Чайная «Лунный серп»

Глава вторая Якорь Символизирует покой, стабильность и безопасную гавань

Как и всегда, убедить дам покинуть чайную к моменту закрытия оказалось почти невозможно. Многие из них только-только устроились поудобнее, дав отдых уставшим ногам, а долгоиграющий вкус медового торта Вайолет был настолько хорош, что они спрашивали сначала вторую, а потом и третью порцию. Не помогало и то, что на улицах Чикаго по-прежнему царила весенняя прохлада, которая и не думала проходить до самого лета. В «Лунном серпе» было тепло от множества клиенток, устроившихся там после ужина, и сама мысль о том, чтобы открыть входную дверь, кутаясь в шаль и воротник пальто, была практически невыносима.

Но уйти им было необходимо, и Энн твердо решила, что гостьи сделают это вовремя, чтобы сестры могли закрыть магазин и приготовиться к следующему дню.

Когда с вешалок у двери исчезла пестрая кипа пальто, дом тяжело вздохнул и потянулся, умудрившись удлинить каштановые деревянные панели и стены цвета шалфея, не сбросив при этом ни единой из великого множества картин.

Энн и самой захотелось поддаться искушению и расслабиться в парадной гостиной, где огонь лизал каминную решетку, а воздух наполнился запахом ванили и лаванды – такие же ароматы исходили из только что открытой банки с чаем. Дом, который жадно впитывал все: и довольное щебетание, и счастливую болтовню, – эхом отражавшееся от его стен на протяжении дня, мурлыкал от удовольствия, радуясь хорошо выполненной работе. Энн чувствовала, как половицы вибрируют под подошвами ее ботинок от того, как дом заливает комнату собственной магией, той, что манит отбросить все заботы, ожидающие по ту сторону его дверей, и задержаться в святилище шелка и шафрана.

Задумавшись, каково было бы опуститься в одно из потертых бархатных кресел, полукругом расставленных у камина, и действительно задержаться там, Энн уже было сделала шаг в сторону манящего огня, но мерное тиканье ее часов напомнило о том, что лучшим из мечтаний требуется толика практичности, чтобы воплотиться в жизнь. Так что она улыбнулась и вернулась к заботам, оставшимся после плодотворного дня.

Хотя Куигли поначалу беспокоились о том, как люди отреагируют, когда, завернув за угол Стейт-стрит, обнаружат магазин, где предсказывают судьбу, к их огромному удивлению, чикагские дамы толпами стекались в «Лунный серп». Им лишь потребовалось, чтобы кучка клиенток из высшего общества заглянула к ним в день открытия, и с тех пор главная гостиная была набита битком.

Дело дошло до того, что сестрам пришлось бронировать столики за недели вперед, чтобы посетительницам не нужно было дожидаться своей очереди на улице.

Энн, разумеется, была более чем довольна невероятной удачей, но горы пустых чашек и испачканные льняные салфетки в конце дня служили зримым напоминанием о том, сколько труда стоило поддерживать семейное дело. К тому моменту, как сестры запирали лавку на ночь, их голоса становились хриплыми от бесконечного толкования знаков, скрытых в чайных листьях, а ноги ныли от боли, будто они прошли за один раз всю Мичиган-авеню.

Когда прозвенел колокольчик на входной двери, возвестив об уходе последней посетительницы, Беатрикс упорхнула в заднюю комнату, где с головой погрузилась в письма и счета, благодаря которым «Лунный серп» продолжал существовать. Потом ушла и Вайолет, которая заперлась на кухне, чтобы проверить тесто, которому предстояло отдыхать до следующего утра, а затем скрутиться и свиться в булочки и десерты. А это значило, что Энн придется убрать со столов и загрузить посуду на подносы, которые она отвезет на кухню и предоставит дому ее помыть. Открыв магазин, сестры пытались мыть все самостоятельно, но после этого, по мнению дома, оставалось слишком много отбитых ручек и сколотых краев, и с тех пор он отказывал им даже в праве налить мыльной воды в раковину.

