Рейн Митчелл Дружба, йога и любовь

Денизе Рой — потрясающему издателю и вдохновителю.

Все мои позы благодарности я посвящаю тебе

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

В такие минуты, когда она, последовательно проведя учеников по всем этапам, усаживает их на коврики в состоянии мира, блаженства и глубокой релаксации, когда их тела поблескивают от пота, когда вечернее солнце за окнами сверкает на поверхности озера, когда все присутствующие хотя бы временно ощущают гармонию с миром, — именно тогда Ли начинает страстно мечтать о сигарете.

— Сделайте вдох через нос, втягивая остатки напряжения, и выдохните ртом, — говорит она. — Избавьтесь от неприятных ощущений.

Желание закурить — просто призрак прошлого, который посещает ее время от времени, напоминая о суете учебы и многочисленных стрессах, пережитых на медицинском факультете Колумбийского университета. В те годы Ли вместе с другими студентами выбегала на Сто шестьдесят пятую улицу после лекции об эмфиземе, аномальном росте клеток или сердечной недостаточности, закуривала и шагала, держась ближе к стенам домов, в сырых сумерках нью-йоркского вечера…

— Еще один глубокий вдох, полной грудью… и еще один полный выдох.

И курение было даже не главным ее недостатком. Слава Богу, давно уже миновали дни механической зубрежки, когда Ли пыталась что-то доказать матери, одновременно ощущая, что сбилась с пути и несется навстречу неведомой судьбе. Никаких сожалений, никаких запоздалых прозрений.

Когда однажды вечером Алан без каких-либо объяснений перевез вещи к другу, сказав лишь, что ему нужно немного времени, чтобы «собраться с мыслями», Ли по пути домой из студии зашла в магазин и купила пачку сигарет. Тревожный сигнал. Она не отказалась бы сегодня дать себе поблажку под тем предлогом, что у нее дурное настроение.

— Ом шанти, — иронически сказал продавец-индиец.

— Я беру для подруги, — солгала Ли, и отчего-то ей сделалось еще хуже.

Она выкурила только две сигареты и уже собиралась выкинуть пачку, когда вдруг осознала, как подорожали сигареты за последние десять лет, и подумала, что выбрасывать их просто так — недопустимая трата денег. Ли спрятала пачку в бардачок. Может быть, она отдаст ее бездомным. Впрочем, это все равно что подарить ближнему рак легких. Вот и говорите о плохой карме. Ли не знала, как поступить с сигаретами, — разве что держать их вне досягаемости, пока она не придумает, что делать.

Она уже долго держит группу в савасане. Ли наблюдает за тем, как пятнадцать грудных клеток, освещенных золотым вечерним сиянием, синхронно поднимаются и опускаются, и старается не обращать внимания на Брайана, у которого некстати случилась эрекция — «стояк», как выражается Кэтрин. Ли закрывает глаза. Если сосредоточиться, она вступит в контакт с высшими силами. Глубокий вдох, медленный выдох… даже если жизнь и усложнилась в последнее время, даже если сейчас (давайте признаем) она довольно-таки неприятна — ситуация все-таки лучше, чем в Нью-Йорке в те мрачные дни, когда двадцатилетняя Ли безуспешно пыталась стать врачом… до Алана, до появления близнецов, до Лос-Анджелеса. До йоги.

Ли открывает глаза и видит, что задержала группу на семь минут. Четвертый раз на неделе. Или пятый?

Она выводит учеников из медитации, велит им сесть, скрестив ноги, а потом, внезапно охваченная всеобъемлющей теплотой и нежностью (они неизменно посещают Ли в конце занятия), говорит:

— Унесите это ощущение с собой, куда бы вы ни пошли. Спокойствие — к вашим услугам, как только оно вам понадобится. Если случится что-нибудь совершенно неожиданное, не позволяйте сбить себя с ног. Нельзя контролировать других людей, но вы способны управлять своими реакциями. Нельзя предсказать, что ни с того ни с сего сделают окружающие, и никто не предупредит заранее, даже если вы думаете, что все идет гладко… Приятного вечера, друзья. И не теряйте форму. Намасте.

* * *

— Я же говорила, что Ли — лучший учитель йоги в Лос-Анджелесе!

Стефани произносит это громко, в своем очаровательном стиле и, как всегда, преувеличивая. Она обращается к подруге, которую привела с собой в студию сегодня вечером. Стефани ничего не может поделать: отчаянные преувеличения — именно то, что помогло ей преуспеть в киноиндустрии. Ну или по крайней мере так она сказала Ли. Но когда речь заходит о кино, Ли обычно опускает превосходную степень, отсекает восемьдесят пять процентов похвал, делит остаток на два и верит сказанному лишь после просмотра фильма.

Подруга Стефани все еще лежит на спине и тянется, словно кошка, — молодая темноволосая красавица с длинными ногами, великолепными мышцами и явными последствиями травм, давних и свежих. Ли прекрасно научилась распознавать повреждения, наблюдая за учениками. Несомненно, танцовщица.

— Вы меня смущаете, Стефани, — замечает Ли.

— Да бросьте, — отвечает та. — Вам же нравится.

— Да, нравится. Но, ради меня, постарайтесь быть немного сдержаннее.

— Сдержаннее? Но вы же потрясающий преподаватель.

Ли аккуратно складывает на полку стопку фиолетовых пластмассовых блоков. Алан практиковал здесь же, в студии, киртан[1]. К той необъяснимой боли, которую он причинил Ли своим переездом две недели назад, Алан добавил оскорбление, пожаловавшись на неприятные бытовые мелочи. Коврики не сложены, одеяла не свернуты должным образом. «Я пытаюсь создать священное пространство при помощи музыки, — сказал он, — но у меня ничего не получается, потому что здесь страшный бардак».

