Глава девятая

— Дьяк сыскного приказа, — я протянула к нему руку, словно пытаясь ухватить. Он явился сюда как стража, вызванная императрицей, но… может быть, в его присутствии в моем доме мой ребенок будет в безопасности? Как мне быть? Беременная женщина беззащитна и беспомощна, вот о чем я читала, о чем слышала, во что не верила — в своем веке. В веке медицины, полиции, социальных служб, социальных сетей и вездесущих журналистов, готовых влезть в любую дыру ради стоящего материала.

Воронин был бледен и даже испуган. Второй раз он нарвался на зрелище, не предназначенное для глаз мужчин. В эту эпоху мужей отсылали как можно дальше, и даже императорский доктор — заморская новинка, он и не чешется, чтобы помочь, все продолжает препираться с переводчиком.

Дьяк исчез, вместе с ним второй человек. Я переждала очередную схватку и поняла, что у меня остается все меньше времени на принятие ключевого решения. Меня бросили — а может, кто-то в изящном платье и с магическими огоньками в волосах считает, что так проще: не выживет боярыня, и хорошо. Нет человека — нет проблемы. И никого не удивит, если что-то пойдет не так, и мое тело, может, с младенцем, а может, нет, завтра тоже снесут на задний двор какой-нибудь церкви, обложат шишками, и все. Пока я еще могу уйти, мне стоит уйти туда, где будет хотя бы помощь. Возможно, та, которой меня стращала Марья, но она будет. Здесь…

Так могу ли я встать и уйти?

Я припомнила съемки. Если сценаристы, как обычно, эффекта ради не врут, у меня достаточно времени. Пока не раскрыта шейка матки, пока не началось изгнание плода. Перетерпеть, перестрадать, выйти из дворца, найти того, кто привезет меня к дому. Палаты боярина Головина должны знать, услуги оплатят.

Итак, мне не больно, не страшно, я знаю, что дальше произойдет, я в курсе каждого этапа родов. Мне полезно ходить, я могу встать, я просто ленюсь перевернуться, никому до меня дела нет, я в безопасности. Все, что меня сейчас злит, только время, которое я потрачу на роды, но у меня выбора нет и лучше я буду этим временем искренне наслаждаться. Подобный опыт я не получу больше никогда — значит, я должна пережить его с благодарностью и искать в каждой схватке и каждой капле пота частичку своей жизни. Убедительно?

Нет. Придется еще раз.

Не думать о том, что здесь, во дворце, смертельно опасно, пока ребенок не появился на свет, а там, в аляпистых красных палатах, станет опасно, когда он издаст первый крик. Все задачи я буду решать по мере их поступления. И мне уже удалось перевернуться так, что я смогла сползти вниз и принять подходящую позу для того, чтобы подняться на ноги. Снова схватка, подумаешь, к ним уже пора привыкнуть, мне предстоит с ними существовать еще несколько долгих часов.

Доктор опомнился, подскочил ко мне, начал что-то говорить. Я его проигнорировала, все равно ни слова не понимала, и если он не в состоянии осмотреть меня и что-то сказать или сделать — пусть проваливает отсюда. Доктор повторил ту же фразу, и тут толмач ухватил меня за предплечье и потянул на себя. Нет, он не собирается помогать мне подняться, он следует распоряжению — уложить меня как и было.

— Слушай, толмач, — выдохнула я, и боль от схватки словно пропала, — помоги мне выбраться отсюда. Я тебе заплачу. Я очень богата.

— Да как, боярыня? — озадачился толмач и потянул меня выше. — Дохтурь вон какой сердитый.

— К черту… к морам доктора. — Так ему будет понятнее. — Пойдешь со мной, если кто спросит, скажешь, что доктор велел мне ходить и ходить, — я шептала очень быстро, надеясь, что меня понимают и принимают мои слова. — Если за нами кто увяжется — пускай. Найдешь мой возок, Афоньку найдешь, это кучер мой. А не найдешь Афоньку, не страшно, любого, кто согласен меня отвезти. В моих палатах дам тебе денег столько, что работать тебе больше не придется. Вообще.

