Пятый свиток

Глава 11

— Сначала Цезарь, теперь Антоний! — воскликнул Мардиан, подняв брови. — Это у тебя что, особая болезнь — теряешь голову всякий раз, когда на горизонте появляется римлянин?

— Высокопоставленный римлянин, — сухо дополнил Олимпий.

— Не просто высокопоставленный, а поставленный на самую вершину власти, — уточнил Мардиан, качая головой.

— До чего же вы оба жестокосердны, — промолвила в ответ я, хотя особого раздражения не испытывала: к их укорам я привыкла.

— Мы твои друзья, — рассмеялся Олимпий. — Мы и не думали тебя порицать, а просто пересказали, что говорят римляне. Чтобы у тебя была возможность подготовиться к наветам.

Мы сидели у окна, выходившего на запад, откуда со стороны открытого моря надвигался очередной зимний шторм. Был отчетливо виден приближавшийся грозовой фронт. Я поежилась, уютно завернувшись в теплую шерстяную столу.

— Архелай царского рода, но тебе он по вкусу не пришелся, — проворчал Мардиан. — Думаю, Олимпий прав: дело в общественном положении и реальной власти. Архелай знатнее этих римлян, но не обладает и малой толикой их могущества. Да, моя дорогая, именно власть тебя возбуждает.

— Ну и что с того? — ощетинилась я.

Олимпий пожал плечами.

— Наверное, не будь у тебя жажды власти, ты не принадлежала бы к роду Птолемеев.

— А может быть, — предположил Мардиан, — играет роль и то, что они женаты? В конце концов, Архелай…

— Да забудь ты об Архелае! Он мне понравился, он прекрасный человек, но…

— Он не женат и не правит миром. Мелкие недостатки! Ладно, притягательность власти ты уже признала, а как насчет наличия брачных уз? — спросил Олимпий.

— Ясное дело, соперничество разжигает интерес, — криво усмехнулся Мардиан.

— Не много ли вы на себя берете, обсуждая мое поведение? — не без досады осведомилась я.

— Это наше увлечение! — фыркнул Мардиан. — Надо же нам чем-то заняться в твое отсутствие.

— Но теперь я присутствую, и скоро в Александрию прибудет Антоний. Поэтому предлагаю вам обоим попридержать язык.

Я говорила вполне серьезно, однако только рассмешила Мардиана и Олимпия.

— Мы-то что, — пробурчал, подавляя смех, Олимпий. — Мы-то помолчим, но вот за народ на рынках я не поручусь.

После того как мои друзья, все еще посмеиваясь, ушли, я уселась у окна и задумалась, глядя на темнеющее небо над гаванью. Все, что они говорили, звучало вполне справедливо. Тем более некоторые аспекты сложившейся ситуации я и сама для себя не могла объяснить. Политическая целесообразность очевидна: дружба и союз с преемником Цезаря позволят и мне, и Египту в целом чувствовать себя гораздо спокойнее. Однако дружбу и союз можно обеспечить дипломатическими средствами, а не через постель.

Меня до крайности бесило то, что в постели Антония я испытала величайшее наслаждение. Было бы лучше (неужели?), окажись он человеком скучным, бесцветным, непривлекательным да и никчемным любовником. Тогда я, наверное, отбыла бы домой с превеликой радостью и постаралась забыть о нашей близости, убедившись, что целомудренная жизнь куда полезнее любовных историй, приносящих разочарования.

Однако разочарования не случилось. Мою уступчивость в первую ночь можно приписать растерянности и неожиданности, но дальше… я хотела этого ничуть не меньше, чем он. А в результате, нельзя не признать, поставила себя в неловкое положение. И это еще мягко сказано.

От окна повеяло влажным холодом. Я подошла к жаровне, от которой исходило хоть слабое, но тепло, и погрела над ней руки.

«О Исида, научи меня!» — мысленно твердила я.

Так или иначе, свершится то, что должно свершиться, и нелепо препятствовать предопределенному. Грядущее сокрыто от взоров смертных, однако ближайшее будущее очевидно: Антоний явится в Александрию, и это произойдет скоро.

Шторма, возможно, продлятся не одну неделю, и судоходство будет прервано.

Но Антоний приедет сухопутным путем.


— Дело сделано, госпожа, — невозмутимо сообщил Мардиан, прибывший ко мне с очередным донесением. — Арсиноя мертва.

Я сломала печать и прочла о том, как по приказу Антония ее оттащили от главного алтаря храма Артемиды в Эфесе, где она просила убежища, и убили.

— Убили на ступеньках храма, — сухо и официально произнес Мардиан.

Я поежилась. Итак, Антоний не забыл о своем обещании, данном между делом, в темноте. С одной стороны, он показал, что держит слово, но с другой — Цезарь не позволил бы себе так легко поддаться на уговоры, он никогда не давал подобных обещаний. Ну что ж, это позволило мне лучше понять натуру Антония, а всякое знание можно использовать в своих интересах.

— Арсиноя не имела права требовать убежища, — сказала я. — Цезарь, милосердием которого пользовались многие, однажды уже даровал ей прощение. Но тех, кто совершал преступление во второй раз, он не щадил.

— Ее похоронили рядом с главной улицей Эфеса. Надгробие соорудили в виде Александрийского маяка, — сообщил Мардиан.

— Ну что ж, ей хотелось править под его сенью, пусть теперь покоится под его подобием, — отозвалась я и продолжила чтения.

Очередной самозваный Птолемей тоже был убит, а изменник Серапион бежал в Тир, но это ему не помогло — его схватили и казнили.

Что ни говори, а свои обещания Антоний выполнил в точности.


День за днем ко мне поступали донесения о его передвижениях и деяниях. Сначала он побывал в Сирии, где утвердил наместником Децидия Сакса, потом в Иудее, власть над которой вручил своему другу и союзнику Ироду, оттуда переместился в Тир и продолжал движение на юг, в направлении Египта. Мне сообщили, что он прибыл в Ашкелон, а потом, в сопровождении преторианской гвардии, выступил через Синайскую пустыню в направлении Пелузия — туда, где четырнадцать лет назад он возглавил кавалерийскую атаку, вернувшую этот город под власть моего отца. Отец хотел казнить за измену солдат тамошнего египетского гарнизона, но Антоний пощадил их.

Чем снискал благодарность и любовь египтян.


Он прибыл в Александрию в ясный холодный день. Гонцы возвестили о нем заранее, так что я распорядилась вывесить на вратах Солнца гирлянды, а широкую Канопскую дорогу вымести и украсить. Расставленные вдоль дороги гвардейцы должны были указывать ему дорогу ко дворцу, трубачи возвещать о его появлении сигналами, ворота надлежало распахнуть, едва он появится на виду.

Между первым звуком трубы, раздавшимся у городских ворот, и последним, зазвучавшим у ворот дворцовых, прошло немало времени, поскольку Антонию и его спутникам пришлось буквально протискиваться сквозь толпу людей, высыпавших на улицу приветствовать его.

— Антоний! — раздавались крики. — Радуйся, Антоний! Оставь трагическую маску для Рима, нам больше по душе комическая!

А потом я увидела, как он легкими уверенными шагами, с прямой спиной, высоко держа кудрявую голову, поднимался ко мне по широким ступенькам дворца. Голова его была не покрыта, он не надел ни лаврового венка, ни даже шлема, вместо парадных доспехов или официальной тоги на нем была обычная дорожная одежда. Да и зачем украшения тому, кто лучится жизнерадостной силой и уверенностью? Будь он простым гражданином, его атлетическая красота и горделивое достоинство все равно покорили бы сердца. Неудивительно, что и мое сердце радостно подскочило.

Увидев меня, он остановился на полпути на ступеньках, и его лицо озарила лучезарная улыбка. Отбросив назад закружившийся вокруг него плащ, Антоний протянул мне руки в радостном приветственном жесте.

— Моя прекрасная царица! — промолвил он, после чего медленно преодолел несколько оставшихся между нами ступеней.

— Мой самый желанный гость! — отозвалась я, протягивая ему руку.

Он поднес ее к губам, и я ощутила их волнующее прикосновение.

— Наконец-то ты вернулся в город, который любит тебя, — сказала я, побуждая его встать рядом со мной. С верхней площадки лестницы мы могли обозревать большую часть Александрии: длинные портики Гимнасиона, обширный комплекс Мусейона, а дальше, на юг, — массивную громаду храма Сераписа и поблескивающую водную гладь озера Мареотис. — Ты помнишь?

— Я помню все, — ответил он.


Навстречу ему вышли все мои сановники, кроме Олимпия: Мардиан, Эпафродит, командир македонской придворной гвардии, гимнасиарх, глава Мусейона, верховные жрецы Исиды и Сераписа. Цезарион тоже был здесь, но приветствовал гостя отдельно от всех — он восседал на троне, с диадемой на голове.

Антоний направился к нему, и Цезарион сказал:

— Добро пожаловать, мой родич Антоний.

Они и в самом деле приходились друг другу хоть и не близкими, лишь в четвертой степени, но родственниками. Это свойственно Цезариону — знать такие подробности.

— Благодарю тебя, мой царственный родич, — отозвался Антоний, преклонив перед ним колено, после чего вдруг запустил руку за пазуху своей туники. Стражи по обе стороны трона напряглись, сжав рукояти мечей.

— Вот, смотри, какую диковинную ящерицу я поймал в Тире, в своей резиденции! — промолвил Антоний, показывая мальчику пупырчатое зеленое существо с выпученными глазами. — Мне подумалось, что в Александрии таких нет, и я решил преподнести его вашему величеству.

Цезарион улыбнулся, подался вперед и принял подарок. При этом от меня не укрылось, что на лице Антония появилось нечто вроде удивления, но он тут же замаскировал его словами:

— Думаю, вы с ней подружитесь. Или с ним. Должен признаться, я не умею их различать.

Цезарион рассмеялся как обычный шестилетний мальчонка.

— Я тоже, — признался он. — Но я с этим разберусь.

— Конечно, разберешься, — согласился Антоний. — Я уверен, с ящерицами можно поладить, а никаких хлопот не будет.


После официальной церемонии встречи, взаимных представлений, приветственных речей, преподнесения даров, раздачи указаний о размещении свиты и личной охраны мы с Антонием наконец остались наедине в одном из отведенных ему дворцовых покоев. Апартаменты были достаточно просторны, чтобы служить и местом отдыха, и резиденцией. Он мог заниматься здесь теми делами, что неизбежно следуют за ним по пятам даже на край света. Правда, пока неотложные заботы его не догнали, и по окончании обеда он был свободен. Небосклон еще окрашивали последние отблески вечерней зари, но во всех помещениях уже зажгли светильники.

— Я давно мечтал вернуться в Александрию, — сказал Антоний, выглядывая в окно.

— Почему же было так трудно тебя уговорить? — спросила я.

— Потому что Александрия — не просто город: это ты. И всем понятно, что я приехал не для того, чтобы побывать в Мусейоне или посетить маяк, но чтобы увидеть царицу.

— Это была шутка, — сказала я. — Мне тоже понятно, что это значит.

Потом я вспомнила его разговор с Цезарионом, а особенно мимолетно промелькнувшее на его лице удивленное выражение и спросила:

— Что ты думаешь о моем сыне?

Антоний покачал головой.

— Меня поразило сходство с Цезарем, особенно в движении. Вот уж не думал, что увижу Цезаря снова.

— Да. Меня это и радует, и навевает грустные воспоминания.

— Увидев его, никто не усомнится, что он сын Цезаря.

— Даже Октавиан? — спросила я.

— Особенно Октавиан, — ответил Антоний.

— Антоний, что мне делать? — вырвалось у меня. — Я не могу стоять и смотреть, как сына Цезаря оттесняют в сторону, пренебрегают им. Я знаю, что у него нет законного права претендовать на что-либо в Риме, но… ты видел его. Ты меня понимаешь.

— Понимаю. — Он помолчал. — Но правда сильна. Я знаю, что наступит день…

— Мы должны приблизить этот день! — страстно заявила я. — Разве ты не понимаешь, что у судьбы лишь один ключ от дверей удачи, а остальные — у решимости и воли? Судьба не высечена в камне, она переменчива. Она ждет. Мы должны показать ей, что намерены добиваться результата.

— Однако, — откликнулся он, несколько смущенный моим напором, — взламывать врата судьбы тоже не стоит. — Он помолчал. — Нам надо усвоить урок Цезаря: случай и коварство ничтожных людишек превозмогли и его гений, и его мощь.

Антоний взял мою руку и накрыл ее своими ладонями.

— Я сделаю все, что в моих силах, дабы Цезарион стал наследником Цезаря. Но сейчас он царь Египта и твой сын. Не такой уж плохой удел.

Я улыбнулась, сознавая, что по большому счету Антоний прав. Да и какая мать пожелает, чтобы ее дитя устремилось в бурные, опасные — зачастую смертельно опасные — воды римской политики? Египет гораздо спокойнее.

— Ты устал, — сказала я. — Мне не следовало беспокоить тебя политическими вопросами. Пойдем, — я потянула его за руку, — тебе нужно прилечь, поспать…

— С тобой, пожалуй, заснешь.

Он вовсе не выглядел усталым.

— Ну, не заснешь, так взбодришься.

С этими словами я провела его в свою спальню — еще недавно запретную территорию для любого мужчины, кроме Цезаря. Для Антония это был способ взбодриться после путешествия, а для меня — освободиться от прошлого.

Я заключила его в объятия, и мы упали на широкую кровать, радуясь все более тесной близости. Наши лица оказались на подушке одно напротив другого, и в его темных глазах я увидела собственное отражение — какой я была, какая я есть, какой буду. Мы стали друг для друга судьбой, но за то, чтобы наша общая судьба оказалась счастливой, следовало сражаться.

Впрочем, это относилось к будущему. В настоящем я позволила себе отдаться чистому наслаждению и в наивысший его миг подумала: тот, кто познал блаженство, уже прожил жизнь не зря. Даже самые скромные из моих подданных могут испытать его с той же остротой. В этом отношении боги милостивы к людям.


Александрия принадлежала ему: с первого же мгновения город и Антоний прониклись взаимной любовью. Людям нравилось, что он прибыл как частное лицо, как добрый гость, а не увешанный регалиями грозный предводитель могучих легионов, каким им запомнился Цезарь. Им полюбились его приветливые манеры, его греческое платье — Антоний охотно одевался по-гречески в неофициальной обстановке, чего никогда не позволил бы себе Цезарь, — его доступность и любознательность.

Восхищение было взаимным, ибо Антоний пленился городом настолько, что это почти пробуждало во мне ревность. Он махнул рукой на свои римские титулы и должности, отпустил охрану, спрятал тогу в сундук. На стол ему подавали египетские и греческие блюда, его часто видели в местных храмах, а то и вовсе просто гуляющим по улицам. Антоний вел себя совсем не как римлянин. Кажется, его действительно давно тянуло сюда. Что-то его натуре было созвучно Александрии, а ее дух, в свою очередь, находил отклик в его душе.


— К человеку, так легко принимающему чужую культуру, следует относиться с осторожностью, — кисло пробурчал Олимпий. — Это разрушительно для него.

Олимпий избегал Антония, видел его только издалека и отклонял все мои попытки познакомить их, утверждая, что у него много пациентов и нет времени.

— Все-таки тебе следует с ним познакомиться, — настаивала я. — Странно, когда мой личный врач и один из ближайших друзей так упорно держит дистанцию.

— Мне нет нужды встречаться с Антонием, — возразил Олимпий. — Чтобы узнать о человеке больше, лучше присмотреться к нему незаметно, издалека.

— Ну и что ты узнал?

— В физическом отношении он просто образец мужчины. Действительно, похож на Геракла; часом, не утверждает, будто Геракл — его предок?

— Ты отвечаешь уклончиво, — заметила я. — Каков он с виду, ни для кого не секрет. Но раз уж ты такой наблюдательный и проницательный, поведай, что Антоний за человек.

— Я понимаю, почему ты находишь его привлекательным.

— Я тоже. Лучше скажи мне то, чего я не знаю.

— Не доверяй ему, — неожиданно выпалил Олимпий. — Он ненадежен.

Я удивилась, ибо ничего подобного не ожидала.

— В каком смысле?

— О, человек он, спору нет, хороший, — неохотно признал мой друг. — Честный, добрый. Но природа его такова, что… — Олимпий замялся. — Короче говоря, на самом деле его вовсе не манит удел властителя мира. Он не любит брать на себя ответственность и, когда это зависит от него, выбирает путь наименьшего сопротивления. А потому всегда попадает под влияние более сильной личности — той, что в данный момент рядом. Эта личность всегда будет подталкивать его в нужном направлении. Сейчас рядом с ним ты, и он находится под твоим влиянием. Но когда Антоний вернется в Рим, рядом с ним окажется Октавиан.

И снова я удивилась.

— Ты никогда не видел Октавиана. Как ты можешь говорить о его натуре и характере?

— Просто знаю, — упрямо заявил Олимпий.

— Может быть, мне придется послать тебя в Рим, чтобы ты присмотрелся к Октавиану поближе, — обронила я с деланной шутливостью.

Его замечания насчет Антония мне не понравились. Однако куда хуже было то, что мы оба по отдельности уловили нечто, касающееся истинной природы Октавиана — жестокой и непреклонной. Раньше я успокаивала себя тем, что мое впечатление объясняется личными счетами.


Наступил двадцать девятый день моего рождения, но праздновать его я не стала и даже не сообщила о нем Антонию. Он наверняка затеял бы по этому поводу грандиозное празднество, а меня ни к чему подобному не тянуло. Пиров в Тарсе хватило надолго.

Все торжество свелось к тому, что Мардиан подарил мне новый письменный прибор с печатями из аметиста, Цезарион решил позабавить меня и научил свою ящерицу возить миниатюрную тележку, а Олимпий притащил огромный флакон отборнейшего сильфиона из Киренаики, присовокупив к нему записку следующего содержания:

«Вот! Подарок, который действительно может тебе пригодиться».

Я так смутилась, что сразу же убрала его в сундук, с глаз долой. Право, если Олимпия так волнуют постельные вопросы, стоит жениться и озаботиться своей собственной постелью вместо чужих!

Однако если с моим днем рождения все прошло тихо, то свой, как я понимала, Антоний захочет отпраздновать со всей возможной пышностью. И я решила пригласить его и гостей в Гимнасион.

— Мы можем устроить в твою честь игры, — заявила я как-то вечером. — Правда, до очередных Птолемей еще три года, но разве это имеет значение?

Птолемеи — самые масштабные атлетические игры, не считая Олимпийских, включавшие в себя и конные гонки, и все виды состязаний, — проводились в Александрии каждые четыре года и сопровождались постановками в театре трагедий и комедий.

— Как же ты их назовешь — Антониями?

Он рассмеялся, но я сразу поняла, что идея его затронула.

— Я назову их Natalicia Nobilissimi Antoni, — сказала я. — Празднование дня рождения благороднейшего Антония.

Он поднял брови.

— Да ты, я смотрю, сильна в латыни.

Мне всегда нравилось удивлять его.

— Ну а поскольку тебе, конечно, придется принять участие во всех состязаниях, размах будет поменьше, чем на обычных играх. Ведь ты, кажется, не управляешь колесницей. И не можешь быть акробатом.

Я надеялась, что он не захочет выступить в роли колесничего, потому что организация гонок весьма дорого стоила.

— Нет, я не колесничий, — ответил Антоний. — И ты не забыла, сколько лет мне исполняется? Сорок два. Не уверен, что участие в состязаниях в моем возрасте — удачная идея. Вряд ли проигрыш будет для меня лучшим подарком.

— Вздор, — отмахнулась я. — Тебе предстоит состязаться с солдатами и командирами, а не с профессиональными бегунами и борцами. Иначе было бы нечестно.

Кроме того, я надеялась, что подготовка к состязаниям заставит его упорядочить образ жизни. Он слишком горд, чтобы выйти на палестру неподготовленным, а значит, придется тренироваться. Что пойдет ему на пользу, поскольку в последнее время Антоний допоздна засиживается за вином, а потом спит до полудня.

— Это будут атлетические игры на греческий манер, — предупредила я. — Никаких убийств, как вы, римляне, любите.

— Живешь среди греков, веди себя как грек, — пожал плечами Антоний. — Ваши обычаи более цивилизованные.

— Ты говоришь как новообращенный, — улыбнулась я. — Тебе бы еще воспринять наше греческое представление о гармоничной жизни.

В ответ Антоний рассмеялся.

— У греков мне по душе культ Диониса — культ излишества, радости жизни, свободы чувств…

— А как же культ Геракла, которому ты тоже склонен подражать? Не забудь, Геракл должен пребывать в наилучшей физической форме, дабы совершить все свои подвиги и стать богом. Геракл и Дионис — две стороны твоего «я», и тебе придется выступать в роли то одного, то другого.

— Я только этим и занимаюсь, — хмыкнул он. — Разве ты еще не заметила?


По правде говоря, воистину глубокий и искренний интерес Антоний испытывал к театру: он не только старался не пропустить ни одной пьесы, но и покровительствовал гильдии актеров. Актеры и актрисы состояли в его свите даже в Риме, он дружил с ними, и Цицерон использовал это как повод для осуждения. Однако в Александрии Антоний посещал не только театр: вместе со мной он бывал на публичных лекциях в Мусейоне. Я же принимала участие в его полуночных пирушках. Мы старались доставить друг другу удовольствие.


Четырнадцатое января, день Ludi et Natalicia Nobilissimi Antoni — игр и празднования дня рождения благороднейшего Антония — выдался ясным и безветренным. Меня удивляло, с каким энтузиазмом горожане восприняли это увеселение. Женщинам не терпелось поглазеть на набальзамированные маслом обнаженные мужские торсы, а многим мужчинам, в том числе и немолодым, вдруг захотелось скинуть с себя одежду и покрасоваться перед публикой. Принять участие в состязаниях пожелали и шестидесятипятилетний интендант из армии Антония, и чемпион Птолемеевых игр двадцатилетней давности. Остальные участники были нашими друзьями, что добавляло интереса к событию. Мы знали этих людей в совершенно ином качестве, а теперь они сняли туники и предстали перед нами в роли атлетов. Может быть, они давно тайно мечтали о таком?

Поскольку игры посвящались личному празднику и ничего официального, а тем более религиозного в них не было, мы решили, что полная нагота не обязательна.

— Если только ты сам не захочешь! — уточнила я, обращаясь к Антонию.

В конце концов, он появлялся почти голым на Луперкалиях. Правда, то было давным-давно, когда он занимал куда менее значимое положение.

— Нет, — ответил он. — Я, может, и не против, но не хочу оказаться единственным нагим атлетом. А мои соотечественники, боюсь, здесь меня не поддержат.

Тут он не ошибся. Лишь греки совершенно не стыдились наготы; римляне, египтяне и даже варвары стеснялись ее, иудеи же и вовсе видели в ней нечто столь предосудительное, что старались не подходить близко к Гимнасиону.

Программа праздников состояла из пятиборья — бег, прыжки, метание дисков, метание копий, борьба и воинские состязания вроде поединков на мечах и бега в полном вооружении. Впрочем, в воинском разделе принимали участие только солдаты и командиры.

— Готов ли Геракл? — спросила я, когда мы намеревались выехать из дворца к Гимнасиону.

Нас сопровождала толпа гостей на носилках и колесницах. Были запряжены все лошади из царских конюшен.

— Готов, — ответил Антоний, но выглядел он странно притихшим.

— Что с тобой?

Неужели он боится? Сейчас для этого совсем не время!

— Я тут подумал — ведь я почти в два раза старше Октавиана. На каждый год, прожитый им, приходятся два моих. И неизвестно, что лучше — мой опыт или те года, что он имеет в резерве.

— Ну вот, римлянин Антоний предстал передо мной в редкостном обличье философа, — беззаботно промолвила я, поскольку считала необходимым развеселить его. — Как философ, ты должен понимать, что стольких лет у него в резерве нет: Октавиан очень болезненный и попросту не доживет до твоего возраста. Он гораздо слабее тебя, он не смог бы совершить переход через Альпы! Ему бы добраться от дома до Форума.

Антоний рассмеялся.

— Ну, это преувеличение, любовь моя.

— А разве в самые критические моменты его не одолевает хворь? Он заболел перед сражением при Филиппах. Он был слишком слаб, чтобы сопровождать Цезаря в Испанию… Всего и не перечислить. Он вечно болен!

— Не вечно, а в критические моменты, как ты верно подметила. Не исключено, что дело тут в нервах, а не в телесной немощи. — Антоний рассмеялся. — Так вот, мой маленький воин. Почему бы тебе не взять мой меч? Тот самый, что служил мне при Филиппах. Надень его, он соответствует духу твоей затеи. Я выйду на арену, а ты заменишь меня в качестве командира.

Он отстегнул меч и вручил мне.

То был прославленный клинок, клинок мщения, и я приняла его почти с трепетом.

— А разве тебе он сегодня не понадобится?

— Нет, я никогда не стал бы использовать боевой меч для игр. Но я хочу, чтобы он на них присутствовал.

С этими словами Антоний опоясал меня мечом, помяв мое безупречное платье.

— Вот — то, что надо! — Похоже, настроение его улучшилось. — Слушай, надень-ка еще и шлем. — Шлем мигом перекочевал с его головы на мою. — Отлично! Ты грозный воитель!

— Который, если потребуется, способен и убить! — медленно произнесла я. Он знал это.

— И у кого сейчас хмурое настроение? Ну-ка, улыбнись! — Он рассмеялся. — Веди меня туда, куда тебе угодно, моя царица.

— Сегодня поведу всего лишь в Гимнасион, — сказала я. — Ничего страшного.


Трубы возвестили о начале игр, и на поле перед первым забегом собрались с полсотни по-разному одетых мужчин. Некоторые были в туниках, но большинство с обнаженными торсами — кто в набедренных повязках, кто в коротких, до колен, варварских штанах. Все они побывали в помещении, именуемом eliothesium, где их тела смазали оливковым маслом. О, как они блестели, как выделялись каждый их мускул и каждое сухожилие!

— Меня восхищает оливковое масло на мужском теле! — прошептала Хармиона. — Это возбуждает еще больше, чем пот.

— Мне нравится и то и другое, — отозвалась жена помощника казначея.

До сего момента я думала, что ее больше всего возбуждают счетные книги.

Глядя на соперников, я удивлялась тому, насколько пропорционально, при столь мощной мускулатуре, сложен Антоний. Такие люди лучше выглядят обнаженными, поскольку в одежде из-за ширины плеч и обхвата могучей груди они — что не соответствует действительности — кажутся излишне тяжеловесными. Возраст никак не сказался на совершенстве его тела. По благословению богов ему даже не приходилось прилагать усилий, чтобы поддерживать себя в форме. Да, стройность и гибкость он наверняка унаследовал от Диониса благодаря предкам из восточных провинций.

В играх участвовали римляне из отборного отряда преторианцев Антония, египтяне (несколько лучников и главный колесничий), несколько греков из числа служителей казначейства, актеры из труппы Диониса, некий наставник по имени Николай, подобранный Антонием в Дамаске, мой любимый философ Филострат из Мусейона и — вот уж кто удивил — престарелый врач Атенагор, возглавлявший общество сохранения мумий. Жизнерадостного старца встретили приветственными возгласами и дождем цветов.

Я заметила, что Хармиона не отрывала глаз от одного из римских гвардейцев, что находился рядом с Антонием. Этот рослый светловолосый мужчина был близок к Антонию, знал всю его подноготную, но умел держать язык за зубами.

— Вижу, тебя тут кое-кто заинтересовал, — заметила я.

Хармиона кивнула.

— Если он выиграет, ты поднесешь ему лавровый венок.

Участники состязаний разогревались в серии движений, которые выглядели почти комическими — подпрыгивали, били себя в грудь, совершали рывки с места и резко останавливались. Потом они выстроились у мраморной стартовой линии, погрузив пальцы ног в расщелину в камне, и по команде «Вперед!» устремились в забег на дистанции в триста шестьдесят локтей. Поначалу они бежали тесной, поблескивавшей от масла толпой, но потом начали разделяться: вперед вырвался рослый египтянин, за ним мчался грек, а третьим, что удивительно, Антоний. Я не ожидала от него такой прыти, поскольку мужчины с могучей мускулатурой обычно не слишком проворны. Но, может быть, крепкие мускулы ног способствуют быстроте бега?

Старый врач в набедренной повязке прибежал последним, но ему досталось больше всего приветствий.

— Да, я не Гермес, — крикнул он, пробегая мимо трибун, — но чего вы хотите? Мне шестьдесят два года.

Бывший чемпион Птолемеевых игр, которому едва перевалило за сорок, финишировал четвертым.

Потом состоялось метание диска. Состязание требует силы, ловкости и скрупулезного соблюдения правил, но зато это лучший способ продемонстрировать красоту тела. Недаром у эллинов так популярны статуи дискоболов. Женщины взирали на атлетов с восхищением.

— Они движутся, как живые статуи, — заметила Хармиона, чей фаворит тоже намеревался метать диск.

Не все собирались участвовать в каждом из состязаний, лишь Антоний не пропустил ни одного.

Пятнадцать человек, вложив всю силу в разворот корпуса, отправили в полет тяжелые диски, и воин, приглянувшийся Хармионе, опередил прочих на пядь. Вторым оказался главный египетский колесничий, третьим — снова Антоний. Что не диво — силы ему было не занимать.

Поскольку в соревновании дискоболов наиболее полно раскрывалась телесная красота, зрители особенно увлеклись зрелищем.

Следом настал черед метания копий — любимого состязания солдат, из всех видов классических соревнований наиболее приближенного к боевому искусству. Правда, копья для состязаний, в отличие от боевых тисовых, делали из легкой бузины, обматывали посередине ремнями для устойчивости в полете, а концы заостряли. При падении копья вонзались в землю, что облегчало замер расстояния. Каждому участнику разрешалось сделать три броска.

Война безобразна, и ни один хороший правитель не желает, чтобы народ испытывал ее тяготы. Но даже самый страстный критик войны вынужден признать, что многие солдатские навыки и умения достойны именоваться искусствами. Метание копья, безусловно, принадлежит к их числу. Какой восторг наблюдать, как метатель взвешивает копье в руке, устремляется к стартовой отметке, отводит руку с копьем назад, вытянув другую для равновесия, и выпускает древко в полет! Да простят меня боги, но, созерцая это, я испытала искреннюю радость.

И снова, как ни странно, Антоний стал третьим. Двое других победителей были воинами: один — преторианец, другой — мой придворный гвардеец.

Когда объявили прыжки в длину, состав участников изменился: вперед вышли Николай из Дамаска и философ Филострат. Последний устроил из разминки настоящее представление: присел на корточки и стал подпрыгивать, приговаривая:

— Прости, мое верное тело, что я пренебрегал тобой. Разум держал тебя в плену! Но сейчас у тебя есть шанс посчитаться.

Шанс был невелик — судя по хилому сложению, философ и вправду был редким гостем палестры. Зато он не боялся над собой посмеяться. Его короткие мешковатые штаны обвисали вокруг хлипкого зада, открывая бледные тощие ноги.

Участникам предстояло прыгать вперед с места, без разбега, но с помощью зажатого в обеих руках груза, при взмахе увеличивавшего инерцию прыжка. Приземлялись они в яму с песком. Как и ожидалось, Филострат показал худший результат. Он прыгал последним, и ему, по крайней мере, не пришлось смотреть, как прочие атлеты перелетают за его черту. Прыжки считались одним из самых трудных соревнований, поскольку здесь принимался в расчет только чистый след на песке. Всякий, кто падал назад или вперед, подлежал дисквалификации. Таким образом, расчет и баланс играли не меньшую роль, чем скорость и сила. Чтобы помочь держать ритм, использовались сигналы труб.

Участники начали уставать. Дожидаясь своей очереди, они уже не красовались, не шутили — было не до того. Но Антоний, в отличие от большинства, усталым не выглядел. Он улыбался и энергично разминался, поигрывая грузами. Может быть, кто-то из молодых соперников превосходил его в быстроте или ловкости, но теперь сказывалась его потрясающая выносливость.

Молодой Николай совершил превосходный прыжок, в полете его стройное тело выглядело великолепно. Еще удивительнее был результат немолодого интенданта. Преторианец, приглянувшийся Хармионе, обошел его, и у моей служанки вырвался вздох. Потом рослый галл, один из телохранителей Антония, установил самую дальнюю метку. Последним прыгал Антоний.

Он медленно приблизился к стартовой линии, произвел несколько взмахов руками назад и вперед, последний раз примериваясь к весу грузов, наклонился, словно хотел расслабить мускулы, припал к земле, сжавшись в сгусток энергии и, словно снаряд, выпущенный из катапульты, пролетел над песком, приземлившись как раз за установленной галлом меткой. Его приветствовали восторженным ревом: прыжок стал не только победным, но и зрелищным, и даже приземление вышло безукоризненным. Не пошатнувшись, не потеряв равновесия, Антоний медленно сошел с песка.

— Он поистине великолепен! — сказала Хармиона, словно заметила это только сейчас. Может быть, так оно и было.

Я поерзала на своем месте, и тяжелый меч, висевший сбоку, звякнул. Я не понимала, зачем Антоний попросил меня надеть его, но у меня создалось впечатление, что клинок передал ему силу. Шлем покоился у моих ног. Он уже вошел в историю при Филиппах, хватит и этого.

Последним состязанием пятиборья была борьба. Теперь участникам пришлось подозвать служителя, который утер пот и посыпал тела атлетов порошком, чтобы они не выскальзывали из захвата. Противникам предстояла борьба в стойке. Цель состязания — повалить или бросить соперника наземь. За три падения засчитывалось поражение, причем падением считалось любое касание песка спиной, плечами или бедром. Приставшие к телу песчинки служили доказательством. Разрешались подножки, но не удушающие захваты и не удары по болевым точкам.