Ли хотелось закричать: «Ты шутишь? Думаешь, у меня есть желание думать о разбросанных одеялах? Может, сначала объяснишь, что творится? Давай лучше поговорим о бардаке, который ты развел в нашей жизни!»

Но вместо этого она несколько раз вздохнула, успокоилась и решила дать мужу необходимую свободу, чтобы Алан, черт возьми, мог собраться с мыслями.

— Хлоя и Жианпаоло тоже отличные учителя, — продолжает Стефани. — Но вы волшебница, Ли. Если однажды я сумею затащить сюда Мэтью, он подсядет, честное слово.

На прошлой неделе она упоминала какого-то Зака, две недели назад — Джена. Эти имена по идее должны внушить Ли, что Стефани дружна со всеми звездами Голливуда. Может быть, так и есть.

Ли понятия не имеет, знает ли Стефани и другие постоянные ученики, что творится в ее жизни. Алан работает в студии и заодно ремонтирует помещение — он отличный плотник, когда захочет, и прекрасно умеет решать небольшие водопроводные проблемы. Вдобавок он занимается музыкой, и его все знают. Ли попросила Алана не выносить их личную жизнь на всеобщее обозрение (в любом случае он переезжает к приятелю лишь на время). Но с тех пор как он прочел «Ешь, молись, люби», у него развилась неприятная потребность обсуждать свои чувства — то есть жаловаться на семейные проблемы совершенно посторонним людям. Не следовало настаивать, чтобы он прочел эту книгу. Все равно что дать заряженный пистолет ребенку. Ли хотела, чтобы он научился понимать жену, а не пользовался книгой как предлогом, чтобы спихнуть с себя обязанности в отношении студии и детей и вспомнить о прежних разочарованиях.

Стефани, как и большинство женщин, занимающихся в студии, идеализировала брак Ли. Идеальная пара, идеально соотнесенные рабочие расписания, идеальные тела, идеальные дети. Отчего-то это не слишком раздражало Ли в те времена, когда их семья и впрямь казалась почти совершенной. Ли уверена, что Стефани пришла заниматься йогой отчасти из желания проникнуться атмосферой счастья и стабильности, которая до недавних пор витала в студии и которой, видимо, недоставало в жизни ученицы. Ли изо всех сил поддерживала упомянутую ауру, одновременно стараясь, чтобы ее переживания не отразились на занятиях. Больше никаких тонких намеков на ее брак!

Ли наблюдает, как Стефани выходит из студии. Едва шагнув за порог, женщина достает мобильник. Ли беспокоится за нее: у Стефани вид человека, который работает семь дней в неделю, по двадцать четыре часа, устраивает встречи, продвигая новый проект, о котором она то и дело упоминает… Стефани так и сыплет громкими именами. Она часто приходит на занятия с таким видом, как будто не спала всю ночь, и Ли не удивилась бы, узнав, что Стефани расслабляется после работы не только при помощи йоги. Стефани утверждает, что ей двадцать восемь, но Ли сказала бы — тридцать три. Промежуточный возраст. По крайней мере Стефани не ушла с занятия «застывшей» — так Ли называет людей, чьи лица остаются на удивление неподвижными, когда преподаватель велит принять позу льва, а затем высунуть язык.

Это Лос-Анджелес. Она никого не осуждает. В последний раз, когда Ли была на конференции по йоге, все преподаватели за тридцать жаловались, что вынуждены любой ценой сохранять идеальную форму: ученики верят, что йога помогает выглядеть моложе не только внутренне, но и внешне. И если даже только внешне — ничего страшного, по крайней мере для некоторых.

На занятиях Стефани старается изо всех сил. Она сильная, но не особенно гибкая от природы, и однажды наверняка получит травму. Невысокая, с короткой стрижкой, которая не столько украшает, сколько позволяет побыстрее выскочить из дому по утрам. Когда Ли наблюдает за тем, как Стефани занимается, она понимает, что ученице не помешали бы еще пять — десять фунтов веса. Она ходит на занятия уже полгода, и у Ли возник план — впрочем, не то чтобы она собиралась посвящать в него Стефани. Задача учителя — притормозить ее, успокоить внутренний голос, который заставляет стараться через силу, лишь бы победить старость и прочих демонов, которые не дают Стефани покоя.

У Ли есть планы касательно большинства учеников. Это гораздо проще, чем выработать стратегию для самой себя.


Танцовщица наконец встает и скатывает коврик. Ли подходит знакомиться. Темноволосая девушка вблизи оказывается еще красивее — изумрудные глаза, от природы пухлые губы, шелковистая смуглая кожа, безыскусное изящество в каждом движении.

— Когда это вы успели повредить ахиллово сухожилие? — спрашивает Ли.

Девушка, которую зовут Грациэла, удивленно вздрагивает. Ли всегда поражается, что люди надеются скрыть от нее свои травмы.

— Как вы узнали?..

— Подозрение возникло, когда вы приняли позу собаки. Правая и левая половины вашего тела как будто находятся в двух разных мирах. Вы не из тех, кто умеет абстрагироваться от боли, не так ли? — Ли задает вопрос с улыбкой. Она умеет произносить подобные фразы так, что они не похожи на критику или насмешку.

— Да уж, в этом я не сильна. Наверное, знаете, как бывает, — Стефани рассказывала, что у вас занимается много танцоров.

— Современные танцы?

Грациэла взмахивает рукой.

— Можно и так сказать. В основном хип-хоп.

Ли так и подозревала: мускулистые руки, сильные плечи, — но поскольку Грациэла, несомненно, латиноамериканка, ей не хочется выказывать предубеждений.

— У меня через три недели кастинг для важного клипа. Все очень серьезно. Мне даже нельзя говорить, чей это клип.

Грациэла делает паузу со зловещей улыбкой на лице и, кажется, ждет догадок.

— Бейонсе? — спрашивает Ли.

Грациэла взвизгивает.