Последние слова он, конечно, не понял, но часть о деньгах заставила его вздрогнуть.

— Сейчас тебя доктор спросит, что делаешь, объясни как сумеешь, что у нас повитухи так требуют. Ходить и ходить. Понял?

Кто сказал, что красота спасет мир? Наивный идеализм. Мир спасет жадность. Доктор что-то верещал вслед, но мой спаситель не повел ухом. Какой же неправильный у меня выходит сюжет — то холоп, то мещанчик, выучивший на другом языке пару фраз. Где принцы? Остались в сказках?

Ажиотаж немного прошел, я, конечно, замечала людей, которые провожали нас взглядами, но в целом происходящее со мной никого всерьез не интересовало. Толмач впихнул меня в комнатку и велел обождать.

— Как зовут тебя? — спросила я.

— Феофан, боярыня. Дьяк посольского приказу.

Я, как бы больно не ни было, улыбнулась. Какое…. милое совпадение. Можно мне сейчас вместе с квартирным вором и пусть даже бесполезным старшим по дому сюда квалифицированного врача?

— А в один момент обернусь, — заметил Феофан и испарился. Я осмотрелась: абсолютно «старый» дворец, такой же, как и мои палаты. Никакой легкости, как в том крыле, где я встретила императрицу, а комнату, где я провела добрый час, я вообще не помнила.

Ждать пришлось, несмотря на обещания Феофана, долго. Схватки становились сильнее, но я к ним — как бы сказать? — привыкла и воспринимала как должное. Не самая сильная боль, и, может, мой организм выбросил порцию гормонов, помогающих справиться, а может, повысился или понизился уровень стресса, но состояние было вполне выносимым. Заглянула какая-то барышня и испуганно ойкнула, и больше меня не беспокоил никто. Я сосредоточилась на своих ощущениях… и малыше. Если все пройдет хорошо, а все пройдет хорошо, я его скоро увижу. Возьму на руки. Прижму к себе. Сейчас очень сложно нам обоим — мы справимся, и потом не будет никого счастливее нас.

Мне плевать, кто отец моего ребенка. Мне важен только он сам, мальчик или девочка, стремящийся в этот мир — не самый лучший, не самый справедливый, не самый прогрессивный, для того чтобы я никогда не чувствовала себя одинокой и никому не нужной. Чтобы у меня были силы, сравнимые с всемогуществом. Чтобы я могла не хуже императрицы сокрушать любых мор и равнять с землей горы.

Я немного впала в забытье — может, задремала между схватками, и испугалась, увидев перед собой двух мужиков, но сразу опознала в них Афоньку и Феофана. Они меня подняли под руки и повели куда-то темными каменными коридорами… видимо, поняла я, это совсем старая часть дворца, старше моего дома, и скоро ее снесут, как неуместное напоминание о «темных временах», срежут, как бороды, пожгут, как исконное платье. Распахнулась дверь, и я увидела возок. Афонька открыл дверцу, и Феофан пропихнул меня туда.

— Стой! — крикнула я прежде, чем он успел закрыть дверцу. — Стой. Я награжу тебя, как обещала.

Но проще было сказать, чем сделать. Я не могла наклониться к ларчику, и, на мое счастье, сообразил Афонька и, проснувшись в возок, откинул крышку.

— Пусть берет, сколько унести сможет, — велела я. — И тебя награжу.

Что грозило Феофану за то, что он ослушался приказа — если он был — и вывел меня из дворца? То ли он не знал, то ли ему плевать было на это. Но он себя не обидел — выгреб столько монет, что у Афоньки глаза на лоб полезли. Так, звеня всеми карманами, с двумя горстями монет в руках, Феофан откланялся и пропал, а Афонька, захлопывая ларчик и закрывая дверцу возка, проворчал:

— От скаженный, алчба одолела! Ну, матушка, Пятеро благословят!