Антоний, как и другие, надел плотную кожаную шапочку, чтобы противник не мог схватить его за волосы. Это неожиданно придало ему более грозный вид, чем обычно, скрыв мальчишеские кудряшки.

Противники сошлись один с другим согласно жребию. Против Антония выступил здоровенный, как бык, гигант: его ноги походили на древесные стволы, а плечи были шириной с бычье ярмо. Рядом с ним могучий Антоний выглядел стройным и гибким. Некоторое время борцы кружили, выставив вперед руки и стараясь улучить удачный момент для атаки. К моему удивлению, Антоний сначала сбил здоровяка с ног подножкой, потом захватил врасплох, проведя неожиданный бросок, а в третий раз, когда они сцепились и покатились по песку, сумел оказаться наверху.

Из всех пар борцов только Антоний одержал чистую победу, и в результате его, занявшего призовые места в каждом из пяти состязаний, объявили победителем в пятиборье. Это было справедливо: пятиборье выявляет не одну лучшую сторону атлета, а требует разностороннего развития — силы, выносливости, умения концентрировать усилия. Антоний обладал ими в полной мере. Я немного опасалась, что кто-нибудь может подумать, будто его победа подстроена, но сама я знала, что он соревновался честно, и преисполнилась гордости за возлюбленного. Заодно я гордилась и своей выдумкой — вряд ли можно было придумать для него лучший подарок.

Оставался еще отчасти комический «гоплитодром» — бег в полном вооружении. Участникам предстояло пробежать две беговые дистанции в шлемах, со щитами, в панцирях и поножах. Это был подходящий финал: под лязг и бряцание металла все забывали о предыдущих поражениях.

Даже самый быстроногий воин в громыхающем панцире малость смахивал на черепаху, а поскольку обзор в шлемах не самый хороший, некоторые на бегу сталкивались и падали. Подняться на ноги в этой амуниции было не так просто.

По окончании я повесила на шею Антония гирлянду победителя. Другим тоже достались разнообразнейшие призы и награды: самому пожилому участнику, самому юному, самому рослому, самому маленькому, самому тучному и самому худому. Был даже особый венок для атлета, получившего больше всех ссадин и шишек.

— Спасибо всем, друзья! — воскликнул Антоний, высоко подняв руки. — Я никогда не забуду этот день! А теперь приглашаю всех в Каноп, в сады наслаждений! На канал! Поплывем навстречу развлечениям!

Каноп. Я бывала там лишь единожды, вместе с отцом, посреди бела дня. Откуда он вообще узнал про Каноп?

Толпа хлынула по широким мраморным ступеням Гимнасиона к ожидавшим колесницам и носилкам. Мы с Антонием уселись на колеснице вместе; одной рукой он правил, другой обнимал меня. Он оставался разгоряченным, и от него исходил запах победы, дух ликующего напряжения. Это был волшебный запах — силы, радости и желания. Он безумно гнал колесницу, плащ развевался за спиной, венок победителя съехал на один глаз, с уст срывались радостные восклицания, которые подхватывались высыпавшими на улицы людьми.

— Ты гонишь, как Плутон! — крикнула я, схватившись за поручень неистово трясшейся колесницы. — Не в Аид ли спешишь?

— Нет, на Елисейские поля! Ведь так называется место за городскими стенами, где находятся сады наслаждений? Где протекает канал?

— Да, некоторые называют это место Элизиумом. — Мне приходилось кричать, чтобы перекрыть громыхание колес. — Но порядочные люди держатся оттуда подальше.

— Вот и прекрасно! — воскликнул Антоний, погоняя коней.

В Каноп нас доставила флотилия суденышек — на них искателей наслаждений обычно перевозили по каналу, соединявшему Александрию и пригород на Канопском притоке Нила. Там находился великий храм Сераписа и Исиды, но святым то место назвать не решился бы никто: в окрестностях храма процветали все мыслимые и немыслимые человеческие пороки. Направляясь туда по каналу, мы видели радующие глаз пальмовые рощи и отмели белого песка, а в самом Элизиуме — большие дома с видами на океан, населенные людьми, не слишком озабоченными своей репутацией. Когда мы проплывали мимо, они весело махали нам руками.

— Веселитесь от души! — доносилось оттуда, а из одного дома нам выслали сопровождающих: юношу с флейтой и певца, распевавшего лихие непристойные песни.

— Откуда ты узнал про Каноп? — спросила я.

— Я побывал здесь, будучи молодым солдатом, — напомнил он мне. — А сейчас тоже отправился туда по просьбе моих солдат. Они без конца просили об этом.

— Но вряд ли они призывали тебя захватить туда меня и женщин из моей свиты, — указала я. — Что-то не верится.

— Мои люди уже взрослые и вполне могут, если захотят, потом добраться туда сами. — Он рассмеялся и привлек меня к себе. — А для твоих высокородных придворных дам это великолепная возможность, не запятнав себя, под надежным эскортом посетить гнездо порока. Ну, разве не любопытно, а? Сознайся?

— В общем, да, — согласилась я.

— Участие твоей августейшей персоны останется тайной, можешь не опасаться. Мы, римляне, надежные защитники добродетели.

— Да, думаю, от здешних распутников вы нас оградите. Чтобы покуситься на нашу добродетель самим.

— Ну, уж моих-то солдат-скромников твоим целомудренным женщинам опасаться нечего. В крайнем случае, если к ним станут приставать, дамы могут пожаловаться мне. Я, как командир, считаю заслуживающим наказание всякого, кто оставит женщину недовольной.

— Не сомневаюсь, что мои спутницы испытали бы огромное облегчение, услышав об этом. А еще большее — если бы ты заранее предостерег своих людей от лишних вольностей.

Антоний поморщился.

— Дорогая, ты говоришь как дворцовый наставник, охраняющий добродетель десятилетнего ученика. Разве все мы не взрослые люди, мужчины и женщины? Здесь ведь нет Цезариона? — Он демонстративно огляделся по сторонам. — Твоя забота о нравственности трогательна, но одновременно неуместна и даже оскорбительна. Короче говоря, моя восхитительная, прекраснейшая, таинственная царица Египта, занимайся собственными делами и не лезь в чужие.

Антоний откинулся на подушки в лодке и предостерегающе погрозил пальцем.

Я рассмеялась. Он добился своего.

Наши гости пели, непринужденно перекрикивались друг с другом и пили из мехов захваченное с собой мареотийское вино. Мы плыли к Канопу.

Пропустить его было невозможно — все окна сияли, и здания словно окутывало огненно-красное свечение. На улицах, в отличие от большинства городов, пустеющих с наступлением темноты, было полно народу. Наши суда миновали болотистую низину, где здесь впадал в море самый западный рукав дельты Нила, и вспугнули огнями и шумом стаи водоплавающих птиц.

Нос судна уткнулся в причал, и вскоре мы уже разбрелись по заведениям, ни одно из которых не могло вместить столь большую компанию целиком.

— Будем обходить таверны по очереди, а потом сравним впечатления! — крикнул Антоний, потом повернулся и бросил мне мантию. — Надень ее. Ночью похолодает. Да и ни к чему им знать, что у них в гостях царица.

Мне претила мысль о маскировке — ведь царица вправе бывать где угодно, но должна повсюду оставаться царицей. Однако я уступила, не желая огорчать Антония в день рождения. В его обществе мне легко удавалось забыть о своих привычках и усвоить чужие. Я накинула мантию и натянула на голову капюшон.

В первой таверне оказалось темно и чадно от плохого масла, используемого для светильников, и вино было под стать освещению.

— Фу-у! — воскликнул Антоний, отведав вина, и скривил губы. — На вкус вроде того настоя, которым моя мать опрыскивала одежду от моли.

— А ты что, пил этот настой?

— Нет, нюхал. — Он поднял руку. — Эй, есть у вас что-нибудь получше?

Хозяин, чье плоское лицо растягивала услужливая улыбка, вперевалку поспешил к нему.

— Господин желает лучшего вина? — осведомился он, попутно приглядываясь к компании и прикидывая, способны ли мы оплатить приличное угощение.

Антоний бросил золотую монету, и она завертелась на столе. Трактирщик схватил золото, угодливо закивал, и его слуги притащили кувшин с напитком не намного лучше предыдущего.

— Заметное улучшение, — промолвил Антоний, и улыбка хозяина сделалась еще шире. — Это почти соответствует требованиям, предъявляемым к солдатскому рациону.

Он допил чашу, жестом поманил спутников за собой, обнял меня за плечи и чуть ли не вынес за дверь.

— Заглянем куда-нибудь еще.

После душной харчевни воздух снаружи казался свежее, хотя в нем висели дурманящие запахи тел вышедших на ночной промысел шлюх. Их прозрачные дешевые шелка — порой сетчатого плетения — подчеркивали формы отчетливее, чем если бы женщины были обнажены. Горевшие на причале факелы придавали их глазам призывный блеск, а губам — алый цвет и сочность.

Из домов неслась музыка, то разгульная, то заунывная.

— Предскажу твою судьбу! — Чья-то рука, как клещи, ухватилась за мою мантию. Повернувшись, я увидела сморщенное лицо с яркими и смышлеными обезьяньими глазами. Сморщенное, но не старческое. Оно принадлежало ребенку лет девяти или десяти. — Я умею видеть будущее!

Держась за руку Антония, я поспешила дальше. Тяжелый холодный меч, раскачиваясь на ходу, хлопал меня по бедру.

— Я могу рассказать все о твоем будущем! — неслось мне вдогонку.

«А я, — подумалось мне, — могу рассказать все о твоем будущем. Ведь в нем нет ничего, кроме бедности и отчаяния».

Сердце мое болело за этих людей. Не то чтобы я находила их привлекательными или притягательными, но не могла не сострадать их печальной участи.

— Дай-ка монету, — сказала я Антонию.

Он небрежно — ведь для него это ничего не значило — вручил мне золотой.

— Твоя судьба! Твоя судьба! — Дитя бежало за нами, стремясь не упустить удачу.

— Предпочитаю ничего о ней не знать, — заявила я, и мы удались, оставив ребенка разглядывать золотую монету.

В следующем заведении было людно. Большая компания явно выпивала с самого заката. Духота стояла, как на Первом нильском пороге в полдень. Мне даже захотелось скинуть мантию, но я этого не сделала — лишь она отделяла меня от чужих потных тел.

Почти полностью раздетая девушка развлекала посетителей, покачивалась и извивалась под исполненные вожделения звуки камышовой свирели. Наша компания, протолкнувшись в круг с чашами в руках, присоединилась к зрителям. Вскоре на многих лицах появилось похотливое выражение, под стать танцу и музыке.

Вино действовало и на меня. Моя сдержанность и отстраненность рассеивались; эта таверна уже казалась мне не убогой и низкопробной, но восхитительно греховной. Мои руки, пусть и под плащом, непроизвольно повторяли призывные движения танцовщицы. Меня тянуло танцевать, безумствовать, предаваться любви.

— Еще, еще!

Гости хлопали в ладоши, требуя еще одного танца. Девушка, по телу которой струился пот, пошла навстречу их пожеланиям. Запах пота, смешанный с ароматом благовоний, был столь же пьянящим, как и пары дешевого вина.

— Пойдем куда-нибудь поесть! — неожиданно предложил Антоний своим спутникам, и они всей оравой рванулись к двери, несмотря на попытки хозяина убедить их, что он подаст им и еду.

— Нет, — возразил Антоний. — Мы должны обойти все заведения. Все злачные места!

Следующий трактир был выбран произвольно — Антоний почуял запах мяса. Оказалось, это остатки поджаренного на вертеле быка; наша компания заказала все, что осталось от туши, и не прогадала. Мясо получилось на удивление вкусным.

— Я думаю… я думаю, нам стоит образовать содружество! — вдруг предложил Антоний, не переставая энергично жевать прожаренные ломтики. — Да, создадим специальное общество. Будем заказывать жареного быка каждый день, если нам захочется. Мы станем проводить экскурсии, искать удовольствия и стараться превзойти себя каждый день. Кто хочет присоединиться?

— Все мы! — наперебой закричали гости.

— А как ты назовешь это содружество? — спросила я.

— Как? Amimetobioi — «Общество неподражаемых гуляк»!

Название слетело с его языка мгновенно, и я решила, что эта мысль посетила его уже давно. Но оставила догадку при себе, ограничившись понимающим кивком.

— Я хочу прославиться экстравагантным потворством своим желаниям, как ты — историей с жемчужиной, — сказал он, поцеловав меня в щеку.

— А мне казалось, что ты хочешь завершить задачу Цезаря и завоевать Парфию, — отозвалась я. — По-моему, это не очень вяжется с экстравагантным потворством прихотям.

— Александр, бывало, предавался необузданному пьянству, но это не помешало ему завоевать весь мир. Кто сказал, что разгул и великие дела несовместимы?

— Да, Александр совмещал одно с другим, но он и прожил совсем недолго.

— Недолго, зато со славой. Со славой!

Антоний поднял чашу и осушил ее одним глотком.

— Перестань кричать, — потребовала я. Его голос резал мне слух.

Он вложил другой бокал в мою руку, и я стала пить — медленно, маленькими глотками. Захмелеть еще больше у меня не было ни малейшего желания.

Сытые, изрядно набравшиеся вином, мы снова вывалились на улицу и там встретили гуляк из нашей же компании, включая Николая и пожилого интенданта. Две группы людей перемешались, а потом снова, несколько поменяв состав, разошлись в разных направлениях в поисках новых развлечений. Я приметила Хармиону и приглянувшегося ей рослого римлянина, но они меня, похоже, не увидели. Вместе с прибившейся к нам частью компании мы вернулись обратно — на улицы, тянувшиеся вдоль берега. Здесь было потише, но дух распутства ощущался еще сильнее, как будто порок уже не пытался прикрыться фальшивой веселостью, но являл себя таким, каков есть, без притворства и без прикрас. Женщины высовывались из окон, подзывали гостей жестами и провожали призывными взглядами всех проходивших мимо мужчин.

Увидев в просвете одной из улиц какое-то высокое здание, я решила, что это, должно быть, храм Сераписа. Поскольку мне не терпелось покинуть квартал разврата, я потянула Антония за руку.

— Давай зайдем туда.

— Веди, — покладисто ответил он.

Мы двинулись туда и вскоре, к немалому моему удивлению, опять оказались посреди тесной толпы. Вокруг храма было устроено торжище с лавками и лотками. В свете сотен чадящих смолистых факелов там продавали все, что годится для подношений богам, — благовония, лампы, свечи, гирлянды. В дверных проемах маячили храмовые проститутки. Помимо прочего, при храме имелись помещения — якобы для приватных молитв, — сдававшиеся желающим на час, без каких-либо вопросов.

Некогда этот храм, возведенный моим предком Птолемеем Третьим, был почитаемым святилищем, и люди являлись сюда за исцелением. Считалось, что ночь, проведенная в его стенах, изгоняет хворь. Ныне храм превратился в прибежище разврата, густо настоянного на суевериях: в бассейнах с подогретой водой, прежде служивших для ритуальных омовений, со смехом резвились обнаженные распутники и блудницы.

Пожалев о своем приходе, я уже собралась удалиться, но тут к нам приблизилась старуха.

— Любовные зелья, — шепнула она с заговорщицким видом, сунув Антонию какой-то флакон с зеленой жидкостью. — Лучшие любовные снадобья!

Он поднял флакон, чтобы посмотреть на свет.

— Не сомневайся, господин, средство самое сильное! — заявила старуха, протягивая руку за деньгами.

Антоний дал ей монету и машинально отпил из флакона.

— Не пей! — воскликнула я. — Вдруг там яд. Или какая-нибудь вредная гадость.

— Глупости, — отмахнулся он, утирая рот. — Никто здесь травить меня не станет. И тебя тоже. Попробуй. Выпей вместе со мной.

Разум предостерегал меня от подобной опрометчивости, но некая неведомая сила заставила послушаться. Я сделала глоток сладкой тягучей жидкости с послевкусием изюма.

— Идем, заглянем в святилище.

Мы прошли через торжище и поднялись по ступеням в храм. В лесу колонн царил сумрак, и я едва могла рассмотреть то место, где когда-то давно Береника, принадлежащая к числу моих предков, совершила знаменитое жертвоприношение: принесла в дар богам свои несравненные волосы. Дар этот был благосклонно принят и взят на небо, где обратился в созвездие.

Между тем мало-помалу мной овладевало странное чувство отрешенности и нарастающего желания. Тело мое буквально наливалось вожделением, а все окружающее таяло; острее всего я чувствовала руку Антония на моей талии. Не сговариваясь (Антоний, похоже, находился в плену тех же ощущений), мы направились вниз по ступеням к одной из каморок для уединения. Все мысли о порядке, приличиях, границах дозволенного стремительно улетучивались вместе с ощущением времени.

Вход манил. Хозяйка ждала. Мы вошли. Заплатили.

Мы оказались в большом помещении с высоким потолком, двумя маленькими окнами и кроватью на деревянной раме, с ременной сеткой для матраса. Мой плащ словно сам по себе упал к моим ногам, пояс с мечом последовал за ним. Не помня себя, я прильнула к Антонию. Где-то на задворках сознания сохранялось понимание, что это действие снадобья, но мне было все равно. Реальный мир перед глазами поплыл. Антоний, выпивший больше зелья, чем я, ощущал это еще сильнее.

Его движения казались замедленными, или это лишь мое измененное восприятие?

Я обняла его, и мир завертелся. Казалось, существует только этот человек, только это место, только этот миг. Потом вращение прекратилось, но мир сузился до одной комнаты. У меня не было ни прошлого, ни будущего — лишь настоящее.

Мы упали на сетку кровати, отпечатывавшуюся ремнями на нашей плоти. Снаружи, откуда-то издалека, доносились какие-то звуки, но они казались ненастоящими. Единственной подлинной реальностью в этом тающем и расплывающемся пространстве было тело Антония, сжимавшего меня в объятиях.

Он покрывал меня поцелуями, и скоро я перестала воспринимать что бы то ни было, кроме его жаркого дыхания на моих плечах, шее, груди. Говорил ли он? Я ничего не слышала. Слух отказал, да и прочие чувства, за исключением осязания, тоже. Я ощущала каждое прикосновение к своей коже. Я ничего не слышала и не видела, не воспринимала никаких запахов, но моя женская плоть была чувствительна, как никогда.

В ту ночь он часами занимался со мной любовью, и я откликалась на его порывы. Однако воздействие снадобья привело к тому, что мы не только слились воедино, но и стали воспринимать происходящее как некое единое ощущение, не подлежащее расчленению на отдельные моменты или воспоминания.

Как мы покинули ту комнату, как вернулись в Александрию, в памяти не отложилось. Во всяком случае, на следующее (если оно было следующим) утро я проснулась в своей постели, в собственной спальне. На стенах плясали пятна яркого утреннего света, а надо мной с тревогой склонилась Хармиона.

Глава 12

— Наконец-то! — сказала она, когда я открыла глаза.

И тут же закрыла, потому что свет их резал.

— Вот так! — Она приложила к моим векам компресс из огуречного сока, свежий терпкий запах которого казался чудом после тяжелых запахов Канопа.

— Что ты пила? Сонное зелье?

Зеленая тяжелая жидкость; я вспомнила ее изумрудный блеск и приторный вкус.

— Да, тот напиток действовал как снотворное, — ответила я.

На самом деле снотворное было наименьшим из его действий.

Наверное, я устыдилась бы своего поведения в комнате для утех, если бы смогла вспомнить подробности.

— Похоже, я допустила неосторожность, пригубив какого-то питья на улице, — со вздохом промолвила я и тут же вспомнила, что Антоний выпил куда больше меня. Я встрепенулась: — А что с благородным Антонием? Где он?

— Его никто не видел, — ответила Хармиона, взяв мои руки. — Но не бойся, он вернулся в свои покои. Его телохранители заметили, как он входил.

В надежде, что мой возлюбленный пребывает в не слишком плачевном состоянии, я приподняла уголок компресса и посмотрела на Хармиону.

— Я видела тебя с…

— Флавием, — закончила она.

— Ну и как, оправдал он твои ожидания?

Мне казалось, что оправдал. Во всяком случае, выглядела Хармиона удовлетворенной.

— Да, — коротко ответила она.

Интересно, к чему это приведет? Флавий не Аполлон, в этом отношении он не соответствует запросам Хармионы, но как земная замена бога, может быть, и сойдет.

Через несколько минут я встала и, коснувшись прохладного и чистого мраморного пола, подивилась тому, что после всего случившегося чувствовала себя отдохнувшей.

Снаружи море билось о волноломы и об основание маяка. Сейчас, в середине января, судоходство практически замерло: если в порт и поступали какие-либо грузы, то преимущественно сухим путем. С востока продолжали приходить караваны с предметами роскоши, но зерно, масло и вино, как и почта, временно не доставляли. Этот период затишья Эпафродит и его помощники использовали для проведения инвентаризации, подведения итогов и подготовки к следующему сезону.

Я послала за Цезарионом. Сын пришел, как только его наставник, старый ученый из Мусейона по имени Аполлоний, закончил утренний урок. В свое время Аполлоний учил меня саму, и я решила, что этот несколько занудный, но опытный и дотошный старик на начальном этапе подходит и для Цезариона. Он никогда не повышал голос; правда, на его уроках порой клонило в сон.

— Может быть, мы вместе поедим, и ты расскажешь мне об учебе? — предложила я. — Кстати, как поживает твоя ящерица?

Его лицо осветилось.

— О, ящерица замечательная! Она у меня такая шалунья! Думаешь, только тележку возить умеет — как бы не так! Представляешь, сегодня спряталась в мой сапог. Я чуть не раздавил ее, когда обувался.

Он рассмеялся звонким высоким смехом.

— А уроки? — спросила я, пока Хармиона выкладывала для нас хлеб, пасту из фиг, овечий сыр и оливки.

Цезарион живо потянулся к ним.

— Ну… — Лицо его потускнело. — Я учил список фараонов, но их так много… — Цезарион откусил большой кусок хлеба и продолжал говорить: — И все они жили так давно… Мне бы хотелось, чтобы они были не просто именами. Чтобы я знал, как они выглядели, какие носили сапоги… и забирались ли туда ящерицы.

— Как у тебя дела с грамматикой?

Мальчик нахмурился.

— Разве Аполлоний не учит тебя грамматике?

— Нет, все больше истории. Приходится запоминать то имена царей, то перечень сражений. А еще иногда он заставляет меня зубрить наизусть какую-нибудь речь. Послушай: «Учи его тому, что сказано в прошлом, тогда он подаст хороший пример детям сановников, а точность и здравое суждение войдут в его разум. Говори ему, ибо никто не рождается мудрым».

— Хм. И что это значит?

— Я не знаю. Это из «Поучений Птахотпа», — бойко ответил мальчик. — А вот еще: «Не кичись своими познаниями, но поделись с невежественным человеком, как с ученым. Хорошая речь более редка, чем малахит, однако и его рабыни используют для растирания зерна».

Да, так можно вообразить, будто и в Канопе сокрыты зерна мудрости. Впрочем, ясно другое — Аполлония пора заменить. Стар уже, а мальчику нужен наставник помоложе.

Я намазала фиговую пасту на мой хлеб и с серьезным видом сказала:

— Ну что ж, мы должны следовать этим мудрым поучениям.

Тут за дверью послышался какой-то шум.

— Да, он здесь, но… — донесся голос Хармионы.

В следующий момент, прежде чем она успела доложить о его приходе, в комнату вошел Антоний.

Он выглядел свежим и отдохнувшим, никакого намека на головную боль или что-то в этом роде. Я уставилась на него в изумлении.

— Приветствую, ваше величество, — сказал он, обратившись непосредственно к Цезариону, а мне кивнул и подмигнул. — Мне вот подумалось: день сегодня ветреный, прохладный, и ты, наверное, скучаешь. Давненько под парусом не ходил и на лошадках не катался, а?

Да уж, мальчишек Антоний понимал прекрасно. Во многом благодаря тому, что и сам в душе оставался таковым.

— О да, уроки — это так утомительно! — согласился Цезарион. — Они такие скучные!

— А как насчет того, чтобы попробовать другие уроки? — спросил Антоний, ловко выхватив из-под плаща маленький щит и меч. — Военное дело?

— Здорово! — воскликнул Цезарион, пожирая глазами оружие.

— Я заказал их специально для тебя, — сказал Антоний. — Клинок не заточен, так что тебе не придется беспокоиться, как бы не отрубить кому-нибудь голову.

Антоний рассмеялся. И тут я увидела, что он пришел не один. Следом за ним вошел еще Николай из Дамаска, который спокойно стоял в сторонке.

— В перерывах между сражениями этот человек, — Антоний указал на Николая, — будет рассказывать тебе истории, подходящие для мальчиков. Таких историй ты никогда не слышал — например, про персидских огненных бесов.

Не знаю, что там за «бесы», но для мальчишки они были явно интереснее покойных фараонов.

— Отлично! — воодушевился Цезарион, совершенно забыв о еде. — А когда мы пойдем тренироваться с мечом? Можно прямо сейчас? Можно?

— Как решит твоя мама. — Антоний кивнул головой в мою сторону: — Ты не против, если мы после обеда займемся боевыми искусствами? Думаю, твой мальчик — прирожденный солдат. Да и как иначе, если его отец — сам Цезарь, а мать — столь грозная и воинственная царица.

— Может быть, тебе следует поучить и меня? Я не очень хорошо владею мечом.

— Ночью ты владела им достаточно ловко.

Меч оставался у меня, и я поняла, что он просит вернуть его.

— С твоим мечом все в порядке. Хармиона, принеси его.

Когда Хармиона доставила меч, я передала его Антонию со словами:

— Носи с честью.

Вернулись они в сумерках. Цезарион, раскрасневшийся, возбужденный, облаченный в изготовленные по его росту панцирь и шлем, с боевым кличем бросился на занавеску и пронзил ее мечом.

— Теперь мы часто будем этим заниматься, — сказал Антоний. — Ему понравилось, а воинское искусство еще никому не мешало. В дворцовых покоях мальчику трудно стать настоящим мужчиной. Когда Цезарион станет постарше, он сможет пойти со мной в поход — не сражаться, конечно, но увидеть войну собственными глазами.

Я почувствовала, как у меня на глазах выступили горячие слезы. Именно этого и хотел бы для нашего мальчика Цезарь! О боги, как мне благодарить вас за Антония — человека, понимающего мальчиков и способного дать Цезариону то, чего не могу я. Ведь он прав: чему может научиться среди женщин и евнухов сын Цезаря, которому по его рождению предназначено место среди великих мужей?

— Спасибо тебе, — вымолвила я, не в состоянии сказать больше.


День проходил за днем. Теперь, в воспоминаниях, их круговращение видится мне ярким и многоцветным, чем-то вроде танца с шалями. Зима служила оправданием праздности, отстраненности от дел и забот. Amimetobioi — «неподражаемые» — на своих регулярных встречах старались превзойти друг друга в пьянстве, игре в кости и устройстве развлечений. Во дворце постоянно жарились на вертелах несколько быков, так что в любой час дня или ночи нагрянувшие без предупреждения гости могли рассчитывать на жаркое. И не только жаркое — у пекарей всегда были наготове изысканные медовые лепешки, изготовленные на разных, но равно драгоценных сортах меда: светлых — аттическом, родосском, карийском — и темных, из Испании и Каппадокии. Вина лились рекой — от липко-сладкого драгоценного прамнианского до яблочного с острова Тасос, вина из Библоса и хианского, разлитого в амфоры с печатью сфинкса. Охоту сменяли поездки на слонах или состязания на колесницах наперегонки с ручными гепардами. Эти звери вместе с нами проносились по широким улицам города и выбегали за стены к песчаным грядам.

Иногда мы с Антонием вдвоем, без сопровождения, бродили по ночным улицам Александрии, ничем не выделяясь среди простых людей. Тем самым мы получали возможность прислушаться к разговорам, песням и перебранкам горожан, понаблюдать за их повседневной жизнью. По возвращении мы порой устраивали переодевание и дома: он наряжался куртизанкой, а я изображала ищущего утех мужчину. Играм я предавалась с тем же азартом, с каким Цезарион изучал военные искусства. Эти дни подарили мне детство, которого в должное время я была лишена. Во всяком случае, не припоминаю, чтобы прежде у меня находилось время для беззаботного и шаловливого веселья.

Поздно ночью, когда мы оставались вдвоем в темноте спальни, мне казалось, что там сосредоточивался весь мир. Все прочее отступало, не дерзая посягнуть на наше уединение.

— Не понимаю, как я жил до тебя, — обронил он однажды, пробегая пальцами по моей спине.

— Не думаю, что ты томился в одиночестве, — заметила я, не испытывая при этом ни малейшей ревности к своим предшественницам.

— Нет, не в одиночестве. — Он тихонько рассмеялся. — Но все это было лишь преддверием. Тогда, конечно, я этого не понимал, но теперь вижу: я всегда грезил о встрече с тобой.

Я вздохнула и повернула голову, счастливо покоившуюся на его плече.

— Грезы… Мне кажется, что и это грезы. Эта спальня, эта постель — наше волшебное царство.

— Царство, где мы с тобой — и царь с царицей, и единственные обитатели, — подхватил Антоний, пробегая кончиками пальцев по линии моего носа и губ. — Особенное царство.

— О, Антоний, я люблю тебя! — вырвались сами собой слова. — Ты освободил меня.

— Как можно освободить царицу? — спросил он.

— Ты открыл для меня истинную свободу — вольно цветущий сад земных радостей.

Да, с тех пор как он приехал, я все время бродила по такому саду с диковинными пышными цветами, чьи бутоны раскрываются ради моего удовольствия всякий раз, когда я прохожу мимо. Сад, где всегда найдется тень, прохладный туман или уютная беседка за поворотом дорожки.

— Я бы назвал их неземными радостями, — сказал он. — Ибо ничто не происходит на земле без наших усилий, моя любовь. — Он повернулся ко мне и поцеловал меня долгим поцелуем. — Даже это.

И мне действительно потребовалось усилие, чтобы поднять голову.


Однако ни одна зима не бесконечна, и с приближением весны море постепенно успокаивалось. Становилось теплее, ветра слабели, дело шло к открытию навигации. Но если прежде я всегда ждала весны с нетерпением, то теперь я ее страшилась, опасаясь вторжения внешнего мира в мое замкнутое волшебное царство. Мне хотелось остаться в нем вечно. Во всяком случае, до тех пор, пока я не наполнюсь любовью так, что сама воскликну — довольно!

До этого было еще далеко, когда в порт пробились первые корабли из Италии и Сирии. Они доставили римских военных курьеров, сообщивших Антонию, увы, невеселые новости.

— Все валится в преисподнюю! — заявил он, качая головой, когда я пришла к нему.

У его ног валялись скомканные донесения из Рима и Тира.

— Что это? — Я нагнулась, чтобы поднять их.

— В Италии война, — промолвил Антоний. — Моя жена…

Он умолк.

Да, волшебному царству грез настал конец. К нам бесцеремонно вломился внешний мир.

— Похоже, моя жена Фульвия и мой брат Люций развязали войну против Октавиана.

— Почему?

Я стала читать письмо, но оно было очень длинным.

— Сложно объяснить. По-видимому, они почувствовали, что Октавиан решил воспользоваться своим положением, чтобы устроить своих ветеранов, дать им лучшие земли и так завоевать популярность. В том числе и за мой счет. Короче говоря, они выступили против него, а в результате оказались осажденными в Перузии. — Он пробежал пятерней по волосам. — Мои легионы находятся поблизости, но без моего приказа на помощь не выступили. И это хорошо.

— Что же хорошего? — не поняла я. — В поражении ничего хорошего нет.

— Что хорошего? — Антоний удивился. — Да то, что наш договор с Октавианом не нарушен! Мы ведь с ним союзники, помнишь? Мы положили конец гражданским войнам.

— Похоже, не положили. — Я помолчала. — И какие же вы союзники, если он пытается опорочить тебя, подняться за твой счет.

Антоний нахмурился.

— Он не пытается опорочить меня, просто он… он только…

— Тогда зачем Фульвия и Люций выступили против него?

— Наверное, они слишком беспокоятся о моих правах.

Похоже, самым горячим защитником Октавиана стал Антоний.

— А ты уверен, что Октавиан вел себя безупречно? Что он вне подозрений?

— Рано делать выводы, у меня слишком мало информации. Но это далеко не все новости. И не самые худшие. Читай, ты все поймешь.

Он поднял и вручил мне второе письмо. Его содержание и впрямь было ужасным. Я убедилась в этом, пробежав его взглядом.

Парфяне вторглись в Сирию, убили назначенного Антонием префекта Сакса и даже захватили Иерусалим. Все опорные пункты, кроме Тира, утрачены, два расквартированных в Сирии легиона разгромлены. Их орлы достались парфянам, в дополнение к трофеям, захваченным у Красса.

— О, легионы! — воскликнул Антоний. — Какой позор!

Подвластные царьки, еще прошлой осенью подобострастно выражавшие ему свою преданность, не очень-то стремились проявить ее на деле. Может быть, пришла пора их заменить.

— Только Ирод действовал активно, — сказал Антоний. — Сумел выйти из затруднительного положения и удержать Масаду. — Он сокрушенно покачал головой. — Меня втянули в войну на два фронта.


Война в Италии была не масштабной, но неприятной. В ней преобладали не сражения, а оскорбления и насмешки. Октавиан опустился до того, что позволил пращникам метать во вражеский лагерь ядра с надписью «подарочек для Фульвии», а для усиления эффекта распространил неприличный стишок.

Покуда Антоний резвится с Глафирой,

В Италии Фульвия бесится с жиру.

Чтоб трахнуться, лезет войной на меня,

Но игры подобные не для меня.

И Маний туда же — меня, мол, потрахай!

Но нет, никому не хочу я потрафить.