— Да! Представляете? Такой шанс бывает раз в жизни! — Она слегка подскакивает и снова морщится. — Я обязана вылечиться, или… то есть никаких «или».

Девушка явно пытается войти в контакт, но наигранный оптимизм в ее голосе хорошо знаком Ли — она бы рада навсегда оставить его в прошлом, вместе с учебой на медицинском факультете, холодом, истощением и антидепрессантами.

— Пообещайте, что не сделаете ничего безумного, чтобы «вылечиться», — требует Ли.

— Ну да… но объясните, что значит «безумное». Я ходила к врачу в Венис-Бич, и он сказал, что все будет в порядке, вот я и успокоилась. По-моему, он поднял тревогу из-за пустяка. Я делала упражнения в спортзале, потом решила пойти к настоящему преподавателю йоги… и тогда Стефани настояла, чтобы я пришла сюда. Иногда я подрабатываю официанткой в кафе, там-то мы и познакомились.

— Добро пожаловать, — говорит Ли.

Грациэла перекидывает сумку через плечо. У нее роскошные темные волосы — масса сверкающих подпрыгивающих колечек. Собирая их в хвост на затылке, девушка смотрит на Ли и спрашивает:

— Как вы думаете, я оправлюсь через три недели? Кроме шуток.

Оптимизм и наигранную браваду как рукой сняло, вместо них появилось отчаяние, прекрасно знакомое Ли по разговорам с другими танцорами.

Она целую минуту разглядывает Грациэлу. Огромный минус профессии танцовщика заключается в том, что сила, красота, часы тренировок и репетиций могут свестись к нулю из-за небольшой проблемы с сухожилием или иной несерьезной, но весьма болезненной мелочи.

— Договоритесь с Кэтрин, — говорит Ли. — Это наша массажистка, она знает массу всяких специальных штучек. И я хочу видеть вас здесь как минимум четыре раза в неделю. Начнем с укрепляющих поз. Но предупреждаю, что буду за вами следить и держать в узде. Если вы приметесь чересчур налегать, то придется сделать паузу.

Ли обнимает Грациэлу и удерживает в объятиях чуть дольше положенного. Когда она отстраняется, то замечает такое беспокойство и грусть на лице девушки, что задумывается: о чем еще Грациэла умолчала? Ли никогда не узнает о том, чем живут ее ученики за пределами студии.

— Милая моя, — говорит Ли, — я понимаю. Но тебе придется сбавить ход, сосредоточиться и верить. Мы постараемся. Договорились?

— Сейчас у меня туго с деньгами, — жалуется Грациэла. — Но я постараюсь приходить как можно чаще.

Ли думает об Алане, вспоминает его упреки насчет мягкосердечия жены, слова о том, что студия йоги не благотворительная организация. Но что такое еще один человек в группе? Если Грациэла не может позволить себе занятий, она попросту не придет, но тогда, как ни странно, в проигрыше окажется и Ли. Ей нравится эта девушка. Плевать на Алана. В конце концов, именно Ли основала студию и она хозяйка.

— Заплатишь сколько сможешь. А если совсем не сможешь — ничего страшного. — Ли выходит, потом вспоминает кое о чем и снова заглядывает в зал. — Только никому не говори. Особенно красивому длинноволосому парню, который иногда здесь околачивается с молотком или фисгармонией. Это мой муж.

В числе улучшений, привнесенных Аланом, — комната отдыха, перестроенная из бывшей кладовки, которая уцелела с тех времен, когда дом принадлежал торговцу коврами. Здесь есть несколько удобных кушеток и кресел, на которых сидят ученики в промежутках между занятиями, а еще — полки, на которых Тина держит все возрастающий ассортимент спортивных товаров. Комната отдыха — едва ли не лучшее, что они когда-либо придумали, по крайней мере в представлении Ли. Немного старомодная (что бы делала Ли без дешевых распродаж?), комната во многом способствовала созданию духа общности, о котором всегда мечтала наставница, открывая студию. А еще этим помещением (и витавшим в нем духом дружбы) пользовались для проведения благотворительных вечеринок в пользу разных местных учреждений.

Но магазинчик спортивных товаров — совсем другое дело. Ли не хотелось брать на себя лишнюю ответственность, распоряжаться и следить за финансами, но Тина уговорила ее пуститься в эту авантюру, уверяя, что ученикам нужно удобное местечко, где бы они могли покупать коврики, налобные повязки и прочие необходимые вещи. Она согласилась заправлять всем от имени Ли, делить доходы со студией и ежемесячно получать бесплатный допуск на занятия. Проблема заключалась в том, что каждый предмет, даже совершенно заурядный и незамысловатый, обычно порождал массу споров.

Тина стоит за прилавком, когда Ли заходит в комнату отдыха. Девушка подзывает преподавателя и начинает:

— Мне нужно кое о чем с вами поговорить.

— У меня мало времени…

— Это займет всего минуту.

Ну вот, поехали, думает Ли. Тина — одна из тех молодых, атлетически сложенных адепток йоги, которые кипят энергией и страшно волнуются, когда наставник просит принять позу младенца, сделать стойку на руках и совершить какой-нибудь замысловатый выверт. Она постоянно соревнуется — преимущественно сама с собой. В старшей школе Тина занималась прыжками в воду, и Ли постоянно напоминает девушке, что не собирается ставить ей оценку. «Я не судья, — твердит она. — Я хочу, чтобы ты наслаждалась процессом». Но Тина до сих пор считает происходящее работой, а не удовольствием.

— Чай, — говорит Тина и встает так, чтобы никто не мог подслушать. — Я заказала новый органический чай, который всем так нравится, а потом не подумала и взяла еще пять коробок вот этого.

Она держит в руке пакетик «Эрл Грей».

— Так, — произносит Ли. Интересно, о чем можно спорить над коробкой с чаем. Тина недавно окончила Лос-Анджелесский университет и живет с родителями. Возможно, проблема в том, что у девушки слишком много свободного времени.

