ЧАСТЬ 2 НА КРУГИ СВОЯ

Глава 1 Новый Свет

Весна запаздывала. Сезон штормов, казалось, уже дважды отступал, но потом непогода вновь загоняла в бухту барк «Смелый», и корабль принужден был прятаться под изогнутым капюшоном прибрежного утеса. В этом от природы естественном укреплении в одном из фьордов острова Ситка близ Ново-Архангельска, где вот уже лет пять находилась теперь резиденция управляющего русскими владениями в Северной Америке, легкий барк мог не опасаться быть изломанным и потопленным жестокой стихией. В первый раз его экипаж в надежде на скорое потепление оставался на борту, чтобы в появившийся просвет в облаках как можно быстрее сняться с якоря. Но, когда на побережье обрушилась новая снежная буря, и волнение моря многократно усилилось, капитан счел уместным задержать на судне только вахтенных, ибо погода явно не предвещала улучшения в ближайшие дни.

Шторм то и дело нагонял с залива обрывки тяжелых черных туч, проливавшихся градом или осыпавших землю густым снежным облаком, отчего вода в гавани набиралась опасно-свинцового цвета и волнуемая штормом неслась к берегу, разбиваясь о скалы и боновые заграждения судостроительной верфи, построенной в виду крепости, и фонтанируя холодными и солеными брызгами, но не достигая, однако, самого поселения, жизнь в котором, казалось, замерла. Столь долгое отсутствие тепла изматывало даже привычных к суровому быту охотников и повергало в уныние промышленных агентов, пропускавших все сроки поставок пушнины. Недостаток солнца делал лица людей серыми, а волны мокрого воздуха и беспросветность в небесах навевали тоску в умах и душах. Но зима между тем, похоже, не собиралась сдаваться — пришла она поздно и в неделю стремительно набрала свое сильными морозами и ледяными ветрами, запорошив крепость снегом под самые окна домов и заставив жителей коротать долгие вечера в обществе домашних.

— Вы сегодня припозднились, ваше сиятельство, — осторожно и словно между прочим сказал Репнину, проходя мимо, библиотекарь: в этот неурочный час князь был единственным посетителем в читальном зале — подобное времяпровождение в ожидании конца шторма представлялось Репнину самым целесообразным. Он решил воспользоваться случаем и завершить свой многостраничный труд, предназначавшийся лично для Его высочества, — заметки о перспективах российских земель на североамериканском континенте.

В огромной библиотеке Ново-Архангельска (более тысячи двухсот томов!) князь разыскал редкие исторические рукописные журналы, составленные первыми исследователями этих мест. Часть из них он успел изучить, к другим намерен был вернуться после поездки на Дальний Восток, но теперь представилась возможность обратиться и к ним. И, читая сейчас дневники Иоанна Вениаминова — священника, прославившегося своим просветительством среди индейцев Аляски и впоследствии по причине вдовства принявшего монашество под именем Иннокентия и получившего сан епископа Курильского и Алеутского, Репнин не переставал удивляться тому вдохновению, что вселяла эта земля в душу изучавших ее людей. Он и сам был очарован суровой красотой Аляски и Юкона и разбросанных вдоль побережья островов, в развитии которых видел немалую перспективу и особо сожалел об утраченном влиянии России в калифорнийской части Америки.

«Мне представляется, — спешил записать свои размышления князь, отложив в сторону только что прочитанный манускрипт, — что масштабы перспективы, каковая здесь открыта была нам еще со времен плаваний Беринга и Чирикова, не в должной мере осознаются руководством Российско-американской компании и, что еще более печально, лежат вне сферы постоянных государственных интересов. Правление компании и ее агенты ведут себя подобно древним конквистадорам, разрушая все те благородные замыслы, с которыми связывали освоение здешних земель поколения ее первооткрывателей и исследователей, видевшими цель присоединения территорий Аляски и Калифорнии к России не столько для обогащения ее арендаторов, а, прежде всего, во славу могущества Империи и российского престола. Потеря Форта-Росс — невосполнимая, ибо Калифорния, поддавшаяся России и заселенная русскими, оставаясь навсегда в ее власти, позволила бы содержать там наблюдательный флот, который доставил бы Отечеству владычество над Тихим океаном и китайской торговлей и упрочил бы владение другими колониями, ограничив влияние Соединенных Штатов и Англии…».

Преодолев огромный путь — от Санкт-Петербурга до Ново-Архангельска, Репнин впервые в полной мере осознал бескрайность этих просторов и неизбежное следствие этой бесконечности. Российско-американская торговая компания, получившая монопольное право на осуществление пушного промысла и отлова морских котиков, видела в Калифорнии лишь сырьевую базу для своих северных поселений, позволив колонистам Форта-Росс развивать здесь земледелие и животноводство: зерно и картофель, огромное поголовье скота — коровы, овцы — успешно кормили русское население Аляски и Юкона на протяжении нескольких десятилетий. Но, едва промысел стал ослабевать, Компания утратила интерес к калифорнийским землям, в которых Репнин, наоборот, видел стратегическое положение.

«Отдавая себе отчет в том, что удаленность этих территорий от России создает определенные трудности для контроля над ними, считаю, однако, что непростительной роскошью является дозволение Компании самостоятельно решать, каким колониям жить, а каким быть проданным по истечению в них годности. Такой подход отражает мышление помещика-жуира, в силу своего равнодушия к собственному капиталу с легкостью позволяющего каким-то имениям пребывать в запустении, а какие-то наряжать и обустраивать подобно потемкинским. В наших силах придать этой земле статус форпоста российских интересов в Тихоокеанском азиатском регионе, многие земли в котором еще государственно не закреплены и каковые позволительно использовать для утверждения отечественного флага. И не продавать за бесценок следовало Форт-Росс, а заселить земли вкруг него опытными земледельцами, для чего довольно было бы перевезти сюда до тридцати семей из государственных крестьян и обязать их возделывать земли, пригодные под пашню, а для защиты придать им войска и направить суда для обороны побережья…»

Репнин вздохнул и отложил перо в сторону. Он понимал, что политика государства, всегда стесненного в собственных средствах, неизбежно будет потворствовать передаче новых земель в концессию промышленникам, каковые во все времена блюли в первых строках интересы собственного дела, а потом уже — государева. Потому полагал неосмотрительным отсутствие в договорах с управляющими компаниями условия, требующего учитывать потребности руки дающей — самого государства: и даже не столько финансовые, а сколько и прежде всего — геополитические. И пока единственного союзника в осуществлении этих интересов видел в представителях церкви, которые последовательно исполняя добровольно принятую ими на себя миссионерскую роль, несли на своих плечах и заботу о продвижении русской идеи в здешних краях.

Подобные мысли уже приходили Михаилу в голову во время его поездки в Константинополь с посольством князя Меншикова, и в них Репнин еще больше укрепился, изучая ситуацию в Русской Америке. Аналогии напрашивались сами собой — отсутствие должного единения православных конфессий и отсутствие крепкого института защиты религии ослабили позиции России как государства перед османами. Благородство и открытость епископа Иннокентия, не только изучившего языки индейцев, но и составившего грамматику для них, привлекли к русским многие племена, прежде натравливаемые друг на друга иными нациями.

— Я вас задерживаю, Василий Егорович? — спросил Репнин, вдруг осознав, что библиотекарь не уходит только из-за него. Еще час назад, если верить напольным часам близ конторки, тот обошел читальный зал, приглушив фитили керосиновых ламп на свободных столах, и принес для князя еще одну лампу — за окном в считанные минуты после шести пополудни быстро и непроходимо потемнело.

— Не смею беспокоить ваше сиятельство, — поспешно сказал тот, опуская голову за конторку, и князь почувствовал себя неловко: дома библиотекаря ждет семья — жена, дети.

Библиотекарь Матвеев приехал на Аляску еще лет десять назад с экспедицией Лаврентия Загоскина, составившего один из лучших трудов по описанию бассейнов главных местных рек — Юкона и Кускоквима, названный им «Пешеходной описью части русских владений в Америке», где собрал уникальные сведения о климате этих районов, их природе и жизни местного населения, с которым и сам, и компаньоны его установили дружеские отношения. А кое-кто даже укоренились, как Матвеев, прежде служивший учителем географии в одном из пензенских училищ и решивший после того путешествия окончательно поселиться здесь, — женился на алеутке, крещеной в православие, завел детей и с удовольствием исполнял обязанности библиотекаря в свободное от преподавания в местной школе время.

— Простите меня, Василий Егорович, — с извиняющейся улыбкой кивнул библиотекарю Репнин и поднялся из-за стола, закрывая папку с записями и собирая прочитанные манускрипты и книги в стопку, — мысли, почерпанные мною из этих трудов, оказались столь важными, что невольно увлекли меня совершенно в сторону от реальной жизни.

— Но, надеюсь, время потрачено вами не напрасно? — сердечно отозвался Матвеев. — Вы нашли то, что искали?

— Да! О, да! — промолвил Репнин, принимая из его рук накидку из тонко выделанной кожи с собольим воротником и на меху: погода стояла промозглая, и только она и спасала от ветра и сырости.

Еще раз поблагодарив при выходе библиотекаря, князь ушел, прижимая к себе под плащом папку с бумагами. Нашел ли я то, что искал? — усмехнулся Репнин. Разве мог он сказать библиотекарю, что искал в этот вечер в книгах не столько подтверждение своих размышлений о будущем государства, а забвение от тревоги, вызванной переносом отплытия фрегата, на котором должен был отправиться в Японию. Туда, в порт Хокадате приезжала Анна, тайно покинувшая Петербург несколько месяцев назад.

Этой встречи князь ждал с особым волнением — вернувшись в Ново-Архангельск из поездки на остров Уналашка, где он знакомился с жизнью русского поселения, Репнин получил письмо от Анны, и ее ответ, хотя и был облечен в изящную форму и дан в сослагательном наклонении, подразумевал — «да», чему Михаил поверил не сразу и еще долго перечитывал обращенные к нему строки: «Однако по прошествию времени считаю ваш план соединения наших семей уместным, ибо никем из близких нам людей в нем не было найдено ничего предосудительного к памяти наших покойных супругов и к счастью наших детей. За сим полагаю возможным исполнить последнюю волю моей любимой сестры и обожаемой вашей супруги с тем, чтобы благородная душа ее на небесах возрадовалась и служила нам впредь добрым и верным покровителем. Вам же остается выбрать решение, которое обяжет меня ждать вас здесь, в Петербурге или отправиться за вами в Новый Свет, дабы соединить наши фамилии по всем правилам и законам Божьим…».

Убедившись, что прочитанное не снится ему, Репнин в порыве был готов немедленно ехать на встречу с Анной, пока торговая бригантина Российско-американской компании еще стояла в доках Ново-Архангельска, но вместе с тем понимал и то, что даже такое существенное обстоятельство, как женитьба, не дает ему пока основания для скорого возвращения в столицу. Но не превратит ли для Анны слишком долгое ожидание возвращения князя в Петербург в повод для лишних раздумий о данном ею согласии — искреннем, но, вполне возможно, импульсивном, и не изменит ли она своего мнения об их браке, осуществление которого задержится на неопределенное время? Однако имеет ли он право просить Анну приехать к нему и подвергнуть ее испытанию столь тяжелого и утомительного переезда и, тем более, лишать Анну цивилизации, а, главное, общества детей, которые ни в коем случае не могли быть перевезены на Аляску, ибо быт здесь был приемлем лишь для привыкших к суровой жизни промышленных работников и аборигенов?

Разумеется, женщины в крепости жили, но в основном они были из местных индейских племен: с удовольствием постигали православие и носили русскую одежду — ситцевые платья, косынки или ленты, вплетая их в косы. Жены же счетовода главной конторы Лысова и библиотекаря Матвеева и вовсе одевались, как мещанки, так что по внешнему виду их было бы трудно отличить от какой-нибудь аптекарши или чиновницы в небольшом уездном городке. К благородным дамам ново-архангельского женского собрания относились супруги купцов, имевших постоянное дело на этих землях и не отлучавшихся с момента приезда на материк, ведя все дела с родиной через партнеров и управляющих компании. А возглавляла эту табель о рангах жена правителя крепости капитан-лейтенанта Родичева — урожденная княжна Гагарина, принадлежавшая к старинной русской титулованной фамилии и безропотно приехавшая на Аляску вместе с назначенным в Ново-Архангельск мужем, будучи беременной первым ребенком.

Екатерина Павловна — изящная, всегда по моде одетая и причесанная брюнетка по возрасту не старше Анны — не только руководила в крепости светской жизнью, но и учила в действовавшей на острове школе русской грамоте и музыке индейских детей, не жалея на то сил и времени. А по субботам собирала всех офицеров гарнизона и старших промышленников на музыкальный салон, в котором чудесным контральто пела романсы и арии из опер, с успехом аккомпанируя себе на стоявшем в гостиной рояле, специально привезенном по просьбе ее супруга из Европы. И все же, хотя быт в крепости был обустроен основательно и добротно и, в общем-то, мало чем отличался от жизни любого губернского городка, а дом коменданта, где жил Репнин, обставлен был с комфортом, — в нем даже были стекла в рамах окон! — Михаил пребывал в смятении: стоит ли спешить с заключением брака, вызывая Анну сюда для венчания?

Екатерина Павловна, отметив озабоченность посланника Александра, как-то затеяла с Репниным разговор, по-женски умело вызвав его на откровенность, и, выслушав все доводы «за и против», спросила — чего в действительности вы боитесь, князь? И от ее прямого вопроса и пытливого взора умных и доброжелательных глаз Репнин смутился, ибо не хотел, точнее, боялся признаться даже самому себе, что, оттягивая под разными предлогами решение о приезде Анны, он пытается понять, готов ли он к тому, чтобы соединиться в реальной жизни с той, что всегда была для него предметом стороннего и восторженного обожания.

Парадокс заключался в том, что Репнин все еще помнил даже не саму Анну, а свое чувство к ней — трогательное и возвышенное. Полный романтических грез и иллюзий, он на самом деле никогда не знал настоящей Анны — женщины, матери. Все это досталось его другу — Владимиру Корфу. Репнин же все это время жил идеальными представлениями о той, что поразила когда-то его воображение. И поэтому, когда Лиза перед уходом взяла с него клятву обвенчаться с Анной после ее смерти, Репнин как будто вернулся в прежние времена и погрузился в сладкий сон, в котором он неоднократно по молодости рисовал себе счастливый момент соединения с Анной. Однако сон этот был похож на книжную историю, сочиненную им под впечатлением своего увлечения Анной, и не имел ничего общего с реальной жизнью.

И вот теперь, когда он должен был в силу обстоятельств превратить когда-то столь прекрасную сказку в быль, воплотить фантазию в явь, Репнин задумался — а не случится ли так, что прежний предмет его поклонения и восторгов окажется лишенным тех удивительных качеств, которыми он его и наделил в своем воображении? Михаил испугался — будет ли в его душе и сердце место не для ангела, чей образ был извлечен им из потайных кладезей его сознания, склонного к поэтическому, а для вдовы его друга, матери двух детей, в свои тридцать с небольшим испытавшей и пережившей немало? И не завершится ли ожидание чуда разочарованием, и не станет ли благословленный Лизою брак мукой для них обоих — для него и Анны?

Терзаемый всеми этими сомнениями, Репнин задержался с ответом, отправив обратное письмо в Двугорское с последним кораблем, уходившим через океан с грузом из колоний, решившись на него лишь после вторичного разговора с Екатериной Родичевой. Женщина гордая и властная, она считала эти свойства наследственными и, узнав, что избранница князя тоже принадлежит к знатному роду Долгоруких, сказала Репнину без обиняков: ваше затянувшееся молчание, князь, унизительно для той, кого вы успели обнадежить своей просьбой стать вам женой и верной спутницей по жизни; и каковы бы искренни и оправданны ни были ваши размышления о будущем новой семьи, вы не имеете права позволить женщине даже догадываться о них, и тем паче — знать; однако чем дольше вы предаетесь, пусть и справедливым, рассуждениям, тем больнее раните ее, заставляя думать, что предмет ваших сомнений не ваши собственные мысли, а она сама — одинокая и беззащитная в глазах и мнении света женщина, вдова и мать.

Невольно уличенный Екатериной Павловной в слабости, Репнин испытал великую неловкость перед нею и преисполнился огромного чувства вины перед Анной, которая пока еще, быть может, не считала его молчание за провинность, но вполне могла чувствовать в отсутствии его ответа к ней нерешительность, сродственную с оскорблением. И в тот же миг — о, Боже! — он опять ощутил себя двадцатилетним поручиком, который унизил влюбленную в него девушку строптивым отказом, когда, узнав о крепостном происхождении Анны, счел себя оскорбленным в своих лучших чувствах — ведь она обманула его, скрыв свое истинное положение. И вот теперь Репнин в который раз был близок к тому, чтобы в угоду своей гордыне подвергнуть Анну новому унижению, самозабвенно предаваясь страхам перед будущим и совершенно не думая о том, как этот его поступок скажется на самочувствии и самоуважении той, кого он так превозносил в своих мечтах и кому, по сути дела, отказывал в праве на откровенность и сердечное равноправие.

Конечно, отправленное Анне письмо отчасти принесло ему облегчение, но Репнин не мог быть окончательно уверенным в том, что заслужил прощение, пока это не станет очевидным, то есть, пока он не получит ответного послания Анны, которая должна была сообщить ему, какой из путей для нее более близок — ждать или тотчас же выехать к нему навстречу. Волнение по этому поводу серьезно мучило Репнина, и эту муку еще более усиливала затяжная зима, не дававшая кораблям хода. И, чтобы найти себе отвлечение от покаянных мыслей и подавить горечь собственной неосмотрительности, князь с головой ушел в изучение имевшихся в библиотеке Ново-Архангельска книг и манускриптов, посвященных освоению соотечественниками американских земель.

Еще при отъезде Репнина из Петербурга озабоченный экономическим состоянием страны, втянутой в длительную и кровопролитную войну, Александр просил своего верного помощника определить приоритеты дальневосточной политики и понять, с чем следовало России связывать свои надежды и перспективы в этом регионе — с освоением Приамурья и Уссурийского края или с далекой колонией на американском континенте. Эту цель наследник видел самой важной частью инспекции, которую проводил князь, и поначалу желая лишь занять свой мозг, снедаемый сомнениями и чувством вины перед Анной, Репнин понемногу втянулся в чтение и, оставив простое упоение красотой и возможностями здешнего края, впервые задумался об истинном значении своей миссии.

Он взглянул на эту поездку новым взглядом, незамутненным оправданием вынужденного отдаления от двора и, по сути, являющимся неким подобием ссылки, и осознал необходимость своего присутствия на Аляске как представителя будущего российского государя, который должен будет управлять этой великой империей, простиравшейся на тысячи верст и располагавшейся на огромном пространстве от побережья Балтии и Черного моря до рек и гор Юкона по другую сторону Тихого океана. И тогда он открыл для себя Калифорнию и Форт-Росс.

Родичев до своего назначения в Ново-Архангельск был несколько лет калифорнийским правителем и глубоко сожалел о принятом в Российско-американской компании решении о невозможности доле содержать на своем счету единственную русскую крепость в горах близ Сан-Франциско. И, слушая рассказы капитан-лейтенанта и читая книги, описывающие эти места, Репнин поражался недальновидности правления компании и косности чиновников, позволивших потерять не только плодородную землю, но и важнейший с точки зрения политического влияния России в Новом Свете регион.

А еще он переполнялся восхищением и гордостью, с благоговением слушая рассказы Родичева и его жены о Форте-Росс — величественной крепости из красного дерева, построенной на высоком и крутом скальном берегу в заливе Румянцева русскими землепроходцами и моряками, над которым почти полвека гордо развевался трехцветный, бело-сине-красный флаг из шелка с гербом, изображавшим по белому полю фигуру скачущего в победном марше на коне Св. Георгия Победоносца.

И вот уже Форт-Росс представлялся впечатлительному Репнину средоточием идеи города Солнца — утопии, о которой читали все просвещенные умы России, но которую считали иллюзией, утверждая невозможность создания идеального миропорядка, где все было целесообразно и оправданно — где оружие было лишь знаком силы, а не угрозой для окружающего мира, и жизнь, основанная на неустанном и благородном труде, являлась бы общей радостью для всех обитателей этого рая.

— Форт-Росс не просто поражал воображение того, кто впервые видел его; он пленял соразмерностью и масштабом постройки и благами, каковые со временем открывались его жителям, — с чуть затуманенным сентиментальными воспоминаниями взором рассказывал Репнину Родичев. — Представьте себе огороженный толстыми крепостными стенами участок на десять больших помещений с двумя сторожевыми башнями — наш дом в несколько жилых комнат, казарма для сотрудников компании, склады для оружия и орудий производства, часовня, колодец с чистейшей питьевой водой и арсенал более чем на сорок орудий. Там же имелись библиотека и двухэтажный магазин, баня и амбар для продуктов. И все они сработаны были прекрасными мастерами — не наспех, добротно и основательно. А вкруг фортеции — не менее чем пятьдесят домов: литейные и механические мастерские, три мельницы — две ветряных и одна на лошадиной тяге, кузница, кожевенный завод, несколько конюшен, молочная ферма и судостроительная верфь!

