здесь его назвали?

— Митенька, — кивнула старушка. — Дмитрий Андреевич Забалуев, сынок мой. Вот там у вас и метрики его, и свидетельство из больницы. Он у нас с детства очень умненький был, такой способный, а потом заболел, и головой тронулся. Отец его в Песчанку увозил, врачи обещали, что помогут, да только он оттуда до мой не вернулся. Я и думала, что он до сих пор там лежит, бедный мой.

— Ложь! Я не бедный! — истерически закричал самозванец, вскакивая со своего места. — Я — сын барона Корфа, и моя мать сидит сейчас здесь в этом зале, но почему-то стыдится меня. А вас я не знаю, и не видел никогда!

— Как же так? — Забалуева растерянно посмотрела сначала на судью, потом обвела взглядом зал и подалась всем телом вперед, протягивая руки к сыну. — Это что же с тобою там сделали, что ты родную мать не узнаешь? Митенька, мальчик мой!

— Я вам не Митенька, я — Иван Иванович Корф, — продолжал возмущаться самозванец, которого Кунцев безуспешно пытался успокоить и уговорить сесть.

— Что же это? — Забалуева медленно сошла со своего места и, подойдя к «барону», взяла сына за руку, которую тот немедленно и резко отдернул. — Ты что же, все забыл? Нас всех забыл? И сестер своих, и братика? И не помнишь, как я тебя после болезни выхаживала, молочком горячим с медком поила? Митенька, ты в детстве такой уважительный был, матушку свою всегда слушался. А помнишь, как забрался однажды в сундук, меня хотел попугать, когда я из церкви пришла, — что пропал, мол, а потом, думал, выскочишь, когда мы тебя все хватимся и в розыск кинемся. Хотел, да заснул, и не понарошку — а на самом деле нас напугал, и мы тебя до вечера по лесу искали, пока домой не вернулись и Трезорка твой дух в сундуке не учуял.

— Глупости это! — побледнел самозванец, грубо обрывая ее рассказ.

— Недоказуемо! — воскликнул вслед за ним Кунцев.

— Может, для вас и нет, — с горечью промолвила Забалуева, — да только я своего дитя ни с кем другим не спутаю. У него и примета наша родовая есть, от меня всем детям передалась, а мне дадена была от матери. У локтя пятно родимое на ромашку похожее. Вот, смотрите!

Забалуева медленно, по-простому расстегнула пуговичку манжета на запястье и, осторожно закатав рукав платья, показала локоть судье, а потом снова руку «барона» взяла и сделала то же самое. Зал ахнул, а на галерке кому-то сделалось дурно. И с балкона вниз побежали звать доктора.

— Тишина! Тишина! — Судья снова требовательно застучал молоточком по столу. — В виду открывшихся нам новых обстоятельств…

Решением судьи Дмитрия Забалуева сразу из зала суда увезли в «тихий дом», где ему было определено находиться в течение года до комиссии, которая заново рассмотрит его дееспособность, и мать его поехала вслед за ним. Все сделки, совершенные от его имени, признаны были недействительными, а договор, подписанный между самозванцем и Анной в Двугорском, аннулирован.

Кунцев с напряженным лицом поздравил учителя с выигранным делом и мгновенно растворился в толпе зрителей. А Анна, пожав Саввинову руку, бросилась к Лизе, чтобы обнять ее. Она решительным жестом отодвинула от выхода из зала Наташу, но вдруг заметила смертельную бледность в ее лице.

— Что? — тихо спросила Анна.

— Лиза упала в обморок, — прошептала та, — мы отнесли ее в совещательную комнату, и сейчас ее осматривает врач.

Однако в комнате дежуривший при суде эскулап пользовал не только Лизу. На скамейке напротив лежал какой-то старик, и врач безуспешно пытался привести его в чувство.

— Что с моей сестрой? — воскликнула Анна, подбегая к доктору.

— Я дал ее сиятельству лекарство, чтобы унять кашель, но степень серьезности ее состояния должен определить домашний врач, а потому советую вам немедленно ехать домой, — кивнул тот. — Я уже попросил приставов помочь перенести княгиню в вашу карету.