— Он с кофеином, — продолжает Тина. — Я сразу не подумала, но Изабелла Каролина Патерлини — она занимается у Хлои, в семь — сказала, что пытается отвыкнуть от кофе. Увидеть на полке чай с кофеином — страшный соблазн для нее. Я не знала, что ответить, поэтому пообещала спросить у вас.

— Хорошо, что ты не заказала пять коробок «Ред булл», — отвечает Ли.

У Тины нервное, вытянутое личико и явный недостаток чувства юмора. Впрочем, Ли пошутила не лучшим образом. Многие просто сходят с ума по поводу диет и правильного питания, когда начинают заниматься йогой, и Ли не в силах понять, какова причина — искреннее стремление к здоровому образу жизни или вера в то, что именно так и подобает вести себя здесь. Сама Ли, в общем, довольно умеренна, но время от времени не отказывается от гамбургера с индейкой и картошки фри (а иногда даже от сигареты). Она думает, что большинство людей стали бы гораздо счастливее и здоровее, если бы расслабились и перестали себя изводить. Перфекционизм — зло.

— Ты пробовала новый чай? — спрашивает Ли.

— Нет. Но они все потрясающие.

— Вот что, — говорит Ли. — Я куплю эти пять коробок. Мне нравится «Эрл Грей», и вдобавок можно послать пару упаковок матери на день рождения.

— Ох, Ли, вы меня так выручили. Я отнесу коробки в кабинет. У вас есть время еще кое о чем поговорить?

— Мне нужно в школу за близнецами. А что случилось?

— Кто-то спросил, есть ли у нас тренажеры Кегеля. Я даже не знала, что это такое, и поискала в сети. Вот что интересно…

— Давай отложим это до завтра.

Если уж коробка чая вызвала столько эмоций, можно лишь догадываться, какая буря грозит грянуть по поводу тренажера Кегеля. Бывают минуты, когда Ли хочется закрыть магазинчик — от него одни проблемы, — но некоторые ученики полезут на стену. Ли делает несколько шагов в сторону кабинета, потом разворачивается.

— Ты отлично работаешь, Тина, — говорит она.

По большей части так оно и есть. Просто удивительно, как живо люди откликаются на самую незначительную похвалу. Позитивный стимул — великая вещь. И почему, интересно, Алан до сих пор этого не понял?

* * *

У Ли уходит двадцать минут, чтобы добраться до школы и забрать близнецов. Утром Алан сам отвез детей и поехал в центр работать вместе с соавтором над новой песней, которую они надеются продать в очередное реалити-шоу. Предполагалось, что он оставит машину для Ли, а сам вернется пешком, но она готова поручиться, что машины нет на парковке. К счастью, она не любитель азартных игр, а потому просто сосредоточится на чем-нибудь приятном.

Ли выросла в коннектикутской провинции и никогда даже не думала, что ей доведется жить в таком месте, как Силвер-Лейк. Калифорния не входила в ее жизненные планы. Ли всегда мечтала, что однажды переедет в Вермонт, в какой-нибудь маленький тихий городок, где будет заниматься частной практикой, растить детей и кататься на коньках. Как в романах. Но когда она в последний раз побывала в Вермонте, то застряла в пробке на выезде из торгового центра. А теперь Ли не может себе представить жизнь вне Силвер-Лейк. Здесь идеально сочетаются современное и старомодное, богемное и классическое. Люди гуляют по улицам, ездят на велосипедах на работу и пьют кофе (с кофеином!) в маленьких кафе. Силвер-Лейк живет, как в семидесятые годы. Когда Ли возвращается домой из студии, перед ней расстилается сверкающая гладь озера, обсаженного зелеными пальмами и окруженного домами с красными черепичными крышами.

Она делает глубокий вдох, пытаясь обрести спокойствие, прежде чем в ее жизнь ворвутся близнецы и наполнят каждую минуту попытками объять необъятное. Системы? Планы? Исключено при наличии двоих восьмилетних мальчишек, которые стоят у штурвала. И все-таки Ли выбрала идеальный район для того, чтобы растить детей, пусть даже Силвер-Лейк, так сказать, слегка обтрепан по краям, если хорошенько приглядеться. Ее собственная жизнь была бы намного приятнее, если бы она выросла в таком интересном и радостном месте, а не в Дариене.

Ли вступает на дорожку, бегущую вокруг озера. Поднявшийся ветерок приносит свежесть и ненадолго внушает, что все в конце концов наладится. У Алана просто скверное настроение, он ведет себя как ребенок — так уже бывало. Это самое неприятное его качество, но Ли справится. По крайней мере он начал работать над новыми песнями. У него поднимется самооценка, если только он не получит очередной отказ, — отказы всегда заставляют мужа сомневаться в себе и изливать гнев на окружающих. Именно Ли предложила ему взять фисгармонию и сопровождать некоторые занятия в студии живой музыкой. У Алана удивительное музыкальное чутье, и ученики пришли в восторг. Честно говоря, он рассчитывал распорядиться своим даром иначе, но здесь у него есть аудитория, и вдобавок Ли обеспечила мужу подработку в других местных студиях. Если Алану нужно немного времени, чтобы подумать и оценить свои действия, Ли переживет. Он сказал, что причина не в ней — и не в другой женщине. Проще всего поверить, что Алан говорит честно. Все наладится и будет хорошо.

Она сворачивает за угол и видит школу. Все ученики стоят на тротуаре, у дверей — вереница патрульных машин. Мерцают синие мигалки, вдалеке слышится сирена пожарной машины.

Ли опрометью бросается вперед.


— Это было невероятно, — говорит женщина, пока Кэтрин разминает ей икры. — На четвертый день я вообще перестала ощущать голод. Интересно — почему? А через десять дней… десять дней вообще без еды… я… ну… по нескольку раз в день. И помногу. Просто удивительно. Так хорошо, что всякая гадость ушла из моего организма.