«Иль трахай, иль бейся!» — она мне орет.

Но выбор за мной, значит — войско вперед.

Мне жизни дороже мой пенис пригожий.

Пусть трубы ревут — да и Фульвия тоже.

Должно быть, он в отчаянии, раз раскрывает свои истинные пристрастия. Антонию, похоже, стишки показались забавными.

— Октавиан развелся с Клавдией, — вдруг сказал он. — Должно быть, он точно повернул против меня.

— Ты о чем? — не поняла я.

— Он считает разумным скреплять политические отношения семейными связями. Когда мы стали триумвирами, он выразил желание породниться со мной. И я выдал за него Клавдию, дочь Фульвии от предыдущего брака — у нас-то с ней были только маленькие сыновья. Вот мы и породнились.

— Надо же. Даже не знала, что он женат.

Честно говоря, я не могла представить себе Октавиана женатым.

— Был женат. Теперь развелся и отослал Клавдию Фульвии. Заявляя при этом, что возвращает ее нетронутой. Девственницей! После трех лет брака!

— Должно быть, он все спланировал заранее, — промолвила я, дивясь такой прозорливости в сочетании с невероятным, почти нечеловеческим самообладанием. — Ему свойственно продумывать все наперед.

Антоний покачал головой.

— Какое поразительное… хладнокровие.

— Да, он грозный враг.

Должна признаться, что я всегда недооценивала Октавиана. Даже тогда, когда мне казалось, что я переоцениваю его. Никто другой не мог сравниться с ним в твердости, неумолимости, неотступном упорстве в достижении цели. Мне вспомнилось, как он, преодолевая любые препоны, ехал до Цезаря после кораблекрушения — и добрался! Таков Октавиан — выползающий из-под обломков разбитого корабля, слабый, больной, еле живой, но все равно получающий свое.

Я поежилась.

— Он мне не враг, — решительно возразил Антоний. — Перестань называть его так.


Теперь новости изливались на нас потоком. В Кампании разразилось восстание рабов. Октавиан подавил его, но в результате этих военных действий множество людей из самых разных общественных слоев покинули свои дома и бежали под защиту мятежного царя пиратов Секста Помпея, фактически правившего Сардинией и Сицилией. Даже мать Антония присоединилась к ним.

— Моя мать вынуждена бежать, опасаясь за свою безопасность! — сокрушался Антоний. — Какой позор!

— Так покончи с этим, — заявила я. — Призови Октавиана к порядку!

— Но виноват не Октавиан, а Фульвия. Она не только подняла против него легионы, но выпустила в обращение собственные монеты!

Я не удивилась: неистовая Фульвия способна на все.

— Она делает это ради тебя!

— Ты так думаешь? — Он резко повернулся ко мне. — В известном смысле, да: это делается ради того, чтобы выманить меня из Египта. То есть из-за тебя!

— Значит, она готова поднять войска и поставить под угрозу твои интересы, лишь бы отобрать тебя у меня? Странный способ проявить любовь.

— Ты ее не знаешь.

— А мне кажется, знаю.

Я вспомнила рассказы о ее кровожадности и мстительности.

— Лучше тебе знать о ней поменьше и никогда к ней не приближаться.

— Разведись с ней! — неожиданно потребовала я.

— Что?

Антоний уставился на меня в растерянности.

— Ты сам говоришь, что она действует тебе во вред, — промолвила я, размышляя вслух. — Фульвия амбициозна, а поскольку удовлетворить свои амбиции может только через тебя, готова на многое ради твоего возвышения. Не могу не признать: в отличие от тебя она понимает, какая опасность исходит от Октавиана. Но для тебя Фульвия не более чем помеха. Она не поможет тебе добиться того, что должно быть твоим. А я помогу.

— Это что, предложение?

Антоний еще пытался обратить все в шутку.

— Объедини твои силы с моими, — ответила я. — Давай посмотрим, что я могу тебе предложить. Не пару наспех набранных легионов, а средства, которых хватит, чтобы содержать пятьдесят легионов и целый флот. С твоим именем и моими ресурсами ты получишь такую армию, какую пожелаешь. — Я схватила его за мускулистую руку. — Воспари так высоко, как тебе подобает!

— Я повторяю свой вопрос: это предложение? — промолвил он, стараясь перевести разговор в русло любовной игры.

— Да, — без обиняков сказала я. — Женись на мне. Мы объединим наши силы, и я никогда не предам тебя и не покину. Я смогу дать тебе все, чего ты захочешь.

— Все, чего захочу? Но я не желаю большего, чем то, что уже есть у меня.

— Однако ты рискуешь лишиться этого. Хотя бы ради сохранения имеющегося тебе придется потянуться за большим.

— Я не Цезарь, — проговорил он после недолгого раздумья. — То, от чего трепетало его сердце, меня не искушает. Если ты думаешь, что нашла второго Цезаря, я должен разочаровать тебя.

— Мне не нужен второй Цезарь. Мне нужен Антоний, занимающий то положение, какого заслуживает. Не довольствуйся меньшим, чем предназначено тебе судьбой.

— Да, звучит возвышенно: судьба, предназначение. Но мне следует подумать о том, что это означает в действительности.

— Неужели союз со мной внушает тебе отвращение?

Он рассмеялся.

— Как ты можешь так говорить?

— Ты ведешь себя так, будто хочешь отстраниться.

Он промолчал.

Я выдержала паузу, а потом заявила:

— Будь осторожен, а не то я сама могу сговориться с Октавианом! Он колебаться не будет, ибо алчет славы и готов добиваться ее любой ценой.

— Надеюсь, ты шутишь.

На сей раз Антоний выглядел встревоженным. Похоже, мне удалось задеть его за живое.

— Я никогда не выйду за Октавиана, — торопливо заверила его я. — Если только не получу гарантии, что он будет обращаться со мной как с Клавдией.

— Ну уж нет, гарантий ты не получишь. Я знаю, что он пылает к тебе страстью.

— С чего ты взял?

Для меня такое заявление стало полной неожиданностью.

— По всему видно. И знай: скорее я предпочту убить тебя, чем дам ему возможность удовлетворить эту страсть!

Час от часу не легче. Собственническая ревность Антония оказалась для меня таким же открытием, как и вожделение Октавиана.

— Тогда оставь меня себе. Легально, — настаивала я.

— Наш брак не признают в Риме.

Да, я слышала это и раньше. Но будь я его единственной женой, Риму пришлось бы со мной считаться.

— Итак, я предложила — ты отказался.

Я встала, собираясь уходить, и как можно более непринужденно добавила:

— Твой отказ ранит меня.

— Я не отказываюсь. Просто в политическом отношении…

— Знаю. Наше волшебное царство заканчивается там, где начинается политика.


В ту ночь я мерила шагами комнату, пока встревоженная Хармиона не осведомилась, дать ли мне снотворного. Мне, однако, требовалось не забытье, а нечто противоположное: способность мыслить ясно, четко, логично — как никогда раньше.

Антоний получил возможность, какая представляется раз в жизни и далеко не каждому. Если бы Цезарь, несмотря на все разговоры о Фортуне, не нашел смелости ухватить удачу за хвост, он бы остался сидеть на обочине дороги. Но он схватил ее, не дал ей вырваться, и в результате родился новый мировой порядок. Началось преобразование мира, которое никто уже не повернет вспять.

Рим установил господство и над миром Запада, и над частью Востока. Разумеется, легче захватить девственные земли — такие, как Галлия, — населенные примитивными племенами, чем покорить царства, существовавшие с незапамятных времен: Вавилон, Сирию, Аравию. И Египет, древнейшее и крупнейшее из всех. Что мог сделать с ними Рим? Они никогда бы не стали подлинной его частью, не перешли на латынь, не восприняли римский образ мысли. Однако Рим стремился именно к такому исходу. Следом за солдатами являлись чиновники, сборщики налогов, земледельцы, строители дорог и акведуков, и все они, с невероятным упорством и пугающей эффективностью, проходились плугом преобразований по ниве традиций, безжалостно выкорчевывая то, что казалось лишним в наступающей новой эре.

Александр строил свою державу иначе: он пытался выковать новый народ на основе старых, старался ничего не утратить, но сохранить в целости. Цезарь во многом походил на Александра, и его слишком широкие, по меркам косного Рима, взгляды стали одной из причин его гибели. А вот Октавиан — типичный римлянин, чье видение мира ограничено рамками Рима или, в крайнем случае, Италии. Если его подход станет доминирующим, Восток увянет и умрет, вытоптанный подкованными сапогами римских солдат.

А Антоний? Широтой взглядов и терпимостью он напоминал Цезаря. У него не имелось предубеждения против «неримского». В Риме его пристрастие к наряду Диониса вызывало насмешки, а у восточных подданных порождало симпатии. Он с уважением относился к чужим обычаям, верованиям и традициям. Он был единственным из римлян, кто практически перестал носить тогу. Даже Цезарь не зашел так далеко.

Глядя на мигающий огонь маяка, я вспомнила о том, что сейчас именно Александрия является средоточием духа и мудрости эллинского мира. Ее звезда не должна погаснуть. Но если Октавиан возьмет верх, такой исход станет весьма вероятен.

Империей не могут управлять два человека: в итоге один из них непременно посягнет на верховную власть. Октавиан на это способен, без сомнений. Но ему потребуется время, чтобы накопить силы. Начнись противостояние сейчас, он проиграет.

А вот у нас с Антонием есть шанс продолжить дело Цезаря. Тезис о невозможности одновременного правления двоих не относится к семейной чете: мужу и жене ничто не мешает править совместно. Я держала под рукой народы Востока, Антоний — западные провинции. А наши дети встали бы во главе державы, населенной новым народом — подлинными гражданами мира.

Наши дети… Ибо, как я только что поняла, у нас должен родиться ребенок. Он будет носить мантию обоих миров, и западного, и восточного, не разделяя их.

На тот момент Антоний имел наивысший авторитет во всем цивилизованном мире — мститель за Цезаря, победитель при Филиппах, старший партнер Октавиана. Ему оставалось лишь протянуть руку за высшей властью — и разве он не должен сделать это, хотя бы во имя процветания Ойкумены? И разве я, верная его соратница, не помогла бы ему, уравновешивая на весах мирового баланса груз Рима и Запада? Почему же я не в силах объяснить ему это так, чтобы он согласился?

Я опустилась на кровать.

Слишком уж он скромен в желаниях, слишком порядочен, слишком следует своим обязательствам перед Октавианом и триумвиратом (которому суждено испустить дух уже через три года). Октавиан, не теряя зря времени, набирает силу. Что будет, когда он ее наберет? Сила не появляется из ниоткуда, а добывается за чужой счет: усиление Октавиана означает ослабление Антония.

«Ох, Антоний, — мысленно взывала я, — пробудись! Возьми то, что дает тебе судьба! Она никогда не предлагает дважды».

Глава 13

— Пойдем со мной, — предложила я Антонию утром, спустя два дня после того разговора.

Я задумала познакомить его с хозяйством и системой управления Египта. Я надеялась, что это внушит ему желание принять мое предложение. Он не задавал вопросов, однако, пока мы ехали на колеснице, смотрел на меня с недоумением.

— Ну, и зачем ты меня сюда привезла? — спросил Антоний, когда колесница остановилась перед большим складским зданием.

У входа нас поджидал Эпафродит со своими помощниками.

— Хочу кое-что тебе показать, — ответила я. — Это даст тебе почву для размышлений, чтобы принять решение относительно будущих действий. Надеюсь, обдуманное решение.

Мы вошли в подобное пещере помещение, где было заметно теплее, чем на продуваемых морскими ветрами улицах. Окна давали достаточно света, чтобы разглядеть все необходимое, включая изящную осанку и изысканность черт Эпафродита. Я по-прежнему считала его самым красивым мужчиной, какого мне доводилось видеть во плоти. Статуи не в счет, поскольку в них воплощено лишь желание скульптора.

Антоний нетерпеливо переминался. При виде громоздившихся амфор и мешков с шерстью он закатил глаза.

— Это мой самый доверенный казначей Эпафродит, — представила я. — У него есть и иудейское имя, но мне не велено его использовать.

Мне подумалось, что эта ремарка позволит разрядить обстановку.

Эпафродит поклонился.

— Большая честь для меня — видеть воочию одного из трех столпов мира, — промолвил он и поклонился снова.

— Получается тройной свод, — отметила я. — Но несущая опора только одна, остальные лишь вспомогательные. Ничто не покоится на трех столпах сразу.

Эпафродит поднял брови.

— Чтобы столп стоял несокрушимо, нужен еще и дренаж, а чтобы поддерживать его, требуется немалая сила. Добро пожаловать, благородный Антоний. Я давно мечтал с тобой увидеться. Надеюсь, тебе нравится наш город?

— Да, разумеется.

Далее несколько минут занял обмен любезностями.

Наконец я поняла, что с приветствиями пора вежливо покончить.

— Мне хотелось бы познакомить благородного Антония с финансовой системой Египта, — сказала я. — А еще пусть ему покажут наши богатства. Закрома с зерном, продовольственные склады, маслобойни, верфи, торговый флот, хранилища папируса, шерсти, соли, соды, пряностей. И книги, в которых ведется учет товаров.

Эпафродит смутился.

— Осмелюсь напомнить царице, что на знакомство со всем этим потребуется много дней. Располагает ли благороднейший Антоний свободным временем?

— Чтобы увидеть то, что необходимо, время у меня найдется, — заявил Антоний.

— И начнем мы с краткого рассказа о том, как организовано хозяйство страны, — вставила я.

— Очень хорошо. — Эпафродит прокашлялся. — Должен сказать, что несколько лет назад, принимая эту должность, я не представлял себе в полной мере всей грандиозности масштабов того, чем мне предстоит заняться. На первый взгляд суть нашей хозяйственной системы проста: вся земля и все ее плоды принадлежат царице. Частной собственности, по существу, нет — государство надзирает за всем.

Он помолчал, видимо дожидаясь реакции Антония, а когда таковой не последовало, продолжил:

— Так повелось в Египте испокон веку. Этот порядок существовал при фараонах, сохранился он и при Птолемеях. Конечно, царица не владеет ничем непосредственно, но все подпадает под ее юрисдикцию. Поток зерна почти так же могуч, как сам Нил, он стекается отовсюду в царское зернохранилище Александрии. Мы собираем и другие продукты: бобы, тыквы, лук, оливки, финики, фиги, миндаль. Одного только зерна в нашу казну поступает двадцать миллионов мер в год.

— Сколько? — Антоний решил, что ослышался.

— Двадцать миллионов мер ложатся ежегодно к ногам Клеопатры, — повторил Эпафродит. — Разумеется, я выражаюсь фигурально.

— О боги! — только и смог вымолвить Антоний.

Его можно было понять: Риму приходилось ввозить пшеницу, а в последнее время, в связи с морским разбоем, учиняемым пиратами Помпея, дело дошло до продовольственных бунтов.

— Двадцать миллионов мер… — Антоний покачал головой.

— Мы потом посетим зернохранилище, — пообещала я.

Мне хотелось, чтобы он увидел эту гору хлеба собственными глазами.

— Есть еще царская монополия на шерсть, — сказал Эпафродит. — Мы преуспели в разведении овец из Аравии и Милета. Овцы дают столько шерсти, что мы вывозим ее и в другие страны. Разумеется, прядильные и ткацкие мастерские работают под нашим контролем.

— Не помню, говорила ли я тебе, что у меня есть собственные мастерские по выделке ковров, — сказала я Антонию как бы между делом. — Знаешь, ковры с царской печатью пользуются большим спросом. Наверное, из-за истории с Цезарем, — у меня вырвался смешок, — в представлении людей я как-то связана с коврами. Раскупают мои ковры очень охотно.

— Дело приносит неплохой доход, — подтвердил Эпафродит. — Впрочем, прибыль направляется на помощь нуждающимся.

— Да, и в этом году я предполагаю направить часть средств в Каноп, — сказала я.

Мне казалось, что разумная помощь поможет сменить род занятий тем, кто из-за бедственного положения трудится на ниве порока.

— И масло, — подсказала я Эпафродиту.

— Ах да, масло. Это еще одна царская монополия: каждый год власти указывают крестьянам, сколько земли отвести под масличные культуры. Урожай сдают на казенные приемные пункты, отжим производят на казенных давильнях, конечный продукт поступает на казенные склады. Пойдем, это здесь, рядом.

Он жестом пригласил нас следовать за ним в соседний склад. Пройдя мимо множества стройных амфор с вином, мы оказались среди округлых сосудов с маслом. Ряды их, словно шеренги упитанных солдат, уходили вдаль.

— Это кунжутное масло высочайшего качества, — пояснил Эпафродит, указывая на тысячи сосудов. — А здесь отжим из кротона. Вот там льняное, дальше — из сафлора и колоцинта.

— И все твое? — выдохнул Антоний.

— Все мое, — сказала я. — Точнее, мне достается прибыль от его продажи. Самой мне столько не нужно даже на прокорм «неподражаемых».

— Мы продаем масло по твердым ценам купцам, сотрудничающим с казной, — пояснил Эпафродит, — а привозное облагаем половинным налогом.

— Кроме того, мы взимаем двухпроцентный портовый сбор, а если иноземное масло направляют вверх по Нилу, к пошлине добавляется еще двенадцать процентов. В результате привозное масло не может конкурировать с царским. Если его и покупают, то лишь очень богатые люди, и не на продажу, а для личных нужд, в весьма ограниченном количестве, — дополнила я.

— Похоже, ты все предусмотрела, — заметил Антоний.

— Не я, дорогой. Так сложилось веками. Как ты думаешь, Эпафродит, не показать ли нам Антонию склады папируса? Тоже царская монополия.

— Конечно, — улыбнулся Эпафродит. — Разве существует что-либо более египетское, чем папирус?

— Может быть, перед уходом мы покажем гостю еще кое-какие счетные книги? — предложила я. — Кстати, казне принадлежат самые большие стада скота и мастерские по выделке кож. А также четвертая часть улова рыбы и добычи меда.

Антоний снова покачал головой.

— А есть в Египте хоть что-нибудь, что не подвластно казне?

— Ну, по большому счету ничего. Мы держим на Ниле собственный грузовой флот, нам принадлежат рудники, карьеры и солеварни. Чтобы ловить рыбу, разводить пчел или варить пиво, необходимо получить разрешение. Шестая часть урожая виноградников идет в доход государству. Ввозить изысканные греческие вина не запрещается, но чтобы это не загубило местное виноделие, мы облагаем их пошлиной в треть стоимости.

— Однако при твоем дворе, — заметил Антоний, — греческие вина льются рекой.

— Конечно. А почему бы и нет? Получаемый доход мы используем и на то, чтобы себя побаловать. Зачем лишаться удовольствий?

— Это верно.

— Кстати, — промолвил Эпафродит, — за стеной находится винный склад. Там собраны лучшие наши вина из Дельты. Пойдем взглянем.

Мы прошли в соседнее хранилище.

— Конечно, — продолжил иудей, — вина с Лесбоса или Хиоса превосходят наши. Но и здешние — например, вот это — весьма недурны. Мареотийское белое отличается особой сладостью.

Мы шли вдоль длинных рядов амфор, и Антоний взирал на них как завороженный.

— Сорта вин легко различить по печатям на горлышках. Вот фениотийское: бледно-желтого цвета, густое, тягучее. Его хорошо пить, смешивая с чистой водой.

— Но в первую очередь тебе следует обратить внимание на то, как поставлено у нас казначейское дело, — сказала я Антонию. — Издать указ о сборе податей или пошлин может любой правитель, это немудрено. Добиться того, чтобы все положенные деньги доходили до казны, куда сложнее. Впрочем, ты и сам, наверное, понимаешь.

— Еще как, — со вздохом подтвердил Антоний. — Признаюсь, здесь мне пришлось столкнуться с немалыми трудностями.

Собственно говоря, он и на Восток прибыл прежде всего для того, чтобы собрать денег и расплатиться за последнюю войну. Сбор шел трудно.

— Может, у тебя есть секрет…

— Секрет — в регулярных переписях. Мы стараемся проводить их ежегодно, в крайнем случае раз в два года.

— О боги! — Антоний снова вздохнул. — И как тебе это удается?

— Прежде всего мы стараемся не воевать. Для успешного ведения хозяйства желателен мир.

— Верная мысль, — одобрительно промолвил Антоний. — Хорошо, что в Риме удалось покончить с гражданскими войнами.

Мне утверждение показалось спорным, но возражать я не стала. Если обсуждать эту тему, то с глазу на глаз.

— Хорошо, если так, — сказала я. — А сейчас отправимся в зернохранилище.

Снаружи нас ждала колесница, еще одну подогнали для Эпафродита. Указывая дорогу, он двинулся впереди, выехал с припортовой территории и свернул к той части города, что прилегала к внутренней гавани, питаемой каналом. Большая часть хлебной продукции прибывала через озеро Мареотис и нильский канал. В устье проходившего через весь город канала корабли разгружались, и там же неподалеку находились зернохранилища — как александрийский вариант пирамид.

Эпафродит остановил колесницу перед самым большим зернохранилищем, сложенным из известняка. У массивных железных дверей, запертых изнутри на тяжелые засовы, стояли двое стражников в доспехах. Караульные подали знак хранителю, изнутри донесся звук соскользнувшего засова, и двери медленно распахнулись.

Благодаря проникавшим сквозь окна солнечным лучам в помещении мерцала золотистая дымка. Провеянное зерно наполняло воздух сухим сладковатым запахом.

По центру пролегала дорожка, огражденная с обеих сторон деревянными заборами — они сдерживали натиск золотого океана пшеницы, простиравшегося вдаль, до стен хранилища. Представив себе, как дерево прогибается, трещит, потом ломается под напором зерна и нас с головой затапливают золотистые волны, я поежилась.

Антоний примолк и беспрерывно озирался по сторонам.

— Такие же зернохранилища сооружены для ячменя и проса, — сказала я. — Есть еще специальные склады для фиг, фиников и миндаля. Хочешь заглянуть туда?

— Нет, — ответил Антоний. — Уверен, они различаются лишь по цвету и запаху содержимого.

— Но ты обязательно должен посмотреть на мое любимое хранилище пряностей! — не унималась я. — В детстве я, бывало, упрашивала отца отвести меня туда. Там такие запахи — как растворенные в воздухе драгоценности! Пожалуйста, пойдем! Если, конечно, тебе интересно знать, что приводит меня в восторг.

— Еще как интересно! — тут же заявил Антоний, не найдя возражений против такого довода. — Я обязан знать обо всем, что способно тебя порадовать.

Эпафродит, во время нашей беседы скромно смотревший на носки своих туфель, пробормотал что-то вроде «ну, тогда идем». Он вывел нас из зернохранилища, и вскоре мы вошли в квадратное каменное здание, служившее складом для драгоценных привозных специй. Возле его дверей и вентиляционных шахт стоял караул не из двух, а из десяти солдат, ибо пряности служили постоянным искушением для воров: при малом объеме и весе они были очень дороги.

Внутри царило невообразимое смешение ароматов. Высоко над головой виднелись зарешеченные отверстия воздуховодов, но они лишь выпускали наружу избыточное тепло. Свету приходилось преодолевать долгий путь, прежде чем добраться до пола, так что наше зрение не сразу приспособилось к сумраку. А к безумству ароматов приспособиться было невозможно: обоняние подавило все прочие чувства, и я отдалась ему, погрузившись в ароматическое облако.

— Пряности поступают с Востока караванными путями, — пояснил Эпафродит. — А уж мы распространяем их по остальному миру, выручая двойную цену. Конечно, не все идет в Александрию — некоторые караваны продолжают путь к Черному морю, а другие следуют в Дамаск, — но большая часть рынка принадлежит нам. Что естественно: в отличие от того же Дамаска у нас есть морской порт. Мы способны надежно и недорого доставить груз хоть на край света.

— Вы, похоже, держите мировую торговлю за горло, — сказал Антоний. — У бедного Рима нет даже собственной морской гавани, а до причалов Путеоли более ста миль.

— Да, в Александрии есть множество неоспоримых преимуществ, — с нажимом проговорила я, надеясь, что мои слова ему запомнятся. — А сейчас давай сделаем то, что я очень люблю: пройдемся мимо секций и постараемся угадать по запаху, что там лежит. Веди нас, Эпафродит.

Чтобы все было честно, я одной рукой прикрыла глаза, а другую подала Эпафродиту. Антоний шел рядом.

— Ну, тут и угадывать нечего, — заявила я, когда мой проводник остановился в первый раз. — Кардамон. Верно?

— Так оно и есть, — подтвердил Эпафродит. — Он хранится в деревянных ящиках, но запах так силен, что проникает повсюду.

Ящики громоздились почти до потолка, и содержимое каждого из них стоило огромных денег.

Дальше мы прошли мимо корицы (опознать ее было несложно), а также кассии и перца — с ними дело обстояло сложнее. В одном углу громоздились мешки с шафраном.

— Надо же, шафран — и мешками! — изумился Антоний. — Я и вообразить такого не мог.

— Да. Требуется почти двести цветков, чтобы получилась щепотка, — сказала я.

— Неудивительно, что этот склад так усиленно охраняют, — заметил Антоний.

В дальнем углу здания находились мешки и емкости с другими пряностями — тмином, куркумой, анисом, кориандром. К тому времени наши носы настолько онемели, что уже ничего не различали.

— Все ванны Рима не сумели бы смыть эти ароматы и запахи с моей кожи, — промолвил Антоний. — Чувствую, я пропитался ими до костей.

Он рассмеялся и похлопал туникой, словно журавль крыльями. Когда мы вышли наружу, воздух показался на удивление разреженным и пресным.

— Как насчет папируса? — спросила я Антония.

— Да, это было бы интересно, — согласился он.

Мы отправились в башню, где в сухости (благодаря впитывающему влагу натру) на полках лежали несчетные листы папируса, защищенные таким образом от гниения, грибка или плесени.

— Чистые свитки, — произнес Антоний. — Интересно, какими глупостями их испишут?

— Они как новорожденные младенцы, — сказала я, взяв с полки образец писчего материала высочайшего качества. — Их будущее зависти от того, в чьи руки они попадут. Вот, например. Этот лист пригоден и для цифр, и для высокой поэзии, но его могут использовать и для подсчета домашних расходов.

— Для домашних расходных книг папирус столь высокого качества не покупают, — возразил Эпафродит. — Для них сойдет третий, даже четвертый сорт. Всего же есть семь сортов материала, низший из которых используется для школьных упражнений. Вот здесь сложены образцы.

Он указал на стопки листов, отличавшихся желтизной, толщиной и грубостью фактуры.

— Думаю, тебе следует доставить одну из наших податных книг во дворец, в мои покои, — сказала я Эпафродиту и, повернувшись к Антонию, добавила: — Если, конечно, ты не захочешь просмотреть их все.

— Нет, в этом нет необходимости. Я же не… как по-вашему называется главный казначей?

— Диокет. Ну что ж, тогда пойдем.

Один из чистых свитков — разумеется, лучшего качества — я взяла для Цезариона, а когда мы уже выходили, обратилась к Эпафродиту:

— Я чуть не забыла о своих золотых копях на границе с Нубией. Разумеется, все добываемое золото поступает мне. Антоний, хочешь взглянуть?

К моему удивлению, он покачал головой.

— Нет. Я знаю, как выглядит золото.

— Видел ли ты его грудами, а не в украшениях или монетах, а? Огромными грудами? — настаивала я.

Про себя же подумала, что Антоний — весьма необычный человек. Значит, дело может оказаться труднее, чем мне представлялось.


Ко времени нашего возвращения во дворец по земле уже тянулись косые тени. Показать, разумеется, мы успели далеко не все, но я надеялась, что увиденное произведет должное впечатление. Важно было не перестараться. К концу прогулки интерес Антония ослабел: способность к длительному сосредоточению явно не относилась к числу его сильных сторон. Очевидно, ему давно хотелось полежать в ванне, а потом развлечься пирушкой с «неподражаемыми». Но на сегодня пирушек не планировалось: я собиралась обратиться к Антонию с наиважнейшей просьбой и хотела, чтоб этот вечер он провел со мной одной.

Я взяла его за руку и вывела на зеленый луг между дворцовыми зданиями. Потом я сказала, что хочу показать ему еще одно строение.

— О, довольно строений! — взмолился он и даже попытался отпрянуть.

— Пожалуйста! — настаивала я. — Оно не такое, как другие.

— Брось ты. Что может быть особенного?

Мои слова, похоже, не пробудили в нем ни малейшего любопытства.

— Да, особенное! Это моя гробница. Мой мавзолей. Он связан с храмом Исиды, что надзирает за морем…

— Какая гадость! Тебе всего двадцать девять, и ты строишь себе гробницу!

Он выглядел ужаснувшимся.

— Не забывай: это Египет. Гробницы у нас в моде.

Мою гробницу начали возводить сразу же по моем возвращении, после смерти Цезаря. К тому времени я уже слишком хорошо осознавала, что смертна.

Я потащила его дальше по прохладному ковру зеленой травы и ранних полевых цветов. Мы подошли к величественному мраморному сооружению с высокими ступеньками и воротами из красного полированного порфира, по обе стороны которых несли стражу сфинксы. Правда, здание было закончено лишь наполовину и пока не имело ни второго этажа, ни крыши.

— В этом проеме установят особые двери. После того как двери закроют, их уже невозможно будет открыть. Они скользнут по пазам, встанут на место и навсегда отгородят усыпальницу от мира.

— И зачем ты мне это показываешь? — Антоний поморщился.

— Чтобы ты знал, где мое тело замуруют навеки вместе с моими сокровищами, если, конечно, сокровища не будут израсходованы раньше. Это решать тебе. Либо их потратят на достойное дело, либо погребут здесь.

— Я не имею отношения к твоим сокровищам. Мне они ни к чему.

— Тебе они нужны, — заверила я. — Очень нужны.


Стояла прохладная безлунная ночь. Мы ужинали вдвоем, Долго и неспешно. На столе были его любимые блюда: рыба, варенная на решетке в соусе из чернослива без косточек; вино с медом; любимый Антонием уксус; особо сочный виноград, Который всю зиму выдерживали в запечатанных сосудах с дождевой водой; яйца, запеченные на углях яблоневого дерева; медовый заварной крем и, конечно, хианское вино — столько, что хватило бы для наполнения небольшого бассейна. Ужин накрыли в моей личной трапезной, где стены были украшены инкрустациями в виде черепаховых полумесяцев. Когда Антоний, насытившись, с довольным видом развалился на ложе, я поняла — пора! Я встала, подошла к нему, села рядом, сплела свою руку с его пальцами, а другой рукой (скорее для себя, чем для него: мне нравилась его густая шевелюра) коснулась волос моего возлюбленного и очень тихо, хотя нас никто не мог подслушать, промолвила:

— Я хочу кое-что тебе показать.

— А не хватит ли на сегодня? — запротестовал Антоний. — Для одного дня более чем достаточно.

Но я уже соскользнула с ложа и принесла запертую на бронзовый замок шкатулку. Я откинула крышку и показала ему груду драгоценных камней — жемчужин, изумрудов, кораллов.

— Опусти туда руку, — сказала я и, взяв за запястье, буквально принудила его запустить пятерню в драгоценности.

Гладкие камешки скользили между пальцами, а когда он убрал руку, несколько штук отскочили и упали на пол. Я не стала подбирать.

— У меня их много, гораздо больше, чем здесь, — сказала я ему. — А еще полные кладовые с редчайшими породами древесины, слоновой костью, серебром и золотом. Все это отправится в мою гробницу.

— В каком случае? — спросил он. — Не думаю, что ты устроила бы подобное представление, если бы твердо решила замуровать сокровища в своем склепе.

— В том случае, если я не смогу найти им более достойного применения.

— Например? — выказал он намек на заинтересованность.

— Например, я могла бы купить для тебя целый мир.

Антоний рассмеялся.

— Дорогая, я уже говорил тебе: целый мир мне не нужен. Да и будь нужен, ты все равно не смогла бы его купить.

— Я могу купить солдат. Много солдат, а они поднесут тебе мир на блюде.

Я выдержала паузу, чтобы он мог осмыслить мои слова.

— Ты пойми: сокровища развязывают тебе руки. Тебе не надо торговаться с Октавианом из-за того, кому достанется тот или иной легион, тот или иной корабль. Ты можешь получить все, что пожелаешь, в том количестве, какое сочтешь нужным.

— А что получишь ты? Мне не верится, что такое щедрое предложение сделано просто так.

Теперь он заговорил как купец, хотя, как ни странно, вовсе не спешил жадно проглотить приманку.

— Я хочу поменяться местами с Октавианом, — призналась я.

Антоний оглушительно расхохотался.

— Неужели тебе приспичило стать хилой и хворой, с выцветшими волосенками? Летом для него слишком жарко, зимой — слишком холодно, он не может выйти из дома, чтобы не кутаться или не закрываться от солнца. Ходячее несчастье. Нашла кому завидовать!

— Но этот хилый и хворый человек, прячущийся и от солнца, и от ветерка, — мне вспомнились увеличивающие рост сандалии Октавиана, — хочет править миром. Разве не так? Он мнит себя преемником Цезаря, хотя и в подметки ему не годится! Если ты не положишь этому конец, его влияние будет расти, как разрастаются сорняки или плесень. Однажды ты обнаружишь, что корни твои подрыты и ствол сохнет, а Октавиан цветет и зеленеет.

Я выдержала паузу. Антоний молча ждал продолжения.

— Вырви этот сорняк, вырви, пока он не пустил корни слишком глубоко. Сделай это. Совершенно ясно, что в противном случае он поступит с тобой именно так.

Антоний по-прежнему молчал. Я не знала, насколько затронули его мои слова, и вынуждена была продолжить.