— Для аборигенов, которые работали в компании и приехали в Форт с первыми его устроителями, — со вздохом добавляла Екатерина Петровна, — у нас из досок установлены были привычные им алеутские юрты, кухня для печения хлебов, школа…

«В окрестностях форта разведено до пятидесяти огородов и до пяти хлебородных ранчо, — читал Репнин в записках капитана В. П. Головина, найденных им в библиотеке Ново-Архангельска. — И, кроме того, колония всегда вполне обеспечена фруктами — здесь плодоносят яблони, вишни, персики, виноградные лозы и благоухают роскошные розы, завезенные из сопредельных испанских владений. Земля производит здесь в изобилии многие растения — у поселян с успехом родится капуста, салат, редька, морковь, репа, свекла, лук, картофель, каковой особо плодлив в этих краях — от одного яблока выходит 180 и 200 и притом садят его два раза в год. Здесь даже созревают на открытом воздухе арбузы, тыквы, дыни и бобы. А вдоль берега залива и по впадающим в океан рекам ходят небольшие суденышки — поселенцами же придуманные баркасы, и стоят под загрузку на приколе два брига из прочного калифорнийского дуба, в то время как два других идут к ним навстречу от берегов Дальнего Востока».

— Но как могло статься, что вы решились покинуть эти благословенные места? — негодовал Репнин при очередном мемуарном на строении Родичевых, вдруг ощутив в себе государственную жилку. — Отчего не воспротивились решению компании, не обратились к государю или Его высочеству?

— Мне ли рассказывать вам, князь, как сильна наша бюрократия, — тихо промолвил капитан-лейтенант, — и как невозможно бывает преодолеть неумных царедворцев и ленивых купцов, думающих лишь о сиюминутной выгоде и способных при малейшем снижении своих прибылей в одном месте бросать его, перебираясь к следующему, еще нетронутому их разрушительной волей.

— И никому нет дела до простых тружеников, верой и правдой служивших нашим интересам, — вторила мужу сердобольная Екатерина Павловна. — Мы, конечно, жили в Форте лишь последние пять лет его существования, но многие из его обитателей родились и выросли там, завели свои семьи, обустроились и процветали.

— Это очень похоже на заговор! — воскликнул горячий на суждения Репнин.

— О, князь! — не без иронии протянул Родичев. — В России иной раз и заговора не надо — дайте лишь дуракам поуправлять…

Репнин тогда покраснел от резкой отповеди коменданта, но позже, продолжая перебирать архивы ново-архангельской библиотеки, он нашел весьма любопытные заметки, сделанные участником одной из многочисленных русских экспедиций, исходивших Аляску и Юкон, казалось, вдоль и поперек. Отчет составлен был из нескольких докладов, но внимание Репнина привлек геологический синопсис, автор которого не только подробно запечатлел структурные особенности изучаемой им местности, но приводил факты, позволившие сделать выводы об иной ценности этих земель — кроме лесной, пушной и водной.

Геолог, оставшийся в докладе безымянным, описывал наличие признаков, аналогичных уже отмеченным им в изучении Камчатки и Алдана и с явностью свидетельствовавших о присутствии в недрах Юкона драгоценного металла — золота, и запасы его там, по оценке автора статьи, должны быть огромными. То же отмечал он и об особенностях строения калифорнийского побережья.

Еще одно соображение, привлекшее внимание Репнина, был рассказ Родичевых о посещении ими испанских земель и Мексики, где индейцам издревле была ведома подземная жидкость — густая, черного цвета с ужасным запахом и маслянистая на ощупь. Нефть — она хорошо горела и в цивилизованных странах, ценилась на вес золота.

И чем больше узнавал Репнин, тем сильнее поднималось в нем раздражение на бездарных правителей компании, не утруждавших себя поиском нового или хотя бы вниманием к уже сделанным в русской Америке открытиям. Увы, все эти замечательные находки, судя по всему, известны были лишь ему одному, но сможет ли один повлиять на ход истории?

Михаил с грустью вспомнил свой недавний дипломатический опыт — самоуверенного и высокомерного Меншикова, заслонившего своим тылом слабые попытки его коллег договориться с османами. Репнин, хотя и не обладал навыками стратега и всегда был далек от политики и войны, служа в привилегированном полку и состоя адъютантом при наследнике российского престола, но даже он понял — демонстрация силы уместна лишь тогда, когда она подкреплена позиционно. Французская эскадра, ставшая на якорь близ Святых земель, сколь угодно долго могла угрожать османам нападением, но она вряд ли бы пошла на это, не подразумевая ту сложную многоступенчатую подготовительную игру, которую провела католическая церковь на Востоке. И что бы ни говорил Меншиков о патологическом страхе турок перед французским оружием, тот бой выиграла другая армия — воинство в рясах, умело воспользовавшись демагогией о праве всех христиан на обладание библейскими святынями. А еще свою роль сыграло предательство Европы, не желавшей избавлять от любой страшной сказки на ночь о бородатом русском мужике — тупом и безжалостном…

Пожалуй, только после пребывания в Турции и теперь здесь, на Аляске, Репнин, всегда почтительный к европейским просветителям и осознававший возможную неблагополучность отечественного мироустройства, впервые в жизни задумался о новых для него сторонах русского характера. Узнавая историю освоения Аляски, он преисполнялся уважения к тем, кто открывал и облагораживал эти земли. Чего стоила одна история острова Ситки, где индейцы, поначалу видевшие в пришельцах — по аналогии с судьбой их собратьев с западного побережья Америки — лишь врагов, сожгли первое русское поселение, подвергнув страшной смерти его обитателей. Но русские не отступили и, пережив горечь утраты, со временем превратились в друзей на всем пространстве Русской Америки — Родичев приводил ему в пример такой факт: за все время существования Форта-Росс крепость ни разу не подверглась нападению со стороны индейцев, в то время как калифорнийские испанцы вынуждены постоянно быть начеку, потому что их колония нередко оказывалась объектом военных действий живших поблизости воинственных племен.

Репнин не исключал, что находился сейчас под впечатлением рассказов капитан-лейтенанта, возможно, овеянных за прошествием времени романтическим ореолом, но не мог не признать за этими землями будущего, способного оказать существенное влияние на судьбу российского государства. И потому, отдаляясь душою от сердечной раны, коротал долгие зимние вечера в библиотеке, собирая факты и обобщая их в доклад, который намерен был как можно скорее представить Его высочеству — Александр Николаевич за последние несколько лет превратился в фигуру, более значимую, чем просто официальный наследник престола. Александр в глазах многих уже воспринимался не как тень своего отца, а как самостоятельный и влиятельный государственный деятель, и это внушало надежду Репнину, что мысли его не останутся без внимания и найдут в душе и сердце наследника должный отклик. Потому, завершив свой отчет и набросав в тезисах те соображения, каковые еще требовали аргументации и документального обоснования, он решил не дожидаться ответного, послания Анны и с ближайшим кораблем, отправляющимся на материк на исходе осени, вернуться в Россию, несмотря на запрещение Императора и желая лично из рук в руки передать Александру свой манускрипт. Однако пришедший в Ново-Архангельск за грузом пушнины корабль привез с собою известие, для князя весьма неожиданное.

Письмо от Александра, полученное им специальным пакетом, доставленным бригом «Крейсер», прежде всего, содержало в себе несколько уже известных рекомендаций в отношении проводимой Репниным инспекции. Кроме этого, Михаилу снова подтверждены были широчайшие полномочия его инспекции и особо дано поручение к нынешнему правителю Ново-Архангельской крепости капитан-лейтенанту Родичеву во всем содействовать Александрову порученцу. Но главным, как позже понял Репнин, в том послании являлась приписка, в которой ему сообщалось, что по распоряжению Его высочества баронесса Анастасия Петровна Корф для ее же блага и в ознаменование ее заслуг перед государством российским направляется в Ново-Архангельск, чтобы соединиться с князем в священных узах брака. Однако сие путешествие осуществляется ею конфиденциально и под именем Анны Петровой Платоновой, мещанского сословия и без определенного занятия. В завершение до сведения князя доводилось, что проследует госпожа Платонова через Читу и далее по Амуру на пароходе-корвете «Америка», где в японском порту Хокадате пересядет на бриг Российско-американской компании «Румянцев», который и доставит означенную персону в Ново-Архангельск.

Репнин был и потрясен этим сообщением, и заинтригован. Судя по категоричному тону изложения, он просто обязан был дождаться приезда Анны, а значит, откладывался и срок его встречи с наследником. С одной стороны, Репнин получал возможность доработать отчет, чтобы он прозвучал весомо и предельно убедительно. С другой — как стало возможным, что Александр, который и сам всегда страдал от попыток вмешательства в его личную жизнь, решился едва ли не принудить Анну к отъезду и отправил ее на Аляску на военном корабле и под вымышленным именем! Здесь Репнин себя одернул — имя, конечно, было ему знакомо, но отчего Александру пришло в голову называть Анну ее прежним именем и что такого она совершила, что эти заслуги ее перед троном потребовали немедленного выдворения ее из страны и переселения на край света?

Теряясь в догадках, что все это могло означать, Репнин вынужден был без объяснений объявить Родичеву, что пока принужден оставаться на острове еще на один сезон — по его расчетам и исходя от даты, обозначенной на письме Александра, Анна должна была появиться в Ново-Архангельске не раньше весны. И Репнин опять зачастил в библиотеку, с удовольствием проводя тягостное время ожидания приезда Анны в чтении таких важных для его доклада Александру книг и рукописей.

Наблюдательная Екатерина Родичева между тем сразу обратила внимание на смятение князя, навеянное на него полученным из Санкт-Петербурга письмом. И, как ни старался он уверить женщину, что его волнение вызвано совсем другими причинами, Екатерина Петровна продолжала настаивать на разговоре, подразумевая под волнением князя причину исключительно личную. И однажды Репнин вынужден был сдаться и открыть ей, что волею обстоятельств баронесса, которой он предложил стать его женой, прежде его желания выехала из Петербурга и по завершении сезона штормов прибудет на Ситку с кораблем компании. И что решение это принято самим наследником, который, являясь не только государем для него, но и другом, взял на себя смелость ускорить соединение баронессы и своего адъютанта.

— Как это благородно со стороны Его высочества! — воскликнула Родичева, и, проявляя между тем проницательность, тотчас же и спросила следом: — Вас, тем не менее, эта ультимативность поступка Александра Николаевича гнетет. Вы, наверное, чувствуете обиду за приказательный характер этого решения? Но, быть может, баронесса, не дождавшись от вас письма, посетовала на свою судьбу своей госпоже, Марии Александровне, и та поспешила посодействовать ей через супруга?

— Поверьте, Екатерина Петровна, — покачал головою Репнин, — я был бы рад именно такому развитию сюжета. Я и прежде замечен был в пристрастии к сомнениям и долгим рассуждениям, отчего мои друзья и сам Александр Николаевич порою подтрунивали надо мною, называя тугодумом, и даже супруга моя покойная была в решительности куда проворнее меня. И полагая волю наследника за божественную, я с радостью приму помощь, которую он в который раз оказывает мне. Но ряд наблюдений, выведенных мною из событий, которые подразумеваются в послании Его высочества между строк, я смею считать столь скоропалительный отъезд баронессы из России если не высылкой, то бегством. И потому встревожен, ужасно встревожен! И готов хотя бы сейчас пересечь океан, чтобы оказаться в порту, где она должна пересесть на корабль компании, прежде ее. Я хочу встретить ее на берегу — поддержать, защитить, ибо, как мне кажется, именно это более всего сейчас необходимо баронессе.

— Тогда, быть может, вам стоит поторопиться, — задумчиво произнесла Родичева. — Насколько я знаю, «Крейсер» должен сделать еще остановку на Уналашке. Вы могли бы договориться, чтобы баркас немедленно доставил вас через залив — осень стоит замечательная. Я не припомню здесь такой долгой теплой погоды, так что вы имеете все шансы осуществить задуманное. О, вы опять погрузились в раздумья? Михаил Александрович! То, как вы прямо сейчас говорили со мною о баронессе, заставляет меня думать, что чувства ваши более значительны, чем вы пытаетесь представить нам, оберегая свои душевные раны от окружающих вас людей, насколько полно вы бы ни доверяли нам или кому другому. Прошу вас, не стесняйтесь своих чувств! Поверьте, созерцать влюбленность — счастье, и, дозволяя нам видеть столь прекрасные отношения, вы делаете счастливыми и нас. Любовь возвышает даже того, кто стал лишь ее безмолвным свидетелем, и мне много ценнее в вашем характере эта невольная слабость, нежели сила гордеца, который никогда не признается, что способен и готов бежать за дорогим для него существом на край света, плыть через моря и сражаться с ветряными мельницами…

Увы! Страстный монолог Екатерины Петровны, хотя и возымел на Репнина должное действие, оказался напрасен — «Крейсер» был буквально сметен внезапно прорвавшимся в залив штормом, — утлое суденышко трепало на волнах, как спичечную коробку или щепку, бросая из стороны в сторону, и корабль то и дело опасно черпал ледяную воду то с левого борта, то с правого, рискуя оказаться погребенным в пучине вместе со всем экипажем, так что капитан, выразив князю свое сожаление, принужден был спешно повернуть с полпути обратно в Ново-Архангельск. И Репнин вернулся на Ситку ни с чем, чтобы найти утешение в обществе милых Родичевых и их чудесных детей, но, слушая, как поет на своих музыкальных гостиных Екатерина Петровна, Михаил неизменно возвращался к той, кто когда-то очаровала его своим удивительным голосом.

В такие минуты он с особою охотою предавался воспоминаниям о тех днях, когда еще ничего не знал о тайне рождения Анны и видел в ней лишь воспитанницу старого барона Корфа, а в лучшем друге — противника своей любви. Он снова и снова уносился в мыслях на тот памятный бал, когда они с Анной кружились в вальсе, и только что пригубленное шампанское наполняло голову легким волнением, которое хотелось продлить, ибо оно было еще незнакомо ему, но — прекрасно!..

А с некоторых пор Михаил полюбил сны. И если прежде он с муками засыпал, долго переворачиваясь с боку на бок, торопя каждую минуту, призывая рассвет и умоляя ночь оставить его комнату, сейчас он не хотел просыпаться, потому как в снах возвращался в тот памятный 1838-й когда впервые увидел под копытами вскинувшейся лошади свою прелестную незнакомку, поднимающую с мостовой оброненный кем-то цветок, а позже вновь повстречал ее, дожидаясь на ступеньках дворца Оболенского своего влюбленного государя.

— Она! Здесь! — вскрикивал во сне Репнин, видя себя тем юным и восторженным существом, который, не веря своему счастью, провожал взглядом из-за колонны только что прошедшую в благоухании духов Анну и возносил хвалу Небесам за это проведение, божественное и прекрасное…

В его снах они были вместе и счастливы — он снова вел Анну в центр бальной залы, боясь прикоснуться к ее руке, к ее талии, но принужденный следовать па, сокращал расстояние между ними, теряя робость с каждым следующим туром, но обретая крылья и чувствуя восхищение: Анна танцевала прекрасно — она была легкая, нежная, отзывалась на каждое его движение, не теряя при этом очарования тайны. И оттого у князя туманилось в глазах — ему казалось, что он вальсирует с ангелом.

— Вы были великолепны, — шептал ей на ухо Репнин. — Мой кучер едва не сбил обладательницу самого восхитительного голоса на земле… Вы — само совершенство!

А она улыбалась — недоверчиво, но с таким трогательным желанием нравиться, что Репнин бледнел, смущался и никак не желал расставаться со своей незнакомкой. И слова, которые он собирался сказать ей, тонули в неведомой Михаилу прежде буре чувств и желаний, но, укрощенные ее наивным и доверчивым взором, превращались в стихи, спешно сложенные им в ту же ночь по возвращении с бала. Стихи, которые он так никогда и не прочитал ей.

«Любви волшебный талисман —

Одна случайная улыбка.

Возможно, в будущем — ошибка.

Но ныне — золотая нитка,

Какой Амурчик-эскулап

Спрягает гордый аксельбант

С прелестной белой маргариткой.

То лучшее из данных нам

Лекарство для сердечных ран!»

Это был удивительный период в его жизни, когда слова возникали, казалось, ниоткуда и сами, заполняя пробелы в мире его грез и страницы в его поэтическом дневнике. Никогда прежде Репнин не был столь вдохновенным.

Не проходило и дня, чтобы князь не записал хотя бы восьмистишия, и друзья, которых он обычно радовал легкими и ироничными виршами по случаю, не могли добиться от Михаила ни эпиграммы, ни посвящения в альбом ко дню рождения для своих подруг, чему он был мастер и щедро дарил сослуживцам стихи, обращенные к неизвестным ему особам, подразумевая в образе очаровавшей приятеля-поручика дебютантке некую воображаемую даму собственного сердца. Но, едва его сердце действительно увидело, почувствовало, узнало ее — ту, единственную, Репнин сделался скуп и перестал бесцельно раздаривать свои стихи, ибо отныне не было смысла тратить время на пустые и никчемные записочки, адресованные посторонним ему девицам, князь и сам был влюблен и желал сохранить весь пыл своего чувства для нее — удивительной и реальной.

И еще он вспомнил встречу с Анной в Двугорском, когда, столкнувшись случайно на лестнице, они замерли друг против друга, не отрывая глаз и не в силах пошевелиться, дабы не нарушить тот эфир, что возник так внезапно между ними, окружил их и увлек в заоблачные дали прекрасной сказки возвышенной и неземной любви. И это ощущение хотелось продлить — прекрасное мгновение остановилось…

А первый поцелуй, когда вдвоем они читали по ролям Шекспира, и в роли Ромео Репнин был более откровенен и смел, прижимая к себе Джульетту-Анну…

Репнин снова и снова переживал те моменты, когда был счастлив с Анной. И видел себя своим знаменитым предшественником — командором Резановым, более чем за сто лет до него вот так же разлученным обстоятельствами со своею возлюбленной и нашедшим, хотя и малое, но все же утешение от горечи разлуки в своей великой миссии первопроходца на американском континенте.

«Если б ранее мыслило правительство о сей части света… ежели б беспрерывно следовало прозорливым видам Петра Великого, при малых тогдашних способах Берингову экспедицию для чего-нибудь начертавшего, то утвердительно сказать можно, что Новая Калифорния никогда б не была Гишпанской принадлежностью, ибо с 1760 года только обратили они внимание свое и предприимчивостью одних миссионеров сей летучий кряж земли навсегда себе упрочили. Теперь остается еще не занятой интервал, столько же выгодной и весьма нужной нам, и так ежели и его пропустим, то, что скажет потомство?» — читал и перечитывал Репнин слова доклада Резанова и, сравнивая их с собственными, находил много общего и созвучного.

И в поведанной ему Родичевыми истории любви юной испанки и русского командора, ходящей в здешних краях легендою, видел предзнаменование — эта земля навевала романтическое и обещала новые чувства, способные придать крылья и вознести под самые небеса…

Но однажды счастливые сны закончились — в кромешной тьме неожиданного и глубокого ночного провала вдруг вспыхнул свет, и Репнин увидел направленное на себя дуло пистолета. Михаил не понял, кто держал оружие в руке, но рядом почему-то был Владимир Корф, и он не выглядел умершим.

— Вы сегодня взволнованы много сильнее прежнего, князь, — отметила Родичева, когда уже ставший опаздывать к завтраку Репнин в тот день вышел в гостиную раньше других обитателей дома.

— Что-то случилось, — тихо промолвил Михаил, понимая, что бледен и выглядит расстроенным.

— Вы получили известие? — тихо и с сочувствием спросила Екатерина Петровна.

— Видение, только видение, — покачал головою Репнин, ускользая от нее взглядом. — Но, может быть, оно станет реальностью.

Его предчувствие вскоре сбылось — «Румянцев», причаливший к ново-архангельскому молу на третьи сутки, прибыл без Анны. Капитан судна, подвергнутый Репниным строжайшему допросу, показал, что согласно приказу, полученному из Петербурга ждал прибытия на борт поименованной персоны — как то госпожи Платоновой, но она в означенный срок так и не появилась, не взошла она на корабль и много позже, а долее оставаться в японском порту он не мог — «Румянцеву» и так пришлось наверстывать время, упущенное в ожидании таинственной пассажирки.

— И что же! — вскричал и сам потерявший терпение от его рассказа Репнин. — Вы не сделали ни малейшей попытки найти эту женщину и выполнить приказ?!

— Отчего же? — обиженно пожал плечами капитан. — Ее искали военные с фрегата, который, как говорят, доставил даму в Хокадате. Старший офицер, отвечавший за нее, перевернул все вверх дном на нашем судне, а потом с матросами — и весь порт. Но та женщина как сквозь землю провалилась. Или в море… — извините, Ваше сиятельство, это я так, по глупости сморозил. Но только сказать больше ничего не могу — виноват-с.