Пока Энн собирала с белых скатертей блюдца и чайные ложки, она обнаружила, что вновь вглядывается в чашки и читает оставшиеся на дне знаки. Было в этом нечто утешительное – находить якорь или клевер там, где другие видели лишь хаос. И когда Энн не торопясь сплетала воедино надежды и страхи своих клиенток, она чувствовала, как ее учащенное дыхание замедляется, а напряжение, которое обычно сжимало грудь, отпускает.

Эта вечерняя традиция напоминала ей о тех временах, когда она помогала отцу собирать обрывки шерсти и твида, слетевшие на пол, пока он закладывал складки на пиджаках своих клиентов и подшивал им брюки. А нежный звон, с которым фарфоровые чашки бились друг о дружку, когда она толкала деревянную тележку на кухню, вызывал воспоминания об уроках чтения по чайной гуще, которые их мать давала им за кухонным столом каждый вечер, когда после ужина была вымыта вся посуда.

Эти маленькие радости возвращали Энн в те дни, когда дом оглашался смехом еще двух людей, и она наслаждалась ими так долго, как только могла, пока дрожь в половицах не заставляла ее ускорить шаг.

– Вайолет? – позвала Энн, подкатывая деревянную тележку к кухонным дверям. Иногда ее сестра так глубоко погружалась в собственные мысли, что, когда Энн привозила посуду на кухню и начинала говорить без предупреждения, Вайолет роняла все, что держала в руках.

Не получив ответа, девушка заглянула в кухню и обнаружила там Вайолет, стоящую на пороге задней двери, ведущей в уютный сад, – его по логике не должно было там быть. Чтобы задобрить дом, только заехав сюда, их мать позволила ему вырастить настоящий оазис с цветами, лозами и травами, игнорируя тот факт, что небольшой задний дворик четырехкратно увеличился в размерах и всегда был, несмотря на сезон, переполнен черноглазыми сюзаннами, розами, лавандой и всем, что только приходилось дому по душе. В данный момент пионы, заполонившие все вазы в гостиной, множились с такой скоростью, что соседи начинали интересоваться, откуда исходит сладкий цветочный аромат, пропитавший воздух во всем квартале. Благоухание просачивалось в кухню и смешивалось с запахом мыла и булочек с корицей, оставленных подниматься при свете свечей, погружая помещение в особую атмосферу, искушавшую Энн расслабить зажатые плечи и насладиться чашечкой ромашкового чая.

– Готова подниматься? – спросила Энн сестру.

Хотя говорила она чуть громче шепота, Вайолет все равно вздрогнула, повернув к ней голову так быстро, что Энн забеспокоилась – еще чуть-чуть, и она ударилась бы виском о дверной косяк. Вайолет часто бывала такой – затерявшейся в собственных грезах, – и не желала возвращаться к реальности.

– Конечно, – подала голос Вайолет, сдувая подпаленную челку и закрывая дверь в сад. – Я припасла нам немного медового торта и заварила чай.

– Чудесно. – Энн вздохнула с облегчением, предвкушая, как, закинув ноги на пуф, откусит теплый торт и сделает первый глоток обжигающе горячего чая. – Пойду позову Би.

Вайолет кивнула, пытаясь сконцентрироваться на текущих делах и позволив сестре вновь стать компасом, направлявшим ее беспокойные мысли в нужную сторону, как она делала всегда.

Выйдя в холл и завернув за угол к небольшому кабинету под лестницей, Энн увидела Беатрикс, сгорбившуюся над аккуратными стопками квитанций и списками дел. Даже с порога она могла разглядеть, что руки сестры покрыты чернильными пятнами, которые, казалось, никогда до конца не отмывались.

– Би!.. – окликнула ее Энн, осторожно постучавшись в дверной косяк.

Голова сестры медленно поднялась, и у нее ушло несколько секунд, чтобы оторваться от стола, будто ее тело было физически привязано к поверхности из полированного дуба.

– Мы уже поднимаемся? – спросила Беатрикс. Ее очки съехали на кончик носа. – Я потеряла счет времени.

Энн шагнула в комнату и заметила, что Беатрикс что-то писала в потрепанной тетради. Первоначально та предназначалась для ведения учета муки и сахара, которые они заказывали на рынке, но теперь вместо коротких заметок и цифр его страницы от края до края были заполнены аккуратным почерком Беатрикс.