— Мир или уже попал, или склоняется под власть Рима. Почему бы тебе не облегчить этот процесс? Женись на мне. Мы станем соправителями и будем управлять миром вместе, ты — Западом, я — Востоком. Само местоположение Александрии делает ее идеальной и естественной столицей Средиземноморья. Разумеется, чтобы воплотить такой замысел в жизнь, нужны средства. Как ты имел возможность убедиться, они у нас имеются.

— Так вот ради чего это маленькое представление, — сказал он напряженным голосом. — Я, конечно, сразу понял, что это не простая экскурсия… Мог бы догадаться и об остальном. А твоя поездка в Тарс и приглашение меня сюда — части того же представления?

Увы, я поняла, что дело обернулось вовсе не так, как мне хотелось.

— Неправда! — пылко возразила я. — Конечно, я горжусь Египтом и хотела показать тебе мою родину. И побыть с тобой чуть подольше. Мысли о женитьбе и совместном правлении возникли у меня потом, когда я узнала о враждебных действиях Октавиана. Заранее ничего не планировалось.

— А мне кажется, дело было не так. Ты заманила меня сюда, довела до безумия твоими восточными ухищрениями — нарядами, благовониями, фокусами с освещением и прочими уловками. Одурачила меня и радовалась, ощущая свое могущество. Окажись на моем месте Октавиан, ты повела бы себя точно так же. Тебе нравится заманивать в силки мужчин — а уж кого и как, не столь важно.

Да как он смеет подозревать, будто я способна пойти на близость с человеком вроде Октавиана!

— Помнится, в Тарсе ты признался, что увлекся мною давно, задолго до того ужина на корабле и всех моих ухищрений.

— Это правда, давно. Потому что ты и раньше опутывала мужчин своими чарами.

Я не удержалась от смеха.

— Ты уж не обессудь, но не стоит приписывать собственное желание чьим-то чарам или ухищрениям. Когда ты впервые увидел меня в Александрии, мне было лишь четырнадцать, и заботили меня тогда не мужчины, а выживание. Позже, в Риме, я всецело принадлежала Цезарю и в мыслях не имела соблазнять ни тебя, ни кого-либо еще. Мне было не до охоты за мужчинами.

— Может быть, сознательно ты охоты и не вела, но это получается непроизвольно. Такое уж воздействие ты оказываешь.

И тут я поняла: он ревновал и хотел, чтобы его успокоили. Ох уж эта мужская слабость! Из всех мужчин ей не был подвержен только Цезарь.

Я коснулась его лица, но он отстранил мою руку и с обиженным видом отодвинулся.

— А сейчас ты пытаешься убедить меня изменить моему слову. Я принес клятву поддерживать триумвират, — не унимался Антоний. — Мужчина стоит столько же, сколько его слово.

— Я не пытаюсь заставить тебя изменить слову. Я предлагаю тебе свою жизнь и весь Египет. Неужели это достойно презрения? Ведь я и есть Египет. Все его богатства мои, каждая пальма, даже рябь на поверхности Нила — все принадлежит мне! Сегодня ты увидел последние неразграбленные сокровища Востока, и я предложила тебе их целиком. Такое не предлагали никому и никогда, во веки веков. Многие военачальники затевали войны, чтобы завладеть хотя бы толикой моих сокровищ, я же готова отдать тебе их полностью и добровольно. А ты не только не чувствуешь благодарности, но и оскорбляешь меня. «Ах, мое слово! — кричишь ты. — Ах, Октавиан! Ах, триумвират!» Что ж, ты прав в одном: если бы мне вздумалось обратиться к Октавиану, он бы не сглупил и повернулся ко мне спиной. Тогда от твоего драгоценного триумвирата вмиг не осталось бы и воспоминания. Значит, ты и впрямь глупец, но не потому что «дал себя заманить», а потому что отвергаешь мое предложение.

— Я, по-твоему, глупец! — ухватился за слово Антоний. — Вот какого ты обо мне мнения! Возможно, и так. Но у меня хватило ума не угодить в ловушку, которую ты приготовила для моей чести. Нет, по-твоему не бывать: я не стану твоим соправителем и не изменю клятве!

Помимо спора с ним я вела внутренний спор с собой: говорить ли ему, что у нас будет ребенок? Может быть, если бы я призналась, все обернулось бы иначе. Но презрение в его голосе и взгляде остановило меня. Антоний оскорбил меня, унизил, осыпал несправедливыми обвинениями, а я скажу ему о ребенке? Нет, ни за что!

Теперь-то мне ясно, что мое решение стало роковым, ибо навлекло на нас неисчислимые беды. Но кто обвинит обиженную женщину в том, что она не сумела совладать с порывом и задетая гордость пересилила все остальное? Я поджала губы, забрала шкатулку и, держась как можно более прямо, вышла из комнаты.


Конечно, в ту же ночь он пришел ко мне с покаянием. Постучался, попросил впустить, обнял меня, положил голову мне на колени и чуть не плакал, уверяя, что не хотел такой ссоры. Слетавшие с его уст пылкие заверения звучали искренне. Он являл собой воплощение ревности и смятения в сочетании с весьма своеобразным, на мой взгляд, представлением о верности и чести: жене изменял, не испытывая ни малейших; угрызений совести, но при мысли об измене Октавиану приходил в ужас.

— Прости меня, прости меня, — восклицал Антоний, прижимаясь лицом к моему животу. — Я просто… просто…

Я гладила его по волосам, испытывая странную отстраненность: слишком сильна была обида. Как он мог даже на миг, уголком сознания, подумать обо мне так?

— Все в порядке, — слышала я собственный успокаивающий голос. — Это не имеет значения…

— Еще как имеет! — Антоний был очень сильно расстроен. — Что на меня накатило, сам не пойму. Ты ведь знаешь, я тебя люблю.

— Да, конечно… — Ощущение отстраненности не прошло, но мне очень хотелось его утешить. — Не думай об этом.

— Да, да, конечно. Конечно, я верю тебе.

Я ждала, чтобы он ушел.

Он встал и поцеловал меня, и я поймала себя на том, что не желаю касаться его. Но я не оттолкнула его, опасаясь усугубить ситуацию и возбудить дополнительные подозрения.

— Докажи мне, что веришь, — твердил Антоний.

Я понимала, какие доказательства ему нужны, и хотя мне становилось тошно при одной мысли о близости, деваться было некуда.

— Да, конечно, — сказала я, взяла Антония за руку и повела его к его любимому месту, моей постели.

Доведенный до исступления собственными муками, чувством вины и ревностью, он любил меня с тем неистовством, которое прежде возносило меня на вершины счастья. Но не сейчас. В душе я оставалась холодна, не позволяя себе отдаться наслаждению. Обида моя была слишком сильна, чтобы исчезнуть от нескольких поцелуев и ласк.

Когда он ушел, я проводила взглядом его удалявшуюся спину и подумала:

«Сегодня ночью ты отверг целый мир».

Глава 14

Внешне все вернулось на круги своя и шло своим чередом. Антоний возобновил прежний разгульный и беззаботный образ жизни, веселился со своими «неподражаемыми» и, кажется, решил, что я тоже довольна и вполне счастлива. О том разговоре мы больше не вспоминали, словно его и не было.

Но игнорировать известия из внешнего мира не мог даже Антоний. Он допоздна засиживался за письмами, и я понимала, что новости поступают тревожные.

Антоний не сообщал о содержании этих депеш, однако у меня имелись свои источники информации. Я знала, что римский мир пребывает в смятении. Перузия пала, и Октавиан безжалостно расправлялся со всеми, осмелившимися воспротивиться власти триумвирата. Десятки людей преданы казни, старинный город сожжен дотла. Люций попал в плен, но Фульвии удалось скрыться вместе с полководцем Антония Мунацием Планком. Куда они сбежали, никто не знал.

Тем временем Антоний продолжал практиковаться с оружием — хороший знак — и рассылал письма.

При всей моей решимости не говорить больше о той горестной ссоре мысленно я возвращалась к ней вновь и вновь. Слова укора и новые доводы звучали в моем сознании, но я держала их при себе.

Однажды днем я случайно оказалось рядом, когда Антонию доставили очередное письмо. Не вскрыть его при мне означало бы выказать недоверие, на что он, разумеется, пойти не мог. Ему не хотелось знакомить меня с содержанием послания, но этого требовала элементарная вежливость.

Письмо было от Секста Помпея, который призывал Антония вступить в переговоры о заключении союза против Октавиана.

Я предлагаю защиту всем, кто бежит от тирана, — писал он. — Твоя благороднейшая мать Юлия, Тиберий Нерон, его жена Ливия и их маленький сын Тиберий вынуждены спасаться в моих владениях вместе со многими представителями виднейших римских фамилий. Они не желают преклонять колени перед мальчишкой, изображающим из себя правителя и именующим себя сыном Цезаря. В твое отсутствие он совершил немало незаконных и непростительных деяний. Так давай же объединим наши силы и избавим Рим от этой угрозы.

Наученная предыдущим опытом, я не стала уговаривать Антония принять это предложение. Возвращая ему письмо, я лишь заметила:

— Похоже, все ищут союза с тобой.

— Да, не только Помпей. Ко мне обращался и Лепид, — признался Антоний.

— Благородный триумвир призывает выступить против одного из своих товарищей? Что это на него нашло?

Боюсь, на сей раз скрыть иронию мне не удалось.

Антоний пожал плечами.

— Лепид всегда был ненадежен. Сегодня у него одно на уме, завтра другое. — Он встал. — Пойдем. Смотри, как солнце светит — зима закончилась. Давай порыбачим на озере Мареотис. Ты обещала. Помнишь, ты сказала, что там отменная рыбалка, лодки плавают среди папируса и лотосов, а в прибрежных деревнях поют дивные песни и варят отменное пиво…

Я вздохнула.

— Насколько я понимаю, ты хочешь развлечься с компанией?

— Ну а разве можно потерять такой день?


Три плавучих дома, наполненных гуляками, покачивались на тихих волнах примыкающего к Александрии огромного пресноводного озера; длинный и тонкий рукав его тянулся в западном направлении на пятьдесят миль. К южному берегу подступали виноградники, где делали лучшие в Египте вина, с севера зеленели оливковые, фиговые, финиковые и яблоневые сады, на мелководье колыхались стебли папируса, из которых получали наилучший материал для письма, а в зарослях бобов — в девять локтей высотой! — могли укрыться и лодки, и влюбленные парочки.

Стоял март — по-египетски «тиби», месяц цветения. Уже распустились кремовые цветы бобов, над водой белели и голубели лотосы, а над берегом, словно рассыпанные ветром, бледнели лепестки миндаля. Светило яркое солнце, и Антоний поначалу пребывал в прекрасном расположении духа. Но потом настроение его стало меняться.

Снова и снова забрасывал он крючок с насаженной на него жирной мелкой рыбешкой, но улова не было. Хармиона, Флавий и еще кое-кто из его компании принялись насмешничать по поводу того, что рыбы, видать, не питают почтения к императору.

Сначала Антоний пытался отшучиваться, но потом, раздосадованный неудачей, махнул на рыбалку рукой и призвал нас сойти на берег, чтобы поесть и выпить в одной из маленьких деревушек на берегу озера.

Мы выбрали место наугад, пришвартовались у шаткого деревенского причала и шумной толпой отправились в таверну. Я ничем не выделялась среди остальных, а вот Антония, по-моему, не признать было невозможно. Он отличался от своих спутников, как золото от меди. Стоило ему с небрежной грацией усесться за стол, как все в таверне мигом сообразили: этот мужчина, одетый как простой рыбак, на самом деле весьма значительное лицо. Естественно, люди не оставили без внимания и его спутницу, то есть меня; но я сидела, надвинув на глаза крестьянскую шляпу, и помалкивала. Обычному человеку и не вообразить, какой это редкий подарок для правителя — возможность на время превратиться в одного из простых горожан и вдохнуть свободы. Ведь мы, цари, от рождения до смерти заточены в темницу условностей и этикета. Здесь, в деревенской харчевне, я отдыхала от ограничений. Эту свободу подарил мне Антоний.

— Вина для всех! — приказал Антоний. — Или твое заведение славится пивом?

Хозяин поклонился.

— Да, мой господин, наше пиво повсюду хвалят.

— Тогда принеси нам лучшего, в кувшинах! А еще жареной утятины и рыбы. Улов нынче хорош?

— Да, — подтвердил, к его удивлению, хозяин таверны. — Улов уже несколько дней отменный.

— Сдается мне, ты использовал не ту наживку, — шепнула я, коснувшись руки Антония.

— Пожалуй, ты права, — согласился он.

Скоро появилось огромное блюдо с рыбой и другое — с кусками жареной утятины. Подали пиво с шапками пены, и Антоний провозгласил тост:

— За мой улов!

Еда показалась мне великолепной: по правде сказать, обед в прибрежной сельской таверне заставлял забыть о придворных пирах. Сочная, в меру пряная рыба и утка с хрустящей корочкой, чуть пахнущая дымком и сдобренная дивным сливовым соусом, просто таяли во рту. Антоний жадно набросился на угощение, не забывая о пиве.

Поглядывая на него из-под широких полей своей шляпы, я видела живого энергичного мужчину с умными темными глазами, которому никто не дал бы его лет. Я положила руку на его запястье: я хотела, чтобы он навсегда остался таким. Лучи солнца и жизнелюбие Антония растопили мою обиду без следа.

По окончании трапезы мы вернулись к своим лодкам. Матросы под жужжание насекомых налегли на шесты, и мы поплыли обратно, раздвигая высокие стебли папируса и бобов.

— Ну что ж! — промолвил Антоний, снова устраиваясь с удочкой у борта. — Посмотрим, повезет ли мне на этот раз.

Тут с другой стороны послышался плеск. Я оглянулась и заметила, как несколько юных матросиков тихо сиганули в воду.

— Ой, что это? — воскликнул Антоний с деланным удивлением, когда его поплавок задергался на поверхности. Вытащив превосходную кефаль, он отцепил ее и быстро забросил крючок снова.

К его восторгу, рыба снова клюнула. Теперь попался жирный окунь, сильно смахивавший на тех, что продавались на прибрежном рыбном рынке.

— Благородному Антонию сопутствует редкостное везение, — сказала я. — Вот, оказывается, у кого надо поучиться рыбакам.

Флавий и другие собутыльники поощряли своего командира радостными возгласами, не забывая упомянуть, что в честь удачи ему следует выставить еще пива. Снова и снова забрасывал он удочку и вытаскивал больших рыб, словно выстроившихся в очередь за его приманкой.

Вскоре у ног Антония выросла груда рыбы самых разнообразных пород — целый поблескивавший холм. Странно только, что ни одна из рыбин, когда ее вытаскивали, не билась и не разевала рот. А потом, когда чудесный клев закончился, на борт суденышка снова влезли матросы.

— Твоя удача повергает в трепет, — вздохнула я. — Давай посмотрим, что будет завтра. Мы обязательно должны испытать ее еще раз.

— А пока направимся к пристани! — призвал один из солдат. — Антонию пора расщедриться на угощение!


Когда мы вернулись домой, Антония дожидались письма. Он взял их и скрылся в своих покоях, а ночью так и не при шел ко мне — должно быть, из-за полученных вестей. Мне, разумеется, очень хотелось узнать, в чем дело.

На следующий день мы снова отправились к находившемуся в створе улицы Сома причалу, о ступени которого плескались воды гавани. Там дожидались нас наши лодки, и я хранила молчание, ибо заготовила Антонию сюрприз: захватила собственных ныряльщиков со своим запасом рыбы.

Мы гребли к середине озера, следуя за поднимающимся солнцем. Придет время, оно достигнет зенита, и где тогда будет Антоний? В свете или в тени?

Проплыв по открытой воде, мы направились к болотистой прибрежной зоне, где водилось особенно много рыбы и птиц. Кое-кто из нашей компании взял с собой лук и стрелы, чтобы поохотиться.

Антоний, забрасывая удочку, выразил надежду на повторение вчерашней удачи. Долго ждать ему не пришлось: клюнуло почти сразу. Антоний с искренним удивлением вытянул улов, который оказался и впрямь фантастическим: огромная засоленная рыбина, причем не озерная, а морская, выловленная в водах Понта. Любой догадался бы, что она, как и вчера, насажена на крючок человеческими руками.

Он поднял рыбу за хвост, чтобы все увидели, а потом оглушительно расхохотался.

— Это воистину чудесный улов. Волшебный, честное слово, волшебный! Не могу не признать.

— Дорогой Антоний, — сказала я самым нежным и сладким голосом. — Великий Антоний, благородный император! Я думаю, тебе лучше предоставить рыбную ловлю нам, бедным жителям Александрии, Канопа и Мареотиса. Для тебя такой улов слишком мелок. Ты должен добывать царства, города, провинции.

Его смех затих.

— Ты никогда не сдаешься?

Он выбросил рыбу за борт, повернулся и ушел к себе в каюту.


Вернувшись во дворец, Антоний скрылся в своих покоях, а мне осталось дожидаться его у себя. Не ошиблась ли я, когда высмеяла его на глазах у всех, разгадав секрет его рыбацкой «удачи»? При его чувстве юмора это могло показаться забавным, но могло и обидеть. К сожалению, шутка и впрямь вышла двусмысленной. К тому же Антоний пребывал в странном напряжении и именно поэтому не занимался ничем, кроме рыбной ловли, упражнений да пирушек. Создавалось впечатление, что он хотел отвлечься от действительности в наивной надежде, что проблемы разрешатся сами собой, без его участия. Он будто говорил всем нам: разбудите меня, когда все закончится. Его поведение столь разительно отличалось от того, как поступил бы на его месте Цезарь, что я приходила в отчаяние.

Я не ложилась спать и ожидала появления Антония, поскольку видела свет в его покоях в ближнем здании. Просматривает ли он бумаги? Изучает карты? Пишет письма? Ломает голову над каким-то решением? О Исида, пусть он предпримет хоть какое-то действие!

Я вышла наружу, на террасу, где на легком морском ветру трепетало пламя двух факелов.

«Так и бывает, когда любишь простого смертного, обычного человека со всеми его недостатками и слабостями», — говорила я себе.

Да, сложнее всего для меня научиться любить человека с обычными человеческими качествами — после Цезаря. Цезарь был по-настоящему велик. Он испортил меня, заставив подходить к другим людям с той же меркой.

Я имела свои слабости и огрехи, но привыкла к тому, что мой возлюбленный свободен от них. Цезарь оставил мне в наследство не только свой фамильный медальон, который он попросил меня носить всю оставшуюся жизнь, — но и великое бремя ожиданий. Образ решительного, сильного человека, никогда не допускавшего ошибок, остался со мной навсегда. Конечно, стать его преемником трудно. Почти невозможно.

Тем не менее сейчас мое сердце отдано человеку, в чьем окошке не угасал свет. Да, Антоний не лишен обычных человеческих слабостей, но зато он понимает и принимает их в других. Рядом с ним у меня никогда не возникает ощущения, будто я разочаровала его или оказалась слишком слаба. Разве это не великое благо само по себе? Рядом с Цезарем я слишком часто чувствовала, что не соответствую его высочайшему уровню.

Свет в окне потух; должно быть, Антоний собрался спать. Я уже решила лечь, но тут увидела выходящего из здания человека и по походке узнала Антония. Стоя на краю террасы, я помахала длинным шарфом, чтобы привлечь его внимание.

Он остановился. Показав ему знаками, что сейчас спущусь, я закуталась в тот самый шарф, поспешила по лестнице вниз и встретила его на темной лужайке. Дул свежий ночной ветерок.

Радуясь возможности побыть с ним наедине (за пределами спальни нас всегда окружало множество людей, особенно в последнее неспокойное время), я обняла его и сказала:

— Ты работаешь допоздна.

— А ты допоздна за мной следишь.

— Потому что мне передается твое беспокойство. Я не могу лечь, пока не ляжешь ты.

Он вздохнул.

— Какой может быть отдых, когда необходимо принять нелегкое решение — покинуть Александрию. Мне не хочется этого, но, боюсь, я должен.

— Да, я понимаю.

Мне вспомнилось, как Цезарь надел свои доспехи и отбыл, не дождавшись рождения Цезариона. Да, они совершенно разные люди. «Я не второй Цезарь», — сказал Антоний. Он абсолютно прав. Но, может быть, и к лучшему? Я восхищалась тем, что ничто не могло встать между Цезарем и его долгом, но когда другой в подобной ситуации испытывал сомнения, меня это трогало.

— Мне тоже не хочется, чтобы ты уезжал, — сказала я.

Он взял мое лицо в свои ладони.

— Правда? Признаюсь, у меня уже появились сомнения…

— Это была лишь маленькая размолвка влюбленных, — торопливо заверила его я. — Ты должен знать: я не только твоя возлюбленная, но и самый верный твой сторонник. — Об Октавиане, Фульвии, войсках и Сексте я предпочла сейчас не упоминать. — Для меня было бы счастьем оставить тебя здесь навсегда, будь мы обычные люди, просто муж и жена. Но, боюсь, крыша мира рушится, и ты должен ее поддержать.

Сами того не заметив, мы приблизились к мавзолею. Когда подошли к нему вплотную, Антоний простонал:

— О, только не эта гробница!

— Мы можем посидеть на ступеньках, — предложила я. — Ну давай, ничего с тобой не случится.

— Я отказываюсь входить в гробницу! По-моему, это дурной знак.

— Нам не нужно входить внутрь, — возразила я, поскольку и сама этого не хотела, ибо там царила непроглядная тьма. — Мы присядем здесь.

Я опустилась, погладила рукой место рядом со мной на ступеньке и заметила, что изнутри мавзолея тянет странным холодом.

Мы уселись. Антоний, словно школьник, взял мою руку и держал ее, будто собирался надеть мне на палец кольцо.

— Мне придется покинуть Египет, — наконец произнес он тоном человека, принявшего окончательное решение. — Происходящее в большом мире призывает меня, и ты так бесцеремонно дала мне это понять.

Он имел в виду мою выходку на рыбной ловле.

— А мне казалось, я действую тонко.

— Да уж, соленая рыба — очень тонкий намек! — Антоний тихо рассмеялся. — Тоньше не придумаешь! Совсем неприметный, вроде пирамид или вашего маяка. Но чего другого мне ожидать от тебя, моя египтянка, моя крокодилица, царица древнего Нила? Насколько я знаю, у вас крокодил считается бессмертным божеством.

— Я такая же смертная, как и ты, — сказала я, указав на зияющую черноту за нашими спинами. — Иначе мне не потребовался бы мавзолей.

— Может, он тебе и не потребуется, — обронил Антоний.

— Ты просто не можешь не ляпнуть глупость. Скажи лучше: раз ты решился, как ты будешь действовать? И когда начнешь?

— Первым делом отправлюсь в Тир и узнаю на месте, как обстоят дела с парфянами. Ну а дальше по обстоятельствам. В зависимости от полученной информации. Но одно могу сказать точно: к тебе я вернусь обязательно. Я не смог бы проститься с тобой навсегда и покинуть Александрию.

Звучало это, конечно, красиво, но мало походило на правду. Для возвращения в Египет нужен повод, а у Антония его не было. Мы не мятежники и не враги, и мы расположены слишком далеко от врагов или мятежников, чтобы выступать против них с нашей территории. Да и Фульвия, скорее всего, больше не оставит Антония без присмотра.

— Если есть способ, я его изыщу, — пообещал он. — Не думай, что я уезжаю, потому что пресытился тобой. Это невозможно.

Он помолчал.

— И я собираюсь искать кого-то еще.

Тогда почему он не разводится с Фульвией? Может быть, потому что боится однозначности, которую неизбежно повлечет за собой расторжение брака? В нынешней ситуации Фульвия действует от его имени, строит заговоры, поднимает восстания, а он как будто наблюдает со стороны и действует по усмотрению. Развод и открытый союз со мной в глазах всего мира положил бы конец подобной двусмысленности, а двусмысленность, возможно, как раз и устраивает его. Она дает свободу выбора и возможность оттягивать этот выбор. Марк Антоний из тех, кто не любит принимать окончательные решения.

— Раз нас ждет разлука, давай проведем эту ночь вместе, — сказал я.

Впервые после той размолвки я чувствовала, что вновь желаю его. Проявленная им человеческая слабость уже не казалась мне непростительной — она сделала более человечной и меня саму.

Нас встретила комната, наполненная пьянящими ароматами благовонных курильниц. Ветерок гулял между открытых окон, и шепот моря далеко внизу звучал как старинная музыка.

— Есть только одно воспоминание, которое тебе нужно взять с собой, — прошептала я, увлекая его на ложе и с восторгом ощущая его великолепное крепкое тело.

Воистину, такие мгновения — единственная награда за страдания и одиночество, высочайшее из даруемых на земле наслаждений. Жаль только, что это действительно лишь мгновения.

Все, что мы делали, было окрашено знанием того, что нам предстоит проститься. Я обнимала его и радовалась каждому прикосновению, которое еще длилось, но уже превращалось в подернутое легкой дымкой грусти воспоминание.

Хорошо, что он уезжает сейчас. Вскоре признаки беременности станут очевидны, и если он задержится, это лишит нас свободы выбора: для него — о чем рассказывать, для меня — что утаить. Не исключено, что двусмысленность по душе не только ему, но и мне. Цезарь бы такого не одобрил. Но Цезаря нет. Не без удивления я осознала: в этом отношении я больше похожа на Антония, чем на Цезаря.

Глава 15

Антоний имел склонность колебаться с принятием решения, но когда он его принимал, то энергично брался за дела. Ему предстояло отплыть в Тир с небольшим отрядом личной гвардии. Он отдал приказ привести в готовность его недавно построенный флот из двухсот кораблей, хотя не знал точно и сам для чего. Так или иначе, во дворце и в гавани теперь царила суета: сновали гонцы и курьеры, развевались плащи, латались паруса, блестело начищенное оружие.


Он стоял передо мной, посреди большого зала приемов, с телохранителями по обе стороны. Прощание было официальным и публичным, и Антоний неожиданно вновь предстал настоящим римлянином.

Я смотрела на него, а вместе со мной и Цезарион. Для мальчика расставание с этим человеком, ставшим для него и наставником, и добрым старшим товарищем, тоже было горькой утратой. Я обнимала сына за худенькие плечи, находившиеся уже на уровне моих ребер. Нынешним летом ему исполнится семь лет.

— Я пришел проститься, — сказал Антоний. — Я не могу достойно отплатить за твое несравненное гостеприимство, но поверь — моя благодарность сильнее, чем можно выразить словами.

— Да пребудет с тобой благословение всех богов, пусть они даруют тебе благополучный путь, — произнесла я избитую официальную фразу, но на самом деле хотела сказать совсем другое.

«Я люблю тебя и знаю, что ты уезжаешь, потому что не можешь не откликнуться на зов чести. Я прошу тебя не забывать мои слова и предостережения».

Он поклонился, а потом импульсивно сказал:

— Проводи меня в гавань. Посмотри на мои корабли.

Вопреки официальному церемониалу Антоний протянул мне руку. Я приняла ее, и мы вместе вышли из зала, навстречу слепящему свету неба и моря. Наши люди двинулись следом.

На мгновение мы оказались одни; тут же он наклонился и прошептал мне на ухо:

— Это не прощание, но всего лишь краткая разлука.

Его теплое дыхание мигом разожгло тысячу воспоминаний и сопутствующее им желание.

— Долг — суровое дитя богов, — ответила я, — и настало время отдать ему дань.

С этими словами я отпустила его руку. Я боялась, что если не сделаю этого, то не выдержу и брошусь ему на шею.


Корабли уплыли. Их паруса, белые, как волны на море, становились все меньше и меньше, пока не исчезли на восточном горизонте. Я глядела из окна, как они огибают маяк и направляются в открытое море. Цезарион смотрел вместе со мной.

— Ну вот, они свернули за маяк… сейчас, должно быть, почти поравнялись с Канопом… все, их не видно.

Его голос звучал тихо и печально. Пока он следил за парусами, это отвлекало его, но теперь мальчик понял, что игры с Антонием закончились.

Он вздохнул и ссутулился у стола, где ждала оставленная игровая доска.

— А когда он вернется? — спросил Цезарион.

— Я не знаю, — ответила я.

«Никогда», — прозвучало в моей голове.

— Ему нужно готовиться к войне, и кто знает, что случится потом.


После его отбытия стало казаться, что он наполнял собой и дворец, и всю Александрию. Теперь город опустел, и лишь гулкое эхо взывало к ушедшему. Странно: ведь все это существовало задолго до него, однако насквозь пропиталось его духом. В моих личных покоях Антоний не жил, но они тоже тосковали по нему вместе со мной и, кажется, даже стали меньше.

Я бродила по моим опустевшим комнатам, касалась каждой вещи, напоминающей о нем, а потом мысленно убирала ее — аккуратно и решительно, как римский солдат складывает свою палатку с наступлением утра. Все кончилось. Антоний уплыл, отказался от моего предложения, от личного и политического союза. Он уплыл сражаться в других, собственных битвах. Теперь это его война, не моя.


Конечно, прошлое не ушло полностью. Было еще наследие встречи в Тарсе и то, что осталось после долгих зимних ночей в Александрии — восхитительных, пламенных ночей. Хармиона знала или догадывалась, хотя сама боролась с печалью после расставания с Флавием. Однажды тихой ночью, расчесав мои волосы и сложив мое одеяние, она сказала просто:

— Значит, он уехал, несмотря ни на что.

— Он не знал.

Для меня возможность поговорить об этом вслух стала огромным облегчением, и я даже не задала вопрос, откуда она знает.

— Ты не сказала ему? — спросила она с недоверием. — Разве это честно с твоей стороны?

— Я решила, что да. Мне показалось, нечестно было бы сказать.

— Почему же сказать правду нечестно? — удивилась она. — От чего ты его оберегала?

— Сама не знаю, — призналась я. — Я словно защищала себя.

Хармиона покачала головой.

— Нет, ты поступила наоборот: ты лишила себя защиты. О тебе будут говорить… мне даже подумать страшно, что они скажут!

— Мне все равно, — ответила я. — Нет, я не так говорю — мне не все равно. Я не могу допустить, чтобы меня высмеивали или жалели. Особенно жалели. И кого ты имеешь в виду, говоря «они»? Моих подданных? Римлян? Фульвию?

Ну вот, я и произнесла: «Фульвия».

— Да всех! Любого из них! Тех, кто судит, бранит, побивает камнями.

— Это иудейский обычай. Греки и римляне в женщин камни не швыряют, — уточнила я. — Кроме того, это убедит людей, что Антоний походит на Цезаря больше, чем Октавиан, раз пошел по его стопам.

Лишь когда я высказалась, до меня дошел юмор этой фразы.

Хармиона рассмеялась своим глубоким хрипловатым смехом.

— Я не думаю, что он последовал по стопам Цезаря.

Тут мы захохотали вместе.

Потом Хармиона сказала серьезно:

— Вряд ли Антония огорчило бы известие, что у него будет сын — единоутробный брат сына Цезаря.

О, другой непременно воспользовался бы этим, но чтобы Антоний — маловероятно. Что делало ему честь, но было его слабостью.


Через несколько дней я почувствовала, что обязана поговорить с Олимпием. Может быть, я хотела так утешить себя за то, что ничего не сказала Антонию. Мой врач отреагировал на новость еще более бурно, чем я ожидала.

— Ты лишилась рассудка? — воскликнул он. — А как же…

Я открыла шкатулку, где хранила подаренное противозачаточное снадобье, и молча вернула Олимпию флакон.

— Вижу, ты им не пользовалась, — проворчал он, заглянув внутрь.

Судя по тону, он сердился на меня, как родитель на беспутное дитя.

— Итак? — Олимпий поставил флакон, скрестил руки на груди и вперил в меня хмурый взгляд.

— Вы с Мардианом вечно приставали ко мне, чтобы я обеспечила трон наследниками. Пришлось пойти вам навстречу, — попыталась отшутиться я, но он не поддержал такого тона.

— О, моя дорогая царица и бесценный друг, — сокрушался он. — Это ужасно, ужасно! В первый раз все отнеслись к твоей выходке снисходительно: сыграли роль суеверия насчет Исиды и Амона, да и Цезарю, признаться, сходило с рук все, что бы он ни вытворял. Но на сей раз дело обстоит иначе. Антоний не Цезарь…

Как говорил и сам Антоний.

— Олимпий…

Я была тронута тем, как близко к сердцу принимал он мои проблемы.

— Антоний не Цезарь, и мир не благоволит к нему в той же мере, — продолжал Олимпий. — Кроме того, в отличие от Цезаря у Антония уже есть дети. Цезарю ты преподнесла уникальный дар, что же до Антония — сколько у него отпрысков?

Мне пришлось задуматься и посчитать. Он точно имел ребенка от брака со своей кузиной Антонией и еще двоих прижил с Фульвией.

— Трое, насколько мне известно.

— Ты понимаешь, что значит четвертый? Кроме того, едва он снова встретит Фульвию, появится еще один.

Эта мысль была для меня особенно мучительной — скорее всего, она соответствовала действительности. Вразумительной отповеди на эти слова у меня не нашлось.

— Сядь здесь, — сказал Олимпий, игнорируя тот факт, что у него нет никакого права приказывать мне.

Я была его царицей, его другом и лишь в последнюю очередь — его пациенткой. Но сейчас на первый план вышло последнее. Он сел напротив и устремил на меня хмурый взгляд. Его длинное лицо потемнело от беспокойства.

— Кто еще знает?

— Только Хармиона, — сказала я. — И только потому, что она сама догадалась. Ты единственный, кому я сказала.

— Антонию не говорила? — быстро спросил он.

— Нет, Антоний не знает.

— И не подозревает?

— Нет.

— Хорошо. Срок небольшой, иначе было бы видно, и он бы догадался. Теперь слушай. Тебе надо избавиться от ребенка. Время еще есть, благодарение богам.