— А где сейчас этот фрегат? — воскликнул Репнин.

— По-моему, он вкруг Сахалина пошел — они, говорят, исследуют прибрежные бухты для новых фортеций…

— Судя по блеску в ваших глазах, вы что-то задумали, князь? — тихо спросил Родичев, когда капитан вышел из главной конторы порта: Репнин впервые за это время выглядел собранным и решительным. — Уж не собираетесь ли вы устроить поисковую экспедицию?

— А вы готовы помочь мне в том?..

Глава 2 Похищение

— Откройте! Слышите?! Немедленно откройте! — звала Анна и в отчаянии стучала кулаками по дощатой двери своего «каземата».

Ей казалось, она кричит уже целую вечность, и ее зов должен быть слышен по всему кораблю — настолько очевидно тонкими были переборки палубной надстройки, однако ничего не изменилось, и равнодушная тишина по-прежнему была ответом на ее мольбы о свободе и призывы о помощи.

Это было дежавю! Она опять заперта в каюте на чужом корабле и плывет в неизвестном направлении! Такое ей могло разве что присниться — снова враждебное открытое море и рискованно скользящий по волнам чайный клипер, снова неизвестность и таинственные похитители, которые не желали объявиться и держали ее в неведении и ужасе перед будущим. Воистину наваждение!..

Анна, наконец, оставила свое занятие, осознав его бессмысленность, и со стоном опустилась на привинченную к стене кубрика койку, схватившись руками за голову — все случилось так внезапно и необъяснимо! Она и без того была угнетена происходящим с нею после памятного разговора с Ван Виртом. Анна как будто вернулась во времена, пусть кратко, но ощутимо и болезненно ломавшие привычные ей с детства представления о жизни. Когда Двугорское ненадолго оказалось во власти Марии Алексеевны Долгорукой, Анна в полной мере ощутила на себе гнет крепостной зависимости — ни ее воля, ни ее желание более не имели значения и всем распоряжались своенравная и жестокая хозяйка, и ее омерзительный управляющий. Но если тогда ее судьбу решала прихоть одного человека, то сейчас ее будущее определялось соображениями государственными, что, однако, не облегчало ее переживаний, а наоборот — усугубляло их, ибо в одночасье она сделалась заключенной.

Из лучших побуждений, желая уберечь Анну от опасности, которая может угрожать ей со стороны Перминовых, Александр поручил ее заботам тайной канцелярии, и вот уже ее дом охраняли жандармы, и филеры повсюду следовали за нею. И это внимание было настолько усердным, что даже в Двугорском Анна перестала чувствовать себя в безопасности и возблагодарила Бога и ее высочество Марию Александровну за то, что она, как случалось прежде, взяла на себя заботу о ее детях, и тем самым помогла им счастливо избегнуть атмосферы тревоги и подозрительности, которая отныне окружала ее.

Для связи кроме прочего Анне был представлен жандармский офицер, занимавшийся ее отъездом и бумагами, ибо решено, опять же без ее согласия, но во имя ее безопасности, что отправится она к князю Репнину под новым именем, изобретенным в недрах тайной канцелярии. И сообщение об этом привело Анну в столь сильное негодование, что офицер принужден был отступить и выдать ей проездной документ на прежнее имя — Анна не желала быть ни госпожой Бибиковой, ни княжной Лисянской-Лунцевой, и даже ее сценический псевдоним — Анни Жерар — претил Анне. И потому баронесса Анастасия Корф вновь стала Анной Платоновой: ею она была двадцать лет от рождения, ею оставалась в душе все это время — крепостной актрисой и внебрачной дочерью князя Петра Михайловича Долгорукого.

Конечно, Анна понимала, что господа, которым наследник поручил ее дела, исполняли свое задание с должной тщательностью и старательностью, но прежде ей не приходилось задумываться над тем, насколько государственные интересы и твое случайное прикосновение к ним могут влиять на жизнь простого человека, и впервые Анна в полной мере ощутила несвободу выбора. Теперь не она сама принимала решения и выбирала пути и приоритеты — иные люди, хотя и руководствовавшиеся благими целями и действовавшие в ее же собственных интересах, направляли ее поступки и давали ей указания к их исполнению.

До сих пор Анна лишь опосредованно сталкивалась с подобным явлением. О том говорила Мария, рассуждая как-то о тяжести монарших обязанностей, которые ей предстояло принять на себя в будущем. Ее высочество денно и нощно молилась о здоровье Императора, переживая за нынешнее его болезненное состояние, вызванное бессонными ночами и волнениями за судьбу ввергнутого в тяжкую войну государства, и вместе с тем надеясь, что Господь отдалит от нее и Александра тот миг, когда им придется окончательно отринуть все, что могли позволить себе простые смертные, и сделаться заложниками короны и трона.

— Государственный человек, будь то монарх или его верный служащий, не принадлежит себе, — вздыхала Мария. — Соприкасаясь со столь великой ответственностью, мы перестаем иметь право не только на человеческие слабости, но и лишаемся повода для деяний, каковыми они могут быть порождены. Мы связаны по рукам и ногам высшими интересами, следуем задаваемым ими целям и почитаем их превыше всего. И потому неукоснительно принуждены соблюдать условности, устанавливаемые в полном соответствии с ними, что отягощает и без того замкнутое наше положение и превращает долг в бремя.

«Прости, но я не имею права открыть истину — это может обернуться большим международным скандалом», — сказал Анне Владимир тогда в Париже, сохраняя в тайне свое настоящее имя в этих самых высших интересах и принимая на себя наказание за преступление, которого он не совершал. «Оставь меня, ибо я не свободен для простых человеческих радостей, потому как назначенный мне путь проложен по картам, размеченным в самых высоких кабинетах», — убеждал Соню, поведавшую о том Анне по возвращению домой, ее возлюбленный, занятый поисками подземного завода в уральских горах. И вот теперь ей самой приходилось слышать в свой адрес: во имя интересов государства и только после этого — ради вашего блага…

Анна помнила, как утешала Соню, приводя ей в пример Владимира и уверяя, что таков путь мужчин: выбирая службу, они выбирают судьбу. Но Соня все спорила с нею и не соглашалась — если в деле Владимира в Париже не были замешаны государственные интересы, он не оставил бы ни ее, ни детей. И Виктор — так Анна впервые узнала, как звали Ван Хельсинга! — не гнал бы ее прочь с такой безысходностью; любовь была для него так некстати и никак не увязывалась с выполняемым им в Каменногорске правительственным поручением. И Анна не могла ей возразить — сопоставление было слишком очевидным. И лишь небольшая компенсация утешала ее — в отсутствии Лизы Соня, пережив самое главное чувство в своей жизни, стремительно повзрослела и стала для сестры равным собеседником и в какой-то мере — товарищем по несчастью.

За то недолгое время, что отмерено было им до ее отъезда в Голландию, Соня и Анна как будто заново подружились. И прежней легкомысленной отстраненности, вызванной творческим Сониным эгоизмом и ее вечным отсутствием в доме, как ни бывало — Анна незаметно сделалась поверенной во всех материнских заботах сестры и самым ее безропотным слушателем, ибо с чувства, долго хранимого в глубине сердца, наконец, снят был запрет, и не проходило дня, чтобы Соня не принималась рассказывать Анне о Ван Хельсинге.

И, слушая сентиментальные и трогательные Сонины излияния, находившей такие удивительно красивые и выразительные слова для объяснения своих отношений с Ван Хельсингом, что Анна невольно завидовала младшей сестре. Для нее самой путь к взаимопониманию с Владимиром был столь долог и труден прежде всего по причине того сходства их характеров и присутствию в них той черты, что не позволяла превращать сокровенное в повод для художественного — к чему был так предрасположен Михаил, умевший вносить в ухаживание за нею почти театральную приподнятость и сценический пафос.

Анна, наоборот, всегда в жизни была сдержанна и разумна, разделяя роль, играемую ею на подмостках, и самое себя. Сцена представлялась ей олицетворением желаемого — так, наверное, следовало поступать, так говорить, так чувствовать, но ее собственное «я» всегда велело ей бежать выспренности и украшательств, и потому она предпочитала надеяться, что тот, к кому обращены ее мечты, все поймет и без лишних слов, и без поз на котурнах. Но теперь, внимая Соне, Анна спрашивала себя: имела ли она право тогда, много лет назад, лишать Владимира своих признаний — внутренне пылких и откровенных, должна ли была уклоняться от его страсти, которая долгое время разбивалась о холодную стену ее недоверия к бурному проявлению им неоднозначных чувств, испытываемых к ней? И сможет ли она — в недалеком уже будущем! — рассказать своим детям, когда они перестанут ждать возвращения отца и захотят услышать о нем, об их любви и жизни, так же восторженно и красочно, как того действительно заслуживали их отношения? Готова ли она к тому, чтобы научить их любить и быть любимыми? И быть может, не случайно в ее жизни опять возник князь Репнин — натура впечатлительная, тонкая и склонная к поэтическому взгляду на жизнь, на любовь?

Однако тревога не оставляла Анну, и причину ее усиления она видела в той категоричности, с которой свыше ей рекомендовано было их новое сближение с Михаилом. Воспитанная старым бароном Корфом в уважении к чувствам своей подопечной, Анна более всего ценила сердечную свободу, и хотя знала она заблуждения в своих увлечениях, но все же была Иваном Ивановичем ограждена от душевной неволи. И даже наставляя Анну на путь актрисы, барон лишь излагал перед своей воспитанницей все перспективы этого занятия, оставляя за нею самою право сделать окончательный выбор — сцена или волновавшие тогда Анну чувства к юному князю Репнину. Властвовать поначалу пытался только Владимир, да и потому лишь, что не смог справиться с нахлынувшими на него желаниями, и только воля и решительность Анны, ее гордость и свободолюбие, удержали Владимира от неосмотрительных поступков, убедили отступить и довериться выбору ее сердца. И вот этот выбор сделан за нее!

Анна не понимала, как Александр, и сам в свое время немало перестрадавший из-за своеволия отца, не признававшего за ним права на самостоятельность в любви, смог решиться на то, чтобы приказать Анне отправиться на Аляску и выйти замуж за Михаила Репнина. Анна и так озабочена была сомнениями в правильности этого решения, принятого ими обоими, а теперь все ее существо и подавно воспротивилось этому шагу, хотя еще совсем недавно представлявшемуся ей вполне логичным и совершаемому ради памяти погибшей сестры и будущего их детей. Анна ведь и уезжала на поиски Сони с тайным намерением проверить свою готовность к этому шагу, невольно задерживая окончательный ответ Репнину и избегая получения от него подобного же ответа. И вот то, что считалось ее личным делом, что составляло для Анны смысл самых глубоких, потаенных переживаний, к которым допущены были немногие, оказалось предметом обсуждения в высших сферах и поводом для высочайшего указа. Такой поворот событий Анну пугал и настораживал: Александр, который много лет назад просил Репнина и Корфа считать его своим другом, и сегодняшний наследник престола, выбирающий для нее место жительства и будущего супруга, были разными людьми. Властность последнего удручала столь же сильно, как и невозможность возврата в те дни, когда любовь уравнивала в правах всех — и будущего суверена, и простого офицера.

И, собирая вещи в дорогу — сначала провожая Соню, а потом и свои собственные, Анна то и дело спрашивала себя: отчего дружба с особою царского происхождения неизбежно чревата бедою? Оттого ли, что тяжесть их обязательств перед страною и своим народом так велика, что тень ее невольно падает и на тебя? И случайно ли говорено — минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь? Разумеется, Анна не склонна была видеть в своих государях препятствие, но, будучи случайно вовлечена в дело государственной важности, переступила ту грань, что позволяла ей до сих пор оставаться независимой.

А потом еще и Варвара умерла — тихо, во сне: старушка просто заснула, помолившись, и отошла, обрушив своим уходом последний бастион душевной крепости, которая единственно была Анне все эти годы опорой и защитой. И одиночество навалилось на Анну с новой силой, ибо дети были еще столь малы и отныне далеки от нее, дабы не подвергнуть жизнь их опасности, младшая сестра уехала в дальние страны, скрываясь от преследования, и ей самой предстоял утомительный и долгий путь в никуда, почти по этапу.

Татьяна с Никитой, как могли, утешали Анну, в слезах горевавшую на могилке Варвары, но плакала она не столько по усопшему другу, сколько о своей судьбе, и вспоминала наставление старой няньки, убеждавшей ее поскорее начать новую жизнь. Только разве можно было начать все с начала, повинуясь лишь воле своего государя, а не по велению сердца и движению души? Смириться с тем для нее было трудно и оттого Анна, наблюдая, как крепят на задворках кареты ее дорожные баулы и чемоданы, ощущала под ногами кружение, а в груди — пустоту, заполнить которую, как она думала, уже никому не было возможно.

Полегчало ей через месяц дороги. Офицер Вельский, приданный ей в попутчики и для охраны, оказался на редкость доброжелательным и терпеливым. Он умел помолчать, но всегда был готов развлечь свою спутницу незатейливой и ловкой беседой, обходя опасные темы и не опускаясь до банальности. Анна чувствовала его искреннее сострадание — выдержать такое путешествие не каждому было по силам, но Вельский советовал ей отрешиться от горестных переживаний и отнестись к происходящему философски. Он неплохо знал края, что они пересекали, и был весьма начитан, а, так как путь их лежал через Оренбург, то Вельский много цитировал Пушкина и однажды пытался уверить Анну, что почтовая станция, где они только что ночевали, — та самая, где проезжал как-то и Гринев из повести о капитанской дочке.

С легкой руки Вельского Анна окрестила свое путешествие литературным, и, так как жили они большею частью обособленно, останавливаясь на частных квартирах, то Анна с удовольствием расспрашивала хозяев о местных легендах и даже принялась те рассказы записывать. Вельский, которому Анна читала свои заметки, кроме всего прочего, проявил еще и недурной вкус к словесности, дополняя ее повествование репликами — легкими, ироничными и порою весьма остроумными. Лишь однажды взор его затуманился — в даме из случайных проезжих, с кем они время от времени пересекались на почтовых станциях, Вельскому почудилось сходство с женою и на краткое время любезность и праздность изменили ему, но видение исчезло, и офицер до самого завершения их совместной поездки более уже не тревожил Анну столь внезапной и резкой переменой настроения.

Новый год и Рождество встречены ими были в Томске, где Вельский передал свою ответственность другому офицеру, и Анна с сожалением рассталась со своим ненавязчивым и приятным в общении спутником. Прощаясь, он целовал ей руки и назвал вашим сиятельством Анастасией Петровной, чем немало удивил своего коллегу, которому в предписании охраняемая особо была представлена мещанкой Платоновой Анною, но по службе своей новый сопровождающий тоже был неплохо обучен и кроме вида ничем другим недоумения своего выказывать не стал. И, хотя в проявлении заботы ротмистр Гордеев был менее искусен, но в его молчаливости Анна вскоре нашла и свои выгоды, предаваясь всю дальнейшую дорогу до Читы наблюдениям и размышлениям.

Анна впервые с такой ясностью оценила невообразимые просторы российские, их исключительную красоту и непохожесть одних мест на другие. И невольно созерцание этого величия отодвинуло на второй план ее собственные переживания и горести. Анна не знала, что ждет ее впереди, но возникшую приподнятость настроения не могли умалить ни ледяные февральские ветры, ни снежные заносы на дорогах, ни казавшееся бесконечным ожидание попутной погоды.

Из всех городов Иркутск понравился ей более других, Чита же произвела слегка мрачное впечатление, хотя долго оставаться ей там не пришлось — едва сошел амурский лед, Гордеев представил ее капитан-лейтенанту Коростылеву, чей корабль должен был доставить ее на Сахалин, а оттуда в Японию, где Анна, как предполагалось, пересела бы на корабль Российско-американской компании, идущий на Аляску.

Возглавляемый Коростылевым пароход-фрегат «Америка», хотя и вооружен был соответственно своей принадлежности военному ведомству, шел в Японское море с исследовательскими целями. Находившиеся на его борту офицеры — все выпускники Морского кадетского корпуса — увлечены были географией и составляли не только подробную карту приамурских земель, но и мало изученных еще территорий приморского побережья — среди задач, стоявших перед Коростылевым, был поиск мест для будущих флотских баз и новых поселений.

Анну по негласно установившейся договоренности никто ни о чем не спрашивал — она пользовалась на корабле не только уважением и почетом, но и всеми правами и привилегиями старших офицеров, и, как единственная дама на борту, вкушала в полной мере все прелести своей исключительности — ей доставалось все внимание и все комплименты. Но Анна не была бы самою собой, если бы позволила себе почивать на лаврах, ведя образ жизни, свойственный жуирствующим, праздным особам, и потому очень скоро убедила своих хозяев, что может быть не только приятной собеседницей и украшением офицерской гостиной, но и толковым помощником.

Она с удовольствием и старательностью изучила географические приборы и стала помогать наносить на карты полученные в ходе исследований данные, а ее каллиграфический почерк и вовсе пользовался повышенным спросом при заполнении схем и таблиц и для подписей на собранных экспонатах — один из офицеров составлял описание приамурской флоры, другой во время стоянок изучал отложения пород вдоль береговой линии. И, увлекшись этими занятиями, Анна снова вернулась к своему дневнику, который завела, прислушавшись к настойчивым советам своего первого провожатого — офицера Вельского.

«Возможно, по прошествию времени, — писала Анна, — я вынуждена буду признать, что поступок наследника, который так недавно казался мне жестоким и бесцеремонным, еще увидится мною в новом свете, ибо путешествие мое в Новый Свет постепенно приносит успокоение. Отвлекаясь от тягостных раздумий о пережитом, душа моя открывается свежим впечатлениям и проясняется, наверное, подразумевавшаяся Его высочеством мысль — нельзя начинать новую жизнь в старых стенах. И сейчас уже свой отъезд я начинаю рассматривать не как бегство или ссылку, а как движение вперед — к новым берегам и новым надеждам, к чему побуждают меня и мои нынешние спутники, ибо, изучая природу этого края, они не просто исследуют незнакомый им прежде регион, а находятся в поисках перспективы — они думают о будущем, и невольно это их настроение передается и мне…»

Естественное любопытство, вызволившее Анну из печальной созерцательности, упрочилось, когда «Америка» пришла в Хакодате. И хотя корабль стал на рейде, у Анны была возможность отправиться вместе с офицерами на берег и поближе рассмотреть жизнь этого небольшого японского порта. А так как прибытие «Румянцева» задерживалось ввиду непогоды — зима продолжала отчаянно бороться с солнцем и наступавшим теплом, Анна и два картографа отправились в горы, где провели чудесный день в японской деревушке, попробовав прежде незнакомые им блюда из свежей рыбы и риса с соевым соусом и гарнир из каких-то неизвестных растений.

На обратном пути по городу они прокатились на рикше, и, хотя Анне неловко было сидеть в коляске, которую бойко тянул босоногий возчик, она была рада укрыться в тени тента от любопытных взглядов обитателей портовых улиц и моряков.

У перекрестка при въезде в порт, везший ее рикша едва не столкнулся с другим, торопившимся им навстречу. Возчики обменялись между собою громкими криками, и на мгновение человек, сидевший в коляске, едва не врезавшейся в ту, что везла Анну, выглянул из-под тента, чтобы поторопить своего рикшу. Она почувствовала на себе его взгляд, но рассмотреть не успела — мужчина тотчас же отпрянул вглубь коляски и что-то гортанно и властно сказал рикше, отчего тот бросил перепираться со своим коллегой и заторопился прочь от порта по улице.

В первую минуту Анна заволновалась, но потом за ужином в кают-компании, где их немногочисленная группа держала ответ перед остававшимися на корабле офицерами о поездке, забыла о том инциденте. По крайней мере, так ей казалось. Но день проходил за днем — море продолжало буйствовать, и корабль Российско-американской компании не мог пробиться к Японии из-за шторма. А так как капитану «Америки» строжайше было приказано дождаться «Румянцева» и проследить за тем, чтобы госпожа Платонова взошла на его борт, экипаж фрегата временно бездействовал, заполняя дни экскурсионными поездками в горы или по побережью. И, каждый раз оказываясь в порту, Анна все не могла отделаться от странного и опасного ощущения слежки. Но так как никаких доказательств тому не нашлось, она, в конце концов, успокоилась, убедив себя, что у нее просто разыгралось воображение.

И поэтому, когда однажды молоденький быстроногий рикша, значительно обогнав по дороге другие коляски, в которых ехали сопровождавшие Анну офицеры, неожиданно повернул в проулок, отделившись от кавалькады, и повез ее по незнакомой улице вглубь города, Анна только удивилась — убаюканная равномерным ходом коляски, она отвлеклась от дороги и не сразу поняла, что произошло. А когда сообразила, что не узнает мест, по которым вез ее рикша, принялась громко призывать его внимание, пока он, наконец, не остановился, и неосмотрительно выйдя из коляски, принялась расспрашивать парнишку, жестами помогая себе в объяснении с возчиком. Но тот все качал головою, что должно было означать — не понимаю, не понимаю, а после и вовсе сбежал, оставив ее одну посреди улицы.