– Все работаешь над рассказом? – нежно поинтересовалась Энн.

После того как два года назад их отца унесла изнурительная болезнь, а их мать – слишком быстро – последовала за ним, Беатрикс поймала себя на том, что беспрестанно что-то записывает на клочках бумаги.

Поначалу процесс письма служил всего лишь способом выразить то, что на первый взгляд казалось очевидным: что она скорбела по своим родителям и той жизни, которую они вместе вели в этом доме. Но каждый раз, когда она за чашечкой чая с сестрами пыталась разобраться в запутанном клубке эмоций, слова, слетавшие с ее губ, едва ли могли описать толику того, что она переживала внутри. Говоря: «Я скучаю по ним» и «Эта боль когда-нибудь исчезнет?», она чувствовала, будто надкусывает горькую шоколадную плитку, оказавшуюся полой внутри.

Почему-то ноющую тяжесть, которая наваливалась на нее в самые неожиданные моменты, становилось легче переносить, если начертать ее пером и чернилами, и она смогла пережить первый год траура, царапая незаконченные записки на полях бухгалтерских книг или на обратной стороне конвертов. Но шли месяцы, отдельные слова вырастали в предложения, предложения – в абзацы, а абзацы – в страницы. Беатрикс осознала, что начала сочинять короткие истории о персонажах, которые выражали ее желания и потаенные страхи так, как она сама не осмелилась бы. Ей каким-то образом помогало знание, что самые сокровенные мысли нельзя произнести вслух, что бы она ни говорила. А прожить – можно, когда они растягивались по бумаге, и ее рассеянные идеи складывались в неожиданный общий узор и сплетались в нечто, обретавшее смысл.

– Полагаю, я продолжу работу наверху, – поднимаясь со стула, сказала Беатрикс с легкой улыбкой.

Взяв Беатрикс под локоть, Энн утвердительно кивнула, но не спросила, позволит ли сестра прочесть сочиненную ею историю.

Беатрикс пока ни разу не предложила сестрам даже одним глазком взглянуть на ее работу. Хотя Энн бы солгала, сказав, что это ее ничуть не беспокоит. Она понимала. Ее сестра неохотно шла на риск, а поделиться миром, написанным на бумаге, с другими – процесс, требующий времени. Но Энн знала, что у них есть это время и, как и прежде, была готова подождать, пока Беатрикс осознает, что ей есть что сказать.

– Мне и самой не помешал бы кусочек торта, – заметила Энн, улыбаясь Беатрикс в ответ, и они двинулись по коридору к подножию лестницы, где их дожидалась Вайолет. От ее нетерпеливого постукивания ногой по доскам пола из носика чайника то и дело выплескивался чай.

При одной мысли о зрелище, которое встретит их наверху, сестры Куигли ощутили, как напряженные мышцы шеи и поясницы расслабляются.

Хотя первый этаж сохранял приятный баланс между уютом и порядком, состояние семейной гостиной наверху лестницы граничило с настоящим хаосом. То был взрыв, случившийся от смешения интересов сестер: она была битком набита грудами книг, к которым Беатрикс вечно добавляла новые экземпляры, корзинами, переполненными вязаными заготовками странной формы, брошенными трудолюбивой Вайолет, и мятыми бумагами с отринутыми Энн идеями специальных блюд в меню и разного рода чайными заклятиями. Энн знала, что дом уже развел в камине потрескивающий огонь и что окна будут плотно закрыты, несмотря на вечерний ветер, несущийся от озера Мичиган на запад и грозивший пробрать путника до самых косточек.

Подниматься в гостиную с подносом, полным чашек и остатков угощений, стало их ежевечерним ритуалом. С тех самых пор, как сестры открыли лавку, после долгого дня, когда они предлагали угощения посетительницам и развеивали их опасения насчет будущего, они гнездились в мягком уюте комнаты.