— Господи, — прошептала Анна, случайно взглянув на его пациента, — борода…

— Что — борода? — не понял врач и, проследив за направлением ее взгляда, взялся за торчавший сам по себе фрагмент бороды, как-то странно отстававший от щеки.

— Это что же она — не настоящая?

— Забалуев! — вскричала Анна, когда врач убрал накладную бороду от лица старика. — Он все это время был здесь!

— Вы знаете этого человека? — удивился доктор. — Его принесли сюда с галерки, ему стало плохо, когда та женщина дала свои показания, но я ничем не мог ему помочь, старый человек, сердце… Все случилось так быстро…

«Быстро? — в последнюю минуту успел подумать Забалуев, смотревший угасающим взглядом на ненавистное ему лицо. — Будь ты проклята, Анька, девка, актриса!..»

Андрею Платоновичу казалось, что он все рассчитал. Тот случай в больнице, когда ему пришлось исповедовать метавшуюся в бреду незнакомку, — он его почти и забыл. Дело у него тогда в больнице было к другому — по заданию свыше Забалуев под видом священника ухаживал за одним политическим, его начальство надеялось, что, умирая, тот назовет и товарищей своих. Фильшина подвернулась ему под руку случайно: заплакала, схватила за рукав рясы в коридоре, когда он от своего политического уходил, говорила — кончаюсь. Впрочем, он так и думал, что померла.

Идея пришла ему в голову позже, когда Забалуев узнал, что Владимир Корф с супругою пропали где-то за границей. Вот тогда и пригодилась ему та история с умиравшей в захолустной больнице женщиной. Но, конечно, Андрей Платонович сначала все проверил — в Горы те съездил, узнал, что Фильшины без следа уехали куда-то и вроде как сгинули. В тот же приезд Андрей Платонович украл приходскую книгу, а с крестика мальчишкина хотел было надпись стереть, да вовремя имя прочитал — Корфом там и не пахло! То ли Фильшин, то ли Берг — одно слово, не барон.

А потом он решил к тому делу Митю подключить. Сына, Забалуев, конечно, любил, да ведь ради него все и устроил! Мальчик славный родился, но, видать, слишком много ума в одну голову вошло — вот она и не выдержала. По детству все не так заметно было, а потом пришлось его в Петербург вести, хорошим докторам показывать. И они вскоре сказали, что лучше стало ему. Одно Забалуева смущало: мальчик пару себе там нашел — Верой звали, девушка вроде хорошая, только зачем же к одному больному второго приписывать, а как дети пойдут! Вот он и сказал Вере и отцу ее, что Митя и не сын ему вовсе, а приемный и вроде как — от знатного человека… И пока врал — понял, что надо действовать.

Митя ему по недомыслию своему сразу поверил. И, хотя сердце Андрея Платоновича иногда побаливало, если слышал он, как сын из-за умершего Корфа убивается — вроде как по отцу сохнет, но потом брал себя в руки: вот станет он распоряжаться всеми деньгами Корфов, заберут они их и уедут за границу, чтобы безбедно жить. И надоели Забалуеву уже все эти политические — на покой потянуло, красивой жизни захотелось пуще, чем в молодости. Жене он, конечно, ничего не сказал — баба, дура, незачем ее в серьезные дела впутывать. А оно, вишь, как обернулась — пришла и продала! Ни за понюшку табаку — сыночка признала, и думает, поди, что права! Тьфу, окаянная!

А ведь так все сложиться могло! Правда, князь Петр все пытался до истины докопаться, даже сыщика нанял, да только ему, Забалуеву, про все те движения было известно, так что сыщика он подстерег, когда тот с копией из церковной книги к Долгорукому на свидание направлялся. И Марью Алексеевну на убийство подбить — дело простое было, она и так спала и видела, как от мужа избавиться. Главное, чтобы она его, Андрея Платоновича, участия в том не заподозрила — разошлась их дружба, когда она на него за дочку обиделась. Но сынок не подвел — он так со своей ролью молодого Корфа сжился: ни дать ни взять — барон, барон!

