Лиза Клейпас Дорога на Рейншедоу

Глава 1

Когда Люси Маринн было семь лет, произошли три вещи: заболела младшая сестрёнка Элис, ей поручили подготовить для выставки её первый научный проект и она узнала, что магия, оказывается, существует. И на всю оставшуюся жизнь Люси запомнила, что от обычного до необыкновенного порой один шаг, вздох, один удар сердца.

Но знание это было не из тех, что могут придать отваги и мужества. По крайней мере, не в случае с Люси. Оно сделало её осторожной. Скрытной. Ведь если выкажешь, что обладаешь неким волшебным даром, особенно таким, которым не можешь управлять, значит, ты не такая, как все. А даже семилетние дети понимают, что никому не хочется оказаться по ту сомнительную сторону границы между нормальными и «не такими». Всем нужно чувство принадлежности. Проблема в том, что не важно, как тщательно ты прячешь свой секрет, одно лишь то обстоятельство, что он у тебя есть, отделяет тебя от прочих.

Она так до конца и не поняла, почему волшебство случается и какая череда событий привела к самому первому его появлению, но полагала, что всё началось тем утром, когда Элис проснулась с негнущейся шеей, лихорадкой и ярко-красной сыпью. Мать, увидев свою младшенькую, тут же принялась кричать отцу, чтобы тот вызывал доктора.

Напуганная суматохой в доме, Люси в ночной рубашке сидела на кухонном стуле, а сердечко её бешено колотилось при виде отца, в такой спешке бросившего телефонную трубку, что та выскочила из своего пластикового гнезда.

– Найди свои туфли, Люси. Да побыстрее. – Всегда такой спокойный голос отца сорвался на последнем слове. Лицо его казалось мёртвенно-бледным.

– Что происходит?

– Мы с мамой повезём Элис в больницу.

– А я с вами?

– Ты сегодня побудешь с миссис Гейцлер.

При упоминании соседки, вечно оравшей, стоило только Люси проехать на велосипеде по лужайке перед домом этой миссис, девочка запротестовала:

– Не хочу. Она страшная.

– Не сейчас, Люси. – Отец наградил дочку таким взглядом, что у той слова застряли в горле.

Они вышли к машине, и мама забралась на заднее сиденье, держа Элис на руках, словно младенца. Звуки, издаваемые Элис, были настолько пугающими, что Люси, не выдержав, зажала уши руками. Она съёжилась на влажных, прилипающих к ногам виниловых сиденьях в самый что ни на есть тугой комочек. Как только родители высадили Люси у дома миссис Гейцлер, они умчались прочь в такой спешке, что покрышки минивэна пробороздили чёрные полосы на подъездной дорожке.



Когда миссис Гейцлер приказывала Люси ничего не трогать, лицо старой ворчуньи морщилось, как жалюзи. Дом соседки был полон антиквариата. В воздухе витала приятная заплесневелость старинных книг вкупе с резким лимонным запахом полироли для мебели. Было тихо, словно в церкви: ни телевизора на заднем плане, ни музыки, ни голосов или же телефонного трезвона.

Сидя неподвижно на парчовой софе, Люси во все глаза смотрела на бережно устроенный на кофейном столике чайный сервиз. Сервиз был сделан из стекла, подобного которому Люси никогда прежде не видела. Каждая чашечка и блюдце горели разноцветным светом, стекло украшали щедрые золотые мазки в виде цветочков и завитков. Зачарованная тем, как переливались цвета под разными углами, Люси встала на колени на полу и принялась наклонять голову из одной стороны в другую.

Стоявшая в дверях миссис Гейцлер издала негромкий смешок, прозвучавший, как треск кубиков льда, когда в них наливают воду.

– Это художественное стекло, – пояснила она. – Сделано в Чехословакии. Оно хранится в моей семье уже сотни лет.

– А как в нём оказались радуги? – тихонько спросила Люси.