— Но я…

— Выслушай, по крайней мере, мои доводы. Оставшись одна, дай себе труд над ними поразмыслить. У меня есть эликсир, на ранней стадии действующий безотказно и безвредно. Главное, никому ничего не говорить, и ребенок исчезнет, как сам Антоний.

И снова его слова причинили мне боль, потому что были правдивы.

— Подумай об этом, — настаивал он. — Задайся вопросом: зачем тебе наказывать себя без необходимости? Разве того, что ты осталась в одиночестве, недостаточно? Тебе нужен еще и бастард?

Он встал без разрешения. Я сидела и молча глядела на него.

— Я приду снова после обеда. Приготовься рано лечь спать. А Хармиону отошли с каким-нибудь поручением — скажи, что хочешь побыть в уединении.

— Ты говоришь как любовник, — слабым голосом промолвила я.

— Нет, я человек, который вынужден исправить то, что наделал любовник. Такова уж моя участь: восстанавливать порядок, нарушенный другими людьми.


Словно сомнамбула, я сделала все, как велел Олимпий. То, что я действовала по указке и ничего не решала сама, доставляло мне странное удовольствие. Было по-своему приятно подчиняться, выполнять чужие указания. Необходимость принимать решения, руководить, развлекать, обхаживать Антония — все это смертельно меня вымотало. Возможность хотя бы отчасти превратиться из ведущей в ведомую сулила приятное отдохновение.

Я ждала у себя в комнате, одетая в скромную ночную сорочку, поверх которой набросила накидку. Хармиона расчесала мне волосы, натерла руки миндальным кремом, помассировала ступни мятной водой, зажгла три маленьких светильника, открыла мое любимое окошко, выходящее на дворцовые сады, и тихонько ушла. Она предполагала, что я забудусь сладким спокойным сном.

Чуть позже в мою спальню безмолвно проскользнул Олимпий с каким-то свертком в руках. Развернув ткань, он почтительно вручил мне высокую бутыль из тонкого стекла цвета морской зелени. Таким же зеленым казалось и ее содержимое. Я наклонила бутыль и увидела, как густая жидкость перелилась на одну сторону.

— Это твой друг, — сказал Олимпий. — Он откроет дверь твоей темницы и выпустит тебя на волю.

— Что нужно сделать? — спросила я.

Казалось невероятным, что такое малое количество снадобья способно оказать столь мощное воздействие.

— Когда я уйду, выпей его — все. Застели свою постель вот этим. — Он протянул мне корзинку. Внутри я увидела сложенную ткань. — Ложись. Жди. Больно не будет, просто подожди. Потом, когда все кончится, сверни подстилку и спрячь. Я приду к тебе и уберу следы до возвращения Хармионы.

Я взяла корзинку и направилась к кровати.

— Помни: уже завтра останутся лишь воспоминания. Все пройдет. Не теряй мужества. — Олимпий взял меня за руку. — Какая холодная! Неужели для тебя это так трудно?

Я сглотнула и кивнула. Моя рука была холодна как лед, отчего его рука казалась еще теплее.

— Большинство людей не могут исправить свои ошибки, — промолвил он. — Последствия наших оплошностей остаются с нами, и мы расплачиваемся за них. Думаю, ошибок немало у нас обоих. Но за эту тебе расплачиваться не потребуется.

Олимпий крепко сжал мою руку и добавил:

— Пожалуйста, не бойся. Обещаю, я вернусь через несколько часов. Поверь… — Он помолчал. — Мне самому не просто нарушить клятву Гиппократа и дать тебе это снадобье. Нелегкое решение и для тебя, и для меня. Но оно необходимо.

Он тихо ушел, а я в нелепой неподвижности замерла у кровати. Почему он не мог остаться со мной? Впрочем, он прав: нужно не просто избавиться от плода, а стереть это событие из памяти и из прошлого, словно его никогда не было. Тут лучше действовать в одиночку, свидетели ни к чему.

Расстелив плотные простыни, я взяла бутыль. Руки мои были так холодны, что стекло не нагревалось. Я, поежившись, отложила сосуд и принялась энергично растирать ладони. Потом мне показалось, что нос мой тоже мерзнет. Я прикоснулась к его кончику — холодный, как камень. Словно кровь отхлынула от моей кожи еще до того, как я успела принять эликсир.

Я подняла сосуд к свету. Почему, интересно, все лекарства зеленые? Мне вспомнилось зелье, что мы пили в Канопе. Может быть, от его плодов теперь и требовалось противоядие — один зеленый напиток против другого. Я поежилась.

«Если не выпьешь его, — сказала я себе, — ты день за днем будешь раздуваться как пузырь, пока весь мир не узнает, что Антоний приезжал в Александрию развлечься и оставил на память о себе бастарда».

История рассмешит Рим и подвигнет Октавиана на новые язвительные стишки. А мне достанется сомнительная слава еще одной брошенной любовницы вроде Китерис или Глафиры.

И еще я поняла, что все это плохо отразится на Цезарионе.

Будут говорить, что Антоний использовал вдову Цезаря для своего удовольствия, а потом бросил. Выходит, что достаточно хорошо для Цезаря, то пустяк для Антония.

Да, люди скажут, что я покрыла позором память Цезаря. Я допустила, чтобы Антоний сначала занял его место, а потом наплевал и на меня, и на все последствия нашей связи. Да, именно так все и будет выглядеть!

Я потянулась к бутыли, взялась за пробку.

«Это самое малое, что можно сделать во исправление ошибки, — подумала я в отчаянии. — Цезарь, прости меня! Ты знаешь, что все было не так, как могут подумать люди, но ведь тебе это ведомо, а им нет. Есть лишь один способ избегнуть бесчестия. Я не подведу тебя во второй раз».

Однако, уже поднеся бутыль ко рту и ощутив губами гладкое стеклянное горлышко, я вдруг ощутила поблизости присутствие кого-то или, может быть, чего-то. Меня бросило в дрожь, я отдернула бутыль и поставила ее рядом с собой, а когда взглянула на нее со стороны, содрогнулась еще сильнее. Поблескивающее стекло напомнило о блеске змеиных глаз в Мероэ, а содержимое показалось ядом.

Я отпрянула, удивляясь тому, что едва не выпила снадобье, даже не потрудившись осмыслить доводы Олимпия, взвесить все «за» и «против». Словно поддалась внушению.

Разумеется, его слова звучали убедительно и разумно, но… но он не учел главного.

Независимо от любых обстоятельств — других детей Антония, Фульвии, Рима, Октавиана, Цезаря, возможных насмешек — боги и Исида, великая Мать, подарили мне дитя. Я — его мать, и в сравнении с величием этого факта все прочее ничтожно. Цезарион стал моим счастьем, и ребенок Антония подарит мне радость, а что там с их отцами — не имеет значения. То есть, конечно, имеет, но само по себе. Одно к другому не относится.

Я упала на постель и зарыдала от ужаса — я была так близка к страшной ошибке! Непоправимой ошибке, что бы ни говорил Олимпий.

Может быть, сейчас ко мне явилась сама Исида.

Сдернув с кровати принесенную Олимпием подстилку, я улеглась и с облегчением почувствовала, что мои руки снова теплеют. А потом провалилась в благодатный сон.


Проснувшись, я увидела, что Олимпий склонился надо мной. Он поднял и убрал в корзину сложенную подстилку, легко коснулся меня с нежной гордостью во взоре, но тут увидел нетронутую бутыль и переменился в лице.

— Вижу, ты не смогла, — печально промолвил он.

— Не смогла, — прошептала я. — И не захотела.

— Тут нечего было бояться. Я же говорил…

— Я не боялась, — заверила я его. — Но понимаешь… Как трудно объяснить… Я люблю это дитя, хотя еще не видела его лица и не знаю имени.

Он покачал головой.

— Ты права, такое объяснить невозможно. Внятно, во всяком случае.

С понурым видом Олимпий забрал свое снадобье и удалился. Еще не наступил рассвет, и к тому времени, когда вошла Ирас и приветливо произнесла:

— Доброе утро! — вся история уже казалась мне сном.

Может быть, это Цезарь приходил ко мне и внушил: «Я недопущу, чтобы ты защищала меня, жертвуя собой».

Впрочем, с тем же успехом ко мне мог воззвать и будущий ребенок, и мой здравый смысл. Кто именно, так и осталось тайной.

Я просто лежала в постели, ощущая слабость. Ирас щебетала, болтала о погоде: гадала, достаточно ли тепло, чтобы накрыть стол на террасе.

— Ирас, — наконец сказала я. — Я чувствую себя усталой. Пожалуй, мне нужно отдохнуть подольше.

С этими словами я натянула одеяло на голову и отгородилась от света.


Шли дни, и я все более убеждалась, что поступила правильно. «Уже завтра останутся лишь воспоминания», — сулил мне Олимпий. Если бы я послушалась, все действительно отошло бы в прошлое. Но теперь я жила мыслями о будущем.

Поступали новости из внешнего мира. Антоний добрался до Тира, переправился на Родос, а оттуда в Эфес — парфяне были остановлены восточнее этого города. Все остальное они удержали, включая Тарс, место недавней нашей встречи. Интересно, как они обошлись с новым гимнасием — этим символом греческого образа жизни?

Да, странными вопросами способен задаваться человек, когда у него хватает и более серьезных забот.

Из Эфеса Антоний поплыл в Афины, где планировал собрать легионы из Македонии, но они были заняты отражением натиска с севера. Стало очевидно, что он может задействовать лишь легионы из далекой Галлии. На переброску потребуются месяцы.

В Афинах Антония ждали командир его войск Мунаций Планк и жена Фульвия. Я попыталась представить себе их встречу, но у меня не получилось — наверное, потому что я не хотела видеть этого. Но от информаторов Мардиана пришло длинное письмо, и он спешно принес его мне.

— Вот, вот новости из Афин! — сообщил он, протягивая свиток. — Можешь быть уверена в авторе: учился вместе со мной в дворцовой школе и рассказчик отличный.

Я взяла письмо без особой уверенности в том, что хочу знать эти новости.

Дорогой мой друг Мардиан… привет…

Скользнув взглядом по личной части письма, я перешла к основному содержанию.

Прибытие триумвира Антония здесь нас всех расшевелило, потому как мир ждет, что же он предпримет. Как нам стало известно, Антоний только сейчас узнал, что его товарищ по триумвирату Октавиан после столь своевременной кончины командира галльских легионов Калена не преминул прибрать эти войска к рукам. Таким образом, Антоний лишился разом одиннадцати легионов, причем парфяне к ним руки не приложили. Кроме того, военачальник Планк и Фульвия сильно разочарованы: они явно ожидали награды за свои труды, а Антоний (по слухам) не только не похвалил их, но и обвинил во всех бедах.

— Но ведь во всех его бедах виноват Октавиан! — произнесла я вслух, оторвавшись на миг от письма. Мардиан лишь поднял брови.

Секст направил к Антонию послов, в том числе и своего тестя, с предложением союза, чтобы вести переговоры о союзе. Недавно приехала и мать Антония, которая после недавних стычек нашла убежище у младшего Помпея, что вызвало в Италии много шума.

Антоний, однако, от предложенного союза отказался, а вместо того направился в Италию. Говорят, у него состоялся крупный разговор с женой, пытавшейся укорять его за скандальную связь с твоей государыней Клеопатрой. (Должен заметить, Мардиан, что тема эта и впрямь скандальная, ее обсуждали всю зиму! Мы слышали рассказы о гулянках, не прекращавшихся ни днем ни ночью, о том, как жарили на вертелах по двенадцать быков зараз, о пьяных оргиях, о каком-то «Сообществе оргий»… Судя по всему, обязанности у тебя, Мардиан, весьма интересные! Уже жалею, что не остался в Александрии и не сделал карьеру при дворе. Это наверняка выгоднее и веселее, чем моя нынешняя должность библиотекаря.).

Я почувствовала, как напрягается мое лицо: оказывается, обо всем, что мы тут делали, судачили и толковали досужие сплетники. И это я, я давала им почву для сплетен! Подумать только — «Сообщество оргий»!..

По пути Фульвия заболела, и нетерпеливый Антоний оставил ее в Сиционе, а сам продолжил путь с Планком. Они отплыли на запад. Это все, что нам на сегодняшний день известно. Проблема, однако, заключается в том, что море между нашими краями и Италией контролирует мятежный военачальник — убежденный республиканец Домиций Агенобарб, и Антоний плывет прямо ему в пасть.

Я опустила письмо. Рассказ об Антонии завершился, оставшаяся часть послания меня не касалась.

— Спасибо, — сказала я Мардиану. — Это гораздо более познавательно, чем официальная переписка.

Я помолчала и добавила:

— Значит, обо мне вовсю ходят сплетни.

— Как всегда, — отозвался мой друг, пожав плечами. — Так было даже во времена нашего детского «общества», помнишь, когда мы удрали из города? — Он рассмеялся. — Скандалы и сплетни вечно сопутствуют незаурядной личности. Если ты не такая, как большинство, и делаешь не то, чего от тебя ждут, ты даешь пищу для пересудов.

— Возможно, ты льстишь мне, но я не стану возражать, — заявила я.

При этом я подумала, что очень скоро, когда мое положение станет очевидным, у словоохотливых афинян появится новая тема для разговоров. Будет о чем чесать языками следующей зимой.

Однако после ухода Мардиана веселость моя пропала, ибо дела Антония складывались весьма неудачно. Значительную часть его восточных владений отвоевали парфяне, а Октавиан путем махинаций прибрал к рукам его легионы.

Египту тоже следовало позаботиться о безопасности на тот случай, если раззадоренные успехом парфяне обратят взоры в нашем направлении. Правда, благодаря хорошему урожаю у нас имелись средства, позволяющие хорошо вооружиться, да и мой новый флот почти готов. Мы удивим того, кто сочтет нас легкой добычей.

За окнами дворца безмятежно поблескивала на солнце гладь гавани, но эта летняя безмятежность обманчива. Всюду происходили события, мир пребывал в движении: корабли плавали, армии маршировали, из города в город галопом мчались гонцы. До шторма еще оставалось время, но он вызревал и набирал силу.


Наконец пришло письмо от самого Антония. Оно было отправлено из Афин до его отъезда, и содержавшиеся в нем фактические сведения уже устарели.

Где он сейчас? Что произошло с тех пор?

Душа моя!

С тех пор как мы расстались, мысли мои устремлялись к тебе каждый день, но они глухи и немы. Они не могут ни говорить с тобой, ни подхватить и пересказать мне твои слова. Следовательно, от них мало толку, хотя они и могут побывать там, где хотел бы быть я. О мысли, о счастливицы! Для меня же это время года, проведенное без тебя, было пасмурным и унылым, хотя весь мир и заявлял, будто это лето. Может быть, и лето, да только для других.

Теперь о том, в каком состоянии я застал дела. Развивая победоносное наступление на запад, парфяне дошли до Стратоникеи, но там их натиск был остановлен. Теперь мне необходимо отправиться в Рим, где нужно кое-что привести в порядок. Сексту я дал понять, что вступлю с ним в сепаратные переговоры в том случае, если мое официальное соглашение с Октавианом и Лепидом будет необратимо нарушено. Только так и не иначе.

Я покачала головой: какое поразительное упрямство. Даже после того, как Октавиан отнял у него легионы, Антоний отказывается думать о нем плохо. Или, вернее, отказывается исходить из реального положения дел.

Мой друг и клиент Ирод ускользнул из Набатеи в Петру. Он ищет поддержки против парфян и собирается отправиться в Египет. Прошу тебя, предоставь ему корабль для поездки в Рим. Необходимо восстановить его на троне Иудеи.

Тысячу раз целую твои руки, твою шею, твои губы.

М. А.

Почти физически ощущая его поцелуи, я убрала письмо под замок в ларец для личной корреспонденции. Я отметила, что он ни разу не упомянул о Фульвии.


Прошло несколько недель без новостей — во всяком случае, из внешнего мира. Я стала носить пышные многослойные наряды из легчайшего шелка, объявив это новой модой. Я специально заказала эти платья и нарядилась в них в ту пору, когда мой стан еще не округлился настолько, чтобы привлекать взгляды любопытных. Я надеялась как можно дольше сохранить свое положение в секрете. Хармиона и Ирас тоже надели подобные одеяния, и вскоре нам подражали все. Придворные дамы походили на ярких бабочек — порхающие многоцветные облака на фоне белого мрамора. Моя свита выглядела превосходно, то был один из прекраснейших сезонов на моей памяти.

Даже Мардиан принял новую моду: он выбирал более яркие цвета и более свободный покрой, найдя это очень удобным. Что и не диво, учитывая, что он продолжал раздаваться в талии. По должности он был вынужден одеваться официально, и тесная одежда становилась для него сущим мучением. Выходило так, что он от моего положения только выиграл.

Однажды жарким днем Мардиан явился в мои покои в крайне возбужденном состоянии. Мне сразу бросились в глаза его новые сандалии — с отдельным ремешком для большого пальца, разрисованные по коже золотыми лотосами. Но Мардиан, конечно, пришел не затем, чтобы похвалиться обновкой.

— Вот, только что прибыло! — объявил он, размахивая письмом.

— Судя по твоему виду, новости неплохие, — сказала я, взяв депешу. — Отдышись, налей себе вот это — смесь вишневого сока и тамаринда, охлаждает и бодрит.

Я указала ему кувшин, стоявший на моем столике в окружении чаш.

Мардиан осушил первую чашу залпом, налил себе еще и только потом, со словами «да, и вправду освежает», аккуратно расправил одеяние и сел, выжидающе глядя на меня.

Письмо было от египетского посла в Аполлонии на западном побережье Греции, откуда начиналась великая Игнациева дорога. Расположенный на берегу узкого пролива Адриатического моря, непосредственно напротив Италии, этот город был прекрасным наблюдательным пунктом, позволявшим собирать сведения о событиях как в Греции, так и в Италии.

Грозная и могущественная царица, приветствую тебя.

Боюсь, что зрелище, которое нам довелось лицезреть, невозможно описать словами, но все же постараюсь рассказать так, чтобы ты смогла себе это представить. Огромный флот Агенобарба численностью в несколько сотен судов курсировал в наших водах, повергая всех в ужас. Памятуя, что совсем недавно эта сила атаковала Брундизий, мы высыпали на прибрежные утесы и наблюдали за происходящим с недобрым предчувствием. И тут с юга появились немногочисленные корабли, как выяснилось потом, принадлежащие триумвиру Антонию. Оставив основные силы позади, Антоний отважно направился навстречу Агенобарбу всего с пятью кораблями. Он рисковал оказаться в полной власти Агенобарба, если бы полученные им сведения — о том, что его командир Асиний Поллион заключил с Агенобарбом соглашение, — были фальшивкой.

Когда корабли стали сближаться, Агенобарб, казалось, изготовился к бою. Лишь после того, как корабли Антония подошли к нему на расстояние, уже не позволявшее спастись, он отвел тараны в сторону в знак мирных намерений. Два флота объединились и поплыли в Италию вместе.

И вот что примечательно. По рассказам моряков, полководец Планк пытался убедить Антония не полагаться безоглядно на добрую волю Агенобарба, на что Антоний ответил:

— Я предпочту погибнуть от чужого вероломства, чем спастись за счет своей трусости.

Я оторвалась от чтения и попыталась представить себе эту картину: корабли направляются навстречу друг другу люди напряженно наблюдают за ними с берега, грозные тараны поворачивают в сторону в последнюю минуту, а Антоний, конечно же, непоколебимо стоит на палубе.

— Да, это свойственно ему, — сказала я.

— Что? — спросил Мардиан.

— Слова о том, что смерть из-за чужого вероломства предпочтительнее спасения ценой собственной трусости. Уж он-то никогда не проявит ни робости, ни коварства. Верность и безрассудная смелость — в этих качествах его честь и слава. Но не станут ли они когда-нибудь причиной его гибели? Тут он похож на Цезаря. Но Цезарь никогда не был столь доверчив, хотя свое слово держал свято… Итак, он на пути в Италию, а нам остается ждать новостей. Эта история будет иметь продолжение.

Я чувствовала, что ожидание убивает меня.


Мне казалось, что я не удивлюсь любому поступку Октавиана, однако следующее известие поразило и меня. Чтобы привлечь Секста на свою сторону, молодой триумвир женился на его тетушке! Невесту звали Скрибония, она была гораздо старше Октавиана и, по слухам, являлась сущей мегерой.

Я опустилась на табурет, смеясь и плача одновременно. В то время как Антоний на все предложения Секста реагировал с неколебимой честностью, Октавиан пустился во все тяжкие, лишь бы не допустить их союза.

— Говорят, она длиннющая и костлявая, — сообщил Мардиан, качая головой.

— Из того, что Октавиан женится, — отозвалась я, вспомнив историю с Клавдией, — еще не следует, что он намерен исполнять супружеские обязанности. Он уже был женат на маленькой девочке, а теперь вот — на старушке. Исключительно из политических соображений.

Ситуация казалась бы забавной, но холодная беспринципность Октавиана к веселью не располагала.

Глава 16

Лето продолжалось — самое прекрасное лето за последние годы. Морской ветерок радовал восхитительной прохладой, словно мы жили в тени алебастрового храма, солнце светило щедро, как дар богов. Вечерами я приглашала во дворец ученых друзей Олимпия из Мусейона, чтобы они наполнили знаниями наш досуг. Цезарион стал интересоваться математикой, и я надеялась, что учение станет для него не тягостной обязанностью, а приятным времяпрепровождением. Все учителя были добры, терпеливы и охотно отвечали на его вопросы, но особенно близко он сошелся с главным астрономом. Молодой ученый по имени Диодор легко находил общий язык и с седым мудрецом, и с семилетним мальчиком.

Ближе к сумеркам мы собирались в части дворца, что как нельзя лучше соответствовало нашим занятиям: широкие окна выходили на гавань, на стенах тоже изображался морской пейзаж, что создавало иллюзию пребывания на открытом воздухе. Легкий ветерок из окон усиливал это впечатление. Ели на наших встречах немного, зато по кругу гуляли чаши с прекрасным вином. Олимпий даже укорял меня, что я устраиваю сборища на манер эллинских симпозиумов, но я возражала: во-первых, я не призывала никого напиваться, а во-вторых, на наших встречах — в отличие от настоящих симпозиумов, куда приглашались только гетеры, — могли присутствовать добропорядочные женщины.

— Тебе как раз стоило бы поить гостей допьяна, чтобы узнать их получше, — с усмешкой говорил мой друг. — Как затеют спор о способах расчета длины земной окружности или о календарных вычислениях, мигом станет ясно, у кого что за душой. Ты увидишь, как люди, казавшиеся тебе самыми мудрыми и просвещенными на свете, способны браниться не хуже портовых грузчиков и даже драться, что твои гладиаторы. Да и не только драться! Иные, отстаивая свою теорию, на смерть пойдут.

Он добродушно рассмеялся.

— Ты настоящий циник, — заметила я. — О чем ты говоришь? Разве наши скромные вечера — это пьянство? Или с отъездом Антония в Александрии забыли, что такое настоящий разгул?

— Потому что город оплакивает его отъезд, — ответил Олимпий. — Он и Александрия прекрасно подходили друг другу.

Антоний… Александрия… Ученые вечера помогали мне отвлечься от постоянной, непреходящей тревоги — и о том, что происходит в Италии, и о моем собственном положении. Просторные одеяния были прекрасной находкой, но они позволяли лишь протянуть время. Сама проблема оставалась нерешенной.

Как-то раз Диодор объявил, что хочет показать кое-что всем нам, а особенно Цезариону. Для успешного опыта ему требовалась темнота.

— Я покажу вам, как Земля и Луна отбрасывают тени в солнечном свете и как это позволяет нам вычислить размер Земли. А еще я покажу, как происходят затмения.

Люди постарше пренебрежительно заворчали, но Диодор воздел руки.

— Я понимаю, что вы знаете все теории. Но можете ли вы придумать модель, способную показать нам их в действии? Я намерен продемонстрировать именно это.

Худощавый, малорослый, он напоминал мне кузнечика: двигался, как будто прыгал с места на место. Едва успевал приземлиться, как совершал новый прыжок. Он наклонился и, обращаясь непосредственно к Цезариону, сказал:

— Смотри внимательно.

Потом Диодор занялся подготовкой светильника и полированного металлического листа, которому предстояло сыграть роль огромного зеркала. Слугам он велел развесить между колоннами шары на веревках, обозначающие небесные тела.

— А вы тем временем налегайте на вино, — призывал астроном. — Чем больше выпьете, тем правдоподобнее будет выглядеть мой опыт.

Этот призыв встретил одобрительный отклик. Правда, Цезариону я пить не позволила и сама не стала.

Пока мы дожидались наступления полной темноты, Диодор спросил меня, что я планирую предпринять в связи с ожидаемым — настоящим! — солнечным затмением.

— А мне и невдомек, что оно будет, — призналась я.

— Ну и ну! — искренне удивился ученый. — Это ведь основное астрономическое событие года. Видать, ты была очень занята, если о нем не слышала.

Да, я была слишком занята, это точно. Другой вопрос — чем.

— Пожалуй, ты прав, — согласилась я. — А когда оно произойдет? Я никогда не видела затмения.

— Через пятнадцать дней, — ответил он. — Конечно, ты его не видела, оно ведь будет первым за пятьдесят лет. О, это выдающееся событие! Все ученые готовятся наблюдать за ним. Представь себе: небо потемнеет, и звери решат, что наступила ночь. Все стихнет, похолодает… Ни в одном театре такого не поставят!

— Но сильно ли стемнеет?

— Как ночью! — с воодушевлением заявил Диодор, но потом, замявшись, признался: — Правда, своими глазами я тоже ни одного не видел. Рассказываю лишь то, о чем читал. Жду с нетерпением, когда оно произойдет.

Затмение. Что бы это значило? Надо проконсультироваться с моими придворными астрологами и с чужеземными тоже — наверняка к затмению их понаедет немало.

Когда все было готово, Диодор устремился к светильнику, чтобы зажечь огонь и начать опыт.

— Представьте себе, что это Солнце, проливающее свет и тепло…

Указав на Землю — деревянный шар, висевший между двумя колоннами, — и Луну, он потянул за веревки и заставил шары пройти один мимо другого так, чтобы их тени перекрывались. Когда «Луна» проходила между «Землей» и «Солнцем», это вызывало затмение «Солнца», а когда «Земля» проходила между «Солнцем» и «Луной», случалось затмение «Луны».

— Видите, как изогнута тень? — спросил он возбужденным голосом. — Это кривизна земной сферы. Если измерить ее и установить, на каком расстоянии находится Луна, мы узнаем размер Земли. Ты все понял?

Вопрос был обращен к внимательно наблюдавшему за опытом Цезариону.

— Да, конечно, — отвечал мальчик очень серьезно. — Проблема в том, как точно вычислить расстояние до Луны.

Диодор был поражен его кратким и точным ответом.

Как и я.


В ту ночь, прощаясь со мной перед сном, Цезарион сказал:

— Может быть, мне нужно стать астрономом. Или математиком.

Да уж, хорошие занятия. Достойные и, главное, безопасные.

— Может быть, — ответила я. — Зависит от того, к чему призовет тебя судьба.

Разумеется, почему бы царю Египта не быть математиком? Одно другому не мешает.


Теперь я с нетерпением ожидала дня затмения и каждую ночь наблюдала, как убывает, истаивая кусочком бледного воска, Луна. Солнечное затмение наступит тогда, когда Луна станет совершенно темной.

Рассказы Диодора так повлияли на Цезариона, что в предвкушении великого события мальчик потерял сон и несколько раз являлся ко мне посреди ночи со словами:

— Я не могу спать!

Однажды он сказал:

— Расскажи мне еще раз про Артемиду и Аполлона, как они гоняют по небосводу на лунной и солнечной колеснице. Правда, что затмение случается, когда их колесницы сталкиваются?

Он рассмеялся.

Я обняла его и накинула ему на плечи легкое одеяло.

— Ты знаешь, что Артемида, Аполлон и солнечная колесница — это лишь образы? — спросила я. — С их помощью поэты пытаются описать такие прекрасные и таинственные небесные тела, как Луна и Солнце.

Раз уж он занялся математикой, ему придется распроститься с верой в старые предания.

— Значит, на самом деле Аполлона не существует? — Его голос прозвучал жалобно.

— Ну, он… Он существует, но вовсе не ездит по небу в колеснице, запряженной четверкой лошадей. На самом деле его больше интересует творчество. Например, музыка и все светлые стороны жизни, за которые в ответе Солнце.

— Вот оно что! — Мальчик прильнул ко мне, обнял меня и невинно спросил: — А почему ты стала такой толстой? Вроде бы и ешь немного.

Только ему я позволяла обнимать себя, и сейчас на мне не было обычного пышного одеяния. Вопрос захватил меня врасплох, да еще в середине ночи, и я не нашла ничего лучшего, чем растерянно пропищать:

— Потому что внутри у меня ребеночек.

— Правда? — Голос Цезариона тоже чуть не сорвался на писк. — А это мальчик или девочка?

— Пока не знаю, — ответила я. — Придется подождать, пока выяснится.

— Когда? Когда?

— Ну, где-то осенью. Ты доволен?

— Еще как! У всех есть братья или сестры, и мне всегда хотелось иметь кого-нибудь.

Как для него все просто!


Наступил день великого затмения, и мы собрались на самой высокой террасе дворца, на открытой площадке, откуда открывался широкий обзор. Солнце в тот день светило особенно ярко и неистово, словно бросало вызов попыткам затмить его. Оно обжигало открытые участки кожи и в конце концов заставило меня скрыться в тени навеса. Наблюдателям пришлось нацепить широкополые шляпы. Они щурились, прикрывали глаза от слепящего света и чувствовали себя немного глупо — ведь их ожидания основывались на абстрактных математических расчетах. Никаких зримых признаков того, что сегодня случится нечто необычное, пока не было.

Тут же, на террасе, находилась группа астрологов, намеревавшихся истолковать затмение с точки зрения своей науки. Они оживленно переговаривались и, похоже, спорили.

— А я вам говорю, что Луна женского рода, а Солнце мужского, — горячился один. — Если Луна затмевает Солнце, то женщина возвысится над мужчиной, будет править или уничтожит его.

— Верно, но о чем идет речь? — подхватывал другой. — Не о том ведь, надеюсь, что жена какого-нибудь сапожника будет командовать своим муженьком? Наверное, это относится к политике.

— Само собой, — хмыкнул первый. — Небеса управляют судьбами сильных мира сего и не снисходят до простонародья.

— Но гороскоп можно составить для любого человека, — заметил третий астролог. — Значит, небеса правят жизнью каждого.

— Может быть, — неохотно согласился его оппонент. — Но это грандиозное событие предупреждает нас о чем-то столь же грандиозном. Небеса определяют все, вплоть до мелочей, но они не умаляются до того, чтобы возвещать нам о пустяках.

— А ведь есть пророчество о женщине с Востока, что будет править Римом, — подал голос второй астролог.

— Возможно, затмение как раз и знаменует приближение ее правления, — подхватил третий.

— А возможно, все это чушь, вздор и пустая болтовня, — прозвучал прямо у меня над ухом голос Олимпия.

Я резко обернулась к нему и спросила:

— Если на свете хоть что-то, во что ты веришь?

Мне тоже доводилось слышать о подобных пророчествах. Я даже имела намерение приказать найти их для меня, но признаваться в этом я не стала.

— Ты хорошо знаешь, во что я верю, — сказал он. — Я верю в силы человеческого тела и в умение исцелять его, если есть малейшая возможность. Верю в благотворность доброго сна и необходимость поддержания чистоты. Еще верю в то, что избыток жгучего перца вызывает расстройство желудка. Но более всего — в то, что внимать пророчествам крайне вредно для здоровья. Они сбивают людей с толку.

— Не знаю, не знаю… — покачала я головой. — Подумай о людях, что высоко вознеслись как раз благодаря тому, что верили в пророчества.

— Ага. Наверное, любящие матери с младенчества внушали им, что они предназначены для особой доли. Они уверовали, будто эти бредни касаются именно их, и чего-то добились в жизни. Но мы ничего не знаем о тех, кто поверил сказкам и свернул себе шею. Ведь их имена так и остались неизвестными. Таких наверняка гораздо больше.

Это заставило меня призадуматься.

— Ну а как насчет Александра и оракула в Сиве?

— Он уже был царем и завоевателем. Что, скажи на милость, изменилось после посещения оракула?

— Ты такой скептик?

— Не всем же быть болтунами, — хмыкнул он, кивнув в сторону споривших астрологов.

Миг, когда по расчетам должно было начаться затмение, приближался. Вот он наступил — и прошел. Казалось, ничего не произошло. Но постепенно мы уловили угасание света. Нет, не угасание, это было нечто иное — особое рассеяние света. Он истончался, не порождая при этом темноты. Когда я смотрела на белые камни маяка и на корабли в гавани, мне казалось, что между ними и мной возникла пелена, искажавшая цвета. То был самый странный, необычный свет, какой мне доводилось видеть.

На солнечный диск медленно наползала тень с резко очерченными краями, и в какой-то момент нам почудилось, что тающий свет вытягивает воздух и становится трудно дышать.

Не знаю, где вычитал Диодор, что на землю падет ночная тьма. Дело обстояло не так. Ведь солнце продолжает освещать небо и после того, как закатывается за горизонт; естественно, оно светило и сейчас, находясь в зените. Небо вокруг затемненного диска осталось голубым. Птицы замолчали, но затмение продолжалось недолго, и дневные животные не успели принять его за ночь и залечь спать, а ночные — вылезли из нор.

Потом тень начала сползать с солнца так же неспешно, как накрывал его. Она ушла, и мы заморгали под желтыми лучами, вновь обретшими яркость, силу и, кажется, ощутимую плотность.