И даже когда Анька эта воскресла, Забалуев не сильно в волнение пришел. Он о ее появлении еще из служебных записок знал, сообщили ему эту новость. Только думал он, что Анька сразу с сестрой на лечение поедет, а она, вишь, — к наследнику «на поклон». Но и тогда все удачно соединилось, он купил сыну лучшего адвоката — молодого, беспринципного. Только Аньке бы вот успокоиться, что Долгорукую в «тихий дом» упекла, но нет — мало ей, до конца пошла, а конец-то, как вышло, ему оказался…

Когда умершего стали из совещательной комнаты выносить, Анна его вещи со скамьи взяла, чтобы городовым отдать, да из папки, что при Забалуеве была, конверт выпал с документом. Это оказалась вырванная из копии церковной книги в Горах страница, где записано было о смерти Ивана Ивановича Корфа, приемного сына Дарьи Христиановны Фильшиной, урожденной Берг, и мужа ее.

* * *

— Я опоздал?.. — услышала Анна рядом с собой и вздрогнула.

Еще издалека различив шаги, она подумала было, что это Никита опять пришел звать ее домой. С тех пор как Анна вернулась в свое имение и перевезла из Петербурга детей, она первое время через день приходила на кладбище и подолгу сидела близ родных могил, а Никита по наущению Варвары с настойчивостью преданного друга являлся за нею и с уговорами уводил за собой. Что случилось, то случилось, твердил он, убеждая ее оглянуться и вспомнить о живых, о тех, кто рядом, и вернуться к обычным заботам, которых у Анны было предостаточно: собранные Никитой крепостные под начальством нанятого в столице архитектора в Двугорском восстанавливали имение отца, а в Петербурге — городской особняк Корфов, пострадавший от многое переустроившего внутри на свой вкус греческого миллионера. Да и подросшие дети требовали к себе значительно больше внимания, чем прежде, — они стали слишком многое понимать, а задаваемые ими вопросы уже давно не были детскими.

Но Анна все никак не могла прийти в себя после похорон сестры — она чувствовала себя виноватой в ее смерти. Лизе сделалось хуже на следующий день после успеха в суде. Еще накануне вечером, когда все собрались в особняке Репниных, чтобы отпраздновать победу справедливости, Лиза, казалось, ощущала себя прекрасно. Она была воодушевлена своим поступком, и, хотя Анна и Зинаида Гавриловна с Наташей мягко укоряли ее за неосмотрительность и тайное бегство, все прекрасно понимали, что именно ей обязаны положительным исходом судебного разбирательства. А Лиза, разрумянившись от волнения, с горячностью рассказывала всем собравшимся, как нашла памятный ей дом и знакомую женщину. И, странное дело, все удивлялась Лиза — старушка как будто припомнила меня, говорила, что лицо у меня доброе. Несчастная мать была потрясена, узнав, что ее сына подлые люди используют для осуществления своих нечестных целей — Лиза не стала открывать Глафире Федоровне, что придумал сделать это ее собственный муж. Забалуева уже давно не видела ни его, ни детей. Старшая дочь, служившая учительницей и вышедшая замуж за своего коллегу из мужской гимназии, наезжала к ней очень редко, а две другие девочки большую часть года жили в уезде, в пансионе, куда Андрей Платонович определил их по достижению учебного возраста. А вот маленький, младшенький сынок Андрюшенька умер от инфлюэнцы еще лет семь назад, и для супруга, сказала Забалуева, старший Митя стал единственной радостью и светом в окошке. Мужчины — они завсегда по сыновьям больше убиваются, грустно говорила старушка, потому как они — продолжатели рода и воплощение отеческих надежд. Нет, конечно, Андрей Платонович нас никогда не забывал, объясняла Забалуева, и денег нам присылал, пусть и не с регулярностью, но мы последнее время даже не голодали, но служба его требовала разъездов и секретности, а потому семья, наверное, была для него обузой. Но что тут поделаешь, кивала старушка, с сердечностью потчуя гостью чайком с собственным вареньем — Лиза вспомнила его вкус: в прошлый раз Забалуева тоже угощала их с Мишей чаем и домашним вареньем, и оно было замечательным, как и сейчас. Лизе даже пришлось взять с собою от старушки гостинчик — барыне для родных, в знак признательности за заботу о ее мальчике. Лиза так гордилась собой и все просила доктора Вернера оставить ее в покое и убрать свой стетоскоп, и, в конце концов, тот принужден был подчиниться, пообещав, что явится завтра к вечеру, когда утихнут восторги по поводу победы и он сможет приступить к своим прямым обязанностям. Но вызвать его пришлось раньше — утром, едва Лиза встала, у нее начался тяжелый кашель, а потом горлом пошла кровь, и срочно доставленный к Репниным доктор Вернер уже ничему не мог помешать.