– Растворили в расплавленном стекле краску и металл.

Люси была поражена новым открытием.

– А как плавят стекло?

Но миссис Гейцлер уже наскучила болтовня.

– Дети задают слишком много вопросов, – проворчала она и удалилась на кухню.


* * *

Вскоре Люси узнала, как называется то, что случилось с её пятилетней сестричкой. Менингит. Это означало, что домой Элис вернётся очень слабенькой и уставшей, а Люси должна быть хорошей девочкой, помогать ухаживать за ней и не устраивать беспорядка. Ещё это значило, что Люси не должна спорить с Элис и вообще каким-либо образом расстраивать её. «Не сейчас» – фраза, которую чаще всего произносили родители.

Долгое однообразное лето явилось мрачным отступлением от привычной череды детских праздников, ночёвок в палатках и шатких лимонадных стоек. Болезнь превратила Элис в некий центр масс, вокруг которого, подобно нестабильным планетам, вращались по орбитам тревоги остальные члены семьи. За несколько недель, прошедших с тех пор, как Элис вернулась из больницы, в её комнате скопились целые горы новых игрушек и книг. Ей позволяли бегать вокруг стола во время трапезы, не заставляли говорить «пожалуйста» и «спасибо». Но даже съев самый большой кусок торта, или отправляясь спать позже других детей, Элис никогда не была довольна. Для девочки, которая и без того имела слишком много, не существовало такого понятия, как «чересчур».

Маринны жили в Сиэтле, в районе Баллард, издавна населённом скандинавами, промышлявшими ловлей лосося или же трудившимися в консервной промышленности. И хотя по мере того, как Баллард рос и развивался, доля скандинавского населения сокращалась, следы местного наследия сохранились в изобилии повсеместно. Мама Люси готовила по рецептам, доставшимся ей от скандинавских предков... гравлакс, маринованный в соли, сахаре и укропе лосось... жареные свиные рулеты с начинкой из чернослива с имбирём... или крумкаке, вафельное печенье с кардамоном, свёрнутое в идеальные конусы с помощью деревянных ложек. Люси любила помогать матери на кухне, особенно потому что Элис не интересовалась готовкой и никогда не мешала им.

Лето перетекло в прохладную осень, начались занятия в школе, а ситуация в доме по всем признакам не менялась. Элис вновь почувствовала себя здоровой, но семья по-прежнему продолжала жить, руководствуясь выработанными во время ее болезни принципами: Не расстраивай её. Дай ей то, чего она хочет. Стоило Люси пожаловаться, как мать тут же резко обрывала её в манере, которой за ней никогда не водилось прежде.

– Как не стыдно завидовать. Твоя сестра чуть не умерла. Ей было ужасно больно. А тебе очень, очень и очень повезло, что не довелось пройти через то, что пережила она.

Чувство вины потом ещё долго не отпускало Люси, разгораясь раз за разом, подобно устойчивой лихорадке. До тех пор, пока мама так жёстко не заговорила с ней, Люси не удавалось распознать надоедливое чувство, натягивающее внутренности не хуже струн на скрипке. Это была ревность. И пусть Люси не знала, как избавиться от этого чувства, однако понимала, что не должна даже заговаривать о нём.

Между тем Люси ничего не оставалось делать, кроме как ждать, пока всё не станет, как прежде. Правда, она так и не дождалась. И пускай мама повторяла, что любит обеих дочерей одинаково, просто по-разному выражает свою любовь, Люси не переставала думать, что способ, каким мама выражает любовь к Элис, кажется куда лучше.

Люси обожала маму, которая всегда придумывала интересные занятия в дождливый день, и никогда не возражала, если Люси хотелось поиграть в переодевания с туфлями на шпильках в её гардеробной. Однако, вся мамина игривость, казалось, начала сходить на нет, уступая место некой загадочной грусти. Порой Люси заходила в комнату и обнаруживала, что мать с отсутствующим видом безучастно глядит в какую-то неподвижную точку на стене.

Иногда по утрам Люси на цыпочках прокрадывалась в родительскую спальню и забиралась к маме в постель, и они лежали, обнявшись, пока холод в босых ножках не растворялся под теплыми одеялами. Отца раздражало, когда он обнаруживал Люси в их кровати, и он принимался ворчать, чтобы та возвращалась к себе в комнату.

– Ещё чуть-чуть, – бормотала мама, крепко обнимая дочку. – Мне нравится такое начало дня. – А Люси ещё теснее приникала к ней.

Однако если вдруг Люси случалось чем-то её расстроить, последствия оказывались не из приятных. Если из школы присылали записку о том, что девочку поймали за болтовнёй в классе, она получила низкую оценку за математический тест или же уделила недостаточно внимания игре на фортепьяно, мать становилась холодной и недовольно поджимала губы. Люси никогда не понимала, почему ей кажется, словно она должна заслужить нечто такое, что Элис даётся просто так. После своей едва не оказавшейся роковой болезни Элис стала избалованным и испорченным ребёнком. Манеры её были просто отвратительны: она вечно перебивала, играла с едой за столом, выхватывала вещи прямо из рук других людей – но на это никто не обращал внимания.

Однажды вечером супруги Маринн собрались сходить в ресторан, оставив дочерей с няней, так Элис вопила и плакала до тех пор, пока родители не отказались от забронированного столика и не остались дома, чтобы успокоить дочь. Они заказали домой пиццу и, всё ещё нарядно одетые, ели её за кухонным столом. Мамины украшения искрились и переливались, отбрасывая блики по всему потолку.

Взяв кусок пиццы, Элис побрела в гостиную смотреть мультики. Люси подхватила свою тарелку и направилась следом.

– Люси, – окликнула её мама, – встанешь из-за стола, когда доешь.

– Но Элис ест в гостиной.

– Она ещё слишком мала, чтобы это понимать.

На удивление, отец решил вмешаться в разговор.

– Она всего лишь на два года младше Люси. И насколько я помню, Люси никогда не разрешалось разгуливать по дому с едой.

– Элис до сих пор не набрала вес, потерянный из-за менингита, – резко оборвала его мать. – Люси, вернись за стол.

От такой несправедливости горло Люси сжалось, словно в тисках. Она, как можно медленнее, подошла с тарелкой к столу, надеясь, что папа встанет на её защиту. Но тот лишь покачал головой и снова погрузился в молчание.

– Восхитительно, – жизнерадостно сказала мама, откусывая пиццу с таким видом, словно пробовала редкий деликатес. – Действительно то, что было нужно сегодня. Мне, в общем-то, и не хотелось в ресторан. Дома намного уютнее.

Отец ничего не ответил. Методично прожевав свой кусок пиццы, он поставил пустую тарелку в раковину и отправился на поиски телефона.


* * *


– Учительница сказала отдать это тебе, – произнесла Люси, протягивая матери листок бумаги.

– Не сейчас, Люси. Я готовлю. – Чериз Маринн рубила на разделочной доске сельдерей, аккуратно разрезая стебли на маленькие кусочки в виде буквы U. Люси терпеливо ждала. Бросив на дочку быстрый взгляд, мама вздохнула: – Что там у тебя, дорогая?

– Задание для научной выставки второклассников. Нам нужно выполнить его за три недели.

Дорубив стебель сельдерея, мама отложила нож и потянулась за листком. Читая, она хмурила брови:

– По-моему, весь этот проект – пустая трата времени. И все ученики должны участвовать?

Люси кивнула.

Мама покачала головой.

– Хорошо бы эти учителя понимали, как много времени отнимают у родителей подобные занятия.

– Мамочка, ты ничего не должна делать. Нужно, чтобы работу сделала я сама.

– Но ведь кто-то должен сводить тебя в ремесленную лавку, чтобы купить складную доску и другие принадлежности. Не говоря уже о том, что нужно наблюдать за твоими экспериментами и помогать готовиться к устной презентации.

В кухню вошёл отец, уставший, как обычно после долгого рабочего дня. Филип Маринн был настолько занят преподаванием астрономии в вашингтонском университете и работой консультантом в НАСА, что зачастую ему казалось, будто он скорее приходит в дом погостить, нежели действительно живёт в нём. Даже когда ему удавалось вернуться к ужину, заканчивалось всё тем, что он разговаривал с коллегами по телефону, а жена с дочками ели без него. Он никогда не забивал голову именами их друзей, учителей, футбольных тренеров и деталями расписаний. Поэтому Люси так удивилась, услышав следующие слова матери:

– Люси нужна твоя помощь с научным проектом. Я уже вызвалась помогать воспитателю Элис в начальной школе. Мне и без того слишком многое нужно успеть. – Протянув ему листок бумаги, она отошла, чтобы бросить порубленный сельдерей в кастрюлю с супом на плите.

– Боже правый. – Растерянно хмурясь, он пробежался глазами по тексту. – У меня нет на это времени.

– Придётся выкроить, – отозвалась мама.

– Может, я попрошу кого-нибудь из своих студентов ей помочь? – предложил он. – А после зачту ему дополнительные баллы за внеклассную деятельность.

Лицо матери сморщилось в неодобрительной гримаске, уголки мягкого рта отвердели.

– Филип. Идея свалить ребёнка на какого-то студента...

– Я просто пошутил, – поспешно возразил он, хотя Люси в этом несколько сомневалась.

– Значит, ты согласен заняться с Люси?

– Не похоже, чтобы у меня был выбор.

– Это поможет вам двоим найти общий язык.

Капитулировав, он покосился на дочь:

– Нам нужно найти общий язык?

– Да, папочка.

– Ладно, так уж и быть. Ты уже решила, какой именно опыт хочешь провести?

– Я подготовлю доклад, – ответила Люси. – О стекле.

– А как насчёт того, чтобы выбрать проект на космическую тему? Мы могли бы сделать модель солнечной системы, или описать рождение звезды...

– Нет, папочка. Он должен быть о стекле.

– Почему?

– Просто так.

Стекло неизменно продолжало восхищать Люси. Каждое утро она, не переставая, восторгалась блестящим материалом, из которого был сделан её бокал для сока. Как великолепно смотрится в нём яркая жидкость, с какой лёгкостью он проводит тепло, холод, вибрацию.

Как-то папа взял её в библиотеку и отыскал там взрослые книги о стекле и изделиях из него, потому что, по его словам, детские книги недостаточно подробно освещали сей предмет. Люси узнала, что вещество, в котором молекулы похожи на сложенные штабелями кирпичи, непрозрачно. Но если оно состоит из набора разобщённых молекул, как вода, варёный сахар или стекло, в промежутки между ними может проникнуть свет.

– Скажи, Люси, – спрашивал папа, пока они наклеивали на складную доску диаграмму, – стекло – это жидкость или твёрдое вещество?

– Это жидкость, которая ведёт себя, как твёрдое вещество.

– Ты просто умница. Ты не думала стать учёным, как я, когда вырастешь?

Она покачала головой.

– А кем ты хочешь стать?

– Художником по стеклу.

С недавних пор Люси заимела мечту изготавливать различные вещицы из стекла. Она спала и видела, как свет искрится и переливается, отражаясь от карамельного цвета окон... как стекло закручивается и изгибается, подобно экзотическим морским существам, птицам и растениям.

Отец выглядел встревоженным.

– В действительности, очень немногим художникам удаётся зарабатывать на жизнь своим ремеслом. Разве что самым знаменитым.

– Значит, я буду знаменитой, – жизнерадостно подытожила она, закрашивая буквы на доске.

А в выходные отец повёл её в местную стеклодувную мастерскую, где один рыжий бородач продемонстрировал ей основы своего дела. Заворожённая, Люси стояла так близко, как только разрешил отец. После того, как стеклодув расплавил в раскалённой печи песок, он засунул в неё металлический прут и собрал расплавленное стекло в светящуюся красную лампу. Воздух наполнился ароматами горячего металла, сладковатыми запахами обожжённых чернил и пепла от шариков влажных газет, которыми в мастерской пользовались для того, чтобы вручную придавать стеклу форму.

С каждой дополнительной порцией стекла стеклодув увеличивал пламенеющую оранжевую массу, не забывая постоянно переворачивать её и время от времени подогревать. Иногда он добавлял на стержень слой синей фритты, или керамической пудры, и раскатывал его по стальному столу, чтобы равномерно распределить краску.

Широко раскрыв глаза, Люси с интересом наблюдала за происходящим. Она хотела разузнать всё об этом загадочном процессе, изучить всевозможные способы, какими можно резать, плавить, красить и формовать стекло. Ни одно другое знание никогда не представлялось ей столь необходимым или важным.

Перед тем, как они покинули мастерскую, отец купил ей выдутое из стекла украшение в виде воздушного шара, расписанного мерцающим радужными полосками. Шар подвешивался на специальной маленькой подставке из медной проволоки. Этот день навсегда запомнился Люси как самый лучший за всё её детство.


* * *


Спустя неделю, когда Люси вернулась домой с футбольной тренировки, наступающие сумерки уже окрасили небо в тёмно-багряный цвет с облачной дымкой, напоминавшей серебристый восковый налёт на сливах. На негнущихся – из-за облачения в виде заключенных в гольфы пластиковых щитков на голенях – ногах, Люси прошествовала к себе в комнату и обнаружила лампу на ночном столике включённой. Тут же рядом стояла Элис, держа что-то в руках.

Люси нахмурилась. Элис не единожды было говорено, что входить в комнату без разрешения нельзя. Но, казалось, то обстоятельство, что вход в комнату Люси был настрого запрещён, лишь делало её для Элис самым желанным местом. Люси подозревала, что сестра прокрадывалась туда и прежде, когда не обнаруживала своих кукол и мягких игрушек на привычных местах.

Услышав бессловесное восклицание Люси, Элис, вздрогнула, обернулась, и что-то выпало из её рук прямо на пол. Это «что-то» разбилось вдребезги, заставив обеих девочек подпрыгнуть. Краска вины залила маленькое личико Элис.

Люси оцепенело уставилась на осколки, блестевшие на деревянном полу. Это был стеклянный воздушный шар, подаренный ей отцом.

– Почему ты вошла сюда? – не в силах поверить в произошедшее, яростно закричала она. – Это моя комната! Это мои вещи! Убирайся отсюда!

Элис разразилась слезами, стоя посреди стеклянных осколков.

Встревоженная шумом, в комнату ворвалась мама.

– Элис! – она кинулась вперёд и подхватила дочку с пола, подальше от разбитого стекла. – Детка, ты поранилась? Что случилось?

– Люси напугала меня, – всхлипнула Элис.

– Она разбила моё стеклянное украшение, – неистово защищалась Люси. – Она зашла без спроса в мою комнату и разбила его.

Мама держала Элис, гладя её по волосам.

– Главное, что никто не пострадал.

– Главное, что она разбила вещь, принадлежавшую мне!

Мать бросила на старшую дочь сердитый и расстроенный взгляд.

– Ей просто было любопытно, Люси. Это произошло случайно.

Люси сверлила взглядом младшую сестру:

– Ненавижу тебя. Никогда больше не заходи сюда, или я проломлю тебе голову.

Угроза вызвала у Элис очередной поток слёз, отчего лицо матери потемнело.

– Довольно, Люси. Я ожидала, что ты будешь добра к сестре, особенно после того, как она так тяжело болела.

– Но теперь-то она здорова, – возразила Люси, но её слова потонули в шуме бурных рыданий Элис.

– Сейчас мне нужно позаботиться о твоей сестре, а после я вернусь и соберу стекло. Не вздумай прикасаться к нему, эти осколки острее бритвы. Ради всего святого, Люси, я куплю тебе другой сувенир.

– Это будет не то же самое, – угрюмо проговорила Люси, но мать уже унесла Элис из комнаты.

Люси опустилась на колени перед разбитым стеклом, мерцавшим и едва различимо, подобно мыльным пузырям, переливавшимся на деревянном полу. Сжавшись в комочек, она всхлипывала, глядя на разбитый сувенир до тех пор, пока в глазах всё не расплылось. Эмоции, захлестнувшие её, казалось, вот-вот перельются через край и заполнят пространство вокруг … ярость, горе и страстная, мучительная, отчаянная жажда любви.

В тусклом пятне света лампы стали загораться крошечные огоньки. Сглотнув слёзы, Люси обхватила себя руками и, дрожа всем телом, сделала глубокий вдох. Она моргнула, и огоньки, поднявшись с пола, закружились вокруг неё. Изумлённая, она вытерла руками глаза и, не отрываясь, принялась смотреть на кружившиеся в танце огоньки. Наконец, она поняла, что перед ней.

Светлячки.

Волшебство, предназначенное только ей.

Каждый осколок стекла превратился в живую искорку. Танцующая процессия светлячков неспешно добралась до окна и выскользнула из него, скрывшись в ночи.

Когда через несколько минут вернулась мама, Люси уже сидела на краешке кровати и неотрывно глядела в окно.

– Что случилось со стеклом? – спросила мама.

– Оно исчезло, – рассеяно отозвалась Люси.

Это волшебство было её тайной. Люси не знала, откуда оно взялось. Она лишь понимала, что оно отыщет нужные ему лазейки и пронесёт сквозь них жизнь, подобно цветам, растущим в трещинах разбитого тротуара.

– Я же сказала тебе, не прикасаться к нему. Ты могла порезать себе пальцы.

– Прости, мамочка, – Люси потянулась за лежавшей на ночном столике книжкой и, раскрыв том на первой попавшейся странице, уставилась в неё невидящим взглядом.

Она услышала мамин вздох:

– Люси, ты должна быть терпимее к младшей сестре.

– Я знаю.

– Она до сих пор не окрепла после всего пережитого.

Взгляд Люси оставался прикован к раскрытой книге, и она продолжала упрямо молчать до тех пор, пока мать не покинула комнату.

После напряжённого ужина, за которым тишину прерывала лишь болтовня Элис, Люси помогала убирать со стола. В голове у неё роилось множество мыслей. Наверное, её чувства оказались столь сильны, что из-за них стекло обрело новую форму. Она предположила, что стекло, должно быть, пыталось ей о чем-то сообщить.

Она отправилась в кабинет отца и обнаружила, что он говорит по телефону. Папа не любил, когда его отвлекали от работы, но ей очень нужно было его кое о чём спросить.

– Папочка, – нерешительно окликнула Люси отца.

Судя по тому, как напряглись его плечи, девочка догадалась, что он недоволен её вторжением. Но голос оставался спокойным, когда он, положив трубку, спросил:

– Да, Люси?

– Что значит, если ты видишь светлячка?

– Боюсь, в штате Вашингтон светлячков не увидеть. Они не живут так далеко на севере.

– Но что они означают?

– Ты имеешь в виду, символически? – На мгновение он задумался. – В дневные часы светлячок – насекомое неприметное. Если не знать, что это, наверняка решишь, будто в нём нет ничего особенного. Зато ночью этот жучок светится, благодаря собственному источнику света. В темноте проявляется его самая прекрасная черта. – Он улыбнулся при виде сосредоточенного выражения на личике Люси. – Не правда ли, необычайный талант для такого заурядного на вид создания?

Загрузка...