Возок тронулся с места, а я… Я в одно мгновение оказалась залита околоплодными водами. То, что я раньше принимала за них, было то ли предвестником, то ли чем-то другим… Стало морозно, и я утешала себя, что много времени дорога не займет. Возок летит быстро.

И тут я вспомнила, что велела императрица светлейшему: отвезти меня в палаты и учинить у меня обыск. Как бы меня ни потряхивало, как бы страх липкими холодными пальцами ни пытался цапнуть за горло, я расхохоталась в очередной раз: дьяк посольского приказа Феофан заработал на мне десятилетнее жалованье… без последствий для себя. Лихо, лихо.

«Лихо», — все еще повторяла я, когда возок влетел на мой двор. «Лихо, лихо!» Ржали лошади, толпились люди, и это была не моя челядь; первая, кто подбежала ко мне, оказалась Наталья с воплем:

— Ай, матушка, ну что ж долго-то так, ай, Афонька, дурень ты ленивый, дурень! За чем тебя, убоже, посылать! Поди, матушка, банька-то готова давно, а в доме твоем государевы люди рыщут! Мол, то приказ владычицы. Вон и дьяк этот! И тот, что в доме, весь важный, боярышень до слез же перепугал! Сказала бы ты им, матушка, куда же на женскую половину-то, ай!

— Позже, — сквозь зубы выдавила я. — Я в родах. В баню?

Ну пускай…

— А доктор? — уточнила я, когда Наталья, все еще ругая Афоньку, выволакивала меня из возка. — Доктора прислали?

— Ай? — удивилась она. — Матушка, идем, идем, вот ноженьки ставь сюда осторожнее… Да что встал, Афонька, иди помоги боярыне, дверь открой! Зачем доктор? Ты же здоровая!

При князе и дьяке — вон он стоит, на морозе, и смотрит на меня, как мне чудится, — с ребенком сделать ничего не посмеют.

Или я продолжала тешить себя иллюзиями, снова что-то успев позабыть.

В бане меня раздели, переодели в чистую рубаху, расплели косы. Пахло травами — мне тоже дали выпить отвар какой-то травы, и я сперва пыталась сопротивляться, потом решила, что им видней. Неизвестно, какой силы боли будут дальше, и если сработает анестезия, неплохо. Я ведь не первая, не подопытный кролик, все будет хорошо, обязательно будет хорошо…

Как ни странно, но суеты не было, как и посторонних людей. Мои девушки, одетые, им было жарко, но они стойко терпели, Наталья, еще одна женщина, мне незнакомая, которая всем в общем и распоряжалась. Она тоже меня осмотрела и — что меня бесконечно удивило — даже не поленилась определить раскрытие.

— Скоро уже, — кивнула она Наталье, а боль становилась все жестче и сильнее. Не то чтобы я не могла с ней пока справляться…

— Ты кричи, боярыня, кричи, — посоветовала повитуха, — крик, он помогает.

Правильно дышать в эти времена не умели и смотрели на то, что подсказывает сама природа? Крик напрягает нужные мышцы?.. Я поверила. Мне все равно больше ничего не оставалось.

— Наталья? — позвала я, когда очередная схватка отпустила. Уже ненадолго, я это знала. — Всех вон.

— Да что ты, матушка? — испугалась она. — Как вон?

— Молча. Оставь повитуху, сама останься, ну и… Марью позови.

— Она немощна, матушка.

— Наплевать, — отчеканила я и набрала в грудь воздуха.

Это, наверное, будет длиться вечно.

Наталья исполнила мой приказ, хотя, как я подозревала, все девушки остались в предбанничке. Марья, несмотря на возраст, стояла возле моей головы, утирала пот, давала пить. Не обошлось и без курьезов — опытные женщины никак не среагировали на то, что мой плотный завтрак, а может, и вчерашний обед, которого нынешняя я не помнила, потребовал выхода. Я потребовала фигурку Милостивой, но потом, понимая, что могу стиснуть ее слишком сильно и повредить, отдала ее, и Марья поставила ее на лавочку рядом со мной. Мне удавалось даже поспать — урывками, буквально минуту, потому что схватки следовали уже часто и сильно, я насчитала, если, конечно, не ошиблась, три за десять минут. Ошиблась, естественно, какие уж тут подсчеты.