— Я понимаю, — подтверждает Кэтрин.

Монолог Синди начался еще до того, как она улеглась на массажный стол, и изобилует откровениями. Неудивительно. Кэтрин догадалась, что ее ждет, как только Синди, договариваясь о сеансе, намекнула, что ей чертовски хочется поделиться «фантастическими ощущениями», пережитыми в результате десятидневной голодовки. Это пятый сеанс массажа, и каждый раз Синди в подробностях повествует об очередном невероятном опыте и о том, как очередная «гадость» ушла из ее организма. Новая диета, очищение толстой кишки, турецкая баня…

Кэтрин раз за разом обнаруживает, как скучно слушать описание чужих диет и пищеварительных авантюр. Девушка не чужда всему этому — знакомство с людьми, помешанными на здоровье, помогло ей избавиться от куда более опасных пристрастий, — и вынуждена признать, что Синди выглядит неплохо, кожа у нее упругая и блестящая. Но иногда Кэтрин хочется повесить для клиентов табличку, предупреждающую о том, что массажисту вовсе не обязательно знать, сколько раз они посещали туалет. Она включает музыку чуть громче, надеясь ненавязчиво намекнуть.

— Наверное, тебе не терпится узнать, что я съела, когда закончила голодовку?

Нет, не особо.

— Обычно все первым делом об этом спрашивают.

Просто чудо, что кому-то удается вставить словечко.

— В первый день я должна была пить зеленый сок. Не знаю, из чего он состоит, но по виду напоминает сенной отвар, и меня затошнило. Я схватилась за первое, что подвернулось под руку, лишь бы избавиться от мерзкого вкуса, и это оказался шоколадный рогалик, который Генри оставил на столе в кухне.

Обязательно отпустить шпильку в адрес Генри.

— Большое ему спасибо! Он знал, что в тот день я собиралась прекратить голодовку. Вечно он пытается мне помешать. Но я все равно люблю Генри. У него такая задница… как у мраморной статуи. От его жены я не в восторге, но он по крайней мере не стал говорить ей, что в его жизни появилась другая женщина, — по-моему, очень любезный поступок. Короче говоря, я не собиралась есть рогалик, но раз уж я это сделала, то решила получить удовольствие, а потом… кстати, вы были в новой булочной в «Гиперионе»?

У людей, с которыми работает Кэтрин, есть странное противоречие. Они говорят о своих телах, как о храмах чистоты, которые нужно ублажать при помощи массажа, йоги и органической пищи. Но в то же время клиенты проводят огромное количество времени, пытаясь очистить свои организмы и избавить их от естественных телесных жидкостей и испарений, как будто объявив войну собственным жизненно необходимым функциям.

Болтуны хороши тем, что можно отключиться и размышлять о своем — например, прикидывать, как бы познакомиться с рыжеволосым пожарным, который недавно начал работать в Силвер-Лейк. Высокий красивый парень. О нем уж точно стоит подумать.

Закончив с Синди, Кэтрин кладет ей на глаза ароматизированные подушечки, приказывает расслабиться, выходит в коридор и чуть не сталкивается с Аланом. Он стоит на коленях за столом, перебирая списки учеников с прошлой недели. В последнее время он с возрастающей настойчивостью просматривает списки, сверяя их со счетами и пытаясь доказать, что Ли кого-то пускает бесплатно или предлагает скидки. Кэтрин предпочитает держать язык за зубами.

— Привет, детка, — говорит он.

Есть так много причин, по которым слово «детка» в устах Алана вызывает у Кэтрин легкую тошноту, что даже и не знаешь, с чего начать. Но она отвечает «привет» с преувеличенной кокетливостью в надежде, что он сочтет этот тон оскорбительным. Кэтрин никогда не доверяла Алану. Прекрасное тело, длинные волосы, невероятная красота точеного лица, самодовольство, с которым он играет на фисгармонии во время занятий… как будто весь мир вращается вокруг него. Как только Ли призналась, что Алан съехал, оставив ее с детьми, Кэтрин стала доверять ему еще меньше. Ли будет лучше одной — но он уж точно не имеет права вот так оставлять жену. Что касается причин его поступка, то у Кэтрин имелись свои подозрения, однако о них она тоже предпочитала молчать.

— Ты знаешь, сколько человек записались ко мне на киртан на следующую неделю? — спрашивает он.

— Трое.

Если бы Алан занимался своими делами, а не сверял чужие счета, он бы тоже знал. Кэтрин снимает в студии комнату для массажа и проводит здесь больше времени, чем кто бы то ни был, включая Ли, — ждет клиентов и старается убить время в промежутках между сеансами. Из любви к Ли она старается присматривать за происходящим, но негласно — не следует чересчур лезть в чужую жизнь. Тем не менее слишком многие пытаются схватиться за штурвал неопытными руками — главным образом помощники Ли, которые дежурят в студии в обмен на бесплатный допуск в зал. Они почти не владеют компьютером и вдобавок так торопятся на занятия, что оставляют на столах деньги, кредитки, счета. Экраны компьютеров постоянно обклеены записками, вопросами, напоминаниями о неоконченных делах. На прошлой неделе Кэтрин увидела послание, которое гласило: «Не смогла распечатать списки, поэтому пустила всех бесплатно. Надеюсь, ничего страшного. ☺ Тара».

— Трое, — повторяет Алан. — Прекрасно. Я так и предполагал, что будет маленькая группа. Гораздо проще работать.

Кэтрин молчит — это лучший способ намекнуть, что она не клюнет. Алан хороший музыкант, у него приятный голос, но девушка слышала много жалоб от учеников — он, мол, почти не позволяет им петь и превращает занятие в концерт.

Кэтрин также знает, что Алан должен был оставить машину возле школы, для Ли, но автомобиль стоит себе у студии. Классический случай пассивной агрессии, но она уж точно не собирается лезть не в свое дело.