Сестры подавали гостьям изысканные пирожные и чайнички со сладким чаем, но новости, которые им приходилось сообщать своим клиенткам, не всегда были такими приторными. И хотя им бы очень хотелось рассказывать лишь про грядущие радости, важной частью их ремесла была необходимость делать горести более удобоваримыми. Куигли помогали своим гостьям справиться с теми эмоциями, что вырывались, когда они сталкивались с чем-то, о чем предпочли бы не знать, но дни, когда вороны и молоты на дне чашек численно превосходили сердца и подковы, часто оставляли раны в душах сестер.

Впрочем, напряжение постепенно отпускало, стоило им переступить порог гостиной, и к тому моменту, как они устраивались на своих местах – Энн в видавшем виды кресле, укрывшись лоскутным одеялом, а Вайолет и Беатрикс – на противоположных концах обитого зеленым бархатом дивана с вмятинами и бугорками, – все дневные заботы совершенно забывались. Иногда они отрывались от того, чем решали себя занять, была ли то тетрадь или рукоделие, и заговаривали о необычной посетительнице или особенно пикантном слухе, который до них дошел. Но чаще всего по привычке они расслаблялись в спокойной непринужденности и слушали звук потрескивающих в камине поленьев.

Когда в тот вечер сестры Куигли распахнули двери, ведущие в гостиную, вид нежданной гостьи, уютно устроившейся в корзине с книгами и лоскутками, остановил их на полпути, а затем вызвал всплеск восторга.

– Табита! – воскликнула Вайолет, подбегая к маленькой черной кошечке.

Почувствовав, как рука девушки ласкает ее сияющую шерстку, кошка приоткрыла один глаз, а затем вновь погрузилась в дрему. Ее мурлыканье было таким громким, что эхом отражалось от стен.

– Я думала, на этот раз она пропала с концами, – произнесла Беатрикс, нахмурив брови и опустившись на диван. Она сопротивлялась порыву в ту же секунду высвободить ноги из туфель, пытавших ее на протяжении всего дня, и нагнуться, чтобы растереть разболевшиеся пальцы ног.

Как и все остальное в их жизни, Табита была необычной. Во-первых, в семействе Куигли ее передавали из поколения в поколение, да так долго, что истории о ее происхождении приобрели оттенок древней легенды. Во-вторых, она умела проскальзывать сквозь ткань времени, исчезая в самый неожиданный момент и возвращаясь так же внезапно, пахнущая чем-то таким – впрочем, не обязательно неприятным, – что сестрам не удавалось определить. Несмотря на то что их кошка путешествовала через десятилетия – а то и века, хотя никто не сказал бы точно, кроме Табиты, разумеется, – сестры подозревали, что она остается на одном и том же месте, судя по ее непринужденным отношениям, сложившимся с домом. Подобно старым друзьям, кошка и дом непрестанно подшучивали друг над другом: Табита срывала занавеску, которую после месяца незначительных переделок только-только приладил дом, а тот, в свою очередь, прятал от Табиты любимые игрушки на верхние полки, до которых невозможно было добраться даже кошке.

Но сейчас эта парочка довольствовалась спокойным отдыхом, к облегчению сестер, которые, словно туго смотанные клубки Вайолет, нуждались в расслаблении.

– Ее не было почти две недели, – заметила Вайолет, зарываясь лицом в шерстку Табиты. – Пахнет крепким кофе и сосной. Интересно, где она была на этот раз.

– Полагаю, ты имеешь в виду когда, – уточнила Беатрикс. Она взяла с края стола книгу и принялась листать страницы, успокоенная шелестом скользящей между ее пальцами бумаги.

Погладив Табиту в последний раз, Вайолет переместилась на противоположный конец дивана и так резко откинулась на подушки, что Беатрикс едва не выронила книгу из рук.

Они тут же пустились в оживленные дебаты, споря о том, должна ли одна из их клиенток принять предложение руки и сердца; в их голосах звучало все больше страсти, они обменивались шутливыми замечаниями и обсуждали знаки, таившиеся в цветках жасмина и серебристых листьях зеленого чая.