— Я опоздал… — прошептал Михаил, присаживаясь на скамейку рядом с Анной.

— Когда вы вернулись, князь? — тихо спросила Анна, будучи не в силах поднять на него глаза.

— Только что, и сразу — сюда, — вздохнул Михаил. — Я хотел увидеть… ее и мальчиков.

— Они замечательные, — промолвила Анна, — так мужественно все перенесли. Уверена, они станут такими же сильными и благородными, как и их отец. Как завершилась ваша миссия, князь? Надолго вы останетесь с нами в Двугорском?

— Завтра утром я должен быть в Зимнем, чтобы дать отчет Его высочеству, так что, — развел руками Репнин, — с рассветом я уеду.

— Жаль, дети так соскучились по отцу, — кивнула Анна.

— Мне тоже не хватало их и… Лизы. — В голосе Михаила послышалось с трудом сдерживаемое рыдание, и Анна поднялась, чтобы оставить его наедине с той, кого он любил, и последние дни которой прошли без него.

— Побудьте с нею. — Анна незаметным жестом, как будто поправляла упавшую на висок прядь, смахнула непрошенную слезу и повернулась уйти, оставляя Репнина одного у могил князя Петра и Лизы. — Я не стану вам мешать.

— Аня… — вдруг позвал ее Михаил, и она в растерянности замерла — уже много лет она не слышала от него такого обращения к себе.

— Да? — взглянула на него Анна, но Михаил, по-видимому, так и не решился сказать то, что хотел. Но в его глазах она не увидела обиды или осуждения — нет, он не винил ее в смерти Лизы, там было нечто другое, но что? Молчание неожиданно затянулось, и Анна в какое-то мгновение ощутила неловкость, заставившую ее смутиться. Но потом наваждение рассеялось — его как будто унесло набежавшим ветерком, всколыхнувшим рябиновое деревце над могилой сестры.

— Простите, баронесса. — Михаил снова опустил голову и вздохнул. — Я благодарю вас за то участие, что вы принимаете в нас. В то время как у вас и самой довольно случилось горя. Примите мои соболезнования о князе Петре Михайловиче и Володе. Вы похоронили его рядом с отцом?

— Я не смогла похоронить того, чье тело так и не вернулось на родину. — Голос Анны дрогнул.

— Вы полагаете — он еще жив? — Михаил удивленно и быстро посмотрел на нее.

— Обстоятельства, при которых все произошло, лишают меня такой надежды, — тяжко вздохнула Анна, — но предавать ее земле я еще не готова. Простите, но мне пора идти, не хочу более мешать вам.

Михаил с признательностью кивнул ей — он тоже был еще не готов. Не готов к тому разговору, который завещала ему провести с Анною Лиза.