Конечно, Анна попыталась найти дорогу обратно, полагая, что, потеряв из виду рикшу, который вез ее, офицеры с «Америки» скоро схватятся пропажи и начнут искать свою пассажирку, но вдруг какой-то старик, мешая русские слова с английскими, подошел к ней и стал манить за собой — «русска, шип, харашо». Быть может, он знает, как найти моих товарищей, решила Анна — за время стоянки русский экипаж примелькался в порту, и она кивнула — идем.

Старик привел ее в гавань, но по другую сторону дуги, которую в соответствии с береговой линией описывал причал порта, и указал на утлую джонку с крытым верхом, предлагая спуститься в нее. А когда Анна засомневалась — правильно ли она поступает, кивнул в сторону рейда, где покачивался на волнах русский фрегат. Да он хочет отвезти меня на корабль, поняла Анна — наверное, думает заработать на этой услуге. Что же, это было понятно и вполне разумно — Анна протянула старику руку, который помог ей спуститься в лодку, и склонила голову, чтобы пройти под навес. Очнулась она уже в море — на неизвестном ей корабле, запертая в убогой каюте, и берег, который Анна видела в иллюминатор, с каждой минутой становился все дальше и дальше от нее…

— Господин Маркелов?! — с плохо скрываемым ужасом воскликнула Анна, когда матрос, больше похожий на крестьянина — из тех, что она видела в японской деревне, привел ее в маленькую кают-компанию, где из-за стола к ней навстречу поднялся бывший управляющий перминовских заводов — с наилюбезнейшей улыбкой и со словами «Рад, несказанно рад видеть вас, ваше сиятельство». — Что все это значит, Дмитрий Игнатьевич, если не ошибаюсь?

— У вас превосходная память, сударыня, — улыбнулся Маркелов, жестом предлагая Анне присесть к столу, но, заметив ее взгляд, брошенный в сторону спокойно продолжавших обедать японцев, как будто и не обративших даже головы на ее появление, кивнул, — не обращайте внимания. Во-первых, они не понимают по-русски, разве что два-три слова, да и то особенные — наша брань здесь весьма популярна, потому как оказывает удивительное убеждающее действие на экипаж. А во-вторых, им хорошо заплачено за наш проезд и молчание.

— И похищение?! — с негодованием сказала Анна, не делая и попытки занять место за столом.

— У меня довольно денег на все, — не без иронии улыбнулся Маркелов и еще раз настойчиво предложил, — садитесь, Анастасия Петровна, и поешьте — это вполне съедобное блюдо, здесь его традиционно готовят из птицы. Ничего опасного — только бульон и овощи.

— Я не стану есть, — решительным тоном отвечала ему Анна.

— Вы пытаетесь уморить себя голодом? — Маркелов удивленно приподнял брови. — Во имя чего? А, понимаю, в знак протеста! Поверьте, это все равно ничего не изменит вмоем решении, усугубится лишь единственно ваше состояние, а мне бы этого совершенно не хотелось.

— Пытаетесь уверить меня в том, что не намерены убивать меня? — прямо спросила Анна.

— Убивать? — Маркелов отложил ложку в сторону и вытер льняной салфеткой влажные от бульона губы. — Я не воюю с женщинами.

— Вот как? — недобро усмехнулась Анна.

— Вы совершенно напрасно не верите мне, — пожал плечами Маркелов. — Я понимаю ваши чувства, но любые разговоры о моей жестокости к женщинам нелепы. Неужели ваша сестра пострадала? Разве кто-нибудь причинил ей боль? Равно как и ее приятелю, и, даю вам слово, молодой человек был бы жив, если бы не вознамерился бежать. Но даже и тогда никто и пальцем не коснулся княжны, и она вполне сносно чувствовала себя…

— В вашем рабстве? — не удержалась от осуждающей реплики Анна, и Маркелов нахмурился, но быстро взял себя в руки и сказал:

— Если позволите — в тюрьме, ибо ваша сестра и ее друг нарушили право собственности, а за это наказание неизбежно.

— И вы сочли, что их проступок достоин смерти? — Анна с вызовом посмотрела на своего похитителя. — Но они не ваши крепостные!

— Послушайте, — с уже заметным раздражением промолвил Маркелов. — Тот человек вмешался в опасную игру, безрассудно втянув в нее и вашу сестру, и попался с поличным, а потом затеял побег, но, однако, у него не было тех колдовских чар, что помогли господину Ван Вирту отыскать вход в подземелье. Это был несчастный случай — не более, вам следовало лучше расспросить княжну, вряд ли бы она стала отрицать, что, пытаясь выбраться из колодца, ее друг оступился.

— А господин Ван Вирт тоже оступился? — насмешливо спросила Анна и вдруг испугалась — как бы по тону ее голоса Маркелов не догадался, что на этот раз его наемники дали осечку. Впрочем, для Ван Вирта вряд ли можно было считать удачей его собственное спасение — оставшись жить сам, он потерял единственного сына.

— Колдун получил то, что заслуживал, — тихо произнес Маркелов с интересом вглядываясь в лицо своей пленницы и пытаясь прочесть на нем то, что осталось в подтексте ее вопроса, и Анна, дабы отвлечь Маркелова от размышлений на эту тему, решила изменить тактику и села за стол, придвинув к себе тарелку с супом, на что Маркелов удовлетворенно кивнул. — Так-то лучше, ваше сиятельство. Вам следует хорошо питаться и непременно отдохнуть.

— Вы говорите так, — Анна искоса посмотрела на своего визави, пригубив стоявшей перед нею в круглой мисочке похлебки, и поморщилась: бульон остыл и сделался еще более пресным, — словно решили откормить меня на убой.

— Опять вы о смерти! — Маркелов явно начинал злиться. — Еще раз говорю вам, живая вы много ценнее, хотя и доставляете значительно больше неприятностей, чем я мог предположить. Впрочем, учитывая непоседливый характер вашей сестры, мне следовало догадаться, что общение с вами тоже будет не из легких.

— И во сколько же вы меня оценили? — поинтересовалась Анна.

— Вы станете залогом большой дружбы, — не без самодовольства пояснил Маркелов. — Я преподнесу вас в качестве подарка к празднику своему давнему знакомому, большому индейскому вождю на калифорнийском побережье.

— Вы, верно, шутите? — растерялась Анна.

— Ни в коей мере, — упоенный своею идеей рассмеялся Маркелов. — Мой индейский знакомец вот уже несколько лет озабочен поисками русской жены, и я собираюсь удовлетворить его прихоть.

— Вы безумец! — воскликнула Анна с таким волнением, что даже невозмутимые японцы, завершавшие свою трапезу, подняли головы от тарелок с бульоном.

— Увы, — хмыкнул Маркелов, — я всего лишь прагматик. Мое призвание — создавать капитал, считать его и упрочивать. Остальное — в вашем воображении.

— Негодяй! — Анна едва удержалась от того, чтобы не бросить в Маркелова ложку, не выплеснуть суп ему в лицо, и, хотя, судя по всему, тот почувствовал настроение своей пленницы, не пошевелился, с удовольствием наблюдая проявление ее эмоций.

— Уверен, ваша страстность пойдет на пользу моему другу, — Маркелов как ни в чем ни бывало принялся доедать суп. — Возможно, вам даже удастся растопить его непроницаемость, индейцы очень гордятся своей способностью к сдержанности.

— Будьте вы прокляты! — сквозь зубы бросила Анна, отстраняясь от стола и опасливо откидываясь на спинку бамбукового стула, показавшегося ей хрупким и слишком гибким.

— Полагаете, я боюсь ваших проклятий? Разве что вы поднабрались дурных приемов у вашего знакомого чародея? — Маркелов шутливо изобразил на своем лице испуг, но потом вдруг мгновенно выражение его лица стало серьезным и пугающим. — Думаю все же, это вам стоит бояться меня и перестать колоть взглядами и глупыми фразами, ибо и вы, и ваши слова беспомощны. Здесь всем распоряжаюсь я, и мне решать, что вы увидите завтра — свое будущее и прошлое в последний светлый миг…

— Вы опять угрожаете мне? — спросила Анна.

— Предупреждаю, — тоном, не допускающим возражений, твердо сказал Маркелов. — И советую вам следовать моим указаниям и впредь не раздражать меня понапрасну нелепыми дамскими выходками. Поймите, вы ничего не добьетесь, оказывая мне сопротивление. Я все равно привезу вас в Калифорнию, и вы станете женою большого вождя индейских племен.

— Вас связывает такая крепкая дружба? — Анна искреннее была удивлена столь непоколебимой решимости своего похитителя.

— Самая крепкая дружба та, что основана на точном расчете, — усмехнулся Маркелов, принимаясь между тем за второе блюдо — что-то по запаху похожее на грибы, тушеные в сметане, которые он довольно ловко пытался поддеть двумя тонкими деревянными палочками.

— И на что вы предполагаете обменять меня? — наконец поняла Анна.

— Обмен? — Маркелов снова расплылся в широкой и, казалось, вполне добродушной улыбке. — Никаких товаров, никакой торговли людьми. Я просто надеюсь на ответный подарок вождя, во владениях которого есть небольшое черное озерцо с бьющим из него маленьким фонтанчиком.

— Нефть?! — догадалась Анна. О таких источниках ей рассказывал один из офицеров на «Америке».

— А вы, мало что красивы и благородны, так еще и сообразительны, — кивнул Маркелов. — Похоже, мне удастся угодить вождю во всех отношениях.

— И как давно вы замыслили свой подлый план? — Анна пристально посмотрела на своего собеседника.

— Честно говоря, я впервые ничего не обдумывал заранее, — с притворной неохотой признался тот, но по всему было видно, что Маркелов гордится своей импровизацией. — Вообще-то я собирался опоить вождя и отвезти его к американцам, чтобы оформить передачу прав на интересующий меня участок земли. Но когда в порту наши рикши столкнулись, и я увидел вас…

— Так это были вы! — догадка мгновенно осенила Анну. — В коляске, под тентом, вы так быстро спрятались!..

— Я всего лишь не хотел быть узнанным, — пожал плечами Маркелов. — После вашего посещения подземного завода Перминовых, моим хозяевам пришлось открыть карты и повиниться перед императором, а мне — бежать. И как можно скорее. Слава Богу, что, всегда подразумевая худшее, я запасся некоторыми ценностями, благодаря чему без трудов добрался через Китай в Японию. И здесь в первый же день увидел вас… И тогда я подумал — вот оно, провидение! Зачем мне гневить непредсказуемых в своей агрессии индейцев, если я могу получить все, что хочу законным путем и к тому же совершенно безвозмездно, просто обменяв один подарок на другой. А вы — именно то, о чем грезит этот несчастный: стройная, белокурая, с голубыми глазами.

— Он что — маньяк, ваш вождь? — вскинулась Анна, почувствовав себя оскорбленной, Маркелов описывал ее таким тоном, словно она была породистой лошадью.

— Говорят, вождь никогда прежде не видел белых женщин, пока в Калифорнии не обосновались русские, — объяснил Маркелов, провожая равнодушным взглядом бесшумно покидавших кают-компанию японцев. — И ему приглянулась одна — не из алеуток, на которых женились русские охотники, и не из метисов, которые рождались в тех браках. По слухам, это была служанка жены тогдашнего коменданта крепости Форт-Росс, которую привезли вместе с вещами с материка.

— Какой вы все же циник, господин Маркелов! — воскликнула Анна.

— Я всего лишь рассказываю вам байку о вашем будущем супруге, — опять гадко усмехнулся Маркелов.

— И не надейтесь, я не стану наложницей в гареме какого-то дикаря! — вскричала Анна.

— Вы не в Алжире, ваше сиятельство, — уточнил Маркелов. — Индейцы на редкость постоянны и, вступая в брак, дают обязательства любить друг друга, пока луна и звезды светят с небес.

— Но… — начала было Анна. — Тогда я не понимаю…

— Жена вождя умерла, — пояснил Маркелов, — то ли утонула, то ли попала под обвал в горах. Говорят, он совершил какой-то важный обряд, и боги пообещали ему вернуть жену. А вождь в ответ дал клятву сполна одарить любого, кто исполнит волю богов или хотя бы принесет весточку от них. И я уверен, что так и будет.

— Это подло, — тихо сказала Анна, вставая из-за стола. — Подло пользоваться несчастьем ближнего, чтобы обмануть и обокрасть его.

— По-моему, вам пора возвращаться в каюту, — тихо, но с почудившейся Анне угрозой, сказал Маркелов и дважды хлопнул в ладоши: на зов прибежал тот самый матрос, что недавно привел ее в кают-компанию, и встал за спиной у Анны, давая понять, что ей пора уходить; Маркелов одобрительно кивнул ему и снова посмотрел на Анну. — И постарайтесь хорошенько выспаться. Усталость, конечно, придает вам некоторый шарм, но все же, все же…

Это было невыносимо! Анна резко повернулась и вышла прочь из кают-компании.

Конечно, при других обстоятельствах она, наверное, посмеялась бы над нелепостью этой ситуации — в ее памяти еще свежи были воспоминания, когда Крестоносец грозился продать ее в гарем своего партнера по разбойному промыслу. Но тогда Анна весьма легкомысленно отнеслась к данному Валером обещанию, потому как все устремления ее были направлены на мысли о побеге и о раскрытой ею тайны исчезновения Вифлеемской звезды. И вот — опять дежавю, но сейчас Анна находилась в руках человека, куда менее сентиментального и романтического, чем Крестоносец. Доброжелательный тон господина Маркелова не мог ее обмануть. Еще в Петербурге, убеждая Анну в необходимости уехать, Ван Вирт рассказал ей о том, как развивались события в Каменногорске после их спасения.

Получив от Ван Вирта подтверждение о том, что Перминовы скрывают львиную долю своих доходов, и описание местности, в которой ими построен был секретный подземный завод, тайная канцелярия проследила курьеров, доставлявших изумруды и алмазы в столицу, Москву и другие города, где их обрабатывали у вовлеченных в это предприятие немецких и голландских ювелиров. Однако большая часть сокровищ оседала в закромах самих владельцев завода и членов их семьи, где и оседали неучтенные и не покрытые налогами состояния, делая и без того богатейших Перминовых еще богаче. Разумеется, такое самоуправство в стране, находящейся на военном положении, возмутило императора, и с Перминовых был учинен строжайший допрос.

Однако пока они винились перед государем, их управляющий срочно устранял все последствия этого происшествия. Так что прибывшие к памятной Анне и Ван Вирту часовне жандармы нашли лишь ее взорванный остов на холме против «алмазной горы». Вход в шахту и винтовая лестница тоже были уничтожены, и разобрать этот завал не представлялось возможным. Следуя, тем не менее указаниям Ван Вирта и рассказам Сони, утверждавшей, что в горе были вентиляционные колодцы, жандармы облазили все склоны горы, но не нашли и следов этих шахт. Скорее всего, они тоже были завалены, погребя под землею живыми всех, кто оставался еще на руднике. Ван Вирт не сомневался, что из опасения появления новых свидетелей, Маркелов поступил с находившимися в горе рабочими так же жестоко, как и с заимкой, от которой остались одни головешки: устроенный управляющим пожар едва не спалил пол-тайги в окрестностях горы, которая так до конца и не раскрыла своей тайны.

А потом, когда управляющий узнал от невестки Каменногорского градоначальника, что баронесса Корф жива и ее сестра — тоже, Маркелов объявил войну единственным оставшимся в живых свидетелям того, что происходило в «алмазной горе». И, сопоставив воскрешение Анны и ее спутников с приездами на гастроли Ван Вирта, он все понял и начал действовать.

Анна поняла — Маркелов был уверен в смерти мага, и благоразумно не стала спешить его в том разубеждать. Одно лишь она не могла осознать — для чего случилась эта встреча? Уже давно Анна пришла к мысли о закономерности всего происходящего в ее жизни, так что должно было принести ей это пересечение с господином Маркеловым? Она не думала, что он дан ей для новых испытаний — их и так оказалось в последние годы сверх всякой меры. А может быть, это знак против ее поездки к Репнину, против затеи их брака?

Случай уже давно стал для Анны сигналом из будущего — как будто небеса предупреждали ее или отводили с пути, который она полагала правильным, а они — опасным. Что следовало сейчас за этим похищением, что ждало ее в Калифорнии? Анна не боялась ожидавших ее событий — она не хотела проглядеть за видимыми причинами ту, настоящую, ради которой судьба столкнула на узенькой улочке небольшого японского порта двух рикш и позволила Маркелову увидеть Анну. Конечно, она понимала, что в эту минуту, быть может, экипаж «Америки» обыскивает каждый кусочек порта, каждый городской закоулок и все корабли, ждущие погрузки и отправления. Но гораздо важнее для нее было знать не то, что ее ищут, а то, что она сама найдет там, куда влечет ее неугомонная судьба, выбравшая для роли вестника этого ужасного и отвратительного ей человека.

Маркелов видел отношение Анны к себе, но не делал и попытки изменить его — он был равнодушен к людской боли и лишен сострадания, а потеря власти и богатства, которые давал ему подземный завод, сделали его еще более озлобленным. И хотя их путь до Калифорнии не был слишком долгим, а изящный и юркий клипер стремительно мчал по волнам так же внезапно, как разволновавшегося, так и утихшего океана, Анна старалась не надоедать Маркелову своим присутствием. Она с трудом могла удерживаться от осуждающих взглядов в его сторону: Анну раздражало в Маркелове все — внешний вид, с каждым днем все больше делавший его схожим с медведем-шатуном, его ухмылки, его высокомерие и презрение ко всему живому, столь выразительно и однозначно запечатленное на его лице.

И самым невозможным и убийственным в этом было отношение Маркелова к Анне, как к живому товару, как к собственности, с которой можешь делать все, что пожелаешь, но — не делаешь, ибо сила презрения твоя к человеческим мизераблям столь велика и наполнена брезгливостью, что удерживает от соприкосновения с ними. Уверена, они нашли бы много с княгиней Долгорукой, подумала как-то Анна и мысли этой ужаснулась — опять наваждение! Призраки прошлого окружали ее, но являлись ли эти видения предостережением или возвращали к чему-то важному в ее жизни? Какие перемены они несли с собою — добрые или ужасные и необратимые?

— Вам не надоело сидеть в своей каюте? — не без иронии поинтересовался у Анны Маркелов, когда после очередного молчаливого обеда, она поднялась с намерением вернуться в свой каземат, как Анна открыто именовала отведенную ей на корабле каюту.

— Вы предлагаете мне переменить обстановку? — в тон ему спросила Анна. — Сойти на берег, вкусить блага цивилизации и снова почувствовать себя женщиной, а не объектом вашей беспардонной купли-продажи?

— Все-таки, когда вы молчите, баронесса, вы нравитесь мне гораздо сильнее, — со злостью отозвался Маркелов и добавил: — Но в чем-то вы правы, и ваши пожелания, вполне возможно, в самые ближайшие часы окажутся выполнимыми.

— Что вы хотите этим сказать? — побледнела Анна от тревожного предчувствия.

— Идемте со мной! — властно велел ей Маркелов, и, невольно повинуясь его приказу, Анна вышла вслед за ним на палубу, где у руля царило незнакомое ей прежде оживление, и посмотрела в сторону, куда жестом указал ей Маркелов. — Ваши дамские мечты недалеки от истины, Анастасия Петровна. Мы приближаемся к берегу. Вот она — Калифорния, перед вами!

Анна вздрогнула, и взор ее устремился вперед, где за легкой дымкой высокого прибоя вдали угадывался скалистый берег, а дальше — зеленые горы, над которыми уже по-весеннему светло солнце. Сопровождавший их всю дорогу до Америки дождь закончился еще вчера к вечеру, и сегодня облака разбежались, уступая ветру, гнавшему их в океан.

— Вы знаете испанский, баронесса? — спросил Анну Маркелов.

— Испанский? — Анна не сразу очнулась от созерцания показавшейся на горизонте полоски земли.

— Мы прибываем в Сан-Франциско, — кивнул Маркелов, — это испанская колония, и я был бы рад, если бы вы посодействовали моей практике в их языке, пока наш корабль приближается к берегу.

— Собираетесь поразить Местное общество своей образованностью? — не удержалась поддеть Маркелова Анна.

— А кто вам сказал, что я хочу, чтобы они догадывались, что я знаю испанский? — тоже усмехнулся ее непредсказуемый собеседник. — Нет-нет, я хочу знать, что будут говорить за моей спиной — о чем станут шептаться, что утаивать и как обманывать.

— Неужели ничего для вас в этой жизни не может представлять простой человеческий интерес? — Анна не переставала поражаться бесчувствию этого холодного и расчетливого ума.

— Любопытство, не имеющее собою ясную и отчетливую цель, — пустая трата времени и никчемная слабость, — дал Маркелов ей резкую отповедь и зло переспросил, — так вы поможете мне?

— Я знаю испанский, — кивнула Анна, справедливо посчитав, что дразнить зверя ввиду приближавшегося с каждым новым взлетом клипера на волнах финала их путешествия — опасно. И к тому же идея, подсказанная Маркеловым, показалась ей весьма полезной — Анне стоило и самой вспомнить язык, который ходил в Марселе наравне с французским и итальянским, и потому она, ожидая отъезда на Мартинику, коротала дождливые зимние вечера, изучая его.