Я спросила, сколько времени, но мне никто не ответил. Наталья высунулась в предбанник, крикнула девушкам, после сказала, что на улице темнеет уже. Я прикинула: где-то в восемь утра я покинула палаты, в десять самое позднее была во дворце, раз темнеет, уже часов пять… семь с половиной часов — это нормально?

— Марья? — выдохнула я. — Сколько еще?..

— Матушка, то кому ведомо? — удивилась она. — Ты лежи, лежи, кушать хочешь? Сейчас велю принести…

Мне казалось, что о еде я буду думать в последнюю очередь, но в мгновение ока я съела и мед, и орехи, и хлеб, и выпила огромную кружку воды. Появились силы как ниоткуда, и я решила, что повитухи знают свое дело. Пусть без наук. Опыт, кому-то он стоил жизни, и его передавали из уст в уста, стремясь сберечь рожениц и детей как можно больше…

Не всегда получалось. Да, не всегда.

Время тянулось от схватки до схватки. Перетерпев боль, выкричав ее — орала я теперь с наслаждением, убедив себя, что криком помогаю себе и ребенку — я улыбалась как блаженная, понимая, что я стала еще ближе к тому, чтобы назваться матерью. Чудо, в моей жизни случилось настоящее чудо, на которое я рассчитывать не могла. Я была благодарна за это — несмотря на то, что меня окружало и кто меня окружал.

Иногда я впадала в забытье. Организм брал свое или помогал мне, повитухи не вмешивались, чего-то ждали, я закрывала глаза и с началом схватки открывала их, вопя не столько от боли, сколько от ужаса — что случилось, я все проспала, я уже родила и моего ребенка нет, его у меня украли? Но нет, мой живот был при мне и схватки никуда не делись, становясь все беспощаднее, все сильнее…

— Ну, матушка, готовься, — торжественно объявила приглашенная повитуха. К нам зашла беременная Фроська — как я поняла, Наталья ее собралась обучать мастерству, но и сама она прислушивалась к указанием более опытной коллеги. — Готовься!

К чему еще, вяло подумала я, и в этот момент все перестало для меня существовать.

Мне казалось — меня заживо раздирают на части. Палач, они говорили — какой-то палач? Чем меня удивит мужик в окровавленных тряпках после того, как от меня ничего не осталось? Я как сквозь вату слышала повитух — они говорили теперь, что кричать нельзя, что надо что-то делать… что именно? Что они могут требовать, когда весь мир против меня — я не выживу? Кто-то давил мне на живот, кто-то шлепал по щеке, и все они мне мешали, мешали, мешали… что-то не так, я умираю, так не должно быть, не должно, ведь я только что восторженно кричала, ожидая появления ребенка на свет, а что сейчас, и у меня нет даже сил, чтобы спросить, узнать, я и слова забыла…

Перед глазами стояли пятна. Все растекалось, я задыхалась, и на какой-то миг я подумала — вот и все, мой сон кончился, я выхожу из комы, что же, это было забавно, но как же больно. Ах да, я была в месте, где врачи не сразу сообразят, что мне вколоть, а может, стоят, разводя руками, потому что нет у них необходимых средств… Это все, что от меня осталось: воспаленный разум и тело, которое меня добьет. Боль, которая пронзает острыми раскаленными штырями. Истерзанная, искалеченная, умирающая я и мечта, так и оставшаяся мечтой.

Мой ребенок.

«Мальчонку родит, так со двора его сразу же. Скажем, что мертвого родила»…

Нет. Нет-нет-нет-нет. Я не могу, не могу, не могу позволить случиться этому. Я должна немедленно справиться и прийти в себя. Вот на что они рассчитывали.