Несколько дней спустя, отпустив Ирас и Хармиону, я уединилась в дальнем покое, где меня никто не мог потревожить, и принялась читать доставленный мне без лишней огласки список пророчества. Несмотря на насмешки Олимпия, я чувствовала, что затмение было знамением, тайным знаком, требующим правильного истолкования. Если небесное явление, какого не случалось полвека, происходит одновременно с событиями в Риме, решающими судьбу целого мира, трудно поверить в случайное совпадение. И коль скоро это не лунное, а солнечное затмение — Луна затмевала Солнце, — знамение явно имело отношение к женщине. Как и сказали астрологи.

Длинное предсказание из книги Сивиллы тоже говорило о женщине, а значит, могло относиться ко мне. Во всяком случае, это касалось двух следующих стихов.

Груды сокровищ из Азии Римом, как дань, увезенных бесстыдно,

Азия снова увидит, в грядущем они возвратятся сторицей.

Будет судим и заплатит сполна за свои грабежи Рим надменный.

Пусть же пока азиатов без счета в Италии, в тягостном рабстве —

Быть и италикам в Азии, будет их больше раз в двадцать,

Роком гонимых, отвергнутых и обнищавших.

Рим, говорящий чванливой латынью, награбленным золотом славен,

Ты, скольких дев непорочных бесчестивших похотью буйной!

Быть и твоим дочерям на невольничьем ложе позорно распятым.

Волосы срежет царица тебе, и суждения силой великой

Будешь, низвергнут с высот, во прахе земном пресмыкаться,

Но возродишься, воспрянешь и вновь вознесешься к вершинам.

Другой стих из сборника показался мне еще более приближенным к действительности.

Медлит покуда Рим возложить свою тяжкую длань на Египет,

Мощь свою миру царица, Владыки Бессмертного женщина, явит.

Римлян, в раздорах погрязших и силу растративших всуе,

Трое смирят и к покорности жалкой принудят,

Властвовать будут над ними, таков уж бесславный их жребий.

Трое — триумвират! Тут все казалось очевидным: с Египтом понятно, могущественная царица — я, а Бессмертный Владыка — конечно, Цезарь, обожествленный Цезарь.

А вот еще один стих:

Земли широкого мира покой обретут под державной десницей

Женщины, и воцарятся повсюду порядок и благо, покуда

Будет вдова восседать на престоле, владея землею бескрайней…

Ну о ком же это может быть, если не обо мне? Ведь в глазах богов я истинная и законная вдова Цезаря.

Звезды падучие часто с небес низвергаются в буйное море,

И в небесах зажигаются новые звезды упавшим на смену.

Если ж комету хвостатую в небе вечернем узрите —

Ждите невзгод, ибо войны и прочие беды она предвещает.

Но по сошествии в мрачный Аид десяти поколений

Женщина власть обретет, и премудрые вещие боги

Благо даруют земле, над которой она воцарится.

Вечностью год обернется цветущей под сенью венца ее славы,

Радость, достаток и мир для людей станут благом всеобщим.

Станет свободной земля, и тогда без межей, без оград и заборов

Щедрым плодов своих люд одарит урожаем, и будет

Медом сочиться для них, молоком и вином безудержно.

Эти строки поразили меня до глубины души.


Комета… Цезарь… Войны, невзгоды, несчастья, потом воцарение женщины…

Книгами Сивиллы дело не ограничивалось, существовали и другие пророчества. Например, некий прорицатель Гистасп предсказывал насильственный переход власти в Риме вождю с Востока. Неудивительно, что за распространение списков этого пророчества в Риме карали смертью. «Оракул безумного претора» предрекал порабощение Рима завоевателями из Азии. Нечто схожее сулил так называемый «Оракул горшечника», да и не он один.

Конечно, предсказания были довольно туманными, но все, что касалось вдовы, кометы и троих — триумвирата, — на мой взгляд, сомнений не вызывало. Знамение явлено: женщина, вдова, скоро будет призвана к исполнению предначертанного. Близится мой час, и надлежит встретить его в готовности.

Небеса добры, они посылают нам знаки своей воли. Тому, кто способен истолковать знамения, они дают возможность встретить грядущее с открытыми глазами.

И еще одна строка не могла мне не запомниться:

Больше вдовою не будет вдова, ибо льва она станет супругой.

Антоний в виде Геракла, символического льва — статуи всегда изображают Геракла с львиной шкурой, — вот что имелось в виду. Боги дали понять: им ведомо, какими мы были и какими будем.

Сейчас, вспоминая тогдашний восторг, я задаюсь вопросом: почему небеса приоткрывают перед нами лишь краешек завесы? Они позволяют бросить в грядущее лишь беглый взгляд, но никогда не открывают его полностью. Они не лгут, но полуправда может быть куда более жестокой, чем прямая ложь.

В итоге прав оказался Олимпий: пророчества только сбивают людей с пути.


Мы испытывали жажду новостей, сущие танталовы муки, ибо сведения поступали к нам отрывочно, словно куски топляка, выбрасываемые морем на берег. Антоний и Агенобарб добрались до Брундизия, но гарнизон Октавиана закрыл перед ними ворота. Антоний приступил к возведению осадных сооружений, а когда Октавиан попытался воспрепятствовать этому, Антоний провел блестящий кавалерийский маневр и разгромил противника, захватив множество пленных. Октавиан обратился за помощью к Агриппе, попросил мобилизовать ветеранов и привести их на юг. Теперь каждый из триумвиров убедился, что другие ведут себя враждебно, и начал действовать соответственно.

Создавалось впечатление, что вскоре разразится масштабная война. Это было хорошо — хорошо для Антония. Чем скорее они сцепятся и сразятся, тем лучше. Антоний остановит Октавиана.

Потом — тишина.


До меня дошло известие, что к моей восточной границе, к Пелузию, прибыл Ирод. Командир тамошнего гарнизона разрешил ему переправиться в Александрию на корабле, и вскоре его судно — жалкая лохань, выглядевшая так, будто вот-вот потонет, — вошло в мою гавань.

Готовясь к его визиту, я поговорила с Эпафродитом, и он попенял на мое невежество. Я задумала дать в честь Ирода пир, но Эпафродит сказал:

— Царица, разве ты не понимаешь, что он не может разделить с тобой трапезу, так же как и я?

Признаться, Эпафродит так редко давал мне повод думать о его вере, что порой я о ней забывала. Но сейчас вспомнила о религиозных запретах, касающихся пищи. Например, иудеи, как и египтяне, не употребляют в пищу свинину.

— Если ты насчет свинины, я прикажу не подавать ее.

Эпафродит, за время службы ставший более раскованным в обращении со мной, улыбнулся:

— О, если бы дело было только в свинине или, скажем, в устрицах! Нет, наши правила гораздо сложнее. Они касаются и посуды, и способа приготовления блюд, и их сочетания: одни кушанья разрешены, но их нельзя подавать вместе с другими, по отдельности тоже разрешенными. Это целая наука.

— И что же мне делать? Не есть совсем, пока он здесь?

Ирод был другом Антония, и я должна почтить его — но как?

— Я могу послать кого-нибудь, чтобы согласовать меню. Но боюсь, тебе придется обновить всю посуду и провести очищение кухонь… Ритуальное, разумеется. Я знаю, что они и так содержатся в чистоте.

Потом ему пришла в голову мысль:

— С другой стороны, это, возможно, не имеет для него значения. Он ведь не настоящий иудей.

— Что ты имеешь в виду?

Я была заинтригована.

— Его предки были идумеями, а мать и вовсе из арабов. — По лицу Эпафродита промелькнула тень презрения. — Конечно, он называет себя иудеем, но не знаю, насколько глубоко это укоренилось. Из политических соображений ему приходится скрупулезно следовать обычаям, но вне страны он может и отбрасывать религиозные ограничения.

— Однако заранее мне ничего не узнать, — вздохнула я. — Придется исходить из предположения, что он относится к запретам серьезно.

— Я его испытаю, — пообещал Эпафродит, — и, уж поверь, разберусь, насколько он правоверный. А тем временем… Для меня это будет первая возможность попировать во дворце — после скольких? — после семи лет службы! Давно пора.

— Значит, дорогой друг, дело того стоит.


Когда гонец от Ирода доложил о его прибытии, до меня дошло — слишком поздно, — что приготовленные для иудейского царя покои, наверное, тоже требовалось подвергнуть ритуальному очищению. Так или иначе, посланец сказал, что гость предстанет передо мной вечером, и я к назначенному времени встретила его в малом «неофициальном» зале для аудиенций. Там тоже стоял трон, но не слишком изукрашенный и на небольшом возвышении. Я облачилась в платье из золотой парчи иудейской работы — отчасти, чтобы потрафить гостю, отчасти же потому, что этот колокол жесткой сверкающей материи прекрасно скрывал мою фигуру.

Вечерние тени колонн косо тянулись по полу, когда в зал легкой походкой вошел Ирод, облаченный в поблескивающее белизной и золотом одеяние. Его улыбка выглядела столь искренней, что сразу расположила к себе.

— Приветствую тебя, прославленная царица Египта! — молвил он, глядя на меня с восхищением. — Должен признаться, что все рассказы о твоей красоте не передают и малой толики истины. Я… я потерял дар речи.

И выражение лица, и тон его голоса были таковы, что я поневоле верила ему.

— Мы приветствуем тебя, Ирод из Иудеи, добро пожаловать в Египет, — сказала я.

— И голос под стать лицу! — вскликнул Ирод и поспешно добавил: — Если ваше величество не сочтет это за дерзость.

Я знала, что голос у меня и вправду приятный, и снова его слова не прозвучали как нарочитая лесть.

— Подобная дерзость вполне простительна, — отозвалась я. — Мы рады твоему благополучному прибытию. Расскажи мне о положении в твоей стране.

Я встала, спустилась с подиума и предложила:

— Пройдем в портик; ты должен увидеть гавань на закате.

Обрамленные колоннадами галереи позволяли обойти главное задание дворца по периметру и увидеть гавань со всех выигрышных точек. Когда мы оказались рядом, я лучше, чем с высоты трона, смогла оценить внешние достоинства гостя. Высокого роста, мускулистый и гибкий, он обладал уверенной осанкой прирожденного солдата, а его лицо с золотистой кожей, темными завораживающими глазами, тонкими губами, высоким носом и густыми ресницами отличалось утонченной арабской красотой.

— Значит, ты направляешься в Рим? — спросила я. — Тебе предстоит долгий путь.

— Мне непременно нужно добраться до триумвиров. Из Иудеи я ускользнул чудом и теперь должен соединиться с Антонием, который намерен начать войну против захвативших мою страну парфян. Я готов на все, чтобы помочь ему.

Такой ответ — и такой человек — не мог мне не понравиться.

— Ты не думаешь, что принес бы больше пользы, оставшись здесь? Мне нужен хороший командующий для моей армии. Ведь я тоже собираю силы и вооружаюсь против парфян.

Он покачал головой. Даже в его сомнении заключалось больше очарования, чем в согласии другого человека.

— Но я нужен Антонию.

— Антонию ты уже помог, как и мне в свое время. Когда Габиний восстановил моего отца на престоле.

— Да, верно. Как раз тогда я впервые встретился с Антонием. Мне было шестнадцать.

— И ты уже командовал войсками.

— У нас в Иудее взрослеют рано. Но Антоний был старше меня, и я хорошо помню, какое впечатление произвела на него встреча с тобой. Он много раз говорил об этом.

«Ну вот, теперь пошли льстивые выдумки», — подумала я.

Однако… может быть, это правда? Антоний и сам намекал на нечто подобное. Впрочем, с помощью такого рода уловок ловкие люди и добиваются власти над душами: умело смешивают правду с тем, что другие хотят услышать. А эти другие тем охотнее верят услышанному, чем больше оно соответствует их тайным желаниям.

— Ну, то было давно, — отмахнулась я.

Мы вышли на галерею, и я указала на простиравшуюся перед нами гавань. Сердце мое полнилось гордостью, как всегда, когда я обводила взглядом мое сокровище — мою Александрию.

— Какое зрелище! — восхитился Ирод.

Солнце заставляло сверкать волнующееся море и более спокойные воды гавани, окрашивая паруса судов алым цветом и золотом.

— Величайшая гавань в мире, — выдохнул Ирод. — Я бы отдал что угодно, лишь бы завести такой порт в Иудее. Увы, у нас имеется только жалкая Яффа. Впрочем, — спохватился он, — это лучше, чем ничего. По крайней мере, мы имеем выход к морю.

— Там каждая пядь земли оплачена кровью, — заметила я скорее для себя, чем для него. — Сколько жизней потеряно в сражениях за Иерусалим? Однако этот город не прославлен шедеврами зодчества, монументами или художественными сокровищами.

— Я намерен прославить его! — пылко воскликнул он. — Дайте мне возможность, и я сделаю Иерусалим подлинным сокровищем! А кто способен дать такую возможность? Только Антоний!

Только Антоний. Мы оба возлагали свои надежды на Антония, хотя и по разным причинам.

— Ну что ж, первым делом тебе надо попасть в Италию. За кораблем дело не станет, получишь у меня. Правда, плыть советую не прямиком в Рим, а в Брундизий: по последним сведениям, Антоний сейчас там. Сведения могли устареть, но когда мы получали известия в последний раз, они с Октавианом находились там, каждый со значительными силами. Сейчас, скорее всего, между ними идет война.

Ирод застонал.

— Я бегу от войны в Иудее, чтобы найти ее в Италии!

— Мы здесь не воюем, — напомнила я ему. — Может быть, разумнее остаться в Египте и выждать? Прими под начало мои войска, а когда Антоний вернется на Восток…

— Нет, я должен ехать сейчас. Нельзя допустить, чтобы они достигли соглашения без меня.

Ирод прекрасно понимал: его присутствие послужит убедительным доводом для заключения того соглашении, какое будет выгодно ему.


Благодаря Эпафродиту приветственный пир удался на славу. Мы исключили все блюда, запретные для иудеев, и использовали новую ярко раскрашенную посуду из Сирии, не оскверненную соприкосновением с некошерной пищей.

Ирод переоделся (для беженца он имел неплохой гардероб) и восседал за столом в царском пурпуре, с диадемой на челе. Даже в изгнании он оставался монархом и хотел сделать это очевидным для всех. Ему и его свите отвели места в соответствии с положением каждого, и все иудеи показали себя за столом отменными собеседниками с прекрасными манерами. На превосходном греческом языке они поддерживали беседу о чем угодно: о модах, о поэзии и искусстве, об угощениях и развлечениях, о философии. Только политика, как тема щекотливая, за столом не затрагивалась.

Правда, Эпафродит попытался едко поддеть гостя.

— Стало быть, пока Иудея остается в руках парфян, — молвил он, сокрушенно качая головой. — Но ничего, надеемся, скоро она будет освобождена. Тогда тебе придется без промедления очистить и восстановить Храм.

— Я хочу сделать больше, — ответил Ирод, устремив на него прозрачные глаза. — Я хочу перестроить его в соответствии со значимостью Храма.

— Какой значимостью? — Мардиан сморщил лоб. — Прости меня, я не понимаю.

— Храм свят! — заявил Ирод.

— Как все храмы, — сказал Мардиан с мягкой улыбкой. — Наш храм Сераписа, например…

— Бог Серапис не оставлял исчерпывающих указаний о сооружении ему именно такого храма и именно в этом месте, — возгласил Ирод с немного излишним пылом. — А мы от нашего Бога такие указания получили.

Мардиан рассмеялся.

— Пути богов неисповедимы.

— Для нас есть только один Бог! — твердо заявил Ирод. — И от него мы получили Закон.

— Но наши… — начал египтянин, и я остановила его взглядом.

— Послезавтра шаббат, — сказал Эпафродит. — Раз ты так благочестив, то, конечно, захочешь пойти со мной на молитву в нашу синагогу. Это самая большая синагога мира.

Ирод улыбнулся и кивнул.

— Что такое синагога? — спросил кто-то, сидевший дальше за столом.


Ирод пробыл в Александрии двадцать дней, но Эпафродиту так и не удалось раскусить, кто он — истинный иудей или нет. Мне же показалось, что царь столкнулся с конфликтом между тем, к чему его принуждали обстоятельства, и тем, к чему влекли амбиции; между склонностью и необходимостью. Такого рода противоречие испытывают многие, но мало кто выбирает венец мученика и погибает, как Катон — за республику, Спартак — за рабов, а израильские пророки — за своего Бога. Все остальные стремятся реализовать свои таланты и устроить собственные судьбы, не возлагая их на алтарь идей, как белого жертвенного быка. Ирод тоже был просто человеком.


В конце концов он отплыл на полученном от меня корабле в Италию, вдогонку заходящему солнцу. Что он там найдет, мы могли лишь догадываться. Оставалось лишь с нетерпением ждать вестей, не менее важных для меня, чем для Ирода.


— Я не хочу быть жестоким, но ты просто необъятна! — не сдержался Олимпий, зайдя ко мне примерно через месяц после отплытия Ирода. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало растерянность и испуг.

— Ах, милый старина Олимпий, до чего же ты любезен и тактичен, — проворчала я, надувшись.

Я и без него знала, что разнесло меня сверх меры. Ни пышные шелка, ни парчовый кокон ничего уже не скрывали.

— Ты совершенно уверена насчет… насчет сроков? — осторожно спросил он.

— Думаю, да. Во всяком случае, приблизительно.

Олимпий покачал головой.

— Пожалуйста… ты позволишь? — Он протянул руку к моему животу.

— Разумеется, делай то, что считаешь нужным, — сказала я. — Сегодня ты не мой друг, а мой придворный врач.

Он отстегнул передник, добавленный недавно к моему платью, прошелся чуткими пальцами по выпуклой плоти, нахмурился, покачал головой. Потом проговорил:

— Ага, — и убрал руки.

— Что «ага»? — нетерпеливо спросила я.

— С точки зрения медицины все нормально. Можно сказать, волноваться нечего, но…

— Что еще за «но»? — рявкнула я.

— Я думаю, что их двое, — ответил он.

— Что?

— Близнецы, — сказал он. — Двое. Ну, знаешь, как Аполлон и Артемида.

— Без тебя, дурака, знаю, кто такие Аполлон и Артемида!

Он ухмыльнулся.

— Да, конечно. Но готова ли ты стать Латоной?

— И скитаться отвергнутой и преследуемой?

— Скитаться тебе, ясное дело, не придется, да и преследованиям тебя никто не подвергнет. Но вот насчет отвергнутой… Тут я лучше промолчу.

— Иногда я тебя ненавижу! — воскликнула я.

— Конечно. Когда я говорю тебе то, чего ты не хочешь слышать, — отозвался он. — Но я бы на твоем месте не обижался попусту, а подумал заранее, как назвать двойняшек.

Он встал, и в глазах его плясали огоньки.

— Ах, что за мужчина этот Марк Антоний!

— Уходи!

Я запустила в него баночку с мазью. Он увернулся и со смехом выбежал прочь. После его ухода я осторожно положила руки на свой необыкновенно округлившийся живот и сосредоточилась. Да, толчки внутри его в самый раз подходили для четырех пар конечностей. Двойняшки. Дать им имена — наименьшая из проблем.

Глава 17

— Марк Антоний женился, — сообщил мне матрос, которого энергично, едва ли не взашей, втолкнул во дворец Мардиан.

Матрос остановился передо мной с улыбкой на лице, сжимая шапку в руке.

— Мне прекрасно известно, что он женат, — пожала плечами я. — Что это за новость? Мне нужны настоящие новости о войне.

— Пусть простит меня ваше величество, — промолвил вестник, продолжая улыбаться, — но это новость, потому как женился он только что. А войны никакой нет.

— О чем ты говоришь?

Почему моряки решительно не способны выражать свои мысли вразумительно?

Мардиан прислонился к стене и нахмурился, скрестив руки на груди.

— Я хочу сказать, что триумвир короткое время был вдовцом. Фульвия умерла, а потом…

Фульвия. Умерла? Он освободился от нее?

— Потом он женился на Октавии. В Риме.

— Что?

— Женился. В Риме. Триумвир Марк Антоний. На сестре триумвира Октавиана. Они поженились. Вообще заключено множество союзов, в том числе и брачных: все согласились, что это лучший способ избежать войны. Ко всеобщему ликованию, распрю удалось предотвратить. Вергилий написал по этому поводу панегирическую поэму, воспевающую новый Золотой век. Хочешь послушать ее? — добродушно осведомился моряк и принялся рыться в своей сумке в поисках свитка.

— Он женился на Октавии? Овдовел и, будучи свободным, выбрал ее?

— Именно так, ваше величество.

Он перестал искать поэму.

— Когда умерла Фульвия? — спросила я.

Вопрос был дурацкий, но мне почему-то казалось очень важным узнать это.

— После того, как Марк Антоний оставил ее в Греции.

— Понятно.

Комната вокруг меня начала вращаться и странно преобразилась, но я продолжала стоять, не отрывая от него взгляда. Потом — просто чтобы заполнить паузу, так как ответа я все равно не могла запомнить, мне перескажут его позднее — я спросила:

— А почему нет войны?

— На самом деле ее не допустили ветераны. Костяк обеих армий составляли легионеры, всего полтора года назад сражавшиеся бок о бок при Филиппах. Они не желали воевать друг с другом из-за раздоров командиров. Они устали от войны. Весь мир устал от войны. Вот почему Вергилий написал о Золотом веке. Рим сошел с ума от радости, все празднуют. Толпы повсюду такие, что мы еле загрузили корабль — на улицах не протолкнуться! Одно слово — мир! А поскольку договор скреплен браком, Октавиан и Антоний теперь, можно считать, стали братьями.

— Когда ты покинул Рим? — спросила я.

И снова, невесть почему, мне казалось очень важным установить точное время.

— Менее двух недель назад. Нам сопутствовали благоприятные ветры. Похоже, ликует сама природа.

«Уж это ж точно, — подумала я. — Вся природа, все небесные сферы должны праздновать этот союз».

— Подойди к нему. — Я кивнула на Мардиана. — Он отсыплет тебе монет, чтобы ты тоже праздновал. Да, и оставь мне поэму. Хотелось бы прочитать ее на досуге.

Моряк отыскал в сумке заляпанный смятый список и вручил его Мардиану, проводившему гостя к выходу. Меня же в тот момент занимало одно: я хотела уединиться. Но куда ни устремляла я взор, он неизменно попадал на людей, которым я была небезразлична, которые знали обо мне слишком много. Обычная женщина может остаться одна даже в толпе, где она безымянна. Я же пребывала в западне своего положения, делавшего всех окружающих свидетелями моего горя и позора.

Мардиан проводил морехода, вернулся в комнату и увидел, что я по-прежнему стою, устремив невидящий взгляд на гавань. Мне некуда было деться от его сочувствующих глаз, полных тревоги и жалости.

— Прости, — тихо промолвил он. — Я услышал о прибытии корабля из Рима и, зная, как ты ждешь новостей о войне, поволок этого малого к тебе без предварительных вопросов. Я ничего не знал.

— Ох, Мардиан.

Я закрыла глаза и положила голову ему на плечо. Сознавая, что говорю глупость, я спросила:

— Почему это причиняет такую боль?

Ведь некогда мне казалось, что больше ничто не способно ранить меня так глубоко, до самой сердцевины. Я думала, что погребальный костер на Форуме выжег во мне все, избавив от подобных ударов судьбы.

Мардиану достало ума не отвечать. Он лишь обнял меня.


Мардиан распорядился отослать всех придворных, я осталась в своих покоях одна и долго лежала неподвижно, тупо уставившись в пространство. На мое тело и мои мысли напало благодетельное оцепенение. Далеко внизу волны ритмично бились о набережную, набегая и отступая. Вперед и назад, вперед и назад.

Потом мысли стали возвращаться, обретать четкость, соединяться с кипящими чувствами.

Войны, стало быть, не было. Противники сложили оружие и помирились, а Октавиан в залог мира предложил Антонию свою сестру.

«Он считает разумным скреплять политические отношения семейными связями. Когда мы стали триумвирами, он выразил желание породниться со мной».

Ну, конечно. Но поскольку Октавиан только что женился, политический брак следовало заключить Антонию.

— Возьми мою сестру, в знак доверия, — наверное, так сказал Октавиан.

Почему же, Антоний, ты не отказался? Какая разница, что говорил Октавиан, если ты волен ответить одним словом — «нет»?

«Он был свободен, и он предпочел жениться на Октавии».

Как она выглядит? Я попыталась припомнить, ведь я несколько раз видела ее в Риме. Она старше Октавиана, но ненамного. Мне казалось, что Октавия замужем: куда же подевался ее муж? Правда, в Риме это не проблема. Возможно, она послушно развелась, чтобы угодить Октавиану. Антоний мог бы поступить так в угоду Октавиану — но не пожелал сделать этого в угоду мне! А теперь ему и разводиться не понадобилось, так кстати Фульвия умерла.

Какова же Октавия? Мои воспоминания о ней были отрывочны и туманны. По иронии судьбы, она не обладала красотой своего брата, иначе я бы ее запомнила. Что она говорила, как вела себя на пирах? Но я была настолько увлечена Цезарем и другими сильными личностями — такими, как Брут и даже Кальпурния, — что почти не обращала на нее внимания. Конечно, если бы она выделялась особым безобразием, скандальным поведением или гадким нравом, это тоже не осталось бы незамеченным. Значит, эта женщина ничем не выделялась. Так, «ни рыба, ни мясо».

Теперь она станет его женой… Нет, она уже его жена!

Мардиан оставил поэму на столе, и я заставила себя взять ее в руки. Видимо, в Риме эти стихи распространяют повсюду, иначе откуда бы свиток взялся у моряка? Ах, ну да, там же всеобщий праздник!

Ныне грядет век последний пророчества Кумской сивиллы,

Тот, за которым великой веков череде предстоит возродиться.

Вот возвращается Дева, а с нею правленье Сатурна

Следом, с небесных высот весть нисходит о новом зачатии.

Ты, целомудрия светоч, Люцина, взгляни благосклонно на чадо —

То, что рожденьем своим век железный войны завершит,

И придет с ним на землю век Золотой, под десницей святой Аполлона.

Я почувствовала, как на смену парализующему отчаянию во мне вскипает ярость. Что за дурацкая пародия на пророчество?

Прежде ж, дитя, в дар тебе, на невозделанной почве

С тяжкими гроздьями лозы займутся весьма изобильно,

Да и цветы для венков, что с улыбкой распустятся щедро.

Млеком целебным у коз длинношерстых наполнится вымя.

О боги, что за банальная безвкусица! Это все, на что способен их хваленый Вергилий! Но как быть с подлинным пророчеством о вдове и Риме?

Маленький мальчик, узнай же с улыбкой счастливой

Мать, что во чреве тебя десять лун, утруждаясь, носила.

Ты, что не ведал улыбки доселе, рожден для великой юдоли,

Трапезу ты да разделишь с богами, с богинями ложе.

Что ж, мне ли не знать о десяти лунных месяцах тяготы! Провались в Аид этот Вергилий с его проклятым «пророчеством»! Оно никогда не исполнится, никогда! Да станет чрево ее бесплодным или способным приносить лишь девочек! Исида сильнее Вергилия.


В ту ночь мне приснился кошмар. Столь правдоподобный, что мне показалось, будто я и впрямь перенеслась в Рим и вижу все собственными глазами.

То была комната, подобная пещере… Нет, больше похоже на внутреннее помещение храма со стенами и полом из полированного черного мрамора. Между двумя бронзовыми светильниками на возвышении, куда вели пять или шесть ступеней, находился алтарь, тоже мраморный и черный. На нем лежала Октавия.

Теперь я могла рассмотреть ее как следует: черты, ускользавшие от меня ранее, теперь обрисовались четко. У нее были густые каштановые волосы, светящиеся темные глаза, лицо приятное, но невыразительное. Два высоких светильника струили мерцающий свет на ее нос, щеки, длинные волосы, белое одеяние и играли бликами на полированных камнях пола.

Она ждала — неподвижно, едва дыша, босая, со связанными лодыжками.

Потом я увидела Антония, но только со спины. Медленным церемониальным шагом, как жрец неведомого культа, он поднимался по ступеням с ножом в руках.

Приблизившись, он наклонился, разрезал путы, освободив ноги, — и тут я увидела, что ее запястья тоже связаны. Антоний разрезал и эти путы.

Затем он склонился над алтарем, поднялся на него — все это медленно, торжественно, как бы соблюдая обряд, — и вошел к Октавии. Ее бледные руки легли на его напряженные плечи, ноги обвили его бедра.

Они стали мужем и женой.

«Следом, с небесных высот, весть нисходит о новом зачатии».


Я проснулась в поту, с неистово бьющимся сердцем и ощущением боли в животе.

— Сон, всего-навсего сон, не более чем сон…

Я повторяла это снова и снова, как заклинание, пока ужасные подробности не начали таять.

Ничего такого не было. Не могло!

Да? А как же тогда это было? Я не могла отделаться от воспоминания. Слишком хорошо я помнила все, так или иначе связанное с ним. Теперь же его поцелуи, его руки, тяжесть его тела имели отношение лишь к ней.

О боги, пошлите мне забвение! За что такие муки, почему я должна видеть это, словно наяву, зачем меня покарали столь ярким воображением? Пусть оно умрет вместе с моей любовью.


Та ночь прошла тяжелее, чем бессонная, и оставила меня потрясенной и лишенной сил, то есть в наихудшем состоянии для того, что мне предстояло. Ибо на следующую ночь, когда я еще не успела отдохнуть и прийти в себя, у меня начались схватки.

Все началось внезапно, без подготовки, как новость, доставленная тем моряком. Служанки со всех ног кинулись готовить родильный покой, кто-то послал за повитухами, весь дворец переполошился.

Я же, корчась от боли, едва смогла встать, чтобы меня отвели в предназначенное для приема родов помещение. Помню, что оперлась на двух повитух и едва их не повалила. Ноги мне не повиновались, а каждая попытка сделать шаг посылала по телу вниз, от живота к ступням, спиральные волны боли. Наконец меня поместили на специальный повивальный стул с очень низкими ножками и крепкой спинкой, застеленный простынями. Я откинулась и вцепилась в его бока, почти ослепленная приступами боли; они накатывали с такой частотой, что почти сливались воедино.

В подобном состоянии человек теряет реальное представление о времени: мгновения растягиваются и кажутся вечностью, а часы, напротив, сжимаются в минуты. Я понятия не имела, как долго пребывала в этом положении, но отчетливо помню донесшиеся до меня слова:

— Вид ее мне не нравится, к тому же…

Конца фразы и ответа расслышать не удалось, а потом раздался испуганный возглас:

— Пошлите за Олимпием! Живо!

Скоро (или не скоро, могу лишь сказать, что в комнате как будто потемнело) зазвучал голос Олимпия:

— Она что-нибудь принимала? Нет? Тогда…

Меня подняли, куда-то перенесли и положили спиной на ровное, жесткое ложе. Руки мои развели в стороны и крепко держали. Потом я почувствовала, как чьи-то руки надавливают мне на живот.

— Кровь! Кровь! — В голосе слышалась паника.

— Тяни! — крикнул кто-то.

— Я не могу, — откликнулся другой голос. — Он неправильно повернут.

— Так поверни правильно! — На сей раз приказывал Олимпий. — Поверни!

Теперь я почувствовала, как подо мной растекается что-то теплое и липкое. Кровь. Повернув голову, я увидела, как она, очень густая и красная, капает со стола и образует лужу внизу. Запах был мерзкий, отдающий железом.

Комната поворачивалась очень медленно, вращаясь вокруг какой-то оси. Я ощущала наплывающие на меня волны черного беспамятства.

— О боги!

Я почувствовала, что чрево мое разрывается, а внутренности выворачиваются наружу.

— Вот, выходит.

Раздался тонкий, натужный, кашляющий плач и чей-то возглас:

— Девочка!

Но боль на этом не прекратилась, а только усилилась, как и поток липкой горячей крови, растекшейся теперь даже под моим затылком. Вместе с болью нарастал страх — не только мой, но и окружающих.

— Не выходит! Застрял! Второй ребенок застрял!

— Он застрял, второй младенец, он застрял…

— Во имя богов, сделайте что-нибудь!

— Я не могу…

Потом тревожные голоса слились воедино, как и склонившиеся надо мной лица. Я их не различала — все тонуло в наползающей тьме.

— Она умирает!

Я едва расслышала этот полный отчаяния возглас, а потом подняла глаза и увидела, как сквозь пелену, искаженное горем лицо Олимпия, текущие по его щекам крупные слезы.

— Остановите кровотечение! Остановите его, во имя богов! — крикнул кто-то.

— Я не могу! — Еще один голос, женский.

— Тогда тяните сильнее, давайте! — крикнул Олимпий. — Тяните!

— Но как… — Слабый голос звучал со стороны моих ног.

Я втягивала воздух прерывистыми хриплыми вздохами.

— Держи! Вот так! — Олимпий выкрикивал приказы, словно на поле боя. — Поворачивай! Крути, кому сказано! Тяни! Тяни!

Я ощутила, как разрывается промежность, а кровь хлынула таким потоком, что, кажется, залила меня до ушей.

— Вышел!

То были последние слова, которые я услышала.


По пробуждении оказалась, что я замотана повязками и не могу шелохнуться от боли. Болел каждый мускул, каждая жилка, все тело. Казалось, меня разорвали на части, а потом сшили.

В комнату вливались солнечные лучи: значит, наступило завтра. А то и послезавтра. Или прошла неделя? Я чувствовала, как пульсирует набухшая от молока грудь. Да, видимо, прошло дня два-три.

Несколько мгновений мои глаза оставались полузакрыты, но я все-таки сумела рассмотреть двух сидевших у стола повитух. Одна держала на руках младенца.

На меня накатила холодная волна страха — где второй?

— Она очнулась!

Одна из женщин заметила меня и тут же оказалась рядом.

Я попыталась улыбнуться.

— Она очнулась, она жива!