Алан заходит в студию, и через стеклянную дверь Кэтрин видит, как он разминается — обычные упражнения, уйма рисовки и красивых поз, несколько отжиманий, чтобы продемонстрировать бицепсы, стойка на руках, которую Алан способен удерживать почти минуту. В колледже скорее всего он активно занимался легкой атлетикой. Алан и впрямь в отличной форме. Он производил бы гораздо более приятное впечатление, если бы не стремился столь откровенно поразить окружающих.

Музыкальная карьера Алана — вот причина, по которой они с Ли сюда переехали. Хотя не все сложилось так, как он рассчитывал, дело не в недостатке таланта. Большинство жителей Силвер-Лейк, включая саму Кэтрин, имели случай разочароваться в шоу-бизнесе. Кэтрин побывала на многих его «приватных» выступлениях и убедилась, что Алан — хороший музыкант, но, к сожалению, склонен навязывать себя публике или откровенно сетовать на слишком маленькую аудиторию, поэтому в конце концов слушатели начинают сожалеть о том, что вообще пришли. «Сегодня я ожидал сорок человек, — объявил он однажды со сцены, стоя перед десятью слушателями. — Наверное, у большинства нашлись дела поинтереснее».

Насколько понимает Кэтрин, Алан и в общении с женой рисуется самым непривлекательным образом. Избалованный мальчик, который привык быть центром внимания, нуждается в отдыхе, чтобы исцелить свое израненное самолюбие. То, чем он занимался в студии две недели назад, тоже сплошное пускание пыли в глаза.

Кэтрин собирает списки, заходит в кабинет, включает компьютер и находит счета за прошлую неделю. Поскольку Кэтрин — массажистка и бывшая наркоманка, все полагают, что она умеет обращаться с компьютером лишь на самом примитивном уровне. Иногда бывает полезно не выдавать себя.

Меньше всего Ли сейчас нужно, чтобы Алан капал ей на мозги из-за бесплатных допусков, которые она раздает, и из-за небрежности сотрудников. Ли по мере сил обдирает с экранов наклейки и пытается упорядочить бухгалтерию. Алан, вероятно, расстроится, если узнает, но вряд ли сам примется за работу.

Кэтрин настолько поглощена своим делом, что не сразу слышит звук сирен. Когда до нее доходит, она выскакивает из студии и видит пожарные машины, которые мчатся вниз по улице. Наверняка где-нибудь загорелся подлесок. Рыжеволосого пожарного, впрочем, нет.

* * *

Лорейн Бентли перехватывает Ли, когда та несется через улицу, направляясь к школе.

— Не глупи, — говорит она. — Всего лишь ложная тревога.

Ли как будто не слышит.

— Где близнецы? Ты их видела? Что случилось, Лорейн?

Они мечутся вдоль цепочки школьников. Дети хихикают и радуются. Внутренний голос подсказывает Ли, что все в порядке, что она напрасно нервничает, но одна мысль не дает ей покоя: «Где они?!» Сдерживаемое напряжение последних двух недель начинает мучительно давить грудь.

Затем она замечает четверых мальчишек на игровой площадке, без присмотра, — вот уж где им точно не место. Она видит, как Майкл сталкивает приятеля с качелей, а Маркус бросается на помощь и помогает бедняге подняться.

Лорейн хватает Ли за руку и говорит:

— Не показывай свой страх. Не нужно, чтобы дети волновались.

Когда Ли заходит на площадку, сыновья бегут к ней и обнимают за ноги. Даже Майкл.

— Кто-то хотел взорвать школу, — сообщает он, скорее гордый, нежели испуганный; но он висит на матери, а значит, мальчик взволнован.

Мисс Маркес появляется из-за угла, еще более загнанная и измученная, чем обычно.

— Простите, Ли, — говорит она, пытаясь отдышаться. — Все дети должны были стоять на дорожке. Не знаю, каким образом мальчишки улизнули. Ребята! Вы разве не слышали объявление? Не слышали, как я вас зову?

Те по-прежнему липнут к Ли, даже не удосужившись ответить. Мисс Маркес окончательно утратила авторитет.

— Что случилось? — спрашивает Ли.

Мисс Маркес не больше двадцати пяти. Здешние учителя считают школу всего лишь очередной ступенькой в карьере. Два-три года — и они, уволившись, отправляются на поиски кормушки получше. Лоб у мисс Маркес блестит от пота. Она говорит тихо — так, чтобы слышала только Ли:

— Кто-то позвонил и сказал, что в окрестностях бродит человек с пистолетом. Эвакуация — простая предосторожность. Никто не сомневался, что это чья-то дурацкая шутка.

Третья по счету с января. А сейчас всего лишь март. Сначала сообщение о бомбе, потом слухи о новом сильнейшем вирусе гриппа, из-за чего школу оба раза закрывали на два дня, а теперь еще и загадочный человек с пистолетом. Ничего удивительного, в наши-то дни, но больше всего Ли беспокоит то, что перепуганные учителя, похоже, не в силах контролировать ситуацию. В минувшем году она не раз говорила директору, что охотно бы провела цикл занятий, чтобы научить преподавателей бороться со стрессами, но несколько человек запротестовали, утверждая, что йога противоречит их религиозным убеждениям. «Техника дыхания противоречит религиозным убеждениям?» — уточнила Ли. И сегодня она вновь убеждается, что нужно настоять на своем. Может быть, предложить школьным учителям неделю бесплатных занятий. Алану понравится.

Лорейн ведет за руку Берди. Берди — славная маленькая девочка, хотя и со странным именем[2]. Она худенькая, бледная, похожая на воробышка. Разумеется, близнецы ее дразнят. Ли безуспешно пытается им запретить — по крайней мере теперь они не обзывают Берди в глаза. Но нужно признать, девочка все-таки… странная.