Он вернулся в Петербург и так взволнованный провалом миссии, в которой принимал, участие по просьбе Александра. И всю дорогу из Константинополя они с генералом Асмоловым, старым воякой и опытным стратегом, который командовал армейским корпусом в Бессарабии и получил предписание сразу же после окончания посольства Меншикова прибыть в столицу для получения дальнейших указаний, обсуждали последствия этой дипломатической неудачи. Репнину генерал нравился, и он пригласил Асмолова остановиться у них на время отчета участников миссии Его Величеству. Генерал был давно вдов, но при своих летах сохранил выправку и ту удивительную бодрость, которая всегда отличала кадровых, боевых офицеров. Но главное — Асмолову было присуще редкое и по годам, и по выслуге здравомыслие: прекрасно понимая свои задачи как исполнительного командира, свято соблюдающего законы субординации, он, тем не менее, ясно видел перспективы решений своего начальства и, подобно Репнину, прекрасно понимал все последствия Стамбульского поражения, хотя оно — и по дипломатическому ведомству.

Узнав о кончине супруги своего любезного хозяина, Асмолов собрался было переехать, но Михаил не отпустил его, поручив заботу о генерале сестре. И, даже если Репнин и был удивлен возвращением Наташи к родным пенатам, то виду о том не подал — с одной стороны, ему среди обрушившихся на его голову печальных новостей было недосуг размышлять над перипетиями отношений сестры с наследником, а с другой — он был бы рад разрешению неясностей между ними, ибо это мешало его дружбе с Александром и порождало натянутость между ними. Краем глаза Репнин успел заметить, как изменился Асмолов при встрече с Наташей — генерал прежде не был с нею знаком, но явно наслышан, однако личное знакомство, судя по всему, рассеяло в нем порожденное светскими слухами предубеждение, и Асмолов с военной стремительностью бросился на приступ. Наташа этим вниманием генерала была удивлена, но против обыкновения повела себя не столь бестактно, как всегда это делала, замечая в ком-то столь пылкий интерес к своей особе. И Михаил дал себе слово позже расспросить сестру, которая ничего не делала напрасно, — почему? Наташа, с которой они с детства, понимали друг друга с полуслова, догадалась, что брат оценил необычность ее поведения, но вдаваться в подробности не стала. Она вообще была сдержанна и грустна и, сухо поведав Михаилу обо всех, предшествующих смерти Лизы событиях, Наташа передала брату письмо, которое они с Анной нашли в ящике ее письменного стола. Обращение на запечатанном конверте гласило — любимому супругу и отцу моих детей, и Михаил, предчувствуя что-то, не решился немедленно вскрыть его, а прочитал по дороге в Двугорское.

Предсмертное послание Лизы его потрясло — она просила Михаила, когда истекут все обязательные траурные сроки, сделать Анне предложение и соединить их семьи в одну. Поначалу кровь бросилась ему в голову — Михаил вдруг решил было, что в том есть участие самой Анны. Неужели все это время, терзал он себя страшными вопросами, Анна продолжала любить меня, ведь говорят же, что первое чувство никогда не проходит? И у нее хватило бесстыдства выпросить у несчастной больной индульгенцию своим последующим притязаниям на ее мужа? Так значит, Владимир был прав, когда бесконечно ревновал к нему Анну, Анастасию, свою жену?

Однако вскоре смущение овладело им с той же силой, как и прежде возмущение. Господи, да как он мог подумать такое?.. Михаил был даже рад, что едет в Двугорское один, и никто не может стать свидетелем его позора. Что он возомнил себе? В чем вздумал упрекнуть ту, кто только что потеряла мужа и сама была сочтена пропавшей без вести, едва не лишившись не только имени, но и состояния? До интриг ли, которые в ходу скорее при дворе, чем в ее душе, той, кого он всегда ценил за открытость и искренность? Нет-нет, это горе помутило его рассудок, и отчаяние, вызванное ужасной потерей, отняло разум и достоинство. А когда Михаил на фамильном кладбище заглянул Анне в глаза, ему сделалось и того больнее — ее невинность была несомненна, его подозрения беспочвенны. И все же он не стал спешить с откровениями — перемены произошли в его жизни так стремительно и так обреченно, что ему прежде стоило привыкнуть к новым обстоятельствам. Сначала следовало залечить раны, и лишь потом думать о завещании Лизы. Михаилу еще надо было привыкнуть к ее отсутствию — за годы, проведенные вместе, они стали продолжением друг друга, и вот теперь эта связь оборвалась.