По голосу моему этого было не сказать: он звучал еле-еле.

— Вот твоя дочь.

Другая прислужница вложила дитя мне в руки, которые так болели, что было больно держать даже крохотное тельце.

Малютка безмятежно спала. Похоже, она перенесла все это куда легче, чем я.

— А другой младенец? — вырвалось у меня.

— Сейчас принесем. Эй, царица проснулась! Пусть несут ребенка.

Спустя мгновение во второй моей руке оказался такой же сверток, и было так же больно его держать.

Этот младенец не спал, а таращился на меня темно-голубыми глазенками. Это чудо — столь тяжелые роды, и двойняшки здоровы!

— Благодарение Исиде! — прошептала я, коснувшись младенческих губ.

В это мгновение в комнату торопливо вошел Олимпий. Я с благодарностью поняла, что он дожидался в соседнем помещении. Выглядел он так, словно рожал вместе со мной.

— Благодарение богам! — пробормотал он, взяв меня за руку. — Я уже больше ничего у них не попрошу.

— Не спеши зарекаться, — возразила я, хотя каждое слово давалось мне с трудом. — Ты молод, и помощь богов тебе еще потребуется.

— Я боялся, что ты умрешь, — признался Олимпий.

— Знаю, — отозвалась я. — Слышала твой голос. И видела, — вдруг вспомнилось мне, — как ты плакал.

— Если бы ты умерла, я лично отправился бы к Марку Антонию и убил его, — сказал Олимпий, и я поняла, что он говорил серьезно. Потом, чуть смутившись, врач торопливо продолжил: — Дети родились чуть раньше срока, поэтому они слишком маленькие. Что к лучшему: будь они чуть больше, мы бы с тобой сейчас не разговаривали.

— Еще вырастут, — проговорила я, мысленно содрогнувшись, и попыталась рассмеяться, отчего боль пронзила меня с новой силой. — Олимпий, у меня когда-нибудь перестанет все болеть?

— Самой собой: через год, максимум через два, — хмыкнул мой старый друг.

К нему, похоже, возвращалась обычная ирония.


Во время этих тяжких родов я потеряла очень много крови, сильно ослабела, а когда первый раз взглянула в зеркало — ужаснулась своей смертельной бледности. Олимпий усиленно отпаивал меня красным вином и густым настоем кервеля, что, по его заверениям, должно восстановить кровь. Кроме того, он велел мне не поручать малышей кормилице, а заниматься ими самой, поскольку это способствует выздоровлению. Коль скоро их двое, я буду поправляться в два раза быстрее. И младенцы станут расти быстрее, а для них, недоношенных, это важно.

Тут меня уговаривать не пришлось: возня с малютками доставляла мне удовольствие. Я еще недостаточно восстановила силы, чтобы вернуться к государственным обязанностям, но постепенно я брала дела в свои руки, стараясь совместить их с материнскими заботами.

Детки оказались чудесные: мальчик и девочка, оба светленькие. Глазки у мальчика так и остались голубыми, а у девочки приобрели зеленоватый оттенок. Я не уставала любоваться их нежными сонными мордашками и радовалась тому, как они быстро набирают вес.

Разумеется, я много размышляла об именах, но в одном определилась точно: ничего римского, никаких намеков на Антония. Раз он пренебрег браком с иноземной царицей и поспешил жениться на соотечественнице, едва ступил на римскую почву, пусть эти дети не имеют к нему никакого отношения. Я для него — чужестранка, и они тоже. Пусть мальчик будет Александром Гелиосом: Александр — в честь нашего покровителя и предка, Гелиос — в честь бога солнца. Александр и Гелиос сами по себе близки, даже их изваяния похожи, а мой отпрыск родился в год солнечного затмения и имел сестру-близнеца, как Аполлон. Пусть Вергилий и другие пустозвоны знают: сколько бы ни трезвонил Октавиан о своем покровителе Аполлоне, римляне не имеют к солнечному богу ни малейшего отношения. Может быть, мой сын станет тем Аполлоном, которому они предрекали Золотой век.

А моя дочь? Клеопатра Селена, вот как я ее назову. Клеопатра — не только в честь меня, но и в честь многих других Клеопатр. Традиционное имя в нашем роду, восходит оно к сестре Александра, звавшейся именно так. Поминается Клеопатра и в «Илиаде». Это имя исконно греческое, в нем нет ничего римского. Ну, а Селена означает Луну и ассоциируется с Артемидой, сестрой-близнецом Аполлона.

Любуясь малютками, моими Солнцем и Луной, я не уставала молить Исиду помочь им стать подлинными творцами Золотого века — во исполнение настоящих пророчеств, а не дурацких побасенок щелкопера Вергилия.


Я держала детей на руках после кормления, когда мне доложили о прибытии гонца. Не сочтя это особенно важным, я даже не передала малюток нянькам, а просто распорядилась привести посланца ко мне.

И чуть не растерялась, увидев римлянина в сверкающем нагруднике, с густым гребнем на высоком шлеме.

— Приветствую великую царицу от имени Рима, — прогудел он.

Голос его наполнил комнату громовым раскатом. Или мне так показалось, потому что, сидя в детской, я отвыкла от общества солдат?

— Добро пожаловать, — пробормотала я, совладав с собой, и кивнула.

— Я привез письмо от Марка Антония, триумвира, — сказал посланец и протянул кожаный цилиндрический футляр с металлическими накладками.

Я взяла его, открыла и прочитала:

Царице Клеопатре Tea Филопатор — богине, любящей отца. Приветствия и пожелания доброго здоровья и удачи.

Мне выпала честь объявить Египту, другу и союзнику римского народа, что Брундизианское перемирие подкреплено договором между императором Цезарем Divi Filius и императором Марком Антонием, триумвирами Римской республики. Дабы гарантировать мир среди римлян, равно как исполнение обязательств перед нашими союзниками во всем мире, высокие стороны принимают следующие условия. Во-первых, император Цезарь принимает под командование легионы в Галлии, император Антоний — легионы, дислоцированные к востоку от Македонии, а император Лепид — воинские силы, находящиеся в Африке. С общего согласия назначены консулы на следующие восемь лет. Император Цезарь обязуется начать военные действия против Секста Помпея, император Антоний — против парфян. В восточные провинции назначены следующие наместники: Домиций Агенобарб в Вифинии, Мунаций Планк в Азии, Асиний Поллион в Македонии. Руководство начальным этапом кампании по освобождению Сирии от парфян возложено на легата Вентидия.

В ознаменование заключенного договора и в знак взаимного доверия император Марк Антоний взял в жены сестру императора Цезаря Divi Filius.

Мы желаем, чтобы ты приняла и одобрила эти соглашения, как подобает преданному другу и союзнику римского народа.

Император Марк Антоний, триумвир.

Итак, я держала в руках отчет Антония о его деяниях при Брундизии, об их соглашении, а точнее, о его поражении: я сразу поняла, что договор усиливает положение Октавиана за счет Антония. Он уступил без борьбы легионы Галлии и утратил какое-либо влияние на Западе. Он сообщил мне о своем бракосочетании, как совершенно постороннему человеку, да еще и без конца именует этого выскочку Октавиана Цезарем. Меня почти передернуло от злости, однако с улыбкой ждавший моего ответа римлянин никаких признаков ярости и обиды так и не увидел.

— Благодарю тебя за скорую доставку этих известий, — сказала я.

Антоний наверняка распорядился о посылке самого быстрого корабля для сообщения о своих делах. Но не учел, что новости имеют странное свойство: они распространяются неофициальными путями, прежде чем их приносят самые лучшие курьеры.

— Ты можешь передать триумвиру Марку Антонию, что я получила послание и поздравляю его с брачным союзом. Можешь сказать ему также, что я только что родила ему двух детей — сына и дочь.

Я развела руки и показала малюток: пусть посмотрит как следует.

И тут римлянин растерянно заморгал. Это был вышколенный солдат, но ни устав, ни этикет ничего не говорили насчет того, как вести себя в подобной ситуации.

Наконец он сказал:

— Может быть, ты хочешь отправить письмо? Я могу подождать, сколько потребуется.

Я встала.

— Нет. Никакого письма не будет. Ты все передашь на словах. Это лишь две фразы, запомнить их не трудно.


Уже перед самым наступлением сезона штормов и зимним закрытием навигации, в один из последних безопасных дней, к нам успел прорваться корабль из Рима. С ним пришло письмо от Антония, и на сей раз я прочитала его приватно. Послание было сумбурным, с расплывчатыми следами слез. Я представила себе, как он сидит поздно ночью и пишет, мешая вино с воспоминаниями, а потом отсылает письмо, даже не перечитав.

Моя самая дорогая, любовь моя, как ты могла так поступить со мной? Гонец сказал мне, что у нас дети, он видел тебя с ними. Как могла ты утаить от меня? Если бы я только знал, я ни за что не заключил бы этот брак, я имел бы основательный повод для отказа. Но ты подвела меня — предала меня! Будь в твоем сердце хоть немного любви, такое было бы невозможно!

С самого отплытия из Египта я пребываю в аду, ибо не могу никому довериться. Теперь, оказывается, не могу доверять даже тебе. Все говорят мне, что благодаря моему браку достигнут мир. Пусть и высокой ценой, но достигнут.

Я проведу зиму в Риме. Здесь были волнения, Октавиан подвергся на скачках нападению толпы и мог бы погибнуть, не вмешайся я. Может быть, мир и наступил, но для наведения порядка предстоит еще очень многое сделать.

Как ты назвала их? Расскажи им обо мне, их отце. Не забывай меня, молись за меня, держи меня в своем сердце, как я держу тебя в своем.

Посылаю это со всей поспешностью.

Я чуть было не прониклась сочувствием — чего он и добивался. Но что это за человек, если ему нужен «предлог», чтобы отказаться от Октавии и жениться на мне! Чья-то беременность — это подходящая отговорка для учителя или пастуха, но никак не для триумвира, властителя половины мира. И что он имел в виду, когда писал, будто я предала его? Ведь это он предпочел мне Октавиана и Октавию. Какая жалость, что он не может никому доверять! Как печально! Но разве я не предупреждала его, не твердила ему, что Октавиана следует опасаться? Вместо этого он спасает самого опасного своего противника! Раз ты не в силах покончить с Октавианом сам, не мешай толпе сделать это за тебя.

Что касается детей — я не знаю, что им говорить об Антонии. С Цезарионом гораздо легче: его отец умер и объявлен богом. Живой Антоний — слишком деликатная тема. Но с этим вопросом, к счастью, можно не спешить. Дети еще слишком малы, и рассказывать им что-либо придется очень не скоро. Сначала их нужно научить говорить.

Глава 18

Пока мы оставались отрезанными от мира, у меня было достаточно времени и для раздумий, и для восстановления сил. День ото дня я худела, а младенцы, напротив, набирали вес, словно отбирая у меня излишнюю полноту. Боль исчезла, вернулось хорошее самочувствие.

— Молодость — превосходный целитель, — сказал Олимпий, объявив о моем полном выздоровлении.

— По-моему, нужно благодарить твое искусство, — возразила я. — Разве мало молодых людей умирает до срока?

Мне пришло в голову, что двое — твой врач и твой казначей — знают тебя лучше кого бы то ни было, даже лучше тебя самой. Одному ведомы тайны твоего тела, другому — тайны твоего кошелька. Им видна полная и истинная картина твоей жизни.

— Тут помогла и удача, и крепость твоего организма. Ты живучая как крокодил.

— Ну вот, раньше меня сравнивал с крокодилом Антоний, а теперь и ты туда же. По-моему, это не совсем похоже на комплимент.

Олимпий мимолетно нахмурился, как всякий раз, когда мне случалось упомянуть Антония. А между тем у меня имелось дело, затрагивающее и Антония.

— Я ведь не внешность имел в виду, — пояснил Олимпий. — У крокодила есть ряд достойных восхищения качеств: сила, выносливость, терпение, способность приспосабливаться. Убить крокодила очень трудно, и он способен выжить в таких условиях, когда большинство других животных погибнет. Завидная особенность.

— Действительно… — пробормотала я, стараясь подступиться к главной щекотливой теме. — Я что хотела сказать, Олимпий… Твои познания в ранах и целительстве примечательны… для грека.

Теперь брови его взметнулись вверх. Он выглядел настороженно, как газель, которая подозревает, что поблизости бродит лев.

— Для грека?

— Конечно, медицинское образование у нас в Мусейоне по-прежнему самое лучшее в мире, — сказала я. — Ты последователь великого Герофила, чьи анатомические изыскания и опыт в области извлечения камней и вскрытия абсцессов — великие достижения своего времени. А какие здесь возникли теории! Праксагор и его гипотеза о кровеносных сосудах! Идея Диоскорида о природе чумы — как это увлекает! Но…

— Но что? — Теперь он действительно насторожился.

— Но это всего лишь идеи, теории. Я думаю, что теперь, когда я поправилась, ты должен отправиться в Рим на учебу, — сказала я.

— Я так и знал! — Он покачал головой. — И зачем, скажи на милость, мне ехать в Рим? Если только не шпионить за Антонием.

— Затем, что я весьма ценю твой врачебный талант, но время не стоит на месте, в медицине появляются новые методы… — начала отвечать я, оставив последнюю его фразу без внимания.

— О которых ты, сама будучи врачом, разумеется, прекрасно осведомлена, — насмешливо перебил меня Олимпий.

— Представь себе, я действительно знаю, что римляне добились немалых успехов в лечении ран. И колотых, и резаных, каких угодно. Помимо знакомства с теорией их лекари имеют обширнейшую практику. Последние сто лет Рим почти непрерывно вел войны, и у врачей накопилось очень много опыта. Короче говоря, Олимпий, нечего задирать нос. Грекам есть чему поучиться у римлян.

— Как тебе?

Я пропустила эту шпильку мимо ушей.

— Говорят, они умеют удалять катаракты и зашивать раны так, чтобы они не гноились. Ими разработаны приспособления, зажимающие кровеносные сосуды, и другие, помогающие держать раны открытыми, чтобы извлечь стрелу…

— Конечно, я это знаю, — парировал он. — Неужели ты думаешь, что я не слежу за новинками?

— Но разве тебе не хочется поехать и узнать все из первых рук? Или ты настолько сильно предубежден против римлян, что готов отвернуться от полезных новшеств?

На сей раз он смутился.

— Это потребует слишком много времени, а у меня есть обязанности.

— У тебя есть способные помощники и ученики, и отлучка твоя продлится не более полугода. В марте, с открытием навигации, ты отплывешь и пробудешь в Риме до осени. За это время ты успеешь узнать много нового, а со мной ничего не случится: приглядят твои помощники.

— Мне ли тебя не знать, — возразил он. — За шесть месяцев ты способна вляпаться во что угодно.

— Обещаю выполнять все твои рекомендации.

Отчасти это его успокоило. Возможно, он и вправду нуждался в перемене обстановки, да и природное любопытство побуждало его ответить согласием.

Но теперь, по завершении первого этапа разговора, предстоял еще более деликатный вопрос.

— Есть личное дело, которое я хотела бы…

— Нет, к Антонию я не пойду. Ты прекрасно знаешь, что я терпеть не могу этого человека.

Столь прямое, без обиняков, заявление застало меня врасплох. В защиту Антония мне было сказать нечего. В конце концов, временами я сама испытывала к нему нечто вроде ненависти.

— Нет-нет, — заверила я, — о вашей встрече речи не идет. Просто возьми с собой кого-нибудь из моих астрологов. Того, кого Антоний никогда не видел. А уж астролог сам изыщет способ затесаться в его свиту.

— Значит, я должен сопровождать твоего шпиона в Рим? — простонал Олимпий. — Ты посылаешь меня туда, чтобы обзавестись глазами и ушами в доме Антония?

— Не нужны мне ни глаза, ни уши, — возразила я. — Мой человек должен убедить Антония покинуть Рим.

— Зачем? С какой стати ему покидать Рим? Чтобы вернуться сюда?

— Нет. Я не ожидаю, что он вернется. И не хочу, — добавила я, подумав, что муж Октавии и послушный слуга Октавиана мне здесь не нужен.

— Мне трудно поверить.

— Тем не менее такова правда. Но Антоний должен выйти из тени Октавиана. Рядом с этим человеком он теряет способность мыслить, как будто Октавиан насылает на него наваждение.

— Я тебе давно говорил, что он легко попадает под влияние той сильной личности, что в данный момент находится рядом. Именно по этой причине на него нельзя полагаться. Я предупреждал тебя.

— Ты был прав. Потому и надо отделить его от Октавиана.

— И снова спрашиваю — зачем?

— Я хочу, чтобы он избавился от чужого влияния.

— Ты не ответила на мой вопрос, — безжалостно гнул свое Олимпий. — Зачем тебе нужно, чтобы он избавился от чужого влияния?

Похоже, мой лекарь твердо вознамерился вырвать у меня признание в любви к Антонию. Но у меня имелись и другие доводы.

— Затем, что задача Антония — избавить Восток от парфянской угрозы. Пока он торчит без толку в Риме, время уходит. Если оно будет упущено окончательно, нам всем придется несладко.

Олимпий хмыкнул.

— И я полагаю, ты хочешь, чтобы я писал тебе длинные обстоятельные отчеты о Риме и тамошних сплетнях, — проговорил он.

— Да, конечно, — ответила я. — Со времени моего отъезда прошло пять лет. Многое изменилось. Мне любопытно. Удружи мне, пожалуйста. Разумеется, я оплачу и путешествие, и проживание, причем так, чтобы ты ни в чем не знал нужды.

Я знала, что это приманка, перед которой он не устоит. Олимпий относился к разряду бережливых людей, имеющих тайную склонность к расточительству. Если роскошно жить за чужой счет, можно потрафить обеим склонностям.

Мой дорогой друг и царица!

После ужасного океанского путешествия и не менее неприятного подъема по Тибру на маленьком суденышке я, чуть ли не до смерти надышавшись зловонными запахами здешних причалов, могу засвидетельствовать: мы действительно в Риме. Никогда не ценил я Александрию больше, чем теперь, когда увидел Рим.

Как ты и велела, я снял довольно приличное, даже роскошное по здешним меркам жилье. Но один из ужасов Рима состоит в том, что бедные и богатые живут здесь бок о бок, и совсем рядом находится большой, но запущенный и грязный доходный дом. Клетушки в нем битком набиты самым невообразимым сбродом. Уж они-то наверняка дали бы мне в избытке материала для практики, но перспектива подцепить какую-нибудь из многочисленных здешних кожных болезней меня не прельщает. Брр!

Я навел справки насчет лечебницы Асклепия на острове Тибр, и меня представили отставному военному хирургу, который тут у них считается величайшим светилом новой науки. Все, кто хоть что-то понимает в этой области, учились у него. Он оказался весьма любезным человеком: не только согласился стать моим наставником, но и терпеливо переводит для меня с латыни на греческий все, что требует особого внимания. Так что я должен благодарить тебя за то, что ты уговорила меня приехать, пусть моя роль в твоих планах и второстепенна.

В отношении помянутых планов могу сообщить, что Ханефер в соответствии с заданием внедрился в окружение Антония. Это оказалось не так уж сложно, потому как на здешнем овощном рынке полно египтян, и они всегда в курсе, у кого из вельмож появляются вакансии в свите. В качестве астролога, получившего образование в Александрии, твой человек принят в дом Антония. Нашептать на ухо триумвиру то, что нужно тебе, он, надеюсь, сумеет.

Пробыв здесь достаточно времени, я узнал, что известие о родившейся у тебя от Антония двойне наделало немало шума. Антоний оказался в весьма неловком положении, а Октавиана чуть удар не хватил. Но теперь — может быть, чтобы смягчить такой удар — поговаривают о беременности Октавии.

На этом пока все. Прощай и не забывай об отваре из кервеля. Продолжай восстанавливать кровь.

Твой слуга и друг Олимпий.

Октавия беременна! Мой ужасный сон — значит, он был правдив. Я почувствовала, как гнев закипает в моих жилах — бессмысленный, лишенный рациональной основы гнев. Какой смысл злиться? Я ведь знала, что они муж и жена, знала, чем занимаются мужья с женами и какие бывают последствия.

Теперь я злилась уже за себя, на собственный гнев.

Чтобы взять себя в руки, я отложила письмо. Итак, Олимпий прибыл и не теряет времени даром. Что мне еще нужно?

И известие о наших детях доставило беспокойство обоим триумвирам. Так им и надо! Антонию, а особенно Октавиану — пусть ему испортит сон мысль о том, что кроме сына Цезаря подрастают еще и отпрыски Антония.

Да, Октавиан силен, но и я не слаба. Пусть победит сильнейший.

Моя царственная покровительница!

Привет от того, кто становится знатоком в столь разных областях медицины, как сшивание маленьких ран на веках с использованием женских волос и перетягивание кровеносных сосудов ампутированных конечностей. Еще я изучаю способы устранения следов от язв путем заведения на рану кожных лоскутов и стягивания их вместе. Впрочем, не буду беспокоить тебя описаниями ран. Приятного тут мало, а ты, насколько мне известно, предпочитаешь иметь дело с более приятными аспектами действительности.

Большой шум наделало здесь известие о Мисенском мирном соглашении, которое Октавиан и Антоний заключили с Сектом Помпеем. Я сомневаюсь, что этот мир продержится долго. Пока они оба заняты тем, что мало-помалу оттесняют от власти Лепида, но когда от него избавятся, вряд ли потерпят соперника в лице Помпея. Однако сейчас, благодаря наставшему миру, в Рим вновь приходят суда с зерном, что примиряет народ с Октавианом. Память у толпы, как правило, короткая — набив брюхо, никто не вспоминает о голоде.

Похоже, основное занятие обоих триумвиров — исполнение супружеских обязанностей. Слухи о беременности Октавии подтверждаются, да и Скрибония, говорят, должна разрешиться от бремени примерно в тоже самое время. Надо полагать, зачатие происходило при одинаковом расположении звезд, и у отпрысков будут схожие гороскопы. Это сулит интересное будущее.

Кстати, о гороскопах. Ханефер сообщает, что Антоний регулярно консультируется с ним. Оказывается, всякий раз, когда Антоний играет в кости или бьется об заклад со своим драгоценным зятем, Октавиан неизменно выигрывает. Ханефер воспользовался случаем и сказал Антонию, что его благородный дух всегда будет побежден удачей любимца судьбы Октавиана, в связи с чем надлежит держаться от названного любимца подальше. Так что яд — прошу прощения за это выражение — уже начали вливать Антонию в ухо. Не исключено, что скоро он объявится в нашей части мира. Во всяком случае, Антоний направил в Сирию полководца Баса для подготовки кампании против парфян.

Погладь за меня детей по головке, а если Мардиан продолжает трескать заварной крем, насчет чего я его предупреждал, дай ему затрещину. Наш друг растолстел сверх меры, о чем я говорил ему перед отъездом. Рекомендую напомнить.

Заботься о своем здоровье и старайся избегать волнений.

Всецело преданный тебе Олимпий.

Я о себе заботилась, но последовать совету «забыть о неприятностях и избегать волнений» оказалось не так-то просто. Меня одолевали беспокойство и неудовлетворенность, хотя четкого представления о том, что лучше, у меня не имелось. Я завидовала Антонию — ведь у него было все. Он мог сколько угодно заниматься любовью, причем при всеобщем одобрении, поскольку делал это не только ради удовольствия, но и, видите ли, во благо Рима. И дело ему предстояло большое — кампания против Парфии.

Мне бы радоваться тому, что я избавлена от всего этого, наслаждаться миром в моей стране, ее благоденствием, тем, что здоровы дети, спокойной жизнью. Но я в глубине души завидовала Антонию со всеми его проблемами. Меня не удовлетворяла спокойная жизнь, ибо по духу я была воительницей.

Дражайшая царица Клеопатра!

Прошу прощения за это краткое письмо, но поскольку это весьма тебя интересует, считаю необходимым сообщить, что Антоний остается. Как я писал ранее, Октавиан сильно расстроен тем, что ты родила детей его драгоценному родичу Антонию, и не скрывает недовольства. Недавно он заговорил об этом на пиру в честь послов с Кипра и Крита, где присутствовали оба триумвира вместе с беременными женами: будто бы Антоний проявил таким образом непозволительную беспечность. Тогда (как сообщили мои информаторы, поскольку самого меня, конечно же, там не было) Антоний поставил свой бокал и звенящим голосом заявил:

— Сеять повсюду благородное семя есть не беспечность, но способ подарить миру новую царскую династию. Мой собственный род пошел от внебрачного отпрыска Геракла. И Геракл не ограничивал свои надежды на потомство единственно чревом супруги и не соблюдал законов Солона, направленных против прелюбодеяния и распутства. Он не считал нужным сдерживать свои чресла, давая волю природе, и основал столько фамилий, на сколько хватило силы его плоти.

Как только до меня дошли его слова, мне стало обидно за тебя, и я решил немедленно довести это до твоего сведения. Ты представить себе не можешь, какой гнев охватил меня при воспоминании о том, чему я был свидетелем, — о том, что пришлось тебе претерпеть в результате его подражания Гераклу. Хорошо, что меня там не было, иначе — клянусь Зевсом! — он бы уже не ходил по этой земле. Может быть, на мечах мне с ним и не совладать, однако есть много других способов помочь человеку умереть. Ты наверняка помнишь мой сад.

Неужели это тот самый Антоний, который клялся мне в вечной любви и написал то безумное письмо? И он снова старается угодить Октавиану. Как и было сказано: «Попадает под влияние той сильной личности, что находится рядом с ним в данный момент». Своими словами он низвел меня до уровня одной из множества женщин, принявших его Дионисово семя. Конечно, это должно понравиться Октавиану и Октавии.

Я не ответила на письмо Антония. Может быть, он мстил мне?

Правда, я знала, что Антоний — человек не мстительный. Совсем наоборот.

Ему необходимо как можно скорее расстаться с Октавианом. Похоже, тот оказывает губительное воздействие на его рассудок. Правда, теперь, куда бы он ни направился, ему уже не избавиться от Октавиана полностью. Если я внедрила в свиту Антония своего астролога, то Октавиан добился большего: подложил сестру, преданную исполнительницу его воли, сопернику в постель.

Октавиан! Мир недостаточно велик, чтобы вместить нас обоих. Мы не можем поделить и Антония.

Мой взгляд остановился в углу комнаты, где подпирали стену копье и шлем Антония. Он оставил их у меня, когда мы устроили шутливую возню с переодеванием. Забыл и отплыл в Тир без них. Они служили зримым напоминанием о нем, и я решила, что когда-нибудь отдам их Александру в память об отце — точно так же, как отдам Цезариону медальон, полученный от Цезаря.

Сейчас шлем и копье покрылись пылью. Он не скучал по ним, а если и скучал, то гордость мешала ему попросить, чтобы их вернули. Я подошла и коснулась их. Есть ли что-нибудь более неуместное, чем военное снаряжение в мирной комнате? Наверное, стоит их убрать.

«О Антоний, я предпочла бы уйти самой, чем быть оставленной, как это брошенное оружие», — подумалось мне.

Я буду править одна. Видно, так мне написано на роду. Одной рукой я снова коснулась копья, другой — медальона. Эти вещи напоминали о мужчинах, подаривших мне моих наследников.

Дражайшая царица!

Позволь мне сообщить, что у Октавии родился ребенок — дочь. Вот и весь итог шумихи о Золотом веке и римском мессии. Вергилий дал маху.

В скором времени родит и Скрибония. Правда, поговаривают, будто Октавиан собирается развестись с ней. А это может означать лишь одно: он готов начать войну против Секста, несмотря на договор. Впрочем, кто бы сомневался. Договоры для Октавиана лишь средство отсрочить открытую вражду до удобного момента, когда он сможет нанести удар с минимальным для себя риском.

Да, еще — в Рим прибыл Ирод. Он очаровал обоих властителей, и его без колебаний признали не просто правителем Галилеи, а царем Иудейским. Проблема теперь за малым — выгнать из его царства парфян, чтобы он мог взойти на трон.

Продолжение следует — через двадцать дней.

Вот, Скрибония подарила Октавиану дочь. (Видишь, не зря писал тебе, что у них одинаковый гороскоп.) И буквально на следующий день он с ней развелся! Какой добрый, предусмотрительный человек! Теперь он собирается жениться снова — на ком? Приготовься. Она замужем, ее покладистый муж готов пойти навстречу и развестись с ней, хотя ей еще предстоит родить от него ребенка. Я нахожу это чудовищным. Я больше не могу выносить Рим. Антоний в ближайшее время перебирается в Афины, и я предприму путешествие на том же корабле. Афины меня давно привлекали, к тому же оттуда легко вернуться в Египет.

Но вернемся к невесте Октавиана. По слухам, он воспылал к ней безумной любовью, но в это мне мало верится. Зато точно известно, что предмет его неожиданной страсти происходит из одного из знатнейших семейств Рима. Этот брак позволяет Октавиану заручиться поддержкой ряда влиятельных аристократических фамилий. Зовут невесту Ливией. Она дочь пламенного республиканца Ливия Друза, который покончил с собой после сражения при Филиппах, и жена Тиберия Клавдия Нерона, бывшего политического противника Октавиана, примирившегося с ним после Мисенского трактата. И везет же ему, этому Октавиану: все его противники успокаиваются, нейтрализуются, можно сказать, распыляются — скоро их, кажется, не останется вовсе. И он усядется на хребет мира, обхватив его своими кривыми ногами.

Все, хватит с меня Рима, плыву в Афины! Я сделал здесь для тебя все, что мог, но с отъездом Антония моя задача исполнена. Этот город воняет, и не только потому, что Большая клоака нуждается в хорошей очистке.

Восхитительнейшая царица Клеопатра!

Что за облегчение высадиться в Афинах! Каким чистым и изысканным кажется этот город после той выгребной ямы, что именуют Римом. Как сияет Акрополь в золотистых лучах солнца! Воистину, все здесь радует взгляд и душу. Я снова могу дышать! Этот город сохранил древнюю красоту, и темные колонны кипарисов на фоне рифленых колонн трогают даже мое загрубевшее сердце циника.

В Афинах, похоже, любят Антония, и это усиливает лучшую сторону его натуры, проявляющуюся тем явственнее, чем большее расстояние разделяет его и Октавиана. Возможно, я постепенно даже пойму, что ты в нем нашла. Его тут буквально носят на руках и даже причислили вместе с женой к сонму богов, устроив по этому поводу какую-то невразумительную церемонию. Антоний снова сбросил тогу и обрядился в греческое платье — как всегда, перенимает то, что ему ближе. Однако говорят, что по окончании этих нескончаемых пышных, но бессмысленных церемоний он собирается приступить к наведению порядка на восточных территориях и подготовке к войне.

Что касается меня, я нахожу Афины интересными как версию Александрии. В конце концов, именно Афины породили нас, а родителей надлежит чтить, даже если молодая поросль в чем-то их превосходит.

Я полагаю, что твои дети всегда будут следовать этой заповеди.

Твой слуга и друг Олимпий.

Мне всегда хотелось побывать в Афинах, и теперь я снова завидовала Антонию, обосновавшемуся там, вдали от Октавиана и римских толп, и вольному делать все, что хочет. Судя по рассказу Олимпия, Антоний нашел Афины родственными по духу, и афиняне тоже прониклись к нему симпатией.

Теперь, когда он находился ближе, на землях греческого мира, мои мысли все чаще обращались к нему. Его отсутствие не повлияло на меня так, как уход Цезаря, когда мне казалось, что и мир, и моя жизнь окончательно и полностью опустели. Но Цезарь ушел в небытие столь абсолютно и безжалостно, что я была вынуждена бежать от смерти к жизни, от умершего к живому. Что же до отсутствия Антония, то оно лишило меня чего-то важного, однако сама жизнь продолжалась своим чередом, без бед и невзгод, без упоений и восторгов. Может быть, скучновато, однако я напоминала себе: отсутствие приправ — это еще не голод, и от нехватки специй никто не погибал. Пресная пища насыщает не хуже сдобренной пряностями.


— Олимпий возвращается! — сказала я Цезариону. — Ты уже дописал свои стихи?

Он собирался сочинить по случаю возвращения нашего друга приветственные вирши. Я в ответ пообещала, что, если он сумеет написать стихи на греческом и перевести их на египетский, его рельефное изображение в виде взрослого фараона украсит храм в Дендерах, вверх по Нилу.

— Да, но я пока ими недоволен, — ответил мальчик, показывая мне папирус. — Больно уж слова заурядные. Мне бы хотелось найти особенные!

Я просмотрела его сочинение и нашла, что для восьмилетнего мальчика это совсем неплохо.

— Хорошо бы тебе запомнить, что говорил на сей счет твой отец, чьи сочинения прославились ясностью и совершенством стиля. «Избегай редких и вычурных слов, как кормчий избегает рифов». Иными словами, держись от них подальше. Я думаю, он бы одобрил твои стихи.

Я отдала ему папирус.

— Олимпий, несомненно, тоже оценит их по достоинству. Его долго не было, более шести месяцев. Он изучал медицину.

«И шпионил», — прибавила я мысленно.

— А чему он научился? Умеет он пришивать обратно отрезанные головы?

Я рассмеялась.

— Не думаю, чтобы такое умел хоть один человек на свете!

Это уж точно. Иначе какой-нибудь умник непременно приставил бы назад голову Цицерона, и тот возобновил бы свои словоизлияния о республике.

Тут в комнату явились близнецы. Ходили они пока не слишком уверенно, но с каждым днем все лучше.

— А, эти… — Цезарион скорчил рожицу и поднял над головой папирус со стихами, чтобы его не схватили малыши. Потом он привстал на цыпочки и шепнул мне на ухо: — Когда я просил братика и сестричку, мне и в голову не приходило, что они будут такими надоедами. От них никакого толку, только кричат и все рвут.