— Мы с Гартом хотим перевести дочь на домашнее обучение, — заявляет Лорейн. Она единственная природная блондинка среди подруг Ли, и та каждый раз при встрече вспоминает песню «Леди каньона». — Мы уже позвонили родителям и остальным родственникам. Я так больше не могу. Плевать, что это дорого, плевать, что нужно поддерживать общее образование. Вдруг однажды тревога окажется не ложной?

Берди смотрит на Ли потусторонним взглядом, ее водянисто-голубые глаза слишком прозрачны и проницательны для восьмилетней девочки. Она уж точно лишняя в этой школе. Майкл бывает груб. Хотя Маркус гораздо мягче, брат все время поблизости.

— Вам грустно, — говорит Берди.

— Нет-нет, детка. Я рада, что все в порядке.

Берди молча смотрит на Ли, и та понимает: девочка почувствовала ложь.

Гарт и Лорейн — художники, на Шекспир-бридж у них большая студия. Их картины постоянно появляются в местных галереях, и Ли потеряла счет бесчисленным вернисажам, на которых присутствовала. Эти двое как будто проводят все время вместе, постоянно держась за руки. Однажды Ли слышала, как Гарт назвал Лорейн мамочкой, и ей стало немного неловко.

Большие и непонятные полотна Лорейн кажутся Ли непривлекательными и непостижимыми — но они куда приятнее, чем откровенно гомосексуальные рисунки Гарта с изображением обнаженной натуры. Гарт и Лорейн утверждают, что крайне нуждаются, но, честно говоря, живут они довольно широко. Они уже не первый раз забирают дочь из школы.

— Вы собираетесь ее куда-то перевести? — спрашивает Ли.

— Мы подали заявления в три школы, — отвечает Лорейн. — Никто не против, но мы немного подождем…

Иными словами, они планировали это уже не первый месяц, еще до того, как начались инциденты. Ли ни с того ни с сего вдруг обижается на Лорейн и в то же время чувствует себя плохой матерью — почему она сама не произвела подобного расследования? Но Ли из тех, кто пытается исправить ситуацию, а не бежит от проблемы.

Она вместе с мальчиками идет на парковку и ищет машину. И разумеется, не находит. Ей очень хочется позвонить Алану и отчитать его, но Ли хорошо знает, что наилучший вариант — действовать самостоятельно. Особенно теперь. Она боится, что еще больше оттолкнет мужа, если покажет, что нуждается в нем.

Майкл задирает брата, и Ли по пути обратно на площадку несколько раз разнимает их, прежде чем сыновья наконец успокаиваются.

На Лорейн — удобная тонкая юбка с разрезами и накрахмаленная синяя блузка. Она отлично выглядит. Может быть, Ли стоит последовать ее примеру.

— Видимо, машину забрал Алан, — говорит она. — В студии было столько дел, и я сегодня рассеяннее, чем обычно.

— Вас подвезти?

— Если я тебя не слишком затрудню.

Лорейн смотрит на мальчишек.

— Посадим Берди вперед, — решает она. — Если вы не против сидеть сзади.

— Я на этом настаиваю.

Мальчиков усаживают в машину и пристегивают, Ли устраивается между ними, чтобы сыновья не начали возню. Майкл немедленно начинает тузить брата, и мать гневно смотрит на него.

— Я хотела пригласить тебя на выставку Гарта. Она откроется через пару недель, — заявляет Лорейн, выезжая с парковки. Она непомерно осторожный водитель, который медлит на каждом повороте исключительно из соображений безопасности, поэтому ездить с ней — сплошная мука. — Он только что закончил новую картину, и владельцы галереи просто в восторге, они специально изменили расписание. Мы будем очень рады, если вы с Аланом придете. Вы ведь придете?

— Обязательно постараемся выкроить время. — Что-то в вопросе Лорейн заставляет Ли встревожиться — может быть, до подруги дошли слухи о переезде Алана? Детям они сказали, что папа на некоторое время поселится у Бенджамина и будет писать песню и что вовсе не обязательно кому-то об этом говорить, но никогда не угадаешь, что придет в голову мальчишкам. Ли мучительна сама мысль о том, что придется стоять перед картиной Гарта и рассуждать о технике, делая вид, будто ее не смущают огромные пенисы, которые неизменно изображены на первом плане.

— Я тебе напишу, — обещает Лорейн. — Придется подождать до четверга. В среду мы с Гартом отдыхаем от электроники. Никаких мобильных, компьютера и телевизора. Очень рекомендую. В итоге всегда получается самый романтический день на неделе.

— Интересная идея, — отвечает Ли, нервно покручивая прядь волос. Она думает об Алане, о пожарной тревоге и о том, когда у них с мужем последний раз был романтический день. Слово «самый» предполагает, что у Лорейн такой день не один! Ли всегда наказывает своим ученикам ни с кем не конкурировать и не быть тщеславными, но рядом с Лорейн ей иногда кажется, что ее собственная жизнь летит под откос.

— Ты в порядке, ма? — спрашивает Маркус. Он всегда внимателен к матери.

— Да, сынок. Конечно, в порядке. Просто немного разволновалась, когда не увидела вас перед школой.

Майкл принимается пинать спинку переднего сиденья и распевать:

— Мороженое, мороженое, мороженое!

Ли тянется к сыну и кладет руку ему на колено. Видимо, Алан угощает мальчиков мороженым, когда забирает из школы. Они с мужем договорились контролировать питание детей, но, кажется, многое идет совсем не так, как Ли себе представляла.

— Дома есть тянучки, — говорит она.

Даже Маркус издает протестующий вопль, когда слышит это, и присоединяется к брату.

К черту, думает Ли. Она имеет право немного расслабиться.

— Что скажешь, Лорейн? Я угощаю.

— Поедем в новое кафе, — говорит подруга. — Берди не переносит лактозу, а у них есть шербет.