«…со двора его сразу же…»

Никто не отберет у меня ребенка. Моего сына или мою дочь. Я вынырнула из океана, глотнула воздуха. Марья и повитуха кричали мне что-то — не понимая что именно, я исполняла. Больно. Больно, но я живу.

— Ай, матушка! И еще! — взвизгивала Наталья, и я делала это «еще» — не зная что, но, видимо, правильно. — А теперь, ай, жди, матушка… И еще!..

Это. Закончится. Я переживу.

Мое тело мне не принадлежало. Мой малыш рвался ко мне через не меньшие боль и страх — я смогу, я сделаю, я справлюсь.

Все кончилось… после какой-то особой боли, выкинувшей меня в небытие. Свет померк, превратился в пятна, и одно из этих пятен, такое знакомое, стояло между моих расставленных ног и кричало…

Крик был все ближе, все яснее, и я окончательно очнулась. Отныне я всегда буду кидаться на этот крик — самый прекрасный и долгожданный крик в мире.

Я рыдала, наверное. Наталья наклонилась, положила ребенка рядом со мной, что-то делала… повитуха возилась, что-то вытягивая из меня — оставь, дура! — и схватки все еще мучили тело, но крик, самое главное — этот крик!..

— Милостивая дала, — Наталья подняла ребенка, завернула его и дала мне. Руки мои дрожали… Я не сознавала, что это — все. Я — мать. Чудо свершилось. — Ай, матушка!

— Кто это? — спросила я. Мне было плевать — но мальчику грозило больше опасности.

— Девочка, матушка. Девочка у тебя. Боярышня наша!

Сморщенное милое личико. Самая красивая малышка на свете.

Женщины возились со мной — обмывали, обтирали. Боль в теле сменилась другой, режущей, болью в промежности, но все мои мысли были о том, что я держу в руках. Благословение. Сокровище. То, что стоит целого мира. Я — мать.

Наталья обтерла руки, расшнуровала рубаху на груди, но я замотала головой.

— Я сама.

— Матушка?..

— Пошла вон.

Несправедливо, но я имею на это право. Наталья, впрочем, мои слова вообще не приняла на свой счет — может, в родах от баб она слышала и не такое. Качая головой, она помогла мне приподняться, приложила ребенка к моей груди. В помещение набилась такая тьма девок, что я открыла было рот, чтобы заорать, но передумала. Пусть смотрят. Сколько времени, как там обыск, нашли что-нибудь?

К черту.

Малышка оказалась очень сильной. То, как она захватила мою грудь, меня удивило, но молоко у меня, конечно, не появилось, и снова было больно, и это была блаженная боль. Ребенок родился с характером — я улыбалась и плакала. Все стоило того. Просто стоило. Все это стоило — я мать.

Потом пришло понимание, что это начало. Что ребенок, который лежит у меня на груди, может быть… что он может… но я не хотела об этом думать. Мне принесли одеяла, подушки, очень умно — не тревожить меня сразу же, подумала я, чувствуя, что засыпаю. Все — завтра. Сейчас у меня только я и моя малышка.

И когда Наталья выгнала всех, оставив лишь зареванную Фроську и Марью, я неумело, непослушными пальцами растрепала пеленку, в которую завернули мою дочь. Увидеть и запомнить родимые пятна, что угодно, потому что я не смогу не уснуть, но…

Руки мои задрожали, дыхание кончилось. Забыв, что я хотела рассмотреть все, что было жизненно важно — разве что заприметила родимое пятнышко на левой ручке, — я накрыла малыша пеленкой обратно и, подняв голову, встретилась взглядом с Натальей. Она едва заметно кивнула и улыбнулась, ни слова мне не сказав.

Сын. Она соврала, приняв ребенка и сразу передав его мне. У меня сын.

Пятеро, дайте мне силы уберечь его от грозящей беды…

Загрузка...