Энн с легкой улыбкой покачала головой, наливая себе чашечку чая и надкусывая первый кусочек медового торта, покрытого слоями воздушного крема из коричневого сахара и масла. Пальцы на ее ногах поджались от удовольствия, а Вайолет и Беатрикс все тверже стояли на своем, и она вдруг поймала себя на мысли, что жизнь вряд ли может радовать больше, чем сейчас, в этот самый момент.

– Что думаешь, Энн? – наконец спросила Беатрикс. – Кэти стоит выйти замуж за мистера Бакстера?

– Боюсь, у меня нет окончательного мнения на этот счет, – ответила Энн, откусывая еще один кусочек. – Полагаю, если листья утверждают, что они поженятся, это дело решенное.

Беатрикс и Вайолет согласно кивнули, и их спор приблизился к своему завершению.

В общем-то, им не было особого смысла спорить о будущем мисс Кэти Мэйер, учитывая, что для сестер оно было ясно как день – написано на дне ее чашки. Будучи провидицами, Куигли давным-давно смирились с тем, что подвергать сомнению увиденное в чайной гуще их клиенток так же бесполезно, как оттирать вишневое варенье с шелковой блузки.

Каждая ведьма обладает своим уникальным даром. Некоторые умеют говорить с животными, другие находят себя в приготовлении любовных зелий или общении с мертвыми. Энн, Беатрикс и Вайолет, как и все Куигли до них, обладали способностью заглядывать в будущее, и делали они это с удивительной точностью, что было не всегда типично для ведьм их породы.

Клара Куигли снискала безупречную репутацию, которая в итоге досталась сестрам по наследству. Она научилась разгадывать знаки раньше, чем ходить, и к тому времени, когда она наконец заговорила, город уже окрестил ее будущей Провидицей Совета ведьм. Судьбой ей было предначертано вместе с тремя другими ведьмами, обладающими иными талантами, обеспечивать ковену безопасность и держать его существование в секрете – немалый подвиг, учитывая, что большинство их сородичей бунтовали против секретности.

Разумеется, тому, что все ожидали, было не суждено сбыться. Клара встретила их отца, человека, и, покинув ковен, чтобы жить с ним, утратила свое место в Совете. Прежнее положение дарило престиж и силу, но она никогда не сожалела о своем выборе, хотя прекрасно знала, что ее величайшая любовь перерастет в глубочайшую трагедию.

Провидицы могут заглянуть в будущее любого человека, но не способны разобраться в собственном. Сколько бы они ни всматривались в гущу, никакие знаки не являются. Не совсем ясно, почему так происходит, но все предполагали, что это как-то связано с равновесием. Сестры Куигли не могли расшифровать даже будущее друг друга, поскольку их жизни были слишком тесно переплетены, чтобы появилась возможность что-то прочесть.

Но дни рождения служили исключением из этого правила. По этому особому случаю провидицам выпадал шанс хоть немного заглянуть за границу настоящего, направив взгляд в собственное неизведанное.

Впрочем, эти ежегодные откровения никогда не давали полную картину важных событий. Это было не похоже на то, что сестры Куигли видели на дне чашек своих гостий – четкие знаки, которые сестры могли связать в единую историю. Нет, эти откровения, приходившие раз в году, скорее, служили слабым намеком, легким привкусом грядущего, едва различимым отголоском будущего. Это могло быть ощущение ласкового прикосновения к талии или руке. Или нервное покалывание, начинающееся в пальцах ног, а затем поднимающееся к позвоночнику. Или восхитительный вкус выдержанного бурбона, обжигающего горло. В сущности, эти озарения представляли собой мимолетные ощущения от событий, которым суждено произойти в ближайшие годы или десятилетия, – и только тогда придет понимание, какое значение имели знаки.

Их мать рассказывала, как накануне своего пятнадцатилетия она одним глазком глянула на дно своей чашки с английским чаем и тут же поняла, что ей предназначено судьбой. Сердце, пересеченное крестом, могло значить только одно: любовь, что укоренится глубоко в душе, но закончится страданием и жертвами. Их отец станет для нее всем, о чем она могла только мечтать, но умрет молодым, и она последует за ним. Ведь когда ведьма встречает свою вторую половинку, она по своей природе физически чувствует внезапный или драматический разрыв этой связи, особенно если дело касается влюбленности в человека