Проведя вечер с детьми, Михаил покинул Двугорское засветло и утром прибыл в Зимний на доклад к наследнику.

Александр встретил его без всегдашнего расположения и настороженно, хотя и высказал сочувствие по поводу безвременной кончины супруги, и Репнин, поздравив великого князя с радостью ожидания еще одного наследника — при дворе уже было объявлено о том, что Мария опять ждет ребенка, — спросил спокойно и без обиняков: чем вызвана такая суровость его высочества?

— Полагаю, вы знаете, что вчера князь Александр Сергеевич Меншиков сделал перед Его Императорским Величеством доклад о положении дел в Святой земле, — хмуро начал Александр. — И среди прочих сообщений с его стороны прозвучала сентенция о том, что во время осуществления миссии вы выражали активное неудовольствие позицией, которую занимал князь Меншиков, выполняя в порученной ему экспедиции прямые и однозначные указания Его Императорского Величества. Вы можете чем-то оправдать или хотя бы объяснить причину такого поведения? Ведь в данном посольстве вы представляли мою персону и, следовательно — поставили под сомнение мое единодушие с политикой и стратегией внешнего курса моего отца, а значит — и всего государства.

— Ваше высочество, — уважительно поклонился Александру Репнин, — я ни в коей мере не помышлял о том, чтобы внести разногласие между вами и Его Императорским Величеством. Мои замечания касались только тактики ведения переговоров, которую, как глава делегации, принял князь. А, на мой взгляд, именно они послужили первопричиной той неприязни, что установилась с османами к исходу нашей миссии в Константинополе.

— Что вы хотите этим сказать? — удивленно приподнял брови Александр: он только что выслушал весьма оскорбительные по тону претензии от отца, который и так в последнее время стал невероятно раздражителен.

Александр Николаевич, хотя и был на счету у императора талантливым и перспективным, но все — еще довольно молодым лидером с точки зрения руководства жизнью и политикой столь огромной державы, прекрасно видел, что болезненная нервность отца вызвана невероятными, катастрофическими переменами, случившимися в Европе после революций 1848 года. Три великие империи, две из которых — Англия и Франция — прикрывали свою амбициозную сущность видимостью формально узаконенных там демократий, вступили в период опасного противостояния, в котором Россия опять (уже в который раз!) оказывалась в меньшинстве. И, хотя Николаю удалось договориться с Австрией и Пруссией о нейтралитете, Александр остро ощущал это одиночество страны и ее монарха, которое неизбежно должно было привести к катастрофе. Об этом ему говорила и жена: Мария Александровна, совсем недавно приняв православие, стала более русской, чем даже многие из чиновных иноземцев, уже не одно поколение верой и правдой служивших России. Однако любые попытки вдумчиво и серьезно поговорить на эту тему с отцом для Александра успехом не завершались — император, даже и потрясенный предательством Европы, все еще не хотел верить в неизбежность скорой трагедии.

— Ваше высочество, — вздохнул Репнин, — если вы позволите мне высказать мои наблюдения, то я бы хотел отметить тот факт, что, ни сколько не умаляя государственных заслуг князя Меншикова, я должен констатировать его полное незнание традиций и взглядов востока, которые помешали ему довести до успешного финала возложенное на него посольство.

— О дурном характере князя мне известно, — махнул рукой Александр.

Ему уже доложили о недипломатичных методах ведения переговоров, которые позволял себе Меншиков. Так, например, он, не пожелав проявить по отношению к султану обязательное уважение, манкировал положенными по этикету поклонами, вследствие чего султан принужден был укоротить дверь настолько, чтобы вынудить заносчивого посланника русского императора соблюдать принятые при его дворе приличия. Однако это не помешало Меншикову нанести султану еще одно оскорбление: обнаружив перемены при входе в залу заседаний турецкого дивана, князь вошел на переговоры задним ходом, повернувшись к двери спиной и слегка согнув колени. Меншиков и в России славился своими выходками, пользуясь своей привилегией царского любимца: Николай приблизил потомка сподвижника Петра I ко двору, стремясь доказать преемственность его делу укрепления российской державности. Однако очень скоро многим стало понятно, что у правнука петровского Меншикова и способностей, и ума оказалось неизмеримо меньше, чем у его знаменитого предка, но умение создавать о себе преувеличенное представление затмевало в глазах Его Величества очевидные для других недостатки. И, хотя никаких успехов ни на военном, ни на дипломатическом поприщах светлейший князь прежде не добился, он так клятвенно уверил Николая в своей преданности, что тот счел его способным довести позицию России по вопросу о палестинских святынях до властей Порты. Шаг — увы! — оказавшийся роковым.