— Они маленькие, — попыталась объяснить я. — Вот подрастут, поумнеют, и вы подружитесь. Они еще сравняются с тобой.

— Никогда!

Селена потянулась, чтобы ухватить Цезариона пухлыми пальчиками за тунику. Он отстранился, и малышка, потеряв равновесие, шлепнулась на пол и заревела.

— Ну, что я говорил! — На лице Цезариона читалось презрение. — Один шум и беспокойство!

С этими словами он вышел из комнаты.

Олимпий подивится, как выросли мои двойняшки за время его отсутствия. Они догнали большинство сверстников по росту и весу, а золотые кудряшки придавали обоим ангельский вид, хотя это впечатление было обманчивым. Дети, особенно хорошенькие, бывают настоящими тиранами.


Вернувшийся Олимпий выглядел отдохнувшим и производил впечатление человека, довольного как путешествием, так и тем, что он снова дома. Из Афин мой врач отплыл буквально в последний момент перед закрытием навигации и задержку свою объяснил тем, что был обманут тамошним солнцем — просто не мог поверить в скорое приближение зимы.

Цезарион продекламировал свои выученные наизусть приветственные стихи по-гречески, а потом (правда, с листа и с запинкой) повторил их по-египетски.

Близнецы настолько возбудились, что принялись лихорадочно прыгать и кричать. Общий восторг передался и обезьянке Касу: она начала лазать по занавескам и прыгать со стула на стул.

— Настоящий ад, pandemonium! — воскликнул Олимпий. — Где, скажите, классический идеал умеренности и порядка? Это смахивает на Дионисии.

Он подался вперед, поцеловал меня в щеку, потом похлопал в ладоши, отметив литературные достижения Цезариона, и наконец наклонился, чтобы поближе рассмотреть близнецов.

— Ну, они расцвели, — сказал он. — Не иначе, питались амброзией, пищей богов, раз так вымахали. Антоний при виде таких дивных детей должен бы исполниться гордости.

«Но он их не увидит», — прочитала я мысли старого друга по его поджатым губам.

Он, конечно же, считал, что после оскорбительных высказываний Антония в мой адрес наше расставание бесповоротно.

— Ты слишком стараешься меня защитить, — сказала я, откликаясь на его мысли, а не на слова, как это бывает между близкими друзьями. — Я и сама могу о себе позаботиться. Поделись лучше последними новостями. Что ты слышал перед отплытием?

— Да ничего особенного я не слышал. Антоний с Октавией проведут зиму в Афинах, он собирается оттуда руководить подготовкой к будущему парфянскому походу. Но пока все спокойно, и когда развернется массированное наступление на Парфию, неизвестно. Армия потребуется огромная, и возможность оснастить ее всем необходимым к ближайшей весне представляется сомнительной… Да, я ведь привез тебе одну вещицу — решил, что тебе будет интересно. Смотри. — Он взял мою руку и медленно и неторопливо вложил в нее монету. — Новая.

Я открыла свою ладонь и уставилась на яркий кружок — золотую монету с изображением профилей Антония и Октавии. Итак, он уже чеканит свою драгоценную жену на монетах! Это повергло меня в ярость, на что, собственно говоря, и рассчитывал Олимпий.

Словно для того, чтобы прикрыть эту вопиющую провокацию, он вынул другую монету.

— А вот еще штучка. Думаю, она тебя позабавит.

Он вертел ею, держа между большим пальцем и указательным.

— Ну, так дай ее мне!

Я забрала у него монету и увидела динарий с изображением на аверсе отца Секста — Помпея Великого с трезубцем и дельфином, а на реверсе — боевой галеры.

— И что это значит? — спросила я. — Что за нелепое изображение?

— Да то, что Секст теперь вполне серьезно объявил своего покойного отца воплощением бога морей Нептуна, а себя, соответственно, Нептуновым сыном. И в Риме, скажу тебе, это восприняли как должное. На скачках статую Нептуна приветствовали с безумным восторгом, а когда Антоний с Октавианом распорядились ее убрать, дело чуть не кончилось бунтом. Секст стал даже облачаться в голубой плащ в честь своего божественного отца.

— Он ведет себя как клоун, — сказала я. — Как можно обращать на это внимание?

— В Риме все клоуны. В последнее время чуть ли не каждый объявляет себя богом или по меньшей мере сыном бога. Интересно, на роль какого божества мог бы претендовать я?

— Асклепия, конечно, — сказала я.

— Он недостаточно велик, начинал жизнь как смертный.

— Что ж, надо же с чего-то начинать, — сказала я, желая закончить разговор.

Возвращение Олимпия меня порадовало, но сейчас мне хотелось побыть наедине со злостью, душившей меня из-за этой монеты.


После его ухода я уставилась на чеканные профили. Изображение Помпея, безусловно, походило на оригинал, а лицо Антония показалось мне растянутым и плоским, как будто он болен и похудел. Что касается Октавии, то на ее профиль был наложен профиль супруга, так что видны лишь ее прямой нос и красивой формы губы. Мне эти черты показались смутно знакомыми, но, возможно, в жизни она оказалась бы совсем другой.

Значит, он ведет себя так, будто стремится к одному: стать зятем Октавиана, мужем Октавии и образцовым гражданином Афин, славных своими традициями и ученостью. По словам Олимпия, Антония можно постоянно видеть на лекциях, диспутах, собраниях; похоже, Октавия таскает его туда за собой как на буксире. Неужто семейная благопристойность восторжествовала над его ранее неукротимым духом? Это печально, как вид могучих вольных хищников — тигров, пантер, питонов, — заточенных в клетки на потеху зевакам.

Я опустила монету в шкатулку, где она будет в сохранности, но не попадется мне на глаза.

Глава 19

Чем дальше мы продвигались на юг, тем становилось теплее, а в районе Дендер, несмотря на февраль, ласковое тепло было уже почти летним. Во исполнение данного Цезариону слова я взяла его с собой посмотреть на храм, где красовалось его изображение в виде фараона. На то, чтобы высечь рельеф в камне, ушло полтора года, и почти столько же времени потребовалось мальчику, дабы поднатореть в египетском языке. Обе стороны выполнили обязательства.

Теперь, стоя рядом с Цезарионом у поручня судна, я подумала: совершить это путешествие вдвоем — хорошая мысль. Сыну полезно познакомиться с другими частями Египта, а не только с Александрией.

Путешествие увлекло мальчика так же, как меня, когда я впервые поднималась вверх по течению реки. Ну что ж, через несколько месяцев Цезариону исполнится десять лет, ему пора исследовать новый мир. Он присматривался к проплывавшим мимо берегам, обрамленным зеленой бахромой пальм. Полоса лугов с пасущимися коровами простиралась между пирамидами и Дендерами, где находился первый на Ниле храм, возведенный Птолемеями.

— Вижу, вижу его отсюда! — воскликнул Цезарион, указывая на массивное сооружение из песчаника, выделявшееся ярким золотистым цветом на фоне безбрежных тусклых песков.

Мне вспомнилось, как отец возил меня по другим храмам, которые строили или украшали по его указанию. Теперь цикл повторялся, мой сын подрастал и готовился перенять у меня бразды правления, но это вовсе не заставляло меня чувствовать себя старой. Его взросление, процесс правильный и естественный, воспринималось мною как должное: я не видела здесь никакой угрозы. Напротив, я радовалась тому, что у меня есть наследник и еще двое младших детей.

Когда ладья причалила, мой наследник припустил вниз по сходням так, что чуть не свалился в воду. Сбежав на берег, он устремился сквозь толпу вышедших нам навстречу чиновников и жрецов прямо к храму.

— Смотри! Смотри! — воскликнул он, потащив меня за руку вдоль стены, покрытой резными изображениями богов и царей. — Надо же, сколько фигур! А где тут я? Где я?

— Да постой ты! — ответила я. — Ты бежишь не в ту сторону. Нам туда, к юго-западному углу.

Мы свернули в нужном направлении и прошли мимо высеченных над головой богов и богинь. Я остановилась возле угла храма и указала вверх.

— Вот здесь.

Над нами высились две контурные фигуры в древнеегипетских одеяниях, державшие в протянутых руках благовония и другие подношения богам. Каждая была не меньше двенадцати локтей в высоту. Стоя прямо под ними, мы не могли как следует разглядеть их лица.

— Надо отойти подальше, — сказала я, и мы отступили по утоптанной земле на нужное расстояние.

— Он не похож на меня! — разочарованно воскликнул Цезарион.

— Конечно нет. Такова египетская традиция. Все фараоны изображаются одинаково.

Мальчик еще раз присмотрелся к рельефам.

— И ты, мама, тоже не похожа.

— Правильно, потому что существует обобщенный образ царицы Египта, которому следуют все статуи и фрески. Зато сразу видно, что изображен фараон или царица, а уж имя узнают по надписи.

— И одежд таких ты не носишь. А уж я и подавно. С чего бы мне надевать прозрачную юбку? — Он рассмеялся. — И эта двойная корона. Она такая большая, что, надень я ее на самом деле, она расплющит мне голову.

— Да, короны могут быть очень тяжелыми. Во всяком случае, короны фараонов. Поэтому мы надеваем их только во время торжественных церемоний. В будущем и тебе предстоит короноваться в Мемфисе, но к тому времени шея у тебя станет очень крепкой, потому что я намерена жить долго. — Я наклонила голову вбок. — Но сейчас не лучшее время, чтобы рассматривать рельефы: мало тени. Мы вернемся на закате.

— Они изобразили меня таким же высоким, как и тебя, — горделиво заметил он.

— Ну, ты почти такой же. Как твой отец.

Он действительно был похож на отца, но не столько ростом, сколько чертами лица и живыми, глубоко посаженными глазами.

— Мой отец, — тихо произнес он. — Как жаль, что я не могу его увидеть.

— Да, мне тоже очень жаль.

— Но ты видела его и помнишь, каким он был. А я нет: он умер раньше, чем я повзрослел настолько, чтобы запомнить. Правда ли, что бюст в моей комнате на него похож?

Я кивнула.

— Да. Римское искусство весьма реалистично, и сходство передано хорошо. Знаешь, тебе не помешало бы выучить латынь и познакомиться с сочинениями отца. Так ты узнал бы его лучше: люди, пишущие книги, разговаривают с нами через свои произведения.

— Но он же писал о сражениях и походах, а не о себе.

— Его сражения и есть он.

— О, ты знаешь, что я имею в виду! Он не писал речей или памфлетов, как Цицерон. А по ним понять человека легче.

— Думаю, что он писал и их, но не знаю, публиковались ли они. Возможно, что-то есть среди его бумаг, а их после смерти Цезаря разбирал Антоний. Возможно, какие-то произведения и сейчас у него, или он знает, где они находятся. Ведь когда твой отец умер, все хлопоты Антоний взял на себя.

— Но если такие бумаги и были, они, наверное, остались в Риме. А Мардиан говорит, что в Рим Антоний больше не вернется. Октавиан его не пустит.

— Неправда! Он может вернуться, когда захочет. Только зачем ему возвращаться, если его ждет поход против парфян? Вот победит их и вернется в Рим с триумфом. Октавиан и пикнуть не посмеет.

Цезарион пожал плечами.

— Мардиан сказал, что Октавиан позвал его обратно в Италию, а потом отказался с ним встречаться. Из-за этого, как Мардиан говорит, подготовка к парфянской кампании остановилась на целый год. А еще Мардиан говорит, что Октавиан, скорее всего, того и хотел, потому что…

— Ох уж этот Мардиан, любит он поговорить! — промолвила я с деланной беспечностью. — Да, Октавиан упрашивал Антония приехать и привести корабли в Италию, чтобы помочь ему в войне с Секстом, а потом передумал. Но Антоний и в Парфии времени не терял. Его полководец Басс выбил парфян из Сирии и снова отбросил их за Евфрат. Теперь можно приступать к настоящей войне.

— Хорошо. Я думаю, с ними давно пора сразиться по-настоящему.

— А говорил тебе Мардиан, что Октавиан не раз бит Секстом? При попытке сразиться с ним на море он едва не утонул сам и оставил на дне Мессинского пролива половину своего флота. Сцилла тогда едва не пожрала Октавиана. Его чудом вышвырнуло на берег, и он сумел уползти в безопасное место.

«И так всегда, — промелькнуло у меня в голове. — Он уползет, ускользнет, улизнет, отсидится в безопасном месте, восстановит силы — и опять за свое».

— Нет, не говорил, — признался Цезарион.

— Военные неудачи Октавиана стали у римлян предметом шуток. Знаешь, какую они распевают песенку? «Октавиан был дважды побит, ухитрился флот потерять. Но когда-нибудь и он победит, зачем иначе кости бросать?»

— Похоже, ты немало о нем знаешь, — заметил Цезарион.

— Я предпочитаю знать все, — был мой ответ.

«Но когда-нибудь и он победит, зачем иначе кости бросать?»

Несмотря на солнечное тепло, меня пробрал озноб.

— Идем, — сказала я, подталкивая сына в сторону нервно дожидавшегося главного жреца.

Хозяева храма хотели почтить нас угощением, которое подали в решетчатой беседке, увитой плющом.

Цезарион то и дело вновь бросал взгляд на стену, где он изображен в столь странном для него облачении. При этом он старался поддерживать беседу на египетском языке и почти не сбивался на греческий, чем, похоже, весьма польстил жрецу.

Сонный полдень, казалось, возложил ласковые руки на наши головы. Здесь, почти в четырехстах милях вверх по реке, все то, чем я была занята в Александрии, отошло на второй план. Мы были укрыты, защищены, получили убежище. Это истинный Египет, родная земля, куда не дотянутся даже длинные руки Рима. Если все остальные мои планы не увенчаются успехом, мои дети смогут невозбранно править здесь.

Если все остальное не удастся… Но я не должна думать о поражении. Разве это не позорное поражение — допустить, чтобы истинный наследник Цезаря и дети триумвира получили меньше, чем подобает им по праву? А то, что подобало им по праву, к добру или нет, было частью римского мира.

Но как восхитительно возлежать под деревьями, наслаждаясь теплом и любуясь танцующими над головой бабочками! Все вокруг было либо бурым, либо зеленым или белым.

— Расскажи мне о Хатор, — попросил Цезарион. — О богине, которой посвящен этот храм.

Глаза жреца загорелись.

— Это наша древняя богиня красоты, радости и музыки.

— Как Исида? — уточнил мальчик.

— Да, только старше. Мы верим, что они являются проявлениями одной богини. А когда пришли греки, они решили, что в Хатор воплощена и Афродита.

Я подумала: как не похож этот египетский храм с толстыми стенами, рельефами на стенах и темным святилищем на римский, возведенный по велению Цезаря. Но под именем Хатор и под именем Венеры оба святилища почитали красоту. Красота… Мы все преклоняемся перед ней, почитаем ее, испытываем благоговейный трепет. Это единственное божество, которое признают все.

— Царица даровала нам щедрые пожертвования, — сказал жрец. — Впрочем, в этом ты следуешь по стопам своих славных предков.

— Мы наследники фараонов и считаем это своим долгом, — ответила я.

Птолемеи всемерно поддерживали египетскую религию, искусство и архитектуру. Греческое влияние было ограничено Александрией и еще несколькими городами, основанными греками. Иногда нас обвиняли в том, что мы стали большими египтянами, чем коренные жители, восприняв браки между братьями и сестрами, храмовые церемонии, почитание священного быка Аписа и даже коронацию в Мемфисе по обряду фараонов. Другие говорили, что это лишь политическая хитрость. Может быть, для некоторых так оно и было, но я с детства испытывала тяготение к древним египетским традициям, словно старые камни и боги говорили со мной.


Когда солнце стало клониться к горизонту, мы снова вернулись к стене. Тени углубили контуры фигур и сделали их отчетливее. Теперь можно было не только разглядеть величественные фигуры царя и царицы, но оценить искусственную проработку деталей убранства, вплоть до головных уборов и париков.

— Здесь ты пребудешь вечно, — сказала я Цезариону. — Навсегда останешься молодым и прекрасным, всегда будешь радостно подносить дары богам.

Искусство позволяет нам замедлить ход времени, если не остановить его, а в жизни оно неумолимо.


Происходили приятные события, поступали добрые вести. Едва мы успели отметить десятый день рождения Цезариона, как нас порадовал Олимпий: он неожиданно вступил в брак со спокойной рассудительной женщиной, имевшей, как и он, склонность к наукам. Эпафродит докладывал, что благодаря своевременному подъему Нила, усиленному обновленной оросительной системой, урожай превзошел все ожидания. Так же, как и спрос на вывозимые нами стекло и папирус. Восстановление флота шло успешно и уже близилось к завершению: двести кораблей готовились поднять паруса. Послы со всего Востока стекались в Александрию, предлагая нам дружбу своих монархов. Египет не только выживал, но и процветал, в ознаменование чего я выпустила в обращение новые монеты с повышенным содержанием серебра — их образцы стопкой лежали сейчас на моем столе.

Мардиан поднял одну и одобрительно повертел в пальцах.

— Нет веса более приятного, чем тяжесть серебряной монеты — если не говорить о тяжести золота.

Как всегда, мой советник был в пышном шелковом одеянии, а на его запястьях поблескивали широкие золотые браслеты.

— Не хочешь ли ты пожертвовать свои браслеты на переплавку? — спросила я, кивнув на его украшения.

Он рассмеялся и скрестил руки, как бы защищая свои сокровища.

— Никогда!

Эпафродит взял одну из монет и внимательно рассмотрел ее.

— Римляне могут нам позавидовать, — сказал он. — В последнее время им пришлось понизить качество своих монет, поскольку Секст продолжает угрожать поставкам продовольствия в Рим. Да и вообще, пока он властвует на море, римское хозяйство трещит по швам.

— Это ощущается не только в Риме, — добавил Мардиан. — Антонию тоже пришлось снизить качество своих монет.

«Ага, — подумала я. — Значит, лицо Октавии отчеканено не на чистом серебре, а чуть ли не на медяшке. Так ей и надо!»

Я горделиво накрыла ладонью собственные монеты, сознавая, что своим процветанием Египет во многом обязан моим замечательным советникам.

— О, а вот и жених! — приветствовала я вошедшего Олимпия. — Мы поздравляем тебя!

Странно было осознавать, что он — первый из моего ближнего круга, кто стал семейным человеком. Я советовала ему жениться не один год, но когда это произошло, начала испытывать сомнения: а достойна ли моего доброго друга его супруга, сможет ли она в должной мере понимать его? За ней закрепилась слава ученой особы, но я надеялась, что она не посвящает всю себя манускриптам, как иные женщины — кухне. Одна крайность так же плоха, как и другая. Помнится, сам Олимпий как-то сказал, что зануднее дурака — только ученый педант.

— Да, я вступил в благословенное царство, — сказал он. Мы не поняли, всерьез он или шутит. — Ну-ка дайте мне вина!

— Неужто от семейной жизни пересыхает в горле? — лукаво осведомился Мардиан.

— Это ты сказал, не я, — отозвался Олимпий и осушил чашу.

Мне же пришло в голову: для него открыты многие стороны моей личной жизни, мне же о нем никогда столько не узнать. Он никогда не поделится со мной тем, чем я вынуждена делиться с ним, — такова странная привилегия врачей. Правда, это не остановило моего любопытства.

— Доркас придет к нам сегодня? — спросила я.

Я ее еще не видела.

— Нет, она в библиотеке. Кроме того, ты ее не приглашала.

— Ну что за глупости. Разумеется, приглашение относится к вам обоим.

— Я скажу ей. Потом.

Я задумалась — может быть, он не хотел ее приводить? Впрочем, это прояснится со временем. Все рано или поздно проясняется.

— Мне радостно: у меня есть все, чего только может пожелать царица, — сказала я громко, чтобы привлечь их внимание. — Главное мое богатство — самые лучшие, самые мудрые и преданные в мире советники и сын, которым гордилась бы любая мать, любая властительница до пределов земли!

Цезарион сначала просиял, потом покраснел.

— Прошу всех разделить со мной радость.

Я кивнула слугам, и те начали разносить кувшины с вином и блюда с угощениями.

Мардиан, улучив момент, шепнул мне на ухо:

— Тут парфяне явились, несколько человек. Просят принять для переговоров о союзе.

— Официальные послы или частные лица? — спросила я.

— Частные лица, — ответил Мардиан, — но с определенными полномочиями. Они говорят, что их послали разведать здешние настроения, и если ты выразишь готовность к переговорам, сюда прибудет настоящее посольство с официальными предложениями.

— Парфяне! — Я покачала головой. — Вот уж не ждала. Как думаешь, это не шпионы, прибывшие разведать, что у нас да как, перед последующим нападением?

По моему разумению, отдаленная Парфия не была заинтересована в союзе с нами, но вынашивать идею захвата столь богатой страны вполне могла.

— Нет, я думаю, что они готовятся к неизбежной войне с Римом и ищут союзников по всему Востоку. Возможно, они рассматривают эту войну как столкновение двух миров, Востока и Запада. Кстати, такая точка зрения весьма распространена. Думаешь, они ошибаются?

— Может быть, и нет.

Может быть, и на самом деле все просто: Рим и Запад будут расширяться на Восток, пока не уткнутся в какой-нибудь крепкий камень. В парфян? В индийцев? Как далеко покатится их неудержимый вал, пока не разобьется о несокрушимую преграду?

— Так как, ты их примешь? Или пусть отправляются восвояси?

На миг у меня возникает искушение. Когда-то кандаке пыталась увлечь меня идеей восточного союза — и вот возможность воплотить ее идею в жизнь. Египет и Нубия в союзе с Парфией, Аравией, Мидией, может быть, даже Индией и страной Куш составили бы силу, способную противостоять Риму.

Перспектива, конечно, воодушевляющая, но по зрелом размышлении приходится признать, что она сомнительна. Египет слишком сильно выделяется и фактически отрезан от потенциальных союзников кольцом римских провинций — таких, как Сирия, Азия и Понт, — и землями зависимых от Рима царств вроде Армении и Иудеи. Нам приходится общаться с римлянами напрямую и волей-неволей приспосабливаться к такому соседству.

— Отошли их восвояси, — сказала я Maрдиану. — Они не послы, и царице их принимать не пристало. Но сначала ознакомься с их предложениями и постарайся уточнить их военные возможности: выстоят ли они против римлян? А потом пускай едут обратно во Фрааспу, Экбатану, Сузы или куда там еще, откуда они явились.

— Из Экбатаны, я думаю, — сказал Мардиан, поправив левый браслет. — Это мудрое решение: всех выслушивай, но никому не отвечай определенно. Никаких обещаний, никаких союзов.

— Какая у тебя короткая память, — усмехнулась я. — Ты забыл, что Египет уже является другом и союзником римского народа.

Он пожал плечами, как будто это к делу не относилось.

— Мое словно нерушимо, — сказала я. — Если союз будет разорван, то не по моей вине.

Я считала это делом чести, хотя кто-то, возможно, нашел бы подобную принципиальность глупой. Ведь я сама насмехалась над Антонием из-за его верности триумвирату. Не странно ли?

«Ничего странного, — ответила я на свой мысленный вопрос. — Дело чести — хранить верность честному и верному союзнику. А Октавиан верен лишь себе и собственным амбициям».

Вернувшись в Рим в первый раз, Октавиан открыто заявил о намерении добиться тех же почестей и положения, какими обладал его «отец». Люди или отмахнулись от его заявления, или посмеялись над ним; наивные слепцы!

Да, я останусь верна Риму, но с открытыми глазами. И Рим для меня — это Цезарь и Антоний. Я сохраню им верность.


— Ну, рассказывайте, — заявил Мардиан людям, сбившимся в плотную группу в зале для приемов, куда он их привел.

Они нерешительно двинулись в мою сторону.

— Подходите, подходите ближе: Не робейте! — поощрял их Мардиан.

— Итак, что вы хотите мне рассказать? — спросила я.

— Мы… Твой начальник порта сказал, что ты пожелаешь услышать это лично, — проговорил один человек.

— Что именно?

— Я капитан одного из судов, перевозивших зерно. Точнее, был капитаном. Наш корабль, нагруженный до отказа, направлялся в Рим, но у берегов Сицилии подвергся нападению. Пираты захватили не только груз, но и судно! Такой большой корабль — это неслыханно! На море властвует Секст, и никто не может обеспечить безопасность путей между Египтом и Римом.

— Значит, ты лишился корабля?

— Да. Его у меня отняли. И я ничего не сумел поделать.

— У тебя на борту не было охраны?

— Было несколько стражников, но ведь это грузовое судно, а не боевое. Мы не можем взять на борт военный отряд. — Он глубоко вздохнул. — Этот корабль был нашим семейным достоянием, единственным достоянием. Теперь все пропало.

— Твои убытки будут возмещены из казны, — пообещала я капитану. — От тебя взамен требуются только сведения. Судя по твоим словам, официальные власти Рима к разбою не причастны?

— Похоже на то. Когда Секст — ибо я видел его лично — отпустил меня, он сказал: Октавиан послал за помощью к Антонию, но сколько бы кораблей ни прислал ему Антоний, Октавиану это не поможет. Он сказал, что будет затягивать петлю на горле Октавиана, пока тот не запросит пощады. Это подлинные слова Секста, ваше величество.

— Он послал за помощью к Антонию?

— Так сказал Секст. Он смеялся и говорил, что это повредит обоим. Антонию придется отложить наступление на Парфию, а Октавиан лишь обнаружит свою слабость и тем самым усилит недовольство римлян его правлением.

Секста порой трудно понять: иногда кажется, что у него одна цель — всем навредить. Печальная судьба для последнего сына Помпея Великого!

— Мы упросили доставить нас домой без оплаты: отработали дорогу на другом торговом судне палубными матросами, — сказал другой моряк. — Капитан того корабля сказал нам, что Агриппа взял на себя руководство в войне против Секста и сейчас занят тайными приготовлениями. Подробностей он не знал, на то и тайна. По слухам, там хотят задействовать множество каких-то хитроумных машин.

Агриппа, друг детства Октавиана, теперь стал его главным полководцем. Интересно, какие «тайные» меры может он предпринять против Секста?

— Что ж, — наконец промолвила я, — твои потери вызывают сочувствие, и я постараюсь их компенсировать. Мы не участвуем в той войне, и наши подданные не должны нести из-за нее ущерб.

Когда они ушли, я позволила себе легкую улыбку. Видать, Октавиана сильно припекло, раз он вынужден обратиться за помощью к Антонию.


Потребовалось несколько месяцев, чтобы все кусочки мозаики встали на место. Сейчас я постараюсь обрисовать эту картину, чтобы стали ясны дальнейшие события. Небольшого наброска будет достаточно.

Антоний откликнулся на зов и прибыл в Тарент, где его должен был дожидаться Октавиан. Однако тот, к удивлению Антония, с ним встречаться не стал. По-видимому, этот новый Цезарь решил, что, если он выступит против Секста вместе с Антонием, это послужит свидетельством его слабости, да и слава в случае победы достанется не ему. Октавиан передумал и предпочел положиться на Агриппу и его «тайные планы».

Антоний рассердился настолько, что готов был вообще порвать с Октавианом, но Октавия стала посредницей между ними. Она плакала, умоляла, говорила, что разрыв между самыми дорогими людьми, мужем и братом, сделает ее несчастнейшей из женщин. В конце концов два триумвира, хоть и неохотно, встретились и заключили новый Тарентский договор. Триумвират, согласно ему, продлевался еще на пять лет, и Антонию пришлось уступить две эскадры — сто двадцать кораблей — для войны против Секста в обмен на туманное обещание Октавиана потом выделить ему для войны с парфянами двадцать тысяч солдат. В итоге Антоний уплыл, оставив корабли, но без обещанных солдат. Свидание с Октавианом съело большую часть лета и еще на год отложило наступление на Парфию. Таким образом, и этот договор, вслед за предыдущими соглашениями с Октавианом, уменьшал влияние Антония. Неудивительно, что он отбыл в крайнем раздражении.


Час был очень поздний; обычно я засыпала гораздо раньше, но в тот раз зачиталась. Я лежала на кушетке с валиком под головой, прикрыв ноги легким одеялом.

Свечи чадили, оплывая на сквозняке, проникавшем из окна. Ветер уже набирал силу в связи с приближением осени. Снизу, с моря, доносились стоны и шепот: подходящая ночь для привидений.

Поначалу я решила, что стук в дверь мне почудился, но он повторился. Я встала и произнесла:

— Войдите.

Вошел Мардиан, укутанный в широкую шаль.

— Прошу прощения, — сказал он, — но у меня новость, и я подумал, что она тебя заинтересует. Антоний отослал Октавию обратно в Рим. По пути на восток он доплыл до острова Корсика, где неожиданно объявил, что ей следует вернуться в Рим. И отправил ее с вещами на корабль, идущий в обратном направлении.

— Ну, наверное, какой-то предлог для этого есть, — сказала я.

— Да, предлог имеется — она беременна. Но именно предлог, потому что Антоний знал о беременности жены до того, как отправился в путь. Он мог бы оставить ее в Италии, но решил взять с собой. А во время путешествия передумал.

Мардиан взглянул мне в глаза, выдержал очень долгую паузу и сказал:

— Сама понимаешь, теперь он пошлет за тобой. Как ты поступишь?

Будь я менее честна перед собой и перед Мардианом, ответ подсказала бы мне гордость. Но вместо этого я просто сказала правду:

— Не знаю.

Я не питала иллюзий относительно того, что произойдет, если я его увижу, и даже не пыталась обманывать себя. Когда дело касалось Антония, я проявляла исключительную слабость и могла забыть о собственных интересах. Но только о собственных, а не об интересах страны.

И все же Мардиан не отводил от меня взгляда.

— Ты ненавидишь его, как Олимпий? — спросила я.

— Нет, если ты любишь его. А ты его любишь?

— Я… я любила его. Но с тех пор прошло немало времени, многое изменилось. Боюсь, мы оба уже не те, какими были, — стали старше, да и жизнь потрепала нас обоих. Он принимал решения, о которых я сожалею. Несомненно, я поступала так же. Когда меняются люди, меняется и любовь.

— Вот настоящий ответ в александрийском духе, — промолвил Мардиан, качая головой. — Заковыристый, мудреный и ничего не объясняющий.

— Мне просто боязно сказать «да» или «нет», потому что ни то ни другое меня не удовлетворяет, — призналась я.

— Тогда, дражайшая царица, я покину тебя, дабы ты разделила остаток ночи с собственными мыслями.

С этими словами он открыл дверь, отвесил изысканный поклон и плавно выскользнул наружу.

Удружил, нечего сказать! Я совсем не желала всю ночь думать об этих новостях, только деваться было некуда. Сна теперь не дождешься, а заменять его копанием в своей душе — радости мало.

Словно в надежде обмануть Морфея и заманить его к себе в постель, я повела себя так, будто ничего не случилось. Я стала укладываться спать, как обычно: переоделась и протерла виски маслом лилий, чей аромат был и завлекающим, и убаюкивающим. Завлекающим — для Морфея, убаюкивающим — для меня. Волосы я расчесала сама, заменив Ирас; я не стала ее звать, поскольку не хотела разговоров. Убедившись, что свежий ветерок проникает в спальню, я загасила все светильники, кроме одного, легла, вытянула ноги, прикрыла ступни легким одеялом и постаралась сосредоточиться на чем-нибудь конкретном. Обычно я мысленно представляла себе гавань и начинала считать корабельные мачты, что помогало заснуть.

Увы, сегодня ночью мысль о кораблях вывела меня прямиком на мысль об Антонии, отославшем Октавию обратно на корабле. Должно быть, она сейчас на полпути в Рим. Любопытно: получается, я узнала о ее отплытии раньше, чем Октавиан? Так-то оно так, но что на самом деле это значит? В конце концов, Антоний мог просто рассудить, что в преддверии большой войны с Парфией, когда ему предстоит месяцами находиться в отлучке, супруге разумнее не таскаться за ним, а остаться в Риме с выводком детей — тремя детьми Антония от предыдущего брака, тремя детьми Октавии и их общей дочерью. Более того, с чего я взяла, что это его инициатива? Очень может быть, что именно Октавия пожелала вернуться, даже если муж просил ее подождать в Афинах.

Я вздохнула и повернулась. Мои ступни запутались в одеяле, и я сбросила его. Мардиан ясно сказал, что Антоний отослал жену в Рим, но, возможно, это его собственное понимание событий. У Октавии могли появиться какие угодно причины расстаться на время с Антонием… хотя до сих пор, за три года их брака, такого не бывало. Антоний оставил ее — почему я упорно использую этот термин? — только раз, когда он осаждал Самасоту с Бассом. Остальное время они жили неразлучно, словно привязанные друг к другу.

Теперь мне стало неудобно лежать на боку, и я перевернулась на живот. О, хоть бы уснуть! Я чувствовала себя как на привязи — ни устроиться поудобнее, ни уснуть. А главное — никак не перестать думать.

Прохладный ветерок обдувал мою спину, на которой выступил пот. А ведь я сама себя тревожу. Истина заключается в одном: я боюсь, что мой мир, при всей его скучноватой упорядоченности, будет потревожен. Я старалась управлять как можно лучше, и он сторицей воздавал мне за мои труды. Ночи, подобные нынешней — беспокойные, бессонные, нервные, — случались редко, и то была не слишком высокая цена за самостоятельность в отсутствие спутника жизни. В конце концов, дни полностью принадлежали мне. Мне не приходилось оглядываться на чужое мнение, согласовывать с кем-то свои планы или приспосабливаться к чьим-то капризам или причудам. Я привыкла к такому положению дел и вовсе не хотела его менять.

Я снова перевернулась на другой бок. Неужели не получится уснуть? Постель, подушки и одеяло казались орудиями пытки; я смяла и скомкала белье, словно угодивший в сеть крокодил.

«Ты знаешь, что он пошлет за тобой. Как ты поступишь?»

Здесь заканчивается пятый свиток

Загрузка...