Майкл прикладывает ладонь ко рту и издает пукающие звуки, но, слава Богу, недостаточно громко, чтобы Лорейн услышала.


Больше всего в новом голландском велосипеде, купленном через Интернет, Кэтрин нравится то, что он розовый. Честно говоря, она явно переплатила — особенно за «дизайнерский» цвет, — но в последние несколько месяцев сеансы массажа себя оправдали, и Кэтрин решила, что заслуживает поощрения. Она приобрела велосипед в честь второй годовщины без наркотиков. Почему бы нет?

Велосипед красивый и прочный, и Кэтрин, катаясь вокруг озера, радуется жизни. Радость заразительна, и иногда ей машут рукой совсем незнакомые люди. У велосипеда отличный классический дизайн, и Кэтрин оделась подобающим образом, чтобы соответствовать если не цвету, то общему духу, — в стиле ретро, слегка под Зои Дешанель. Она принялась за шитье, распоров и переделав несколько винтажных платьев, которые до поры до времени лежали в кладовке. Разумеется, такой велосипед — приманка для воров, но, по мнению Кэтрин, это только подтверждает его достоинства. И потому она купила хороший замок.

Единственный недостаток велосипеда: на нем не удается щегольнуть красивой попкой, хотя, пожалуй, Кэтрин сказала бы, что это плюс. За свою жизнь она получила вполне достаточно желанного и нежеланного внимания, да и теперь может с уверенностью заявить: тридцать процентов ее клиентов — мужчины, которые считают Кэтрин красивой. Почти год назад, положив конец роману с Филом (на самом деле их отношения следовало бы назвать тренировкой смирения), Кэтрин решила отдохнуть от парней, свиданий и секса. Впервые за много лет она по-настоящему расслабилась и сосредоточилась, но недавно, по пути в студию, проезжала мимо пожарной станции и, заметив рыжеволосого, возымела сильнейшее желание привстать над седлом и, склонившись к рулю, похвастать результатами многократно проделанной уткатасаны. (Девушка разговорилась с одним из его коллег и узнала, что парня зовут Конор.)

С точки зрения Кэтрин, между сексом и йогой (точнее сказать, между сексом и всем на свете) существует несомненная связь, которую многие не желают признавать. Множество ее знакомых занимались йогой, чтобы придать телу желанную форму (то есть стать привлекательными), приобрести гибкость (способствующую новшествам в постели) и контроль над мышцами (само собой). Бойфренд, предшественник Фила, тоже оказался полнейшим дерьмом (актер!), но, проведя всего месяц в студии Ли, стал гораздо выносливее.

Но даже если люди занимаются йогой не для того, чтобы разнообразить половую жизнь, они все-таки считают ее альтернативой сексу — после развода, неприятного разрыва (например, как у Стефани) или долгого воздержания. А как еще объяснить популярность занятий у Жианпаоло? Он говорит с ощутимым итальянским акцентом, так что едва удается разобрать слова. Но Господи, как же приятно, когда во время пашимоттанасаны он налегает тебе на спину, чтобы помочь коснуться лбом коленей.

Есть, конечно, нелепые личности вроде Брайана, которые приходят в студию, чтобы пустить пыль в глаза, но они неизбежно становятся всеобщим посмешищем. Его белые трусы в обтяжку недвусмысленно дают понять: «Я серьезно отношусь к йоге, дамы… а еще мне сделали обрезание». Кэтрин подозревает, что в конце концов Брайан либо найдет подружку и, выполнив свою миссию, перестанет появляться на занятиях, либо поймет, что никто не клюет на удочку, и свалит в какую-нибудь крупную студию, где царит атмосфера клуба знакомств. И таких чудаков в городе хватает.

Стоит прекрасное утро, до начала занятия остается несколько минут, поэтому Кэтрин делает еще пару кругов по кварталу, надеясь заметить Конора — или привлечь его внимание. Но тщетно. Очень жаль. На ней желтое платье, оно отлично оттеняет бледную кожу, и вдобавок Кэтрин наконец научилась ездить на велосипеде в юбке. (Главное — не слишком осторожничать.) Она хочет остановиться и поправить прикрепленную спереди корзинку — может быть, Конор рискнет выйти? — но это будет уж слишком демонстративно. Девушка дала одному из приятелей Конора понять, что не станет возражать, если он подойдет поговорить, поэтому, может быть, нужно просто подождать.

Запирая велосипед на замок во дворе позади студии, Кэтрин видит в окне кабинета Ли — та говорит по телефону, опустив голову. Кэтрин подозревает, что в их семье не все ладно, — она никогда не могла согласиться с распространенным убеждением, что это идеальный союз. Как будто идеальные браки существуют. Кэтрин слишком часто страдала от разбитого сердца и знает, что на самом деле кроется за поведением мужчин, а потому не собирается верить во всякие сказки.

По правде говоря, Кэтрин не следует совать нос в чужую жизнь, и девушка это хорошо знает. Но если бы не Ли, она, возможно, до сих пор сидела бы на наркотиках и работала в эскорт-услугах. Если бы вообще осталась в живых — а на этот счет имелись некоторые сомнения. Сколь многое известно Ли о сомнительной главе биографии Кэтрин — бог весть. Но не то чтобы там было что-то особенно удивительное, типичная лос-анджелесская история. Наивная девушка из Детройта едет на восток, напичканная нелепыми идеями и мечтами о сцене, но в итоге становится танцовщицей, затем проституткой, начинает себя ненавидеть, прибегает к помощи лекарств и долго-долго занимается саморазрушением. Как бы сложилась жизнь Кэтрин, не встреть она Ли, которая пустила ее в студию бесплатно и одолжила денег на обучение массажу? Более того — именно Ли безгранично поверила в целительские способности Кэтрин, в то, что девушка и впредь будет воздерживаться от наркотиков.

В вестибюле на полочