Дракон выбирает судьбу

Глава 7

Какое-то время Андреа молчал. Потом он прошел к окну, уставился на залитый огнями Марнабер, и Джемма подумала, что ему было бы легче, если бы он сейчас напился.

Теперь она поняла, почему Андреа пошел в политику, почему так хотел сокрушить драконьи башни. Он утратил женщину, которую любил – Джемма невольно задалась вопросом, что Гилберт делал бы на его месте.

На Гилберта было больно смотреть. Его переполняло отчаяние – тлело в глазах, поднималось огненным облаком искр над головой.

Джемме хотелось поговорить с ним – но она не знала, сможет ли вымолвить хоть слово.

Драконоборец. Драконы тебя приговорили.

Как и все люди, она читала сказки о драконоборцах. Последним и самым могущественным был святой Хорхо, сокрушитель змея – во всех церквях были его иконы, возле них теплились лампады, и люди молились своему древнему заступнику об избавлении от несправедливости. Хорхо был жесток – его житие с подробнейшим описанием истребления драконов ничем не отличалось от романа ужасов. Женщины, дети, старики – ему было безразлично, кто перед ним. Он поставил себе цель истребить драконий род и вполне успешно ее выполнял – но к людям Хорхо всегда был бесконечно добр. Он исцелял больных и даже однажды воскресил мертвеца, горячо помолившись возле гроба…

Драконоборцы были сказкой, легендой – но, как оказалось, драконы отнеслись к ней всерьез.

– Шарлотт в тот день просто шла по улице домой, – негромко, но отчетливо проговорил Андреа. – Драконья машина обдала ее водой из лужи, она возмутилась… – он посмотрел в бренди в своем стакане, и Джемма словно наяву увидела то, что случилось потом. – Дракон вышел и сказал, что это не беда, сейчас он высушит ее. У меня в тот день было заседание в суде, я защищал какого-то дурачка, сейчас даже не скажу, как его звали. Помню, как мне позвонили, как я бежал через город. Пепел и кости в пепле, вот все, что от нее осталось.

Он говорил очень ровно. Очень спокойно. Вся его боль уже отболела, перегнила, превратилась в ровное пламя, которое вело Андреа Сальцхоффа все это время. Джемме захотелось дотронуться до него. Просто чтобы убедиться в том, что он все еще жив. Что не умер в тот день, когда увидел, что сделали с Шарлотт.

Они были молоды, сильны и красивы. Они жили – а потом пришел драконий огонь, и Андреа Сальцхофф погиб вместе с той, которую любил.

– Его судили? – спросила Джемма, прекрасно понимая, каким будет ответ.

– Да ну брось ты. Судить дракона за смерть человека? Мне выплатили компенсацию, чтобы я не поднимал шума. – усмехнулся Андреа. – И я ее пропил. Из адвокатской конторы меня предсказуемо уволили… и все завертелось.

– Ты можешь мне не верить, – произнес Гилберт, – но я искренне тебе соболезную. Я разделяю твое горе и понимаю, почему ты делаешь то, что делаешь. Мы отдаем тебе Джереми Уилкока, убийцу твоей жены. Делай с ним, что хочешь. Можешь посадить на цепь у себя в подвале, можешь зажарить с луком и съесть, неважно. Ты хочешь отомстить дракону – так отомсти тому, кто перед тобой виноват, а не всем нам разом.

– Джереми Уилкок переехал в Барахайт, – Андреа обернулся от окна, и Джемма убедилась, что он выглядит спокойным. – Греется у теплого моря.

Гилберт только плечами пожал.

– Думаешь, мы его тебе не привезем? Привезем. Отомсти своему дракону и живи мирно и спокойно с остальными.

Некоторое время Андреа молчал, потом вздохнул и протянул Гилберту руку.

– Договорились. Я с вами.

“Насколько же он хотел отомстить все это время, если решил-таки заключить с драконами союз”, – подумала Джемма. Гилберт и Андреа обменялись рукопожатием, а потом Северный Ястреб произнес:

– Ладно, тогда оставлю вас. Джейм, до завтра, – он посмотрел на Джемму, и в его глазах мелькнули мягкие, почти драконьи искры. Губы до сих пор горели от поцелуя – когда они ехали из сада в “Мяту”, то Джемма не знала, как теперь будет смотреть в глаза Гилберту. Она сердито осаживала себя – при чем тут Гилберт, Сибилла Бувье ждет от него ребенка! – и все равно чувствовала, что изменяет, даже не ему, а чему-то глубокому и чистому в самой себе.

– До завтра, – откликнулась она. Когда Андреа вышел из номера, то Гилберт запер дверь, обернулся, и Джемма ощутила, как на нее накатывает волна вязкой покорности, полностью лишая даже мысли о сопротивлении, делая послушной и мягкой, растворяя в себе.

Сейчас она слишком устала, чтобы сбросить драконье притяжение. Просто поднялась, сделала несколько шагов и вместе с Гилбертом села на диван. Он взял Джемму за руку и хмуро произнес:

– Мне неприятно это с тобой делать. Я сейчас просто переступаю через себя. Но ты выслушаешь меня и никуда не уйдешь.

***

Этот день вымотал его, выпил все силы, высушил. Слишком много всего случилось. Тело умоляло об отдыхе, разум был ясным и злым, и этот контраст напоминал Гилберту о драконьем гриппе.

Джемма смотрела на него мягким умиротворенным взглядом, и лишь в глубине, за тихой покорностью, по-прежнему горел тот огонь, который сегодня вспыхнул в ней в студии Падди Кейвиварна, и Гилберт не хотел, чтобы он погас.

– Это ненадолго, – пообещал он. Взял Джемму за руку – пальцы были прохладными и сухими. – Но я должен все рассказать, и ты меня не перебьешь и не уйдешь. Господом клянусь, это правда.

– Хорошо, – едва слышно прошелестела Джемма. Гилберту подумалось, что она его не простит за это внушение, за эту кукольную покорность. Что ж, так тому и быть.

– Я не изменял тебе, – повторил он то же, что говорил ей сегодня в здании телецентра. – На меня повлияли примерно так же, как я влияю на тебя сейчас. Механизм сходный, я не знаю, кто это сделал, но я узнаю, и ему это не понравится. Джемма, поверь. Я люблю тебя. Как только ты вернулась в Марнабер, я сразу же оставил все остальное в прошлом.

Джемма кивнула. В глазах появился влажный блеск, словно она хотела заплакать, но внушение не позволяло. Оно вообще не позволяет лишних эмоций, иначе психика перегорит, и на выходе получишь не человека, а растение.

Гилберт прекрасно это понимал.

– Теперь что касается Сибиллы Бувье. Да, она была моей любовницей, – Гилберту хотелось вырвать себе язык за эти слова. – Ключевое слово “была”, я даже мысли не допускал о каких-то других отношениях, когда ты вернулась. Кроме тебя, мне никто не нужен.

Он не знал, как сказать об этом правильно. Как вынуть из груди душу, показать Джемме, чтобы она поняла, чтобы поверила, чтобы не смотрела так, как сегодня, когда уходила прочь, а Сибилла торжествовала.

– И это не мой ребенок. Во-первых, я всегда забочусь о том, чтобы таких сюрпризов не было, – произнес Гилберт, понимая, что сейчас, в эту минуту, просто сокрушает все хорошее и живое, что было между ними. Джемма не простит его за это внушение – но она и без этого не прощала. А так хотя бы выслушает. – А во-вторых, я бы знал об этом раньше любых тестов. Я тебе уже говорил об этом сегодня и повторю еще раз. Я не лгу, Джемма. Господом клянусь, не лгу. Я люблю тебя.

Он убрал внушение – осторожно, словно снял тонкую ткань, наброшенную на девичью голову. Несколько мгновений, пока туман морока утекал из глаз Джеммы, она смотрела на него мягко и безмысленно, а потом ее взгляд заволокло слезами. Гилберт обнял ее за плечи, привлек к себе, начал говорить что-то негромкое и бессмысленное, то, что говорят детям, чтобы успокоить.

– Прости меня, – сказал он. – Прости, Джемма, прости.

Она всхлипнула. Провела по лицу, стирая слезы. От ее волос пахло цветами, нежностью, травами, человеком, с которым она сегодня сидела рядом. “Неважно, – подумал Гилберт. – Все это уже не имеет значения. Важны только мы”.

– Платье, – произнес Гилберт. Джемма удивленно посмотрела на него, словно не могла понять, что он имеет в виду. – Платье, в котором ты была вчера. Где оно?

– В сумке с вещами, – ответила Джемма. – Зачем оно тебе?

– Переодевайся, – приказал Гилберт и поднялся с дивана. Джемма тоже встала – теперь в ней вновь был виден тот огонь, который наполнял ее сегодня в прямом эфире. – Переодевайся и поехали отсюда. У нас мало времени.

Времени и в самом деле было немного – и Гилберт больше не собирался его терять. Он купил кольца вчера утром – положил коробку в карман, и сейчас, когда прикоснулся к ней, бархатный ларчик показался ему сундуком с сокровищами.

Он боялся, что Джемма будет спорить, и не знал, что будет делать, если получит решительный отказ – отказ был предсказуем после Сибиллы в его объятиях и новостей о ее ребенке. “Разбирайтесь со своей личной жизнью, фро Сомерсет, и оставьте меня в покое” – так могла бы сказать Джемма, но она лишь прошла к двери, которая вела в спальню, и спросила:

– И что мы будем делать?

В ее голосе не было ни ненависти, ни неприязни – и пусть Гилберт не услышал в нем особенного тепла, это его не напугало. Джемма вышла, вынесла платье – такое воздушное и чистое вчера вечером, сейчас оно было похоже на старую линялую тряпку.

Ну и пусть. Он улыбнулся.

– Сделаем то, что должны были сделать много лет назад, – ответил Гилберт и спросил: – Фра Джемайма, вы окажете мне честь и станете моей женой?

Лицо Джеммы дрогнуло, словно она вновь готова была заплакать. Все, что случилось за эти невыносимые сутки, рухнуло и рассыпалось. Гилберт не знал, где находится, в номере отеля или у себя дома много лет назад – залитый утренним солнцем, он смотрел на Джемму, видя мраморного ангела в очертаниях ее лица и развороте плеч.

– А драконы? – спросила она.

– Плевать на драконов. Плевать на все, важны только мы, – ответил Гилберт. – Жаль, что я не сказал тебе этого раньше.

Джемма вздохнула. Зажмурилась – слезы снова брызнули.

– Да, Гил, – услышал он, и над головой поднялось такое облако искр, что Гилберт даже испугался – не спалить бы гостиницу. – Да, я согласна.

***

Платье казалось Джемме опороченным. Закрыв за собой дверь в спальню, она вынула из шкафа другое – светлое, с юбкой-колокольчиком – и, неожиданно выпустив его из рук, опустилась на край кровати почти без сил.

“Гил, я тебя люблю, – подумала она, – но ты разрушишь свою жизнь”.

Наверняка Гилберт Сомерсет попробует сохранить в тайне свою свадьбу, но это не то шило, которое можно утаить в мешке. А когда все узнают, что он, дракон, хозяин всей прессы королевства, женился на бывшей драконьей доле своей семьи, то скандал будет колоссальный.

“Знаешь, почему фро Сомерсет решил меня продвигать? Только потому, что я способен сокрушить власть драконов. Тогда вы смогли бы пожениться, и никто при этом не корчил бы рож на ваш счет”, – вспомнила она слова Андреа, сказанные сегодня днем. Нет, власть драконов несокрушима – но Гилберт прав, времена меняются.

Кто она для него? Любимая женщина – или возможность приблизиться к людям, стать для них своим, получить выгоду?

Джеммой вдруг овладело горячее желание поступить так, как хочется ей, а не требует жизнь – похожее чувство она испытывала в студии Падди Кейвиварна. Мужчина и женщина могут любить друг друга. Могут пожениться. И неважно, что он дракон, а она бывшая драконья доля. Совершенно неважно.

Есть законы и правила. И есть любовь, которая выше любого закона и сильнее драконьего пламени.

Джемма сбросила платье, которое еще хранило отпечаток тепла Андреа Сальцхоффа, его прикосновение. Переоделась, махнула расческой по волосам; для свадьбы нужна шляпка с вуалью, когда она выходила замуж в первый раз, то у нее как раз была такая шляпка-таблетка – Игорь сбил ее одним ударом, когда они вошли в дом, вернувшись со свадебной церемонии. О том, что случилось потом, Джемма не хотела вспоминать.

Прикрыв глаза, она вздохнула – потом поправила одну из складок пышной юбки и вышла в гостиную так, как прыгают в ледяную воду. Гилберт поднялся навстречу, и Джемма удивленно поняла, что всегда этого хотела: чтобы они смотрели друг на друга вот так, чтобы поехали в церковь и больше не расставались.

– Ты красивая, – сказал Гилберт и рассмеялся. Махнул рукой. – Нет, не умею я говорить комплименты. Никогда не было нужды, но… ты самая красивая, Джемма.

Джемма подошла к нему. Взяла за руку. Когда-то в другой жизни, в которой муж-садист избивал ее за то, что она была драконьей долей, Джемма вспоминала Гилберта – парня в белой рубашке, студенческой клетчатой безрукавке и джинсах, парня, который смотрел на нее так, словно она имела значение. Это воспоминание было тем, что помогало выжить.

Когда они вышли из гостиницы, то столицей окончательно завладели сумерки – густые, сиренево-золотые. Дорога до церкви заняла полчаса – Гилберт был за рулем, Джемма сидела рядом, смотрела в окно на проплывающий мимо город, и никто не произнес ни слова.

“Я твоя невеста”, – подумала она, когда автомобиль остановился на парковке рядом со старым храмом – сейчас, почти в темноте, он был похож не на создание рук людских, а на скалу, причудливо обтесанную дождями и ветром. Но вот за открытыми дверями мелькнули огоньки свечей, над головой Гилберта проплыли искры, и храм ожил – Джемма даже услышала далекое, едва различимое пение.

– Идем? – спросил Гилберт, взяв ее за руку. Молодой служка, дремавший за дверями с газетой в руке, встрепенулся при их появлении, поднял голову; “Срочно: Максимилиан Шелл сдался властям!” – прочла Джемма заголовок.

Можно ли считать справедливость свадебным подарком?

– Мы хотим пожениться, – сообщил Гилберт, протягивая служке крупные купюры и их с Джеммой паспорта. – Прямо сейчас.

Паренек оценил сумму, уважительно кивнул и ответил:

– Вы проходите, я сейчас позову отца Эрнесто.

Храм был похож на темную пещеру, едва озаренную светом – или утробу, из которой предстояло родиться новой жизни. Стоя рядом с Гилбертом и глядя на лица святых на иконах, которые выплывали из сумрака, словно из глубин сна, Джемма знала, что выйдет отсюда совсем другой.

Это было смертью и рождением заново. Это было тайной.

– Дракон? – донесся издалека удивленный голос. – И человеческая женщина? Мне никто не поверит.

Гилберт негромко рассмеялся. Святой Хорхо, который поражал копьем змея на огромной иконе, выглядел так, словно не мог взять в толк, как это дракон смеет тут появляться. Джемма вспомнила, как Андреа разделся, чтобы показать спину без метки драконоборца, и ей сделалось тревожно.

Появился священник, торопливо поправляя красную ленту на груди, знак своей призванности к богу. Тоже молодой, чуть старше Гилберта, он выглядел по-настоящему изумленным.

– Действительно дракон, – сказал он, кивнув в сторону искр над головой Гилберта. – Тут нет защиты от огня, не спалите нас.

– Не спалю, – улыбнулся Гилберт. – Мы хотим пожениться, святой отец.

Священник вздохнул, собираясь с духом.

– Хорошо, – кивнул он, и Джемма растерянно поняла, что церемония уже началась, что служка сейчас заполняет брачные документы, что через несколько минут она станет женой того юноши, который однажды сказал, что ей нечего бояться. – Дети мои, ваше решение вступить в брак осознанное, принятое без давления и насилия, наполненное любовью, уважением и терпением?

– Да, – твердо ответил Гилберт, и Джемма откликнулась: – Да.

Святой Хорхо смотрел внимательно и твердо. Мир готов был сгореть в драконьем пламени.

– Тогда скажи мне, Гилберт Сомерсет. Берешь ли ты в жены эту женщину, Джемайму Эдисон, что перед тобой? Клянешься ли любить ее, оберегать и заботиться во всех горестях и разделять любое счастье, пока не разлучит вас Господь?

– Беру и клянусь, – к искрам над головой Гилберта присоединились новые. Драконий огонь озарял храм, и от этого света было не страшно, а тепло.

– Хорошо, – священник обернулся к Джемме и спросил: – Скажи мне теперь ты, Джемайма Эдисон. Берешь ли ты в мужья этого дракона, Гилберта Сомерсета, что перед тобой? Клянешься ли любить его, оберегать и заботиться во всех горестях и разделять любое счастье, пока не разлучит вас Господь?

– Беру и клянусь, – ответила Джемма. Когда в прошлый раз она говорила эти слова, то они затянули ее в ледяное смрадное болото. А теперь ей казалось, что она поднимается в небо на невидимых крыльях, и больше нет ничего, кроме бесчисленных звезд, надежды и нежности.

– Тогда властью, данной мне Господом нашим, я объявляю вас мужем и женой, – произнес священник, а потом добавил уже от себя: – Пусть Господь, который сосчитал звезды, волны и все дыхание мира, сделает дни ваши бесчисленными и наполненными любовью.

Джемма узнала эти слова: они были перефразированной молитвой святого Хорхо.

– Спасибо, – ответила она. – Пусть так и будет.

***

Когда Гилберт проснулся, Джемма еще спала. Золотой ободок кольца на ее безымянном пальце притягивал взгляд – Гилберт дотронулся до него и сказал себе: она моя жена. Джемма не проснулась – выбравшись из-под одеяла, Гилберт набросил на плечи халат и бесшумно вышел из спальни.

Клайв как обычно сидел в гостиной на первом этаже – его рабочий день начинался в шесть утра, но сегодня помощник пришел в половине шестого. Гилберт спустился к нему, отметил, что парень необычно бледен, и приказал:

– Рассказывайте.

– Все спокойно, – ответил Клайв. – Максимилиана Шелла вчера вечером привезли в тюрьму святого Антония. Сегодня первое слушание и психиатрическое освидетельствование.

Тюрьма святого Антония была легендарным местом, которое славилось суровостью содержания заключенных, но Гилберт не сомневался, что Стивен уже сегодня добьется перевода сына из тамошних каменных мешков туда, где поспокойнее. Больница с мягкими стенами в палатах покажется парню курортом.

– Народ разошелся с улиц, – продолжал Клайв. – Какие-то особо упорные всю ночь проторчали у святого Антония, но сейчас тоже расходятся. Из офиса Сальцхоффа пришла информация, что сегодня он будет выступать. По всей вероятности, расскажет о своем ранении и том, что собирается баллотироваться в президенты.

Гилберт кивнул и заметил:

– Вам бы отдохнуть, Клайв. Вы бледны.

Помощник едва заметно нахмурился, словно не до конца понял, о чем ему сказали.

– Да, – ответил он. – Да, спасибо. Фро Сомерсет, не сочтите мой вопрос вторжением в вашу личную жизнь, но это правда? То, что вчера вы вступили в брак с человеческой женщиной?

Гилберт улыбнулся. Быстро же расходятся новости в столице, впрочем, кто бы в этом сомневался. Сейчас все драконы, мягко говоря, возмущены. Младшая дочь фра Вивьен рвет и мечет вместе с матушкой – Гилберт не давал им повода, но они решили, что смогут с ним породниться.

– Да, – ответил он, – это правда, но я не собираюсь писать об этом в “Ярмарке тщеславия”.

– Напрасно, – нахмурился Клайв. – Это очень бы вам помогло, когда все начнется.

– Начнется что? – этот разговор не нравился Гилберту. Он уходил в какую-то опасную сторону – на мгновение Гилберту почудилось, что он бредет по болоту, вязнет в бурой жиже.

– Когда фро Сальцхофф станет президентом, – ответил Клайв, словно досадуя на недогадливость начальника, – начнется совсем другая жизнь. И то, что вы, дракон, но с людьми, сыграет вам на руку. Очень сильно сыграет.

“Он так бледен потому, что впервые говорит со мной не как со своим боссом, а как с таким же человеком, – подумал Гилберт. – И ему от этого страшно”.

– И напрасно вы так сказали про “Ярмарку тщеславия”, – продолжал Клайв. – Об этом надо написать во всех газетах и журналах. Это огромный шаг для всех нас.

“Маленький шажок для дракона, но огромный шаг для мира”, – мысленно усмехнулся Гилберт.

– Тогда драконы меня сегодня же разорвут, – ответил он. Клайв только рукой махнул.

– Сколько драконов читает газеты? И сколько людей? Вам нечего бояться, что спонсоры от вас отвернутся, вы сам себе спонсор, – Гилберт подумал, что парень обнаглел от радости. – Но если вы покажете миру, что любовь имеет значение, а не ваша суть, то… – он осекся, словно понял, сколько всего уже наговорил боссу. Сумеет ли сохранить работу после этого?

“Сумеет, – подумал Гилберт. – Он прав. Все это время акции росли и сейчас не упадут”.

– Что с расписанием? – спросил он. – Выкроим четверть часа для Фрейи Смит?

Фрейя Смит была легендой профессии – ее статьи в журналах зачитывали до дыр, она писала с поистине дворянским достоинством и по-уличному захватывающе. Попасть к ней на интервью мечтали все, и люди, и драконы – Гилберт ощутил золотой запах денег.

– Конечно. По такому поводу она к вам в любое время дня и ночи прибежит, – ответил Клайв, и Гилберт услышал, как открывается дверь.

– Нет, ты меня пропустишь! – голос Сибиллы был переполнен льдом. – Я хочу посмотреть ему в глаза!

Да, новости разносятся быстро. Гилберт обернулся – Сибилла, которая ворвалась в его дом, выглядела яростной фурией, какой-то богиней мщения за поруганную девичью честь. На мгновение Гилберту даже показалось, что на ней дымится одежда, а над головой кружат искры.

Ему сделалось холодно – и тотчас же бросило в жар.

– Я не могу понять только одно, Гил, – сказала Сибилла свистящим шепотом, и свет, который сейчас ее наполнял, был нестерпим для драконьего глаза. – Ты все равно женился на человеческой женщине. Не на какой-нибудь драконьей принцесске из приличной семьи. Я не понимаю, Гил, почему не я.

Гилберту захотелось рассмеяться. Почему не Сибилла – и правда, почему?

– Потому, что я тебя не люблю и никогда не любил, – устало ответил он. День начинался со скандала, продолжится новыми сварами и склоками, и надо было как-то выстоять в нем. – Потому что ты лезла ко мне в постель с упорством, достойным лучшего применения. И потому, что ты мне лжешь и…

Он внезапно ощутил дуновение огня – далекое, едва различимое. Язык пламени поднялся, упал – огненная суть Гилберта потянулась к нему и отпрянула, не узнав.

Отец говорил, что все драконы чувствуют свое дитя – между ними протягивается огненная нить, которая разорвется, только если умрет один из них. Нить была – Гилберт видел ее, тонкую и золотую среди мрака, но она уходила не к нему, а куда-то дальше. Он просто видел, что она была, вот и все.

Гилберт неожиданно понял, что покрыт потом с ног до головы, словно его окатили водой из ведра. Облегчение было настолько глубоким, что он с трудом держался на ногах. В Сибилле был огонь, она действительно носила драконье дитя – да, окучивая Гилберта, она могла спать с каким-то другим драконом, но Сомерсет был для нее куском полакомее. Должно быть, Гилберт изменился в лице, потому что Сибилла торжествующе вскинула голову и припечатала:

– Ты чувствуешь. Ты чувствуешь его, Гил, и не говори мне, что это не так. Не смей мне лгать.

– Клайв, помогите фрин Бувье найти выход, – прозвучал в гостиной новый голос. Джемма уже успела привести себя в порядок, надеть то платье в котором вчера была в церкви, и Гилберт смотрел на нее и видел настоящую хозяйку своего дома. Единственную настоящую женщину в своей жизни. От нее тоже шел свет, и Сибилла вдруг осеклась, сделала шаг назад.

– Как ты будешь жить, зная, что он бросил своего ребенка? – спросила Сибилла, глядя в глаза Джемме, и ее взгляд был похож на пощечину. Гилберт машинально отметил, что зазвонил телефон – кто бы это в такую рань? Клайв ответил на звонок.

– Поищите его отца в другом месте, фрин Бувье, – посоветовала Джемма, и в ней вдруг показалось что-то от Андреа Сальцхоффа – твердое, непробиваемое. – Всего доброго.

Появились слуги – Сибилла обернулась на них, поняла, что еще немного, и ее отсюда выволокут за волосы, и негромко, но отчетливо проговорила:

– Однажды он и тебя выбросит из своей жизни. Однажды ты будешь чувствовать то же, что и я.

Больше она не сказала ничего – покинула дом, и эхо ее шагов отдалось от чердака до подвала. Клайв испуганно прижал телефонную трубку к груди и произнес:

– Фро Сомерсет… Только что позвонили: фро Эттиннер покончил с собой. Обратился, поджег свой дом и бросился в огонь с неба.

***

Горело знатно.

От старинного особняка семьи Эттиннер в Приречном районе столицы сейчас остались лишь развалины. Казалось, дом разбомбили; огромная туша яшера лежала там, где раньше была гостиная. Черные остатки крыльев, раскинувшихся над пеплом, укутывали бывший дом, словно саван.

Восемь пожарных машин сделали все, что могли, чтобы огонь не перекинулся на другие здания на улице. Сейчас пожарные сворачивали шланги и готовились уезжать: в дело вступали следователи, но им практически нечего было изучать.

– И мы ведем прямой репортаж от дома бывшего министра финансов фро Уинфреда Эттинера, – корреспондент старался говорить со строгим сочувствием в голосе, но в его глазах так и прыгали бесенята. – По словам очевидцев фро Эттинер рано утром разбудил слуг и приказал им выйти из дома. После этого он обратился, несколько раз дохнул пламенем на свой дом и бросился в огонь с неба.

Очевидцы самоубийства старого дракона, слуги в исподнем, которых Уинфред поднял с кровати, стояли чуть поодаль. Оператор перевел камеру на них, и Гилберт подумал, что вся жизнь это шоу, а смерть сам бог велел показать по телевизору. Он смотрел на обугленные останки Эттиннера, на белые дуги костей, что проступали из гари, и сомневался, что когда-нибудь сможет выйти из машины.

Запах сгоревшего мяса был отвратителен. Он выворачивал наизнанку не желудок – саму душу.

Если бы не Джемма, которая сидела рядом и держала Гилберта за руку, он бы заплакал. Смерть старого дракона показала ему, что и он тоже смертен. Это он сейчас мог бы лежать на развалинах своего дома грудой сожженной плоти.

– Драконы не убивают себя, – едва слышно произнес Гилберт, и ему внезапно подумалось: шикарный инфоповод. Никто сейчас и не вспомнит о нашей свадьбе. Спасибо, фро Эттиннер. – Я не знаю, что должно было случиться, чтобы он поступил так.

Джемма понимающе кивнула. Ей не за что было любить старика, но она сочувствовала Гилберту.

– Вы дружили, – сказала она. Гилберт горько усмехнулся.

– Дружили. Знаешь, на что это сейчас похоже? На архаическое жертвоприношение. Когда люди еще лазали по деревьям, драконы обязательно убивали кого-то из своих на свадьбах. Обычно старика или больного ребенка. Якобы так семейная жизнь будет крепче.

Ужасно, правда? Драконы отказались от этого обычая в Темные годы чумы, но сейчас вот Эттинер почему-то о нем вспомнил. И бросился в огонь, чтобы так почтить их с Джеммой свадьбу. Гилберту захотелось рассмеяться, но он лишь поднес руку к глазам – выступили слезы. Джемма погладила его по плечу.

– Если хочешь, давай уедем отсюда, – сказала она. – Мы уже ничем ему не поможем.

– Я не верю, что он убил себя, – произнес Гилберт. Высоко-высоко он увидел золотые искры – летели дети и внуки старого ящера, которых он вчера отправил из города. – Его заставили это сделать… так же, как заставили меня в тот вечер.

Он не договорил, сгусток тошноты шевельнулся во рту. Дальше оставаться здесь было незачем. Корреспондент по-прежнему вел прямой эфир, рассказывая о том, сколько благ принес королевству старый Эттиннер на посту министра финансов. Следователи лазали по обгорелым развалинам.

– Кто может так поступить с драконом? – спросила Джемма. Она сидела рядом, напряженная и прямая, натянутая струна. – Драконоборец? Да. Но спина у Андреа чистая, ты сам видел.

Андреа, подумал Гилберт, выводя автомобиль из парковочного кармана на улицу. Андреа, ну конечно. Сальцхофф был обычным человеком, пусть фанатичным и наглым, пусть без краев и берегов, но он никогда не заставил бы дракона покончить с собой.

По спине кто-то вел ледяным пальцем. Если есть сила, способная расправляться с драконами, венцом природы, то сколько осталось самому Гилберту? Что, если сегодня вечером он выведет слуг из дома, а потом убьет себя, как и папаша Уинфред, не в силах сопротивляться чужой властной воле?

– Кому вообще это выгодно? – продолжала размышлять Джемма, и Гилберт посмотрел на нее с благодарностью. Если бы ее здесь не было, если бы она не поддерживала его каждым взглядом, каждым движением, то отчаяние сделалось бы беспросветным. – Если это преднамеренное убийство? У него были враги?

Гилберт усмехнулся. Они выехали из Приречного на Большой проспект – справа мелькнули пестрые крыши Нижнего города, и Гилберт невольно подумал, что у людей сегодня праздник. Смерть старого дракона обрадует их сильнее наступления нового года. Да и Андреа Сальцхофф будет доволен.

Он смирил свою ненависть, потому что ему это было выгодно. Но смирить – не значит отказаться.

– Ты сможешь сделать для меня одну вещь? – ответил Гилберт вопросом на вопрос.

– Какую?

– По твоей работе, – на тротуаре сидела стайка детей: в руках одного из них был бумажный дракон, и мальчишки чиркали спичками, пытаясь его поджечь. Гилберт брезгливо отвернулся. Да, люди уже веселятся – так же будут веселиться и радоваться, если и он умрет. – Ты ведь сегодня встречаешься с Сальцхоффом?

Джемма кивнула – кажется, она поняла, о чем именно Гилберт собирался попросить, и ей это не нравилось.

– Да. Я на него работаю.

Протянув руку, Гилберт вынул из бардачка крохотный, тщательно запечатанный пузырек, протянул Джемме – она не взяла. Посмотрела на Гилберта так, словно он предлагал ей стать убийцей и протягивал оружие.

В каком-то смысле так и было.

– Добавь ему три капли в кофе, это проявит защитную магию, если она на нем есть. Ничего страшного, у него просто вспыхнет рубашка, когда метка проявится, – объяснил он. – Уинфред не стал бы убивать себя, значит, его заставили. Сейчас, после его смерти, я не верю, что Сальцхофф играет на нашей стороне.

Джемма нахмурилась. В глазах сверкнул гнев.

– Он просто тебе не нравится. И ты обвиняешь его во всех грехах. Что если это, например, Шелл?

Вот, значит, как. Теперь она защищает Северного Ястреба, ну конечно. В Гилберте шевельнулись досада и злость – он осадил их. Это ведь была Джемма. Его Джемма, его жена.

– Это не яд, – вздохнул Гилберт, не отвечая на ее вопрос. – Это просто проявит его суть, если он драконоборец и вчера все-таки как-то сумел замаскировать свою метку.

– Вот как. Ну хорошо, что это просто зелье, – Джемма бросила пузырек в сумочку. – Хорошо, что ты не кладешь меня в его постель, чтобы я лично рассмотрела метку.

Гилберт неожиданно ощутил чужие призрачные пальцы у себя на голове. Кто-то брал шахматную фигурку и переставлял на поле – это было так жутко, что он с трудом удержал вскрик.

– Кто-то приказал Уинфреду умереть, – произнес Гилберт. – Кто-то манипулирует нами, тобой и мной. Прямо сейчас, я это чувствую. Ты говоришь, кому это выгодно?

Лицо Джеммы дрогнуло, словно она с трудом сдерживала слезы.

– Давай выясним это, – выдохнул Гилберт. – Сегодня, пока мы еще можем.

***

Джемма поднялась на третий этаж, не чувствуя под собой ступенек.

Когда она проснулась утром, то поняла: “Я самая счастливая на свете”. Мир – бескрайний, белый, розовый и золотой – плыл, неся ее на волнах. В мире не было ни тревог, ни боли – только они с Гилбертом, только их любовь. Это было чудо – ты даже мечтать о нем перестал, а оно сбылось.

Потом пришла Сибилла. Джемма верила Гилберту, но он изменился в лице, когда над головой певицы мелькнула искра. Она не дракон, значит, носит драконье дитя – с тем цинизмом, к которому Джемма привыкла в доме мужа, она подумала: ну и что, мало ли, что было до меня, в конце концов, теперь я законная жена, фра Сомерсет. Остальные могут убираться.

Но легче от этого не становилось.

Когда они приехали к дому Эттиннера, то увидев мертвого, наполовину обгоревшего ящера, Джемма ощутила отвратительный липкий ужас. Что должно было случиться, какая неведомая сила помрачила его рассудок, если старик вот так бросился в пламя? Разрушил свой дом, разорвал свою жизнь? Но рядом с ужасом шло торжество – Джемма смотрела на мертвеца, рядом с которым возились полицейские и врачи, восторг переполнял ее, и вот от этого ей стало по-настоящему страшно.

– Да, сегодня после встречи, – услышала она голос Андреа, подходя к открытой двери офиса. – Да, разумеется, я слышал об этом.

О чем он слышал, о смерти бывшего министра или о свадьбе Джеммы? Ее начало знобить: о свадьбе придется рассказать человеку, который вчера целовал ее в саду – так опаляюще, так искренне, словно вся его жизнь сейчас лежала у Джеммы на ладонях.

Она вошла в офис, прошла к своему столу, стараясь сохранять невозмутимый вид. Присев на подоконник, Андреа говорил по телефону – увидев Джемму, он кивнул ей и выглядел вроде бы спокойно и дружелюбно, но сейчас Джемма отчетливо видела: это маска.

Сбрось ее – и останется только пепел.

Ей вдруг захотелось выбежать из офиса и спуститься вниз. Возможно, Гилберт еще не уехал – Джемма сама не знала, откуда взялся этот страх. Он поднимался из ее души ледяными волнами, он был беспричинным и оттого сокрушающим. Она села за стол, открыла ежедневник: сегодня предстояло много работы, и выступление Андреа перед теми людьми, которые вчера заставили столицу остановиться и замереть, было лишь одним из бесчисленных дел.

– Джейм.

Когда Андреа дотронулся до ее плеча, Джемма едва не подпрыгнула. “Спокойно, – сказала она себе. – Спокойно, он не убьет тебя и не съест”. Вспомнилось, как они танцевали в клубе под беспечную песенку “Пацанов”, как потом Андреа привез ее в “Мяту” и не остался.

“Кто-то манипулирует нами прямо сейчас”, – у внутреннего голоса были интонации Гилберта. В Джемме ожило то чувство, которое всегда вело ее, когда она писала статьи Макса Брайта.

Стремление к справедливости. Желание найти правду.

Это было тем, что позволяло ей жить и идти дальше.

– Привет, – откликнулась она. Показала листок с разрешением, который вечером положила на стол помощница. – Нам согласовали выступление в филармонии Гарна в три часа.

Андреа усмехнулся. Старинное здание филармонии было почти на окраине города, оно балансировало на грани прихода в негодность, и загнать туда Андреа было прекрасным решением столичной управы: кто поедет на задворки столицы в разгар рабочего дня?

– Прекрасный пример того, как можно дать и не дать, – сказал Андреа, и Джемма вдруг подумала, что это звучит двусмысленно. – Это правда, что Эттинер сам сложил свой погребальный костер?

Вчера Гилберт говорил со старым ящером, и тот не собирался умирать. Его заставили – сейчас Джемма в этом не сомневалась.

– Правда, – ответила она. Андреа дотронулся до ее волос, пропустил прядку между пальцами – прикосновение было нежным, почти любовным, и Джемма сказала себе: “Гилберт”, но за именем не было ничего. Просто набор звуков. – Я была у его дома, он… поджег дом, а потом рухнул в огонь.

Андреа усмехнулся. Отошел к столу, на котором стоял кофейник, взял чашку. “Что я так трясусь? – сердито подумала Джемма. – Он не делал мне ничего плохого. И не сделает”.

– У тебя в сумке капли карвайна, – невозмутимо произнес Андреа, и Джемме захотелось провалиться на первый этаж. – Достань, пожалуйста.

Карвайн, вот как это называется. Не чувствуя пальцев, Джемма извлекла пузырек, который ей дал Гилберт, поставила на стол. Андреа плеснул себе кофе, покосился в сторону пузырька и понимающе усмехнулся.

– Это разработка на основе сыворотки правды, – объяснил он. – Такое количество остановит мне сердце, а я этого не хочу. Зачем, Джейм?

– Как ты понял, что оно там? – спросила Джемма. Андреа должен был рвать и метать – а как еще себя вести, если человек, которому ты доверяешь, приносит яд? Но он выглядел беспечным, словно сейчас не пил кофе в своем офисе, а лежал где-нибудь на пляже.

– Чувствую запах. Однажды меня пытали карвайном, – ответил Андреа, и Джемма решила не уточнять, где и когда это было. – Не хочу повторения, не самая приятная вещь. Что ты хочешь узнать, Джейм? Вернее… что хочет узнать твой муж?

Все это было так похоже на светскую беседу, что Джемма подумала: надо успокоиться – и не смогла. Все в ней сейчас летело в разные стороны, как груда листьев, по которой ударила метла дворника.

– Он считает, что вчера ты его обманул. Ты драконоборец, который все-таки смог скрыть свою метку, – промолвила Джемма. Она знала, что надо говорить правду – иначе Андреа выплеснет карвайн в ее чашку и заставит выпить. – Он сказал, что это просто проявит твою суть. Три капли.

Андреа понимающе кивнул. Отставив кофе, он прошел к столу Джеммы и протянул ей руку, словно приглашал танцевать. Она вдруг поняла, что дверь в офис закрыта, и пришло еще: никто сюда не войдет, пока Северный Ястреб не разрешит.

– Моя суть, – вздохнул Андреа. – Хорошо.

На его руку пришлось опереться. Джемма поднялась из-за стола, Андреа опустил ее ладонь на расстегнутый воротник своей светлой рубашки.

– Давай, – сказал он. – Давай, проясняй мою суть. Сними эту тряпку и посмотри сама.

По щекам плеснуло румянцем, в ушах зашумело. Что ж, именно это и должно было случиться вчера вечером – после горящего человека у фонтанов, после признания Сибиллы о ребенке, после поцелуя в изумрудных сумерках сада. Андреа приехал с Джеммой в “Мяту” с простыми и понятными целями, вот только Гилберт ему помешал.

Он улыбнулся, но глаза сделались непроницаемо темными. Джемме почудилось, что у нее под ногами раскрылась пропасть.

Она падала во мрак – и пальцы расстегнули сперва одну пуговицу, потом вторую. “Это не я, – беспомощно подумала Джемма. – Это он играет мной. И так же он играл с Гилбертом в тот вечер. И так же заставил старого Эттиннера сжечь себя заживо”.

Третья пуговица выскользнула из прорези. На шее Северный Ястреб носил золотую цепочку – на ней болталась монета в десять лир, и у Джеммы еще хватило собственного сознания, чтобы зацепиться за нее и спросить:

– Что это?

– Остатки компенсации, которую мне дали за смерть Шарлотт, – негромко откликнулся Андреа. Вынул запонки из рукавов – они звякнули, ложась на столешницу. От него веяло хорошим одеколоном и пламенем, идущим через мир. Он был переполнен огнем, он горел, не сгорая.

Четвертая пуговица. Руки отяжелели, сделались чужими. Это было жуткое ощущение – Джемма была пилотом, который не мог покинуть сломанный корабль и сейчас в отчаянии смотрел на все со стороны.

Ее руки легли на плечи Андреа и повели по ним, снимая рубашку. Его кожа была горячей – огонь поднимался изнутри, из самых тайных глубин, и опалял ладони Джеммы, словно ставил на них печати. Рубашка слетела на пол, и Джемма невольно подумала: он сильный. Сильный и красивый мужчина, который похож на античного героя – и ей приятно смотреть на него, и хочется к нему прикоснуться.

От этой мысли огонь подступил к глазам. “Гилберт…” – беспомощно подумала Джемма, пилот в лайнере, потерявшем управление. Она пыталась сопротивляться. Она видела крошечную себя и билась, пробуя освободиться. Сбросить с себя эту вязкую покорность марионетки, снова обрести волю…

Это было жуткое, безумное ощущение. Должно быть, именно так старый Эттиннер вышел во двор своего дома и обратился – а потом поднялся, выдохнул огонь и рухнул в него.

– Смотри, – усмехнулся Андреа и повернулся к ней спиной. Ожог на ней полностью зажил, от него ничего не осталось. Кожа была плотной, гладкой и чистой – ни следа меток, синяков, ссадин. Ничего похожего на печать, которую драконоборец несет на себе.

Все было таким же, как вчера.

Андреа понимающе усмехнулся, и наваждение растаяло. Какое-то время Джемма могла лишь дышать, открывая и закрывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. За оцепенением пришел ужас – нахлынул и откатил, и нахлынул снова. Андреа обернулся, мягко обнял Джемму – в его руках ей сразу же сделалось спокойно и легко, словно в колыбели.

Она запоздало подумала, что это тоже наваждение. Что к ней, возможно, прикасается существо, которое намного страшнее любого дракона. Но отпрянуть, оттолкнуть его, попробовать освободиться Джемма не могла. Потому что…

“Он не чудовище. Он такой же человек, как и я. И между нами никогда не будет того неравенства, которое лежит между человеческой женщиной и драконом”.

И Джемма не знала, ее ли это мысль, или Андреа снова вложил свою волю в ее душу.

– Покажи мне, – едва слышно попросила она. – Просто покажи мне правду. Три капли.

Андреа усмехнулся где-то над ее головой. “Я не смогу уйти, – подумала Джемма. – Даже если захочу, не смогу. Он не отпустит”.

Но он разжал руки и пошел к столу – когда Андреа взял пузырек и принялся откручивать крышечку, Джемма обреченно подумала: “Почему никто не приходит? Где помощники, ассистенты, разносчики объявлений, где, в конце концов, Филиппа, секретарша? Почему они здесь одни?”

Казалось, время застыло – Джемма повисла в нем, как в желе. Глазам сделалось горячо. Осторожно, стараясь не разлить, Андреа выложил три капли на подушечке большого пальца и, бесшумно приблизившись к Джемме, мазнул карвайном по ее губам.

– Что… – выдохнула она и осеклась. Лицо наполнялось немотой, становилось чужим, маской – и сбросить ее не было сил. Андреа смотрел прямо в глаза, и под этим темным взглядом Джемма теряла себя, превращаясь в послушную куклу.

– Ты же хотела правду, – негромко произнес Северный Ястреб. – Тогда начнем с того, на чем остановились вчера.

Джемме, крошечной и беспомощной, хотелось оттолкнуть его, освободиться от наваждения – и что-то шептало ей: “Это не чары. Это не власть драконоборца, это то, чего ты сама хочешь на самом деле”.

И она ответила на поцелуй. Почти сама.

***

К филармонии Гилберт приехал в половине третьего и с трудом нашел, где припарковаться, столько тут было машин. Мелькнула мысль о том, что надо было лететь – он представил, как сторонники Андреа будут смотреть на дракона, и понял, что это плохая идея.

Джемма не позвонила. Обсуждая текущие дела, договариваясь по поводу интервью у Фрейи Смит, оценивая тиражи и рейтинги программ, он не переставал о ней думать, и знобящее чувство потери становилось все сильнее. Конечно, Сальцхофф не причинит ей вреда – Джемма ему нравилась, а Гилберт был выгоден как хозяин прессы и мостик между остальными драконами, но его все равно не покидало ощущение, что он отправил свою жену в пасть чудовища.

“Я должен был узнать правду”, – сказал себе Гилберт и почувствовал себя даже не негодяем – дураком.

Он вышел из автомобиля, постоял, пропуская группу поклонников Северного Ястреба – энергичные парни и девушки с флажками, дуделками и значками шли к филармонии, словно на футбольный матч. Сальцхофф смотрел на идущих с огромного плаката на панели объявлений возле дверей; одна из девушек поцеловала кончики пальцев и прикоснулась к фотографии.

Да, те, кто решил, что на встречу никто не придет, просчитались. Люди, которые вчера перекрывали дороги и улицы, требуя ареста младшего Шелла, сейчас входили в здание, и Гилберт, стараясь держаться чуть в стороне, видел, что это уже новые люди. Не те, кто робко опускал глаза при появлении дракона – это были мужчины и женщины, которые осознали свою власть, и поняли, что в силах забрать ее.

“Именно этого я и хотел, когда все начал”, – подумал Гилберт, входя в просторный холл. Смеющиеся девушки поднимались по лестнице на второй этаж, мраморный бюст великого композитора Сартавелли смотрел на них с интересом. Гилберт посмотрел по сторонам – вот стоят крепкие парни из штаба Сальцхоффа с круглыми значками с буквой V на лацкане, вот какая-то барышня помогает подниматься по лестнице старухе, которая, должно быть, видела юные годы министра Эттиннера, а вот…

– Джемма! – окликнул Гилберт, поднявшись на носки и махнув рукой. Один из парней хмуро посмотрел в его сторону, и Гилберт запоздало понял, что над головой поплыли искры. Джемма, которая вышла откуда-то из бокового коридорчика, держала в руках блокнот и выглядела даже не усталой – тяжело больной. Но ее взгляд прояснился, когда она увидела мужа – Гилберт подошел к ней, приобнял за плечи и вдруг понял, что все это время боялся, что не увидит ее живой.

“Вчера мы обо всем договорились”, – подумал он, и внутренний голос сразу же откликнулся: “Вчера она еще не была твоей женой. И Уинфреда не убили, чтобы почтить вашу свадьбу”.

– Привет, – вздохнула Джемма, поцеловала его в губы и добавила: – Тут столько дел, просто слов нет.

Гилберт понимающе кивнул. Если Сальцхофф просто выйдет на трибуну и будет говорить, то Джемме нужно было организовать все это.

– У нас с тобой сегодня интервью у Фрейи Смит по поводу нашей свадьбы, – сообщил Гилберт. – Вечером.

Джемма кивнула.

– Хорошо. Тогда заберешь меня после выступления? – Гилберт снова кивнул, и она добавила уже чуть тише: – У меня страшно болит голова, кажется, я заболеваю.

– Тогда поехали отсюда. Он и без тебя выступит.

Джемма вымученно улыбнулась.

– Ничего страшного, мне надо привыкать к тому, что работы много, – она посмотрела по сторонам, словно боялась, что их могут подслушать, и негромко сказала: – Он выпил кофе. Рубашка не вспыхнула.

Гилберту показалось, что с его плеч рухнул, по меньшей мере, Бравантский горный хребет. Значит, просто политикан, к которому драконы нашли подход. Значит, старый Эттиннер мог лишиться рассудка из-за своего страха по поводу прихода драконоборца. Значит, это, скорее всего, Шелл прислал ему те фотографии, потому что был разъярен смелостью Джеммы.

– Хорошо, – от накатившей легкости Гилберту захотелось сплясать. Он взял в жены женщину, которую любил с юности, он сегодня расскажет о своей любви всему свету, и никакие драконы не смогут ему помешать. Откуда-то справа повеяло ароматом дорогого одеколона, и Гилберт услышал:

– Джейм? Ты что-то бледная.

По лестнице торопливо поднимался Падди Кейвиварн со съемочной группой. Оператор нес камеру, помощник тащил треногу, глядя по сторонам чуть ли не с разинутым ртом. Да, филармония на окраине внезапно стала центром столичной жизни. Сальцхофф подошел, и Гилберт вдруг подумал: ястреб моногамная птица.

Он сам не знал, почему это вдруг пришло ему в голову.

– Кажется, у меня грипп, – призналась Джемма. – Голова раскалывается.

На мгновение мир застыл: Гилберт увидел, словно наяву, как Сальцхофф приобнимает Джемму, привлекает к себе, прикасается губами ко лбу – так матери проверяют температуру у ребенка. Это было похоже на огненную волну в лицо – задыхаясь от нахлынувшей ярости, Гилберт стряхнул оцепенение, понял, что все в порядке, что ничего плохого не происходит – они по-прежнему стояли возле лестницы в филармонии, и пламя сменилось прохладой.

Его слишком взволновала смерть старого Эттиннера. Вот и мерещится всякое.

– Езжай домой, тут все будет в порядке, – с искренней заботой произнес Сальцхофф, и Гилберт подумал, что это от Джеммы веет жаром. Летний грипп дрянная штука, на прошлой неделе в газетах писали о том, что он снова в столице…

Они попрощались, и Гилберт повел Джемму к машине. На свежем воздухе наваждение окончательно исчезло – когда он усадил Джемму и сел за руль, то на какой-то миг ему почудился огонь. Пламя поднималось вокруг, пламя звало к себе – наверно, что-то похожее испытывал старый Эттиннер перед тем, как выгнать слуг из дома и подняться в небо.

Он сам себе казался кроликом, который в последний миг сумел вырваться из капкана. Не драконом, вершиной эволюции и владыкой мира, а полевым кроликом.

“Прочь отсюда, – подумал Гилберт. – Прочь”.

***

– Мы познакомились в тот день, когда Джемму привели в дом моего отца. Я никогда не видел живую драконью долю, обычно люди расплачивались с драконами долей в бизнесе. Но вот в двери входит юная девушка, я смотрю на нее и понимаю: это та, с кем я хочу прожить жизнь. До самого конца.

Фрейя Смит улыбнулась. Глядя на нее, Джемма думала, что эта смуглая женщина с причудливой прической и фигурой, близкой к шару, сейчас берет главное интервью в своей карьере. Интервью, меняющее мир.

Несколько дней назад она и поверить не могла, что окажется в студии Фрейи – маленьком саду с легкой плетеной мебелью. Но вот ведь – сидит в кресле, держит Гилберта за руку, и все королевство сейчас смотрит на них. Фрейя сказала сразу: никаких статей, только прямой эфир, вас должны видеть все – Джемма чувствовала на себе чужие взгляды, словно прикосновение ветра.

На нее смотрели обычные человеческие девушки – с надеждой, теплом, завистью. На нее смотрели драконицы – в их глазах не было ничего, кроме ненависти. Джемма не имела права выходить замуж за дракона – она почти видела обертки от сэндвичей, которые будут швырять в нее, как в Эмин Леклер.

Пусть. Не страшно.

– Отец знал о ваших чувствах?

– Догадывался. Он хорошо меня понимал, поэтому, думаю, видел, что я не просто влюблен. Потом Джемму выдали замуж за его партнера, она уехала, и мы провели порознь семь лет, – Гилберт усмехнулся и добавил: – Я тогда поклялся больше никого и никогда не любить. И сдержал обещание.

Фрейя улыбнулась – улыбка вышла деликатной и понимающей. Джемма подумала, что Андреа давно закончил свое выступление – сейчас он, возможно, тоже смотрит телевизор. А у нее был летний грипп, и голова снова наливалась болью, и сегодняшнее утро казалось каким-то неправильным, размазанным.

Да, она сумела подлить карвайн в кофе, да, Андреа его выпил, пока они обсуждали подготовку к выступлению, но больше ничего особенного не случилось. Не выступил никакой внутренний огонь, человек не превратился в монстра – Джемма знала об этом. Знала, но не помнила – и это заставляло мир качаться и плыть.

Ей казалось, что кто-то взял платок и набросил на сегодняшнее утро. Спрятал что-то жуткое, что-то, способное разрушить ее жизнь.

– “Ярмарка тщеславия” не раз публиковала статьи о вас и ваших спутницах, – осторожно сообщила Фрейя. Гилберт кивнул.

– Так я пытался заглушить пустоту в душе. Писал Джемме письма, которые забирал ее муж. Надеялся, что однажды мы снова встретимся. Так и случилось. Я дракон, драконы выбирают судьбу один раз и на всю жизнь… и я сделал свой выбор, когда Джемма вошла в дом моего отца.

Они посмотрели друг на друга, Джемма улыбнулась, и ей стало спокойно и легко. Что бы ни произошло, они будут вместе, они стали мужем и женой и сумеют выстоять.

Почему-то губы жгло.

– Вы оказались очень решительны, – Фрейя посмотрела на Джемму, и на миг она ощутила странную робость, словно вдруг превратилась в ту девочку, которую родители отдали дракону. – Я вчера смотрела ваш прямой эфир с Падди Кейвиварном и удивлялась тому, как один человек способен бросить вызов миру.

– Это был не вызов, – рассмеялась Джемма и уже серьезно добавила: – Это было желание добиться справедливости.

– Что ж, у вас получилось. Вчера утром я и представить не могла, что к обеду весь Марнабер выйдет на улицы.

– Все требовали правосудия, – сказала Джемма, надеясь, что в ее голосе достаточно льда и вежливости. – И мы его добились вчера… и будем добиваться и дальше.

Гилберт мягко сжал ее руку, намекая, что у Фрейи Смит говорят о любви, а не о политике. Джемма понимающе кивнула, улыбнулась: поздно строить из себя милую и послушную драконью жену, она еще вчера показала всему королевству, что не такая.

– Брак между драконом и человеческой женщиной еще недавно считался попросту невозможным. Но вот вы сидите в этой студии, и у вас на пальцах обручальные кольца. Это понравилось не всем. За несколько часов я получила множество телеграмм и звонков. Люди искренне рады за вас, вы даете им надежду. А вот драконы…

– Драконы угрожают, – равнодушно ответил Гилберт, и Джемма вдруг подумала, что главная опасность сейчас исходит не от драконов – а от человека, который сегодня целовал ее в офисе.

Нет. Не целовал. Она точно знала, что этого не было. Все утро Андреа работал над своей речью, а она готовила все для выступления – тогда откуда взялось это ощущение, словно огромная змея медленно и властно опутывает ее тяжелым гибким телом?

“Я буду сопротивляться, – сказала себе Джемма, и головная боль отступила, выпуская злость. – Игорь сломал меня, но больше никто так со мной не поступит”.

– Как считаете, много ли вы потеряли, заключив этот брак? – поинтересовалась Фрейя. Ее лицо выглядело по-настоящему взволнованным. Гилберт только рукой махнул.

– Потерял? Да бросьте вы! Конечно, рынок акций слегка качнуло, но пока люди покупают газеты и смотрят телевизор, у меня будет мое дело. Но даже если у меня все отнимут, это не имеет никакого значения, пока моя жена со мной, – совершенно серьезно ответил Гилберт. – Я приобрел все, о чем мечтал.

Джемма невольно отметила это “приобрел”. Драконы всегда думают о собственности, такова их природа – но она любила, была любима, и только это имело значение.

Они говорили еще час – потом, когда передача завершилась, в холле телекомпании к Гилберту подошел ассистент и негромко сообщил:

– Звонил фро Финниган. Сказал, что драконы единогласно решили разорвать все дела с вами.

Джемме показалось, что под ней качнулся пол. Гилберт сохранял прежнее спокойное выражение лица, но над его головой взвилось облако искр. Джемма сжала его руку, словно хотела сказать, что все драконы не имеют никакого значения и никакой власти, но вдруг поняла, что падает. Голова наполнилась болью, а во рту появился вкус крови – Джемма качнулась, испуганно надеясь, что сумеет удержаться на ногах, но…

– Начали избавляться от ваших акций, – услышала она и погрузилась в темноту.

***

Врач вышел через два часа.

За это время Гилберт успел чуть ли не сотню раз пройти туда-сюда по больничному холлу – на стене висели какие-то абстрактные пейзажи, Гилберт смотрел на них и не понимал, как вообще может существовать в мире, как он будет дальше, если Джемма умрет.

– Кровоизлияние в мозг, – коротко бросил врач, когда каталку с Джеммой завозили в салон “скорой помощи”. – Успеем.

Дежурная медсестра смотрела на Гилберта с искренним сочувствием. Несколько раз она предлагала ему воды, советовала присесть – он смотрел на нее, не осознавая, как вообще можно что-то говорить и делать, пока Джемма где-то там, в ледяном и белом, пропахшем лекарствами. Он шагами нарезал больничный коридор на ровные стерильные пласты, искры над головой то влетали пригоршней огненных брызг, то оседали, и наконец медсестра не выдержала.

– Сядьте, фро Сомерсет! – распорядилась она таким тоном, что Гилберт сразу же опустился на крошечный диванчик рядом с ее столом. – Сядьте! Вы клинику сейчас спалите. Дышите ровно, носом. Вот так, молодец.

Гилберт понял, что готов расплакаться – это понимание сделало его маленьким и несчастным, ребенком, потерявшимся в лесу. Медсестра понимающе кивнула. Села рядом, погладила по руке.

– Ее успели привезти в “золотой час”, – объяснила она. – Врачи все сделают. Возьмите себя в руки, прошу вас. Вы ничем ей не поможете, если тут все вспыхнет.

Гилберт качнул головой, соглашаясь – что еще тут можно было сделать? Его мир рушился – акции падали, драконьи башни рассыпались, словно карточные домики, и Джемма была где-то там, за дверями, и он не мог до нее дотянуться. Он знал, что такое “золотой час” – то время, когда больного можно спасти, если доставить его в клинику, он хотел надеяться, но это не утешало.

– Я… – начал было он и осекся, не зная, как сказать о своем страхе. – Как же так? Она…

Медсестра вздохнула.

– Я видела ее вчера по телевизору. Уже вечером, в повторе. Еле смогла добраться до дома после дежурства… и вы знаете, я так радовалась, что все меняется.

Гилберт горько рассмеялся. Да, все менялось – вот только теперь он этому не радовался. Нельзя было заключать союз с дьяволом, нельзя было отправлять к нему Джемму, нужно было просто пожениться и наплевать на головы всех драконов со своей башни. Да, он потерял бы свой мир – но он и так его теряет, а Джемма сейчас лежит в реанимации, и врач…

– Фро Сомерсет?

Врач обращался к нему уже второй раз. Гилберт поднялся, как-то вдруг оказавшись выше этого усталого немолодого человека в белом халате, и все в его душе содрогнулось – пламя съежилось и ушло, превращаясь в лед.

– Несколько дней она проведет в реанимации, – медленно и спокойно, словно говоря с ребенком, произнес врач. – Мой диагноз – кровоизлияние в мозг после сильнейшего драконьего воздействия.

Гилберт взял врача за лацкан, совсем легонько тряхнул и лишь потом подумал, что здесь и сейчас так поступать нельзя – пусть драконы испокон веков вели себя именно таким образом.

Драконье воздействие? Он что, спятил?

– Не понимаю, о чем вы говорите, – сказал Гилберт. Врач осторожно отцепил его руку от своего халата и на всякий случай сделал шаг назад. – Никто на нее не воздействовал. Ни одна живая душа. Это невозможно.

– Послушайте, фро Сомерсет, я профессионал, – с гордостью задетого до глубины души человека сообщил врач. – Я здесь работаю неврологом уже тридцать лет и много раз видел, что бывает с человеком после драконьего воздействия. Я умею отличать кровоизлияние после него от всего остального. Томограмма все прекрасно показала, я удивляюсь, как фра Джемма не умерла на месте.

“Умерла на месте”, – повторил про себя Гилберт и почти без сил рухнул на диванчик, уткнувшись лицом в ладони. Кто, какая гадина посмела? Нет, это точно Стивен Шелл – расквитался с ней за то, что она вцепилась в его сына, убил старика Эттиннера…

– Простите меня, – искренне проговорил Гилберт. – Я… я растерян. Я не знаю, что делать.

– Она выживет, – решительно заверил врач. – Конечно, такое кровоизлияние не проходит без последствий, но фра Сомерсет потом будет вести обычную жизнь… если вы тут не спалите все.

В холле сделалось светлее – искр было слишком много, и Гилберт подумал, что ему нужно обратиться. Вылететь отсюда в драконьем облике, выплеснуть пламя в вечерние небеса… Господи, они сегодня говорили о любви у Фрейи Смит! А драконы выбросили его из своего круга, акции падают, и все это кажется таким маленьким, таким бессмысленным.

Врач что-то говорил о часах посещений, но со стороны лестницы послышались уверенные шаги, и Гилберт больше не разобрал ни слова. Андреа Сальцхофф влетел в холл, и Гилберт увидел, что он выглядит испуганным – это почему-то обрадовало его.

Он не драконоборец. Он выпил карвайн, и метка не проступила. Андреа Сальцхофф всего лишь политикан, который рвется во власть – и дьявол, с которым нельзя было заключать договор.

Врач узнал Северного Ястреба – заулыбался так, словно над ним ясное солнышко взошло. Гилберт ощутил прикосновение ярости, ледяной и жгучей одновременно.

– Что с Джейм? – спросил он, переводя взгляд с врача на Гилберта. Вот бы порадовались драконы, если бы увидели его таким – ошарашенным, потрясенным. – Она жива?

– Жива, – коротко ответил Гилберт, понимая: еще одно такое “Джейм”, и он вобьет это короткое имя Сальцхоффу в глотку. Он развернулся к Ястребу, отрезая его от врача и медсестры, и спросил: – Что у вас случилось утром, в офисе?

Левая бровь Сальцхоффа едва заметно дрогнула.

– Ничего. Работали, готовились к выступлению в филармонии.

Медсестра коротко вздохнула. “Полная покорность и туман в голове”, – вспомнил Гилберт слова Джеммы. Способен ли человек на воздействие, подобное драконьему? Сможет ли он повлиять на другого так, что полностью подчинит себе?

– Стивен Шелл не появлялся?

– Нет. Никто из посторонних не заходил.

– У нее кровоизлияние в мозг из-за драконьего воздействия, – поделился врач таким тоном, словно говорил с боженькой, не меньше. Кто-то из драконов решил уничтожить соратницу Северного Ястреба, которая обнаглела настолько, что вышла замуж за дракона. Вполне себе мотив – и что будет, когда это выплеснется к людям?

Драконы убивают девушку, которая осмелилась нарушить правильный и привычный порядок вещей – вот о чем будет говорить то людское варево, что выплеснется на улицы.

– Как? – Гилберт обнаружил, что теперь уже его взяли за воротник. Взгляд Сальцхоффа сделался ледяным и цепким, и он ощутил, что проваливается куда-то в пропасть. – Как ты это с ней сделал?

– Что я сделал? – ответил Сальцхофф вопросом на вопрос. – Или ты?

Над головой затрещал огонь, руки наполнились жаром, и словно бы со стороны Гилберт увидел, как растворяется кожа, выпуская золотую чешую Никто на всем белом свете, никогда, ни при каких обстоятельствах не посмел бы обвинять его в том, что он причинил Джемме боль.

Удар драконьей лапы был легким и непринужденным, наполненным смертоносной красотой – Сальцхофф полетел через холл, только запонки сверкнули. Медсестра взвизгнула, врач шарахнулся в сторону, и Гилберт ощутил обжигающую радость. На какой-то миг он забыл о том, где находится, что случилось с Джеммой – ему было хорошо от того, что он размазал соперника по полу.

Драконы давно не устраивали дуэлей – но Гилберт помнил, как однажды его отец что-то не поделил с родным братом. Тогда два ящера поднялись в небо и схлестнулись там не на жизнь, а на смерть. Казалось, две кометы столкнулись и переплелись хвостами, пытаясь победить.

Это было прекрасно и жутко. Отголосок этой жути очнулся в Гилберте сейчас, когда врач и медсестра бросились к Сальцхоффу, помогая ему подняться на ноги.

– Еще раз появишься здесь, убью, – процедил Гилберт.

Северный Ястреб смотрел на него с веселым презрением – кажется, ему не было ни больно, ни досадно.