— Вот и славно, ваше сиятельство, — облегченно вздохнул Маркелов, но все же, по минутному раздумию, счел необходимым добавить. — Однако не надейтесь, что я размякну от вашей любезности и откажусь от своих планов. Вы не сойдете на берег в Сан-Франциско, и, обсудив с господами испанцами все дела, мы отправимся в горы… Быть вам, баронесса, женой индейского вождя!

И Маркелов громко и отвратительно засмеялся своей выдумке.

Глава 3 Северино

«Великий вождь Амат-тин — Неприступная Скала, прозванный иноземцами Северино — Строгий за свою справедливость и суровый нрав, встал во главе десяти племен после смерти своего отца от руки испанского воина, когда не пожелал продать бледнолицему свое ружье старинной работы с инкрустацией из драгоценных камней, что поднесено было Чу-гу-ану большим вождем из Президио в Сан-Франциско в знак дружбы и мира с племенами, живущими в наших горах.

Похоронив отца по обычаю, Северино дал клятву отмщения и исполнил ее с неожиданной для белых людей дерзостью и отвагой, подвергнув огню и уничтожению шесть испанских миссий — по одной на каждую пулю, вошедшую в тело его отца, и обратив своих противников в ужас и трепет. Начатая им война длилась несколько лет, и бледнолицым не удалось победить Северино, который со своим отрядом внезапно нападал на поселения испанцев под покровом ночи и уходил без потерь так же неожиданно, как и появлялся, и даже призванные на помощь миссиям войска белых ничего не могли сделать против него и племен, потому что Северино разделил воинов и женщин с детьми и стариков и спрятал последних в пещерах в горах, преградив вход в пещеры тайными ловушками. И вскоре число погибших со стороны испанцев стало уже велико, отчего они преисполнились, наконец, чувства вины за убийство Чу-гу-ана и принесли Северино тело воина, наказанного большим вождем из Президио смертью за смерть великого вождя десяти племен.

И тогда Северино сменил гнев на милость, договорившись с испанцами заключить новый договор, по которому им определены были границы владений племен, запретив белым людям из испанских миссий приближаться к землям союза и установив для обмена товарами нейтральную территорию, где два раза в год — весною и осенью разрешено было племенам и бледнолицым торговцам собираться на фиесту, чтобы обменять орудия производства и редкие товары на лошадей, пушнину и золото.

В ночь до подписания договора совет старейшин племен собрался, чтобы выбрать нового великого вождя, и Северино стал самым молодым из великих вождей в истории Совета, ибо был не по годам мудрым и хитрым и наделен храбростью за десятерых воинов, и один мог сражаться за целый отряд. И обращаясь к старейшинам, Северино сказал — больше не будет обид и смертей от бледнолицых из миссий, и никто не станет мешать нам жить — охотиться и растить детей на своей земле, где жили наши предки много поколений назад. Никто не станет указывать нам, где проводить свои обряды и пасти наших лошадей. Северино исполнилось тогда 23 года, и он поклялся посвятить жизнь своему народу, отвергая семью до тех пор, пока в сердце его не войдет чувство, столь же сильное, как и его любовь к своему народу, родной земле и памяти предков. И за честь стать его женой считали дочери всех вождей союза, но Северино оставался тем, кем был от рождения — Амат-тин.

Но однажды в заливе, называемом испанцами Бодего, появились новые белые. Они привезли с собою много людей и военных орудий и построили на скале грозный форт. А когда разведчики союза донесли эту новость совету старейшин, на заседании разгорелась настоящая битва — одни вожди требовали немедленно уничтожить пришельцев, другие предлагали отправить к ним посольство, но Северино выбрал третий путь. И старейшины в который раз подивились уму и смелости главного вождя — Северино решил сам поехать в новый форт и проникнуть в него, чтобы узнать побольше о поселении, которое, по слухам, называли Форт-Росс.

Северино переоделся простым воином и пришел в форт и попросил дать ему работу, и взяли его плотником, обучив новому ремеслу. И увидел великий вождь, что новые белые никого не обижают и не заставляют, как в испанских миссиях, работать на себя день и ночь за гнилую похлебку, в то время как сами поселенцы жили, ели и веселились в свое удовольствие. Те же, кто строил Форт-Росс, называли себя русскими, но среди них Северино увидел много соплеменников из северных кланов, которые за деньги работали в форте, и у русских было много жен из скво алеутских племен.

Но более всего поразила воображение Северино жена главного правителя форта — она была не похожа на его соплеменниц и тех женщин, кого он видел в испанских миссиях. Но отличалась жена русского вождя не только редкой для этих мест красотою, но и добротою характера и вниманием ко всем людям. Эта женщина скоро поняла, что язык, на котором говорит Северино, отличается от наречий алеутов, которые знала в совершенстве и на которых говорила, и позвала Северино к себе в дом, чтобы он научил ее своему языку. И тот подивился, как быстро она заговорила на его родном языке, и оттого проникся к новым поселенцам еще большей симпатией, ибо они не стремились к завоеванию — Северино увидел, что они строили маленькие корабли, на которых можно было ходить вдоль берега и по горным рекам, разводили сады и построили школу, где обучали алеутов и их детей и детей-креолов разным наукам и новому — русскому языку. И Северино сам стал учить его.

Полгода провел Северино с русскими в колонии на скале и ушел оттуда, чтобы рассказать другим вождям о новых поселенцах, и повесть его удивила всех, и решено было ехать в Форт-Росс с посольством. Вожди одели свои лучшие торжественные наряды и богатые перьями головные уборы и выехали с отрядом в направлении Форта-Росс, где были встречены поначалу не без настороженности, но открыто и без враждебности. А когда главный правитель форта узнал в вожде всех племен своего недавнего работника, и тот заговорил с ним по-русски, последние отголоски опасений и отчуждения рассеялись.

Вожди провели в Форте несколько дней и заключили с русскими договор, по которому последним были добровольно переданы во владение земли близ Форта-Росс, и особо было отмечено, что старейшины довольны занятием сего места русскими и обещают им безопасность от племен, входящих в союз, и готовы оказать помощь, если на русских совершено будет нападение чужими племенами. После чего все стали жить в мире и согласии, и никогда союз племен не знал угроз со стороны новых поселенцев, а те в свою очередь помогали племенам возделывать землю и подарили животных, которых никогда здесь прежде не видели, — коров, чье молоко было много лучше лошадиного и буйволиного. Русские ходили в лес на охоту или на рыбную ловлю совершенно безопасно, и никто из племен никогда не нападал на них.

А Северино с тех пор сделался еще более суровым и одиноким. В его сердце отныне и навсегда поселился образ русской женщины, и только такой жены хотел для себя гордый и своенравный вождь. Однако он не мог требовать жены русского правителя, ставшего ему с тех пор другом, и среди женщин, приехавших в Форт-Росс другой такой тоже не было — умной, красивой, светловолосой. Северино полюбил приезжать в форт на праздники, которые устраивала жена правителя форта, чтобы не только увидеть ее, но и наслаждаться ее прекрасным голосом — скво русского вождя играла на пианино и удивительным бархатным голосом пела.

Вождь очень долго не мог решиться привести в свой вигвам жену — Северино все ждал: вдруг в Форт приедет женщина, которая окажется похожей на жену русского правителя форта. Но время шло, Северино становился старше, и ему уже следовало позаботиться о преемнике, и тогда, повинуясь законам своего племени, он выбрал себе жену из семьи одного из старейшин, и эта свадьба стала большим событием для всего союза племен. Северино прожил со своей женой больше двадцати лет, но никто не мог сказать — был ли он счастлив с нею и детьми. И хотя против Северино говорить боялись — слишком сильным и властным он был, все в племени знали, что шаман неоднократно приходил к вождю, чтобы помочь ему соединиться со своей женой и избавиться от наваждения, являвшегося ему в образе русской красавицы. И поэтому никто не удивился, что после смерти жены Северино не стал немедленно искать себе новую, а снова обратил свой взор в сторону Форта-Росс, и на сей раз боги ответили ему.

В тот год в крепость приехал новый правитель, и его сопровождали две женщины — жена и ее сестра, обе одинаково светловолосые, с бархатной белой кожей, голубоглазые, и при этом у второй женщины, которую звали Анна, был прекрасный голос, и играла она на фортепиано столь же красиво, как и первая русская, что поразила воображение молодого Северино. И великий вождь снова потерял покой и сон — вместе с двумя старшими вождями он был зван на фиесту, которую в честь своего дня именин устроила жена правителя Форта-Росс (куда, в том числе, были приглашены и испанцы из Президио Сан-Франциско), и, увидев сестру правительницы, преисполнился желания сделать ее своей женою. И вскоре после того посещения явился в Форт-Росс требовать от Анны войти в его вигвам у Голубых озер.

Но молодая женщина, как, оказалось, была очарована на том балу блестящим испанским офицером и намеревалась ответить на его чувства к ней. Узнав о том, Северино сделался мрачен, но промолчал, и, как выяснилось позже, затаил обиду на молодую женщину и русского вождя и его жену за то, что они не помогли ему убедить свою родственницу выйти за него замуж. И Северино задумал коварный план — через год после того случая жена правителя форта решила составить в горы экспедицию — она вознамерилась подняться на вершину Маякмас и крестить ее, поименовав в честь своей покровительницы, сестры русского вождя всех вождей Николая Первого, но на обратном пути верные воины Северино захватили русских и отправили в форт ультиматум с требованием для Анны принять предложение вождя десяти племен.

Узнав о похищении своей жены, правитель форта опечалился, а испанский офицер, завладевший сердцем русской красавицы, вызвался освободить пленников, но его отряд Северино хитростью заманил в западню в горах и разбил, а самого офицера обещал казнить первым, если требования его не будут в скорейшем времени исполнены. И тогда правитель форта пришел к сестре своей жены и упал перед нею на колени и стал молить о помощи — сила Северино и его решительность всем была известна, и потому лишь одна эта женщина могла спасти сейчас и свою сестру, и ее спутников, и того, кого полюбила. Он просил ее поступить так ради всей колонии, ради мира, который был необходим всем — и поселенцам, и индейцам. Он просил ее принести эту жертву на благо всех на этой земле.

Говорят, в ту ночь в доме правителя форта долго не смолкали звуки пианино. Это играла Анна — музыка лилась из-под ее пальцев, словно шла из души, в которую вошел небесный свет, души, которая мечтала вырваться из своей земной оболочки и оставить этот мир, где она принуждена была принимать решения, от которых зависела судьба ее близких. А наутро с лицом просветленным и необычайно красивым в тот миг она вышла из комнаты и сказала мужу сестры — едем!

Северино добился своего: русская женщина стала его женою, и у них родился сын — красивый мальчик, в лице которого заметны были все родовые приметы племени и его отца, а волосы и кожа достались ему от матери — такие же светлые и бархатистые. Но, хотя Северино души в них обоих не чаял, Анна всегда оставалась грустной и следовала ему с той покорностью, которая была похожа на безысходность, и, понимая это, вождь пытался облегчить страдания любимой женщины — он позволял ее сестре часто приезжать к ним в селение, и сам отправился к ним с ответом и брал с собою жену и сына, а потом и вовсе разрешил им подолгу оставаться в форте, чтобы мальчик смог учить язык своей матери.

И так прошло много лет, но однажды случилось непоправимое — русские продали свой форт какому-то французу и навсегда покинули залив Бодего. Испанский офицер, в которого влюблена была Анна, хотел выкупить Форт-Росс — он знатен и богат, но Северино воспротивился тому и устроил все таким образом, что посланец от испанцев не смог появиться к дню продажи форта, и его купил через какого-то законника неизвестный никому человек, недавно появившийся в этих местах, и, как говорили, приехавший с французских островов на восточном побережье Америки.

Испанец, узнав о том, впал в отчаяние и вскоре уехал из Калифорнии, а жена Северино отправилась с его разрешения с сыном проводить сестру и ее мужа в дальний путь. Однако она не вернулась ни на следующий день, ни через два дня, и Северино сам поехал за женою в покинутую русскими крепость. Воины, приставленные им к жене, рассказали, что жена вождя никак не соглашается уезжать и каждый день ходит на скалу и смотрит в море — туда, куда уплыли корабли русской колонии. Она ходит так вот уже три дня — уйдет к рассвету и с закатом возвращается в опустевший форт — все молча и молча, а воины повсюду следуют за нею, охраняя и оберегая ее.

И тогда Северино пошел за нею на скалу и увидел, что жена его стоит на самом краю и смотрит на волны, точно желая упасть вниз. И сердце его едва не разорвалось от страха за нее — Северино бросился к жене и невольно испугал женщину. Оглянувшись на его зов, Анна оступилась и упала в море. Северино бросился за нею в волны, но не смог найти и вернулся на берег один.

Вернувшись домой, он снова призвал к себе шамана, и тот три дня совершал ритуал, стуча в барабан и осыпая голову снадобьями из кореньев и трав. Шаман обращался к богам морей и просил их возвратить великому вождю десяти племен ту, что была так дорога ему. И по завершению обряда шаман, восстав из транса, произнес — однажды белая женщина по имени Анна вернется: как вошла она в воды, так и выйдет из воды. И с той поры Северино каждый год ждет ее появления…»

О, Боже! — только и могла мысленно выдохнуть Анна, дослушав рассказ старого индейца, поведанный ей через переводчика — одного из нескольких алеутов, живших некогда в Форте-Росс и получивших у коменданта крепости разрешения остаться в Калифорнии после продажи форта и влиться в племя, во главе которого стоял вождь Северино. Теперь становилось понятным, для чего ее похититель так старался и почему их приезд с Маркеловым на весеннюю фиесту в местечко близ реки называемой испанцами Сакраменто произвел такое сильное впечатление на индейцев и самого вождя!

Нечего и говорить — Маркелов отлично знал, что делал. Вернувшись из города к вечеру дня прибытия чайного клипера, на котором была привезена в Америку Анна, в порт Сан-Франциско, Маркелов выглядел весьма удовлетворенным произведенной на берегу разведкой. Он пребывал в отличном расположении духа и даже что-то легкомысленное насвистывал. Велев одному из матросов-японцев привести в кают-компанию Анну, Маркелов немедленно выложил перед своей пленницей содержимое нескольких больших коробок — пары круглых и одной длинной, перевязанных цветными атласными лентами.

В длинной коробке оказалось красивое платье, сшитое по последней моде — нежного персикового оттенка, с кружевами, тонкой нижней юбкой и только что вошедшим в обиход кринолином, делавшим фигуру женщины невероятно изящной, почти воздушной. Кроме того, проявляя неожиданный для Анны вкус, Маркелов привез к платью изящные ботинки из тонко выделанной свиной кожи — тоже светлые и невероятно мягкие, как говорится — по ноге. К ансамблю прилагались еще прелестная шляпка, перчатки из кружева ручной работы и зонтик из розового шелка.

— И что вы намерены со всем этим делать? — не в силах скрыть своего волнения вголосе спросила Анна, когда Маркелов завершил раскладывать перед нею сделанные им покупки.

— Уж не думаете ли вы, что я купил все это для себя? — зло вопросом на вопрос отвечал ей Маркелов. — Нет, дорогая баронесса, все эти вещи — для вас. Ступайте к себе в каюту и будьте готовы завтра до рассвета быть экипированной. За нами придет баркас, который отвезет нас по реке вверх — мы должны успеть к началу фиесты, на которую соберутся здешние испанцы и индейцы моего друга вождя. Сам он, конечно, вряд ли появится, но слух о вашем приезде заставит его вылезти из своей норы, то есть — вигвама.

— Я не стану этого надевать, — попыталась было сопротивляться Анна, но Маркелов ее перебил — резко и с явным раздражением:

— Вы сделаете так, как я вам говорю, или я сам сорву к чертовой матери ваши лохмотья и силой натяну на вас и это платье, и эти чулки.

Маркелов бросил Анне пару новеньких шелковых чулок, и она едва успела их подхватить.

— Да, и не забудьте вот это, — Маркелов достал из кармана испанский гребень из панциря морской черепахи, и Анна принуждена была подойти и взять его из рук своего мучителя, который уже заметно побагровел лицом и готов был в любую минуту взорваться от любого проявления несогласия с ним.

— Вы, кажется, забываете, господин Маркелов, что я — свободная женщина, я — дворянка, и вы не имеете права ни приказывать мне, ни силою дарить кому бы то ни было! — покрываясь румянцем от возмущения сказала Анна.

— Впервые слышу об этом, — нагло усмехнулся ей тот, садясь к столу и раскладывая на нем какую-то карту, потом он принялся внимательнейшим образом рассматривать ее, и так прошло несколько минут, показавшихся Анне бесконечными, но вдруг Маркелов поднял голову и «заметил» Анну. — Вы все еще здесь, ваше сиятельство? Ступайте к себе и не злите меня более, чем я смогу вынести, не сорвавшись и не решив поучить вас послушанию.

— А ведомо ли вам, господин Маркелов, что я обручена, и мой жених — личный посланник наследника в землях Русской Америки, князь Репнин уже ищет меня, не дождавшись моего приезда? — с вызовом спросила Анна, показывая на кольцо на руке, которым была венчана с Владимиром и которое никогда не снимала с пальца, считая себя связанной с ним — конечно, это была уловка, кольцо не означало ее связи с Михаилом, но в данном случае могло сыграть роль громоотвода. Но Анна просчиталась — Маркелов стремительно встал из-за стола, подошел к ней и, силой вывернув ей руку, снял кольцо с ее пальца и выбросил в открытый иллюминатор.

— Ищет, говорите? — скривился Маркелов, удовлетворенно хмыкнув, услышав, как кольцо булькнуло, достигнув воды, и ушло на дно. — Пусть ищет. Там же, где и это кольцо.

— Вы — негодяй! — Анна, едва придя в себя от этого чудовищного поступка, бросилась с кулаками на Маркелова, но вдруг замерла — ей в лицо смотрело дуло пистолета.

— Послушайте, баронесса, — с угрозой в голосе промолвил Маркелов, — будьте благоразумны и не заставляйте меня применять к вам силу. Вы нужны мне завтра добрая, тихая и свежая — забирайте вещи, ступайте в каюту и готовьтесь к отъезду. И не надейтесь умолить или разозлить меня, все равно выйдет по моему…

Анна вздрогнула и повиновалась — тон его голоса был настолько ужасен, а лик — страшен, что она решила за разумное отступить. На время — эта тактика давала ей передышку и возможность собраться с мыслями. Анна прекрасно понимала всю бесправность своего положения — даже если она начала бы кричать и привлекла к себе внимание с берега, ей трудно было бы доказать свое имя и свое положение. Если бы в результате всего она осталась бы жива, то Маркелов смог бы уверить испанцев в чем угодно и с помощью денег в том числе — он выставил бы ее сумасшедшей, служанкой, женой — кем угодно, и у нее не было бы доказательств против того. Все ее вещи и документы остались на «Америке», и здесь у нее не было иного оружия, кроме как терпение и женской хитрости. И потому Анна смирилась с необходимостью разодеться по указке Маркелова и ждать того, что случится в дальнейшем.

На рассвете Маркелов сам пришел за нею в каюту и произведенным осмотром, судя по всему, остался весьма доволен.

— Браво, баронесса, браво, ваше сиятельство, — улыбнулся он. — Если бы у меня были другие планы, то я, пожалуй, еще подумал бы, стоит ли отдавать такую прелесть в руки какого-то краснокожего, и сам женился бы на вас. Но… — увы, дело превыше всего! Впрочем, быть может, со временем, если вы паче чаяния наскучите вождю или его убьют, я выкуплю вас обратно. Надеюсь, тех денег, что принесет мне нефтеносная скважина, хватит, и не только на это.

— Если, паче чаяния, — в тон ему с издевательской любезностью произнесла Анна, — я понравлюсь вождю, и он решит оставить меня у себя, я первым делом попрошу его убить вас. И, надеюсь, у него хватит для этого воинов и оружия.

— Вы — чудо, Анастасия Петровна, — растекся в улыбке Маркелов, — нет, право же, я понимаю вождя, лучше наших дам нигде не сыскать: и собой хороши, и умны, и дюже сообразительны. Одно слово — стервы…

Дорога на фиесту заняла больше двух часов. Баркас, хотя и не был нагружен, шел медленно — он двигался против течения и в гору, но, наконец, причал к берегу, где шумел устраиваемый по договору с индейцами базар, похожий на русскую ярмарку. Индейцы привозили на фиесту свои товары — в основном меха и продукты, табак, испанцы — свои (чай, ткани, украшения, металлическую посуду и разные увеселительные безделушки), запрещенным считалась только торговля оружием, и между делом развлекали аборигенов фокусами и кукольными потешками — чревовещанием. К моменту прибытия баркаса, нанятого Маркеловым, ярмарка была уже в самом разгаре, и поначалу на новоприбывших мало кто обратил внимание. Но когда Маркелов под руку сошел по трапу с голубоглазой красавицей-блондинкой и намеренно громко, обходя торговые ряды, принялся разговаривать с нею по-русски, толпа заволновалась.

Много позже Анна поняла, что легенда о Северино известна здесь каждому, но в первую минуту столь бурное проявление эмоций по ее адресу взволновало ее. И Анна невольно прижалась к своему похитителю, опасаясь за свою жизнь, но тот лишь улыбался — самодовольно и дерзко, и все всматривался вдаль, словно ожидая кого-то или чего-то. И уже к концу ярмарки Анна поняла, что, наконец-то, случилось — интрига, затеянная Маркеловым, начала осуществляться.

Незадолго до завершения ярмарки, которая на этот раз продолжала бурлить народом, кругами ходившим вокруг да около русской красавицы, по толпе пронесся шепот, постепенно перераставший в гул, разом оборвавшийся, когда все, кто торговал или любопытствовал меж рядов по берегу, вдруг расступились, давая кому-то проход, и люди — индейцы, испанцы, мексиканцы единым возгласом выдохнули. — Северино!

И повинуясь этому всеобщему движению, Анна тоже обратила взор свой в том направлении, откуда шла волна, разводившая по разные стороны дороги торговавших на ярмарке людей, и увидела, как по образовавшемуся в толпе проходу медленно движутся три всадника в ярких одеждах, с раскрашенными лицами и в головных уборах из перьев. И тот, кто ехал первым, выделялся своей важной осанкой и значительностью позы. За раскраской, даже когда они приблизились к ним с Маркеловым, Анна не смогла разглядеть его лица, но по всему и так было видно, что первый индеец — высок ростом и наделен атлетическим телосложением. Наверное, это и есть Северино, подумала Анна, и сердце ее замерло в ожидании — что принесет ей эта встреча? Только ли плохого следовало ей ждать от того, чьи мысли и чувства скрывались под слоем краски, а жесты были неторопливы и величественны.

Спешившись, Северино легкой, почти кошачьей поступью, как будто и не касался ступнями, обутыми в мокасины, земли, подошел к Анне и, не спуская с нее огромных карих глаз и не глядя на Маркелова, сказал, обращаясь, тем не менее, к нему и по-русски — к великому удивлению Анны, позже рассеянному рассказом старика-индейца:

— Я помню тебя, торговец, но кто твоя спутница?

— Это мой подарок тебе, вождь, — с не меньшей велеречивостью в тоне ответствовал ему Маркелов, слегка склоняя голову перед Северино.

— Она — слишком красива, чтобы быть чьей-то собственностью, — мягко промолвил вождь и добавил, — кроме меня. Я принимаю твой дар. Будь моим гостем, следуй за мной.

Один из индейцев, сопровождавших Северино, спрыгнул с лошади и бросился в ряды сбившихся в кучу соплеменников и вскоре вывел из-за их спин двух коней. На одного из них индеец ловко, подхватив словно пушинку, посадил Анну, и, взяв лошадь за уздечку, повел к своей. После чего и сам сев на лошадь, жестом указал на вторую, свободную, Маркелову, который немного замялся — фигурой он был весьма крупноват и к тому же не привык ездить без седла. Заметив его растерянность, Северино кивнул другому сопровождавшему его воину, и индеец немедленно спешился и склонился у самых ног лошади, предназначенной для Маркелова, чтобы тот мог воспользоваться его спиной, как подставкой. Маркелов с удовольствием хмыкнул и, поставив ногу на спину индейца, не без показного лихачества вскочил на лошадь, едва удержав равновесие с помощью узды.

Ехали они долго, и всю дорогу Анна, оказавшаяся в окружении воинов, чувствовала на себе их мистический ужас и еще — странное волнение, исходившее от Северино. За поездку до поселения его племени он ни разу не оглянулся и более не посмотрел на нее, но Анна чувствовала, что вождь не оставляет ее вниманием и вся его сосредоточенность целиком и полностью обращена к ней. И в какой-то момент Анне сделалось страшно.

Никогда прежде она не сталкивалась с индейцами — тема эта была модной среди дамских романов французских и английских писателей, порою делавших своих героинь пленницами коварных американских аборигенов, не знавших жалости и не испытывавших почтения к манерам и принципам жизни Старого Света. Не слишком восторженно отзывались об индейцах, правда, населявших Аляску, и ее спутники — офицеры «Америки», полагавшими жившие там народы бедными и во многом дикими.

Поначалу именно так и отнеслась Анна к тому, что увидела в селении — полукруглые дома из гнутых жердин, обтянутых раскрашенными непривычным орнаментом шкурами животных и крытых соломою, вольно пасущиеся вкруг стоянки индейцев лошади, дым костров, разведенных под открытым небом, размеренные движения женщин, занимавшихся приготовлением пищи и веселая беготня детей. Словно цыгане, подумала Анна в первую минуту, но потом поняла — дежавю нет, и сходство между этими племенами лишь в одном — в невероятном свободолюбии и естественной простоте нравов.

После того, как старый индеец — скорее всего старейшина, которому поручили присмотреть за нею (по приезду в селение Северино, по-прежнему не глядя на Анну, ушел в сопровождении Маркелова в один из индейских домов, которые, как сказал Анне алеут-переводчик, называется вигвамом, а ее отвели в другой — побольше и стоявший отдельно на небольшом холме), поведал Анне историю Северино, она и вовсе преисполнилась благоговейного трепета перед незнакомым ей народом, чья внешняя приземленность была лишь формой для какого-то иного, высокого образа мысли, где знали, что такое честь и постоянство в любви…

А потом старик и переводчик-алеут вдруг поднялись и, не говоря ни слова, тихо ушли, оставив Анну одну. Но, как оказалось, ненадолго — полог, прикрывавший вход в вигвам, вдруг приподнялся и на пороге появился белокурый мальчик, по годам, быть может, ненамного младше ее Ванечки, и у Анны на мгновенье замерло сердце.

— Мама? — не то спросил, не то сказал мальчик по-русски и бросился к ней на грудь. — Ты вернулась!

— Господи! — прошептала Анна, невольно обнимая малыша и гладя его по пшеничной голове и утопая пальцами в волнистых, мягких волосах.

— Он узнал тебя, — вдруг услышала Анна и подняла глаза — от входа на нее смотрел Северино, но пересечение их взглядов было мимолетным — через секунду вождь исчез из затуманенного слезами взора Анны, как будто его и не было здесь. Но хуже всего было то, что мальчик, не переставая звать ее мамой, потянулся руками и обнял Анну за шею, шепча какую-то странную скороговорку, мешая русские слова с индейскими, из которых она поняла — я так скучал, я люблю тебя, я так долго ждал тебя, мамочка.

Вынести это было выше ее сил, и Анна потеряла сознание, чем испугала малыша, и тот принялся плакать и звать на помощь, но его голос доносился до нее поначалу сквозь стойкую пелену, а потом и вовсе исчез — словно прислышался, а всё произошедшее — привиделось ей.

Очнулась Анна так же внезапно, как и отошла. И первый, кого она увидела, был Северино. Вождь сидел против нее, скрестив ноги, разделенный с Анной пламенем небольшого костра, дым от которого уходил вверх в отверстие в сферическом потолке дома. Сейчас на лице Северино уже не было прежней раскраски, и Анна поняла, что не может угадать, сколько ему лет. Судя по рассказу старика-индейца, Северино было за шестьдесят, но он казался молодым, и его взгляд свидетельствовал об огромной физической и внутренней силе.

— Я не понимаю, — прошептала Анна, приподнимаясь и садясь на колени, ибо так единственно было удобным находиться в этой не высокой хижине.

— Мой русский — такой плохой? — спросил Северино.

— Нет-нет, — поспешила успокоить его Анна, хотя вождь не проявил и тени волнения, — я не понимаю, кто узнал меня?

— Мой сын, — пояснил Северино. — Он узнал тебя, и теперь ты — его мать. Завтра мы устроим праздник в честь твоего возвращения.

— Но я — не его мать и не ваша жена! — воскликнула Анна.

— Это легко исправить, — так же невозмутимо сказал вождь, снимая с шеи какое-то украшение — подвеску на кожаном шнурке. — У тебя есть такая? Мы должны обменяться ими и сказать: луна и звезды — свидетели нашего обещания в верности.

— Такой — нет, — покачала головою Анна, стараясь удержаться от слез и снимая с шеи свою цепочку — с медальоном, — но есть другая. Возьмите ее, она открывается.

— Что это? — спросил Северино, разглядывая прядь белокурых волос, так похожих на волосы его сына.

— Это память о моих детях — у меня есть сын и дочь, — тихо сказала Анна, решаясь, наконец, поднять глаза на вождя и смотря ему прямо в лицо. — Я должна была оставить их ненадолго, но меня похитили, и теперь они плачут, не зная, где их мать.

— Тот человек сказал, что ты принадлежишь ему, — по-прежнему невозмутимо сказал Северино, тоже не отрывая взгляда от лица Анны, и она чувствовала, что он пронзает ее глубоко, как будто пытаясь проникнуть в самые потаенные уголки ее души.

— Твой друг солгал тебе! — воскликнула Анна. — Он тайно увез меня. Я не принадлежу ему. Я — баронесса Анастасия Корф.

— Баронесса? — Северино, кажется, впервые удивился. — Что это значит?

— Мой отец, — волнуясь, пояснила Анна, — был очень важным человеком, и мой муж тоже.

— У тебя есть муж? — после паузы промолвил Северино, и в его голосе Анне почудился вздох.

— Мой муж погиб, — не смогла солгать ему Анна и тут же добавила, — но я должна была опять выйти замуж и ехала к своему новому мужу. Он ждал меня на острове в океане, пока твой друг не похитил меня…

— Ты ошибаешься, — мягко прервал ее вождь. — Тот человек — не друг мне. Он приезжал на фиесту и привозил для нас чай. Люди из Форта-Росс научили нас пить чай. Они были добры к нам.

— Почему же тогда ты желаешь мне зла? Ведь я — тоже русская, как и те люди из крепости? — спросила Анна.

— Я не желаю тебе зла, я хочу счастья — для тебя, для себя и нашего сына, — сказал Северино.

— Но у меня уже есть сын! — взмолилась Анна. — И я никогда не смогу забыть его, и никогда не смогу быть тебе хорошей женой. Потому что каждый день буду думать о тех, кто потерял меня. О моей дочери, о сыне, о моем новом муже.

— Мне почему-то знакомо твое лицо, — без всякой связи с ее словами вдруг сказал Северино.

— Я знаю, что похожа на твою жену, — вздохнула Анна. — Но я прошу тебя, вождь, — подумай! Она — не я, и я не могу заменить тебе ее.

— Боги сказали — вода забрала ее, вода приведет ее обратно, — ровным и бесцветным голосом сказал вождь, и Анна вздрогнула — до сих пор он говорил с нею мягко, и бархатные интонации его властного голоса очаровывали, и такая перемена могла означать только одно — худшее. — Ты пришла тогда, когда ушла она, ты — такая же, ты добрая, у тебя светлые волосы, и твой голос журчит, как ручей. Ты — она, и я больше не потеряю тебя.

— Мне рассказали о тебе, вождь, — собравшись с мужеством, промолвила Анна, — и я думала — ты человек благородный и справедливый. Но как ты можешь стать счастливым, обрекая близких мне людей на горе и отчаяние?

— Ничего, ты привыкнешь, — тихо сказал Северино и затушил огонь водою из стоявшей слева от него круглой глиняной миски. А потом он приподнялся, протягивая к Анне руку — она была смуглая и очень сильная.

— Отпустите меня, — решительно сказала Анна, — я принадлежу другому, и никто ни когда, кроме него, не будет иметь власти надо мной.

Она не видела, изменилось ли что в лице вождя — в хижину проникал лишь свет заходящего солнца, рассеянный и неяркий. Анна закрыла глаза, но ничего не случилось — Северино со словами «Странно, так странно, мне знакомо твое лицо» вышел и закрыл за собою полог дверного проема. И потом к ней приходила только одна девушка — она помогла ей умыться и принесла еду: никогда прежде Анна не ела таких лепешек — тонких, хрустящих из желтого теста. Индианка все делала молча и не поднимала на Анну глаза, А когда Анна хотела остановить ее, удержав за локоть, и спросить о своем спутнике, девушка плавным движением выскользнула из ее пальцев и так же бесшумно удалилась.

Всю ночь Анна боялась заснуть — ей повсюду мерещился призрак гиганта-вождя, но вечер сменила ночь, за ночью пришел рассвет, а ее по-прежнему никто не беспокоил. Только все та же девушка заходила в ее хижину и опять принесла Анне воды и еду. И предоставленная самой себе Анна все спрашивала себя — что могло означать ее затворничество? Северино больше не появился к ней, и Маркелов как сквозь землю провалился. Быть может, осознав, что его обманули, вождь решил расправиться с ним? Или Маркелов, почувствовав, что ничего из его затеи не вышло, бежал, куда глаза глядят — под защиту испанцев? И даже мальчика больше не приводили к ней.

До обеда Анна так и не решилась покинуть свое убежище, ибо не была уверена, что ее выход может быть встречен индейцами одобрительно, — лежала на циновке, крытой домотканной материей, и думала о том, что могло ждать ее в будущем? Она уже давно поняла, что случайностей — нет. И назначая нам пути, Господь ведет нас не бесцельно, а истинно. Но какую истину должна была открыть Анна для себя? К чему следовало ей быть готовой? И можно ли вообще быть готовым к неожиданностям, каковых и так судьба уготовила ей уже довольно и немало?

Мысленно Анна вернулась в те дни, когда начались ее мытарства — тихая жизнь в поместье с опекуном закончилась на балу у Оболенского. Выйдя из тени отцовской (ибо именно так Анна относилась к своему опекуну) сердечности, она сразу же попала в мир, полный интриг и тревоги, где ненависть соседствовала с любовью, а искренность с подозрительностью. Мир, в котором она поначалу не была свободна, а когда пришла свобода, то оказалось, что Анна осталась одна — те, кого она любила, либо умерли, либо возненавидели ее, и Двугорское, которое Анна считала своим домом, стало для нее тюрьмой или камерой пыток. И только тогда, когда, сломав в себе гордыню, Владимир признался, что любит ее, и она оценила силу этого поступка, все понемногу наладилось. Но потом жизнь снова сделала резкий поворот, и теперь Анна хотела знать, что может остановить напасть этих новых бед, потерь и недоразумений, которые затягивали ее, точно в трясину?

Удивительное дело, решившись, наконец, покинуть свое убежище, Анна не встретила тому никакого сопротивления. Жизнь в селении шла своим чередом — на нее искоса смотрели, но не сторонились, продолжая заниматься своими делами. Как будто она была окружена невидимой, но прозрачной стеной — неприкасаемая или священное животное, а может быть, и то, и другое одновременно. Северино нигде не было видно, но спрашивать о нем Анна и пытаться не стала, а, заметив, что женщины, взяв детей, направились куда-то из селения, пошла следом, держась на некотором от них отдалении.

Оказалось, что шли они к реке — сначала по каменистой тропе, уходившей в горы и какое-то время петлявшей в сосновом лесу, а потом приведшей их к водопаду и небольшому озеру, вода в котором была прохладной и быстрой. Добравшись до места, женщины и дети разделись и стали купаться, а дети, кроме того, карабкались на водопад и прыгали в озеро — смелые и постарше забирались на самый верх и с визгом бросались со скалы вниз, другие скатывались с пологих скальных горок, производя при вхождении в воду целые фонтаны серебристых брызг.

Анна знала — ее видят, но не хотела никого смущать своим присутствием, и была благодарна за то, что и ей не мешают. Она выбрала для себя отдаленный уголок озера за большим камнем, и, отстегнув крючки кринолина, отложила его в сторону, а потом, сняв сапожки, от которых ноги стали уже уставать, особенно после хождения по камням, окунулась в озеро и поплыла. Корсет, однако, вскоре намок и стал тянуть ее — тогда Анна вернулась к берегу и устроилась в едва заметной ложбинке в прибрежных камнях, как будто лежала в ванной, жаль что недолго — вода в озере была слишком свежей для подобного времяпровождения, а само озеро находилось в расщелине между скалами — в горах, но в тени. Поспешно выбравшись на берег и отжав платье, Анна нашла место, освещенное солнцем, и стала ждать, когда одежда просохнет.

— Ты — не моя мама, — вдруг услышала она рядом с собою знакомый детский голос. Он прозвучал так неожиданно, как будто раздался с небес. Анна оглянулась и увидела сына Северино, он смотрел на нее серьезно и по-взрослому.

— Ты прав, — тихо произнесла Анна, не много смущаясь того, что ее одежда еще не высохла. — Но вчера ты думал иначе.

— Я ошибся, — просто сказал мальчик. — Ты — другая. Ты не сможешь любить меня и Северино.

Анна хотела было что-то ответить мальчику, но он не дал ей возможности к этому — исчез так же внезапно и бесшумно, как и появился перед нею.

В селение они вернулись так же, как и уходили из него: женщины с детьми — впереди, Анна — чуть поотстав. Влажная еще одежда по дороге высохла, но чудесная вода горного озера как будто напитала все ее тело живительной силой, которая отогнала прочь недавние волнения и нынешние сомнения, и в тоже время эта сила повела ее за собой — едва добравшись до своей хижины, Анна почувствовала усталость и уснула, незаметно для самой себя. Проснулась она, когда солнце уже клонилось к закату, и поужинав пищей, что опять принесла ей ее молчаливая хозяйка, Анна, никем не огражденная, отправилась на прогулку — она обошла селение со стороны горы и поднялась по едва заметной узкой тропе на скальный выступ, нависавший над стоявшими внизу домами индейцев.

На площадке, представшей ее взору, Анна увидела следы какого-то обряда: давно остывший костер, какие-то копья, украшенные цветными лентами и полосками из кожи и меха, затканными бисером, и вырезанными из дерева фигурами животных и птиц, между которыми стояла на земле большая деревянная чаша с фруктами и овощами. Наверное, это святилище, испугалась Анна и заторопилась уйти, но вдруг дорогу ей преградила какая-то высокая темная фигура. Анна испугалась и покачнулась — нога заскользила по скользкой, как будто полированной поверхности камня, и она потеряла равновесие. Но в ту минуту, когда ей показалось, что она летит в пропасть, Анну подхватила чья-то сильная рука и вытянула на уступ, и спасший ее человек негромко сказал:

— Здесь нельзя ходить чужим, — Анна узнала голос Северино.

— Я не хотела нарушить ваши обычаи, — переводя дыхание, промолвила она, стараясь, чтобы извинительный тон ее был понятен. — Простите меня, это вышло случайно.

— Случайного нет, — покачал головою Северино.

— Но я… — попыталась еще что-то сказать Анна в свое оправдание, но вождь остановил ее:

— Ступай в селение. Мне надо остаться одному. Я должен думать и спрашивать богов…

Уже спустившись обратно по тропинке вниз, Анна оглянулась — на фоне стремительно покрывшегося звездами неба она увидела языки пламени зажженного Северино костра и вдруг поняла, что эта незнакомая ей жизнь наполнена совершенно иными, непонятными ей, но такими притягательными и волнующими чувствами. Она ощутила такую удивительную связь с первородным миром и замерла на мгновение, вдруг осознав, что он еще более хрупок, нежели тот мир, который она так боялась потерять. И ей бесконечно стало жаль этих людей — прекрасных, гордых и непостижимых…

Северино появился в селении лишь утром третьего дня — не говоря Анне ни слова, после завтрака вошел в ее хижину и, взяв за руку, вывел за собой. И, хотя Анна знала, что в это время индейские женщины заняты домашними делами, мужчины возвращаются с охоты или рыбалки, ее потрясла необычайная тишина, и вокруг она не видела ни души. В полном одиночестве Северино прошел вместе с Анной через селение и остановился лишь за холмом, где стояли два его верных стража и держали под уздцы трех лошадей.

Северино подвел Анну к одной из них и сказал:

— Ты свободна, как была свободна прежде. Мои воины проводят тебя в крепость. Там ты получишь все ответы на свои вопросы.

— Но я не спрашивала вас ни о чем, — смутилась Анна.

— Ты задавала их вот здесь и здесь, — Северино поднес ладонь ко лбу и груди, в том месте, что обычно символизирует сердце.

— А как же ваша сделка, вождь? — растерялась Анна его проницательности. — Тот человек (она имела в виду Маркелова) хотел получить от вас землю в подарок за меня.

— Он получил то, что хотел, — спокойно кивнул Северино.

— Но ведь теперь сделка недействительна! Вы должны вернуть свою землю! — воскликнула Анна: она искреннее не желала, чтобы индейцы оказались обмануты подлым Маркеловым.

— У нас не принято изменять своему слову и своим чувствам, — улыбнулся Северино и добавил. — Вы, бледнолицые, очень странные люди. Вы так любите придумывать богатство, гоняетесь за золотом и камнями, ваши мысли пахнут нефтью. И вы не хотите жить в мире с тем, что вас окружает, — вы не умеете договариваться даже с собственными богами. Вы просто не знаете, как с ними разговаривать…

Анна еще долго оглядывалась на стоявшего у границы селения Северино — она не была уверена, что поняла смысл всех его слов, и образ вождя преследовал ее, пока она и ее молчаливые спутники неторопливо ехали по пустынной равнине на север. Анна не решилась переспрашивать, когда Северино упомянул о какой-то крепости, но почему-то решила, что это тот самый Форт-Росс, о котором ей говорил и Маркелов, и поведал старик-индеец в день ее приезда в селение Северино. И сейчас, конечно, наивно было пытаться узнать о месте назначения их путешествия у ее суровых провожатых, похожих на прекрасные каменные изваяния.

Но вот дорога опять привела их к скалам, и какое-то время шла вдоль океана, а потом опять подняла их на равнину, пока не пересекла небольшую речку, похожую на ручей, на середине которого сопровождавшие Анну воины остановили своих лошадей, давая им отдых и позволяя напиться. Анна последовала их примеру, но вдруг ее лошадь подняла уши и дернулась, едва не сбросив ее. Один из воинов, намереваясь успокоить животное, потянулся к ее гриве, и в этот момент раздались несколько выстрелов — и оба индейца рухнули в речку, истекая кровью.

Глава 4 Форт-Росс

— Как вы себя чувствуете, мисс? — обращенные к Анне слова произнесены были на английском и исходили от любезно улыбавшегося ей британского офицера. — Ваша лошадь вздыбилась, и мы беспокоились, что вы пострадали при падении.

— Зачем? — переходя на английский, спросила Анна, и в одном коротком вопросе прозвучало столько отчаяния, что офицер невольно смутился:

— Что значит — зачем?

— Почему вы стреляли в них? — промолвила Анна и сделала попытку привстать, но голова кружилась, и она принуждена была вновь опуститься на подушку. — Где я?

— На пароходе «Суверен» военно-морского флота Ее Величества, — с гордостью ответил офицер. — Мы только что спасли вас из рук дикарей и готовы с безопасностью доставить в любое место, которое вы укажете.

— Но отчего вы решили, что моя жизнь находится под угрозой? — в голосе Анны явственно послышались нотки и недоумения, и отчасти негодования.

— Белая женщина, одна, на пустынной дороге, в окружении вооруженных индейцев? — растерялся офицер. — Что, по-вашему, мы еще могли подумать об этом?

— Надеюсь, — тихо сказала Анна, — вы — не единственный здесь старший офицер? Иначе я искренне сожалею о людях, чьи жизни будут зависеть от того, какие решения вы станете принимать.

— Что вас так взволновало? — нахмурился офицер. — Эти дикари…

— Эти люди, — перебила его Анна, — помогли мне, и должны были доставить в крепость на скале в заливе Бодего, а теперь по вашей милости я лишилась своих провожатых. Надеюсь, вы хотя бы подумали оказать им врачебную помощь?

— Офицеры Ее величества никогда не промахиваются, — не без раздражения заметил ее собеседник, недовольный таким поворотом событий, однако, увидев, что Анна снова пытается подняться, протянул ей руку, предлагая опереться на нее, но женщина не приняла его помощи. — Полагаю, вы скоро будете чувствовать себя много лучше. Простите, я не расслышал вашего имени, мисс…?

— А вы и не спрашивали, и думаю, этот вопрос вам следовало задать прежде, чем вы и ваши спутники начали палить из своих ружей, — резко ответила ему Анна. — Но говорить о том, я буду только с вашим командиром.

— Что же, — офицер с холодной вежливостью кивнул ей и жестом указал, — прошу вас следовать за мной.

Из кают-компании, куда, по-видимому, перенесли Анну с берега, они прошли через узкий корабельный коридор и остановились у каюты капитана, после чего сопровождавший Анну офицер велел вахтенному матросу доложить командиру об их приходе и, получив разрешение войти, открыл дверь, пропуская Анну вперед.

— Я хотела бы говорить с вами наедине, — от порога попросила Анна капитана, поднявшегося ей навстречу и галантно раскланявшегося со своей гостьей. Капитан был уже немолод, но отменная выправка и подтянутость в сочетании с благородной сединой придавали ему вид весьма импозантный и внушающий доверие.

— Сэр? — доставивший ее офицер взглянул на своего командира, и тот, секунду подумав, кивнул:

— Можете быть свободны, мистер Блэр. Прошу вас, сударыня, проходите, присаживайтесь. Позвольте представиться — капитан Говард Хатчем, командир «Суверена». Мисс… миссис?

— М-м-м, — Анна немного замешкалась, не сразу решив, стоит ли ей открыться, и кажется, неожиданно даже для самой себя сказала, протягивая капитану руку, — мисс Жерар, Анни Жерар.

— Француженка? — похоже, капитан был приятно удивлен и, целуя Анне руку, проявил достаточную восторженность. — Как могло случиться, что вы оказались так далеко от дома в столь тревожное военное время?

— Мой антрепренер, — солгала Анна, — обманул меня, и я осталась здесь одна, практически без средств к существованию.

— Какая низость! — воскликнул капитан, становясь еще любезнее и жестами умоляя Анну присесть на диван, после чего извлек из бара, встроенного в стол, бутылку с коньяком и два бокала и предложил своей гостье вы пить за знакомство и счастливое избавление из индейского плена.

— Увы, — тихо сказала Анна, пригубив коньяк, — боюсь, ваши офицеры поторопились не только с докладом, но и с оценкой событий. Индейцы, которых они убили, не пленили, а охраняли меня, и теперь, боюсь, вас ожидают огромные неприятности. Эти воины были приближенными главного индейского вождя в этих местах — Северино, а он, на сколько мне известно, хотя и справедлив, но весьма мстителен.

— Мне очень жаль, мисс, что мои офицеры поспешили с выводами, — с притворным сочувствием развел руками капитан Хатчем, — однако, вместе с тем, мне кажется, вы преувеличиваете опасность, которая может грозить нам от каких-то дикарей. Что могут они сделать против нашей артиллерии! И к тому же — мы не собираемся здесь задерживаться — наш путь лежит дальше к северу. Но, вы упомянули об антрепренере, вы — актриса?

— Певица, — кивнула Анна, — оперная певица.

— Прекрасно! — воскликнул капитан. — Полагаю, отдохнув, вы не откажетесь спеть для моих офицеров? За время похода мы немного отвыкли от цивилизации.

— Непременно, — улыбнулась Анна, — но с одним условием: поскольку я лишилась своей охраны и проводников, вы поможете мне добраться до крепости, которую еще называют Форт-Росс. Там, как мне сказали, я могу найти своего соотечественника, и он посодействует моему возвращению на родину. У него, как я слышала, есть рояль.

— Рояль в Форте-Росс? — удивился Хатчем. — Разве поселение еще существует? Насколько мне известно, русские давно ушли из этих мест, и их крепость пришла в запустение.

— Мне трудно спорить с вами, капитан, — сказала Анна, — но в Сакраменто мне посоветовали отправиться именно туда.

— Ничего не имею против этой рекомендации, — пожал плечами Хатчем, — место там дикое, и мы спокойно сможем стать на рейд, не привлекая ничьего внимания.

— Значит, вы все-таки решили всерьез отнестись к моему предупреждению о возможном ответном нападении со стороны индейцев? — насторожилась Анна.

— Помилуй Бог! — самодовольно воскликнул капитан. — Если мы и опасаемся кого-то, то не дикарей, а восточных варваров и сибирских медведей.

— Простите? — не поняла Анна, но какое-то смутное и недоброе предчувствие закралось в ее душу.

— Тайна! — заговорщески склоняясь к самому лицу Анны, прошептал Хатчем. — Это военная тайна, мадемуазель Жерар. Впрочем, возможно, я чуть-чуть приоткрою ее, если и вы найдете возможным приоткрыться мне…

— Возможно, вполне возможно, когда-нибудь, — уклончиво отвечала ему Анна, мягко отстраняясь от капитана, на которого слово певица, кажется, возымело некоторое и весьма двусмысленное действие. — Но не позволите ли вы мне, сэр, пока корабль направляется к Форту-Росе, немного отдохнуть и…

— Понимаю, понимаю, почистить перышки, — радостно, едва скрывая какой-то особый блеск в глазах, закивал ей капитан Хатчем и звонком вызвал стоявшего у его дверей матроса. — Позовите лейтенанта Блэра, немедленно, это приказ… (и, когда тот, отсалютовав, вышел, пояснил) Блэр — мой старший помощник. Вы с ним уже знакомы.

— Да-да, — кивнула Анна, — очень энергичный молодой человек…

Она видела, Блэра любезность капитана, всячески проявлявшего свою благосклонность к неожиданной гостье, не просто расстроила — разозлила, ибо Блэр уже был зол. Эта женщина посмела упрекать его в том, что он повел себя благородно, как истинный джентльмен. Она предпочла его участию в своей судьбе безответственные упреки в гибели двух дикарей — какая нелепость! Блэр был уверен, что они преследуют ее — он видел, как один из них пытался схватить за уздцы ее лошадь, когда она пересекала ручей. Блэр все отлично разглядел из своего укрытия, где они отсиживались с лейтенантом Ридом. В то утро капитан разрешил офицерам сойти на берег и поохотиться в горах, пока «Суверен» пережидал световой день: корабль двигался только ночами, а остальное время либо старался идти вдоль береговой линии неприступных скал, либо отстаивался в какой-нибудь удобной бухте.

Лейтенант был оскорблен поведением незнакомки в своих лучших чувствах, он и предположить не мог, что красивая белая цивилизованная женщина может с такой сердечностью и явной симпатией отзываться о каких-то раскрашенных куклах с перьями на голове. Но капитан велел позаботиться о ней, и Блэр вынужден был предоставить этой женщине на время, до прибытия в Форт-Росс, куда корабль тотчас же взял курс, свою каюту. Лейтенант негодовал, но подчинился, а, узнав от капитана, что незнакомка — певица и намерена, если в форте окажется рояль, петь для них, преисполнился едва ли не ненависти: теперь все понятно! Он-то вел себя с этой мисс, как с благородной дамой, а она оказалась певичкой, которую бросил антрепренер — уверен, ее любовник: обокрал, попользовался и смылся — вполне естественное поведение для людей этого круга. Что же, мы еще проверим, какая вы певица, мадемуазель Жерар: Блэр считал себя знатоком оперы и намеревался поймать эту женщину с поличным, а пока пусть прихорашивается, офицер флота Ее королевского величества сможет защитить свою честь и доказать свое превосходство!

Будучи невероятно раздражен, Блэр предоставил Анне право свободно распоряжаться в своей каюте и лишь через какое-то время вспомнил, что на его столе находились бумаги, над которыми он работал — Блэр составлял отчет об экспедиции «Суверена» для командования. И когда пребывавший после разговора с Анной капитан Хатчем спросил у него, подготовлены ли документы, лейтенант спохватился и бросился обратно к себе. Черт знает что! — успел подумать Блэр. — Эта дамочка совершенно выбила меня из колеи, можно подумать, она произвела на меня впечатление, нет, она унизила меня, и это требует своего отмщения.

«Мисс Жерар» открыла дверь каюты на его стук и была крайне удивлена нервной решительностью Блэра, ворвавшегося в помещение — он от порога кинул цепкий взгляд на стол и не нашел, по крайней мере, внешне никаких примет к тому, что француженка интересовалась его бумагами. Она благоухала ароматом жасминового мыла, которое Блэр вынужден был предложить ей — небольшой азиатский сувенир, который он вез домой, и слегка похлопывала по лицу влажным махровым полотенцем из его косметического шкафа. Какого дьявола, надулся было Блэр, но вспомнил, что сам разрешил певичке воспользоваться им. Судя по всему, «мисс Жерар» вознамерилась получить у него объяснений этому визиту, но лейтенант избег разговоров с непрошенной гостьей и, схватив бумаги, поспешно ретировался из каюты. И когда дверь за ним снова закрылась, Анна в изнеможении опустилась на привинченный к полу стул.

Блэр едва не застал ее — разумеется, Анна не сразу заметила на столе бумаги, забытые лейтенантом, но, бросив случайный взгляд на один из листков, исписанных мелким, филигранным почерком, каковым обычно наделены люди меркантильные и высокомерные, она насторожилась и не удержалась, чтобы не открыть папку с документами и не просмотреть хотя бы бегло их содержимое. А оно стоило ее внимания! Из отчета следовало, что «Суверен» был кораблем-разведчиком и собирал для Тихоокеанской эскадры сведения о состоянии береговой линии Калифорнии и направлялся дальше к Аляске, ибо она была главной целью маршрута корабля-невидимки.

Судя по всему, на русские владения в Америке готовилась атака с моря, а, учитывая то, что русских военных кораблей в этой части света не было (разве что пароход-фрегат «Америка», но где-то он сейчас?) идея совсем даже не показалась Анне абсурдной. Конечно, Россия, воевавшая с Турцией и преданная своими бывшими союзниками, вряд ли могла противопоставить англичанам серьезный заслон, и потому нападение выглядело вполне резонным: если Франция позволяет себе воевать с русскими, натравливая на нее османов, то отчего Британия не может воспользоваться случаем и не прибрать к рукам еще один кусок северо-американского континента — в качестве компенсации за то, что потеряно ею в войне с Соединенными Штатами?

О, как кстати сейчас для Анны была бы встреча с Репниным! Но, зная важную для России информацию, Анна была одинока, и дальнейшая ее судьба представлялась ей совсем уж неопределенной и мало обнадеживающей. И потому ей оставалось хорошо сыграть свою роль, убедив капитана Хатчема высадить ее в Форте-Росс, и уже оттуда искать возможность предупредить своих.

Когда «Суверен» подошел к форту, стало понятно, что капитан Хатчем был прав — верфь у подножья скалы выглядела заброшенной, а сама крепость и подавно производила впечатление мрачное и нежилое.

— Мне сказали, что я могу найти здесь убежище, — по-французски обратилась Анна к человеку, открывшему им дверь в массивных и довольно крепких на вид воротах форта. Человек посмотрел на нее с удивлением, но в его взгляде Анне почудилось еще что-то, кроме простого любопытства, и к тому же весь облик его, эта борода и особый прищур глаз показались Анне чем-то неуловимо знакомыми — мужчина как будто был ей памятен в прошлой жизни. Или в ее воображении?

— Мы не принимаем постояльцев, — не очень дружелюбно ответил ей мужчина, но дверь закрывать не спешил, продолжая всматриваться в ее лицо, что привело самолюбивого и спесивого Блэра в ярость.

— Немедленно открывайте ворота, иначе пушки с нашего корабля разнесут их в щепки, и мы войдем уже без вашего приглашения! — воскликнул он, снизойдя до французского.

— Господин лейтенант шутит, — Анна бросила на британца весьма нелестный взгляд и снова обратилась к человеку в воротах. — Северино сказал мне, что я могу попросить о приюте у вашего хозяина.

При этом имени сторож, наверное, таковы были обязанности этого человека, разом сменил гнев на милость и широко распахнул дверь, отступая вглубь двора — пропуская Анну и подмигивая Блэру и сопровождавшим их матросам:

— Входите, мадемуазель… Английский юмор? Я понял. Прошу вас господа. Месье уехал и вернется только к вечеру. Я провожу вас в гостиную, где вы сможете его подождать.

Крепость и в самом деле казалась необитаемой, хотя повсюду царил порядок, его тишина удручала. Но дом, в который сторож привел Анну и британцев производил впечатление обжитого, и в его гостиной действительно стоял рояль.

— Удивительно! — не удержался от возгласа Блэр и обернулся к Анне. — Вы не поддержите наше настроение, мисс Жерар? Здесь все так мрачно, как в родовом замке с привидениями.

Анна улыбнулась и открыла крышку рояля — пробежалась по клавишам, и, убедившись, что инструмент настроен, села на мягкую табуретку перед ним. Она уже давно не играла и была рада вспомнить счастливые дни ее жизни, когда музыка приносила ей радость. Она даже спела, словно заново привыкая к звукам собственного голоса: Глюк? — кивнул ей Блэр, и потому, как он спросил, Анна поняла, что почти победила. Что подтвердило не только настроение лейтенанта — сначала он принялся без слов подпевать ей, а потом, когда она встала, сам сел к роялю и сыграл несколько бравурных аккордов, на что буквально из ниоткуда в гостиную явился все тот же сторож. Принеся откуда-то бутылку вина и бокалы, он поставил поднос на инкрустированный столик красного дерева у входа и, подойдя к роялю, бесцеремонно закрыл крышку, едва не опустив ее на руки Блэра.

— Месье не любит, когда без него играют, — тоном, не допускающим возражений, сказал он и как ни в чем ни бывало вернулся к своему подносу с напитками. — Вино — мадемуазель, господа?

— Благодарю, — кивнула Анна, принимая бокал из его рук.

— Неужели это и есть хваленое французское виноградарство? — состроил брезгливую физиономию Блэр, едва пригубив поднесенное ему вино. — Увы, оно так же прекрасно, как и здешнее гостеприимство.

— Полагаю, вы не собираетесь ждать месье? — услужливо спросил «сторож» лейтенанта, и тот, порозовев от негодования, кивнул:

— Думаю, наша миссия исполнена, мадемуазель. Позвольте оставить вас, надеюсь, местное общество окажется для вас куда более приятным, чем наше.

— Постойте! — Анна бросилась вслед за ним: не хватало только, чтобы Блэр уговорил капитана уйти, нет-нет, она должна была, насколько это возможно, задержать «Суверен». — Лейтенант! Я дала капитану Хатчему обещание спеть для офицеров вашего корабля. Я не могу обмануть его. Не торопитесь покидать гавань — уверена, мне удастся уговорить здешнего хозяина, и он позволит мне спеть для всех вас.

— Не думаю, что это возможно, — пожал плечами Блэр, но мысль о реванше над строптивой француженкой не оставляла его. — Хорошо, я доложу капитану о вашем предложении, но не думаю, что мы сможем ждать вашего концерта слишком долго. А сейчас разрешите откланяться, мадемуазель…

Когда они ушли, Анна с облегчением вздохнула, но тут же подумала — а ведь лейтенант прав: если хозяин дома не вернется до вечера, «Суверен» может уйти. Что же, тогда ей придется бросить все силы своего обаяния на то, чтобы убедить «сторожа» помочь ей.

Взглядом она обежала гостиную, и снова ее внимание привлек рояль — Анна вернулась к инструменту и села играть. Она словно пыталась заполнить звуками ту пустоту, что тревожила ее своей неопределенностью, и, зная, что британцы уже ушли, она запела ее любимый романс, родные сердцу слова и щемящая, душевная мелодия.

— О, Боже! — подняв голову, Анна взглянула на стену перед собой: луч солнца, упавший от окна, осветил картину на стене. Прежде Анна не заметила этого портрета, и теперь замерла, не веря своим глазам, — она смотрела сама на себя!

Бросив играть, Анна подошла к стене поближе, чтобы лучше рассмотреть потрет, и вдруг услышала голос, от которого все в ее душе опрокинулось, и сама она едва не превратилась в библейский соляной столб:

— И все-таки настоящая ты много прекрасней…

— Владимир?! — еле слышно прошептала Анна, боясь оглянуться, чтобы не оказаться обманутой; сердце стучало в ее груди и рвалось к нему, единственному. — Как это может быть? Родной мой! Ты? Жив?

— А ты не хочешь в этом лично убедиться? — в голосе Корфа послышалась ирония — его ирония, которой он любил иногда бравировать, но по большей части защищался, в том числе и от чувств, от любви.

— Я?! — Анна повернулась к говорившему и в первую минуту растерянно остановилась, не зная, что делать, как себя вести. Из всех испытаний это казалось ей просто невыполнимым, невозможным, нереальным, тогда Корф сам подошел к ней и обнял, порывисто и сильно…

Теперь для Анны многое прояснилось — загадочные слова Северино об ответах, которые задает ее сердце, его отъезд и мучительные дни раздумья. Если верить тому, что нынешний владелец форта был ему другом, то неудивительно, что вождь колебался, прежде чем сделать своей Анну, чье лицо показалось ему знакомым. И дело не в чертах сходства с утонувшей женою вождя — Северино бывал в форте и видел ее портрет на стене в гостиной. Наверное, он знал и об отношении своего друга к женщине на портрете.

Сомнения рассеялись — это был Владимир, ее муж, тот, кого она, казалось, отпустила от себя, но с кем никогда, даже в мыслях, не расставалась. И в тот момент, когда Владимир обнял ее, Анна вспомнила сказанные прежде Варварой слова о заклятье Долгорукой, о кольце и заново услышала всплеск воды, когда Маркелов, сорвав обручальное кольцо с ее пальца, бросил его за борт. Случайностей нет, сказал ей мудрый индейский вождь, и Анна уверовала в то, что весь этот путь был проделан ею с ведома высших сил, которые вели ее к обретению утраченного. И так уж заведено, что путь этот должен был оказаться тернистым.

Разумеется, Анна не думала, что Александр, отправляя ее вслед за Репниным, мог прежде знать о том, куда в действительности приведет Анну эта дорога. И вряд ли Маркелов, похищая ее, понимал, что не увозит Анну, а наоборот, приближает к благополучному завершению ее мытарств в поисках счастья. И даже эта невольная остановка в пути — случай, забросивший ее на британский корабль, — не могла быть простым совпадением: где-то там, наверху, решено было дать им с Владимиром еще на мгновение разминуться, чтобы она смогла увидеть этот портрет и успеть угадать дальнейшие шаги судьбы. Его шаги, его объятья, его поцелуи… Свершив невероятный круг, жизнь снова дала им шанс быть вместе — они встретились, и больше между ними не было причин для расставанья.

Анна чувствовала, что голова ее снова кружилась, но это было приятное ощущение, она словно уносилась вверх на качелях, как в детстве, и хотелось кричать кому-то рядом, кто берег ее в этом чудесном, волшебном полете — выше, еще выше! И время уже не имело значения, и прежние устремления утратили свой смысл — все отныне было подчинено одному: она как будто растворилась в божественной музыке — музыке его голоса, который все говорил и говорил, собирая воедино слова нежности и рассказы о том, что случилось с ним за эти годы. Объяснения мешались с ласками, восклицания и вздохи заменяли слова, мир превратился в неделимый поток благодати, которая изливалась из их душ и сердец и устремлялась в небеса, умножая величие света, божественно прекрасного и неисчерпаемого для тех, кто верует в него.

Могла ли она предвидеть такое завершение своего долгого пути в неизведанное? — О, конечно, Анна хотела бы этого. Должна ли она была знать, что эта встреча состоится? — Благодаренье небу, Господь уберег ее от всезнания. Ибо не смогла бы душа ее ощутить столько радости, если бы тайна открылась ей раньше времени. И впервые Анна не думала о «потом», и не было для нее ничего важнее этой длительности, которая давала ей легкость необычайную и наполняла свободой дыхание.

И вдруг Анна поняла, что нетерпение есть созидание. Она и раньше не могла долго оставаться в унынии и пребывать в неподвижности — размышления о сути вещей и о природе обстоятельств, управлявших ее судьбою, не могли заменить ей потребности самой видеть, знать, чувствовать. И даже если Анна молчала, мысли ее преодолевали пространства и торопили сделать следующий шаг. Она не ведала их первопричины, она не искала объяснения в потустороннем, Анна всегда жила по велению души, но душа ее в любых обстоятельствах оставалась чистою и сердце благородным, и оттого любые испытания в итоге приносили ей перемены к лучшему, а дорога никогда не заканчивалась для нее. Потому что нет случайностей, нет смерти — все в мире оправдано, все объяснено и столь же непостижимо, как бесконечен путь любви.

* * *

— Ты меня совсем не слушаешь, — мягко упрекнул Анну Владимир, заметив, что она наблюдает за тем, кого считала сторожем, — бородач пришел, чтобы убрать вино и бокалы, которые приносил для непрошеных гостей. Делал он это спокойно, без ложной скромности — не мешая их объяснению и как будто не придавая значения этой встрече, важность которой он, несомненно, понимал.

— Я вспомнила, где видела этого человека, — виновато улыбнулась Анна. — В тюрьме, на Мартинике, он был среди тех, кого ты освободил тогда.

— Невероятно, что ты узнала его, — удивился Владимир. — Кристоф с тех пор стал моей правой рукой — он здесь и управляющий, и начальник гарнизона.

— Полагаю, последнее — это шутка? — спросила Анна.

— Лишь отчасти, — кивнул Корф. — Когда Селестина помогла мне бежать, мы встретились с прежними товарищами по несчастью, и большинство из них согласились следовать за нами в Америку.

— Все-таки она обманула меня, — тихо сказала Анна.

— Таково было ее условие, — печально промолвил Владимир. — Только согласившись уехать с нею, я мог спасти тебя. Но Селестине не удалось стать счастливой — в Мексике она подхватила малярию. Ею переболели практически все мои спутники, но Селестине не повезло. Она долго сопротивлялась болезни, но… Мы похоронили ее уже здесь, на берегу океана. Бедная девочка любила море.

— Она разлучила нас, — облачко легкого волнения проскользнуло по лицу Анны.

— Она спасла нас, — покачал головою Корф. — Кто знает, удалось бы нам избежать казни, если бы Селестина не вывела нас из тюрьмы. Пусть даже и в разные стороны.

— Но я слышала выстрел в крепости! — Анна непонимающе развела руками.

— Этот выстрел означал не свершившуюся казнь, а очередной побег, — объяснил Владимир и снова обнял Анну. — А тебе не кажется, что земля — круглая?

— Мне кажется, что это и не земля вовсе, а рай, — рассмеялась Анна, прижимаясь к его груди.

— Здесь все по-прежнему считают меня французом, — продолжал рассказывать Корф. — А я был рад перекупить у швейцарца эту крепость. Он приобрел форт в надежде на процветание, которым тот славился, но вместе с поселенцами отсюда ушла душа, которую создавало их трудолюбие и жизнестойкость. Когда я приехал в Форт, то увидел, что он потерял хозяина, и мы с товарищами по побегу остались здесь.

— Случайностей нет… — снова тихо повторила Анна.

— Что ты сказала? — не сразу понял Владимир.

— Северино сказал — случайностей нет, — вздохнула Анна. — И он прав. Наша встреча — не просто возвращение на круги своя. Сегодня у этого форта есть возможность еще раз послужить своему отечеству. Да-да! Эти люди, что привезли меня сюда — матросы с британского корабля, который проводит здесь разведку. И его путь лежит дальше, к Аляске, потому как англичане планируют захватить земли Русской Америки, пользуясь тем, что страна воюет, и от Петербурга до Юкона — слишком далеко. От возвращения «Суверена» зависит будущее этой экспедиции, а значит — безопасность наших земель.

— Вот как… — задумчиво произнес Корф. — Однако удастся ли нам в полной мере противостоять военному кораблю? Конечно, мы восстановили орудийный арсенал, и в форте есть ружья и порох, но моих людей слишком мало для того, чтобы сражаться с экипажем корабля на равных.

— Но у нас может быть сильный и многочисленный союзник, — сказала Анна и, видя удивление Владимира, пояснила: — я говорю о Северино. Не думаю, что вождь спокойно позволит уехать тем, кто убил его верных воинов.

— Так вот кто это сделал! — воскликнул Корф. — Сегодня утром к стенам форта прибежала лошадь, и по узору на ее попоне я узнал седло воина из племени Северино. Я взял с собою двух людей, и лошадь привела нас к ручью в часе езды от форта, где мы нашли убитых индейцев. Рядом в скалах прятались две другие лошади, и, поймав их, мы уложили убитых на лошадей, и мои люди отвезли их к Северино. Я же вернулся сюда — если те, кто убил индейцев, находятся поблизости, значит и форту не избежать нападения. Но я не знал, что тебе известно об этом случае!

— Это Северино отправил меня к тебе, — рассказала Анна. — Думаю, он узнал меня (она кивнула на свой портрет на стене) и решил вернуть собственность истинному владельцу. Эти два индейца сопровождали меня в Форт, когда британцы вообразили, что у них появился повод продемонстрировать свои хорошие манеры. Они случайно увидели нас и сочли, что спасают белую женщину от дикарей. Так я оказалась на их корабле и узнала об их планах. Если бы мы могли рассказать об этом Северино…

— Не волнуйся, — кивнул Владимир. — Зная Северино, я могу утверждать, что он уже идет по следу и вскоре объявится здесь.

— Что же, нам осталось только разработать план военной операции, — решительным тоном сказала Анна, и Владимир с мягкой печалью улыбнулся:

— Что-то подсказывает мне, что ты уже знаешь, что мы должны сделать.

— Я знаю только повод, который позволит нам заманить в форт большую часть экипажа, — покачала головой Анна. — Мне пришлось представиться моим «спасителям» певицей и назваться Анни Жерар. И я обещала капитану, что, если хозяин форта будет настолько любезен, что согласится принять их сегодня вечером, я буду петь.

— Месье, — в гостиную вернулся Кристоф, — приехал вождь.

— А вот и он! — усмехнулся Корф. — Значит, будет бой…

Однако сражение было выиграно практически без боя — пока старшие офицеры «Суверена» наслаждались прекрасным пением Анны в гостиной дома нынешнего хозяина форта, воины Северино проникли на корабль, без сомнения расправившись с теми из матросов, кто оказывал им сопротивление, и уводя в плен тех, кто счел благоразумным сдаться раскрашенным в устрашающие цвета краснокожим дьяволам великого индейского вождя. А когда на корабле все было кончено, Северино вернулся в форт, и любезный хозяин, называвший себя «месье Сид», предложил всем офицерам собрать свое оружие и вручить его людям, которые наставили на них в окна свои винтовки.

После того, как все, кто остался в живых, были помещены под замок и под охрану индейских воинов в казармы, Северино потребовал от англичан выдать ему убийцу его воинов. И Владимир властным жестом остановил попытавшуюся было образумить Северино Анну — в этих краях действуют свои законы, и мы не вправе препятствовать свершению принятого здесь правосудия. Но мы же не можем вести себя, как индейцы, взмолилась Анна, и Корф, с минуту помолчав, попросил вождя дать ему возможность говорить с ним наедине. И после короткого разговора он вышел к озлобленному и горевшему от ненависти Блэру, ждавшему своей участи во дворе, и сообщил, что намерен стреляться с ним — за убийство своих друзей и нападение на его жену. Дуэль состоится завтра, на рассвете, а пока Блэра отвели в отдельный каземат, который когда-то служил загоном для скота и поставили к двери двух индейцев для охраны.

— Владимир, — в ужасе воскликнула Анна, услышав это решение, — что ты делаешь? Я не позволю тебе рисковать собой! Я не для того исколесила полсвета, чтобы, едва обретя тебя, потерять так просто и так нелепо.

— Это единственный способ придать мести смысл честного поединка, а значит — законности, — успокаивал ее Корф. — И потом, неужели ты всерьез полагаешь, что, став в свое время примерным семьянином, я разучился стрелять?

— Но я видела, как стреляет лейтенант! — возражала ему Анна. — И силу его меткости воины Северино узнали на себе!

Однако все уговоры оказались бесполезны — утром состоялась дуэль. Владимир стрелял первым, но Блэр даже не пошевелился и, дождавшись команды, произвел ответный выстрел в Корфа, после чего рухнул, как подкошенный — оказалось, его противник попал ему в грудь, в область сердца, но Блэр еще продолжал жить какое-то время и сумел ранить Владимира в плечо, по счастью — неопасно.

Удовлетворившись результатом дуэли, Северино спросил — что дальше?

И Корф, и Анна понимали: исчезновение корабля-разведчика только отодвинет на время исполнение захватнического замысла англичан, и тогда вождь предложил им свой план.

Плененные англичане были доставлены им в Сан-Франциско, где Северино убедил обитателей Президио, что заговор затевался против испанской короны, и всем арестованным немедленно был придан статус военнопленных, вследствие чего все они были заключены в местную тюрьму, а Северино был награжден за верность грамотой, дававшей индейскому союзу некоторые послабления против прежних ограничений территории и прав землепользования.

Владимир же с Анной и теми из его людей, кто решился идти с ним, перенесли на «Суверен» запасы пороха и вооружения и отправились на поиски британской эскадры, координаты которой были обнаружены ими на картах в каюте капитана Хатчема. Владимир затеял хитростью остановить англичан: «Суверен» должен был войти в гавань, где прятались их корабли, втянуть противника в ближний бой — Владимир был уверен, что, желая вернуть «Суверен», англичане пойдут на абордаж, а потом взорвать корабль-разведчик в самой гуще собравшихся вокруг него кораблей.

Этот Владимир, в поведении которого Анне чудились отблески славы «капитана Сида» был ей незнаком, но она восхищалась им и все время похода продолжала бороться за своего любимого. Она гордилась его отвагой, его военной смекалкой и решимостью, но замирала от ужаса, едва представив себе, чем может закончиться для Владимира этот бой. И лишь одна мысль не отпускала Анну — она проделала столь тяжелый путь, чтобы найти его, своего возлюбленного мужа, жизнь провела ее по таким немыслимым кругам отчаяния и боли, что невозможно было и представить себе, что она опять потеряет Владимира и на этот раз уже навсегда.

И накануне сражения Анна увидела ангела: не во сне — наяву, как будто он все время стоял за спиною Владимира, и лицо его кого-то смутно напомнило ей, но для Анны важнее было знать, что своим крылом посланец небес заслонил ее мужа от пули, и она с готовностью собиралась принять эту жертву от любого.

И когда отправленная Владимиром в шлюпке на берег Анна опять увидела перед собою порт Хакодате, она взмолилась, обращаясь к небесам — случайностей нет! А потом она увидела очертания знакомого корабля — это была «Америка», а рядом с нею пришвартованы были еще несколько кораблей, на мачтах которых развевался флаг Российско-американской компании. И среди тех, кто встречал ее на борту «Америки», Анна увидела Михаила Репнина…

Князь был более других потрясен ее рассказом, но не обмолвился и словом — ей рассказали офицеры с «Америки», что после того, как «Румянцев» вернулся на Аляску без нее, Репнин уговорил коменданта Родичева составить экспедицию по ее розыску и спасению. В Хакодате экипажи русских кораблей объединились и обыскали весь порт, найдя и мальчишку-рикшу и старика, который привел ее на чайный клипер, уходивший в Калифорнию. После чего составлен был план перехода в Сан-Франциско, но неожиданно Анна сама появилась в порту и поведала о захвате Корфом «Суверена». И тогда решено было выйти Владимиру на помощь.

И как ни просила, как ни умоляла Анна, капитаны кораблей отказались взять ее с собою. Анна осталась ждать их возвращения, и перед отплытием Репнин навестил ее. Он не знал, удастся ли ему увидеться с Корфом, он надеялся на встречу с ним, но сердце его было разбито, Анна чувствовала это по тягостному молчанию, которое он поначалу не мог преодолеть и которое ей самой казалось спасением от неизбежности объяснения с князем. Но к ее удивлению, поборов, наконец, гнетущую его боль, Михаил заговорил с нею ровно и ласково, точно с маленькой девочкой.

— Если жизнь чему-то и научила меня, так, прежде всего тому, что мечта не должна становиться реальностью, иначе она немедленно утрачивает свой смысл и значение. Я любил вас — и тогда, когда вы были начинающей актрисой Анной Платоновой, и когда стали княжной Анастасией Долгорукой, и после — баронессой Корф. Я любил вас и одновременно не вас, а свое чувство к той нимфе с божественным голосом, которая покорила воображение двадцатилетнего поручика и не состоявшегося поэта. Я любил вас и в своей обожаемой жене, которая оказалась к тому же вашей единокровной сестрой, и в своих детях, потому что вы — чудо, частица которого есть в каждом. И это чудо — любовь. Любовь, которая давала мне вдохновение жить, и повелевала моим поэтическим вдохновением. Я никогда не был к вам так близок, как в своем воображении, но когда я вознамерился и в реальной жизни сократить это расстояние до клятвы верности перед алтарем, судьба остановила меня на самом пороге церкви — вы слишком важны для меня, чтобы я мог позволить себе превратить ангела в домохозяйку…

То объяснение стоило Анне нескольких бессонных ночей в гостинице, где она ожидала возвращения кораблей из похода. Но однажды тревога отпустила ее, как будто она его отпустила. Господи, проснувшись среди ночи, воскликнула Анна — скажи мне, кого? Кого из них?

И тогда она вспомнила их единственную дуэль — как бежала по зимнему лесу, утопая в снегу, и просила Создателя не допустить двух близких и столь важных для нее мужчин до опасной черты, за которой — небытие, и неважно, благородной ли была его причина или на нелепые подвиги их толкала гордыня. Анна закрывала глаза и снова видела себя, встающей между ними ради них самих, ради их верной мужской дружбы и ради своей свободы, которая обернулась для нее позже одиночеством и новыми испытаниями на верность, и она тогда еще не знала точно — кому, кому из них? И засыпая под утро, Анна металась в тревожном сне по подушке и все слышала низкий голос Варвары, спрашивающей ее — ты сама-то хоть, девонька, знаешь, кого желала бы видеть после дуэли? И кто-то невидимый и строгий говорил ей голосом Северино — нельзя остановить выбор, невозможно помешать судьбе решить, кому и куда следовать за нею, потому что таковы правила, и они предопределены. Ты можешь думать, что остановила маятник, но на самом деле ты сломала его, ибо жизнь — это бесконечное движение от плохого к хорошему, от конца к началу, от человека к человеку. Остановленные стрелки часов означают смерть…

Живым к ней вернулся Владимир. И едва лишь первые волнения, вызванные возвращением, улеглись, Анне рассказали, что план Корфа удался — обманом втянув англичан в бой, он в самый разгар неожиданной для них атаки, велел всем своим людям покинуть корабль и поднял на мачте Андреевский флаг, который найден им был в Форте-Росс, а потом направил свой «русский сувенир» на флагманский корабль британской эскадры. Но Владимиру повезло — взрывной волной его выбросило за борт, и позже явившиеся ему на подмогу русские корабли, завершив разгром британской эскадры, подобрали Корфа и его людей, спасавшихся вплавь.

Никто не знал, откуда посыпались те пули, когда Владимир, с трудом разгибая руку, ноющую от еще свежего ранения в плечо, обнял старого друга, но в какой-то момент лишь один Репнин почувствовал опасность и заслонил собою Корфа…

— Он хотел стать хорошим отцом нашим детям, — тихо промолвила Анна, когда Владимир завершил свое печальное повествование, — а заменил тебя на смертном одре…

— Я даже не успел с ним попрощаться, — горестно вздохнул Владимир.

— Я сделала это за тебя… — прошептала Анна.

Их трудный путь к самим себе и друг к другу был завершен. «Америка» возвращалась в Россию, и перед самым отплытием из Японии достигла весть о болезни и смерти русского Императора: простудившись во время поездки на свадьбу дочери своего родственника, Николай на следующий день больным принимал парад гвардейской пехотной части, после чего слег в тот же вечер и стал стремительно угасать, испустив дух в начале марта 1855 года.

Возвращение Анны и Владимира домой совпало с коронацией нового российского государя. Конечно, Александр был опечален известием о гибели своего верного помощника и адъютанта князя Репнина — в который раз сбывались слова отца: корона и одиночество — две стороны одной медали. И все же он был рад воскрешению Корфа из списка мертвых, предложив барону должность в своей канцелярии, в то время как Анна вернулась к своим обязанностям при дворе — правда, теперь уже при дворе Ее величества, Марии Александровны.

И никто из них не знал о том, что в библиотеке Ново-архангельска остался неотправленным доклад Михаила. Однако много позже он был найден библиотекарем Матвеевым среди рукописей и отправлен им в столицу, но до Александра не дошел, затерявшись в чиновных кабинетах. И новый российский Император так никогда и не узнал результатов огромного труда, проделанного его верным другом и многолетним соратником. И потому в октябре 1867 года Аляска была продана за 7,2 миллиона долларов американскому правительству — остановив войну ценою тяжелейшего для страны мирного договора, Александр вознамерился поправить пошатнувшиеся дела в государстве, и делал для этого все, что считал возможным и правильным.

А вот мечта Лизы сбылась — ее дети и дети Анны и Владимира стали одной семьей. И у них не было больше причин для разлуки…

«Иногда мне кажется, — записала Анна в своем дневнике, вернувшись домой после пышной церемонии коронации Александра Второго, — что жизнь не нуждается в нашем чрезмерном участии в ней, ибо для человека и ход мыслей, и результаты вмешательства судьбы, даваемой нам свыше, непредсказуемы. И оттого мы жаждем защититься от нее словами, называя все, случившееся с нами, фатальным, подразумевая при этом печальную необратимость времени. Но вместе с тем, лишь отвечая на зов перемен, выходя навстречу судьбе, мы можем увидеть свое будущее, ибо мудрость народная неоспорима — под лежачий камень вода не течет.

Сожалеем ли мы о людях, с которыми больше не встретимся в земной жизни? Стоит ли, если у нас впереди жизнь небесная! Размышляем ли о том, что хотели бы изменить в том, что уже свершилось и свыше означено? Кто-то сказал, что предела совершенству нет. Ждем ли иного, чем сама жизнь, воздаяния за неисполненные наши чаяния? А может, в том и есть их судьба?! Просим ли у небес даров, превышающих возможности высших сил, полагая, что и сами способны на большее? Странно, но величие — то, что не исходит из нас во вне, а углубляется в нас. Ибо свет внутренний ярче других. И голос внутренний честнее и справедливее.

Мне не ведомо, было ли пережитое нами к грусти иль к радости, потому как, пытаясь дать тому определение, мы отнимаем у прошлого право на продолжение. Ибо живет лишь то, что не закончено, существует то, что еще не нанесено на карту нашей памяти, как данность верстового столба, который не может угнаться за проезжающей мимо каретой. Оттого и мне не хотелось бы ставить точку в нашем с Владимиром единоборстве с судьбой, потому как завершение одного круга всегда означает начало следующего…»

Загрузка...