— Я говорю не о характере, — пояснил Репнин. — Все, что прежде довелось мне узнать о востоке, его нравах и обычаях из книг, и уже сейчас — из разговоров с нашими дипломатами, и то, что мне лично довелось ощутить на себе в этой экспедиции, позволяют сделать вывод о том, что восточная карта всегда будет переходящим козырем в политике сверхдержав. И тот, в чьих руках она окажется, сможет либо разыграть ее, использовав в своих целях, либо придержать, гарантировав таким образом игровой паритет. Но нельзя склонить к сотрудничеству восток, не признав особых черт его характера: там любят смелость, но слишком громкую речь могут принять за дерзость и значит — за оскорбление.

— Вы считаете, что у посольства князя Меншикова не было шансов на успех? — Александр пристально взглянул на своего адъютанта: последнее замечание Репнина лучше всего объясняли манеру поведения царского посланца, и при дворе позволявшего себя эксцентричные выходки и тяжелый юмор.

— Я лишь высказал свое суждение, — снова поклонился наследнику Михаил.

— Жаль, что вы сделали это прежде, чем встретились со мной, — с сожалением сказал Александр. — О содержании ваших стычек с князем Александр Сергеевич не преминул лично известить Его Величество, результатом чего стало Его Высочайшее повеление удалить вас от двора. Меня, как вы, надеюсь, понимаете, такое решение императора удручает, и после продолжительной беседы мне удалось выговорить для вас прощение, но с условием, что вы в кратчайшие сроки покинете Петербург, приняв должность по департаменту наших дальневосточных и американских земель. Вы назначаетесь сегодняшним числом и должны немедленно же проследовать с инспекцией на место, дабы через год представить мне подробнейший отчет о состоянии дел в наших приокеанских владениях. Распоряжение и все полномочия вы можете тотчас же получить в канцелярии… Простите, князь, но это — все, что я мог сделать для вас!

— Я благодарен вам, ваше высочество, за оказанное доверие и честь, — промолвил побледневший Михаил: пытаясь образумить зарвавшегося Меншикова, он как-то не подумал о том, что его попытки спасти миссию тот примет за прямую угрозу его положению при дворе и впоследствии представит в глазах Николая предательством — обвинение, которое обычно чревато скорым и неправым судом трибунала.

— Благодарность? — воскликнул Александр. — За что? За то, что в одночасье я лишился двух самых преданных мне людей? Натали покинула меня, отказалась от места в свите Марии, а теперь я должен еще пожертвовать и своим верным адъютантом, единственно из желания сохранить вам жизнь!

— Наташа покинула двор? — вздрогнул Репнин: это была новость, сестра ничем не выдала себя ему при встрече.

— Она не сказала вам? — Александр покачал головой. — Узнаю княжну — всегда поступает самостоятельно и решительно, а мне остается разбитое сердце и тяжкий жребий грядущей короны… Что же, буду уповать на то, что со временем ваш проступок забудется, и отец позволит мне вернуть вас в Петербург. Только умоляю вас, князь, прежде чем составить любое, даже самое небольшое сообщение, подумайте о тех словах, которые вы напишете в нем. Хорошенько подумайте…

Через полгода Анна получила от Михаила письмо, отправленное из Харбина перед тем, как он сел на пароход, отплывающий в Америку. Репнин открыл ей, наконец, содержание завещания Лизы и просил серьезно подумать над исполнением ее последней просьбы.

Продолжение следует…
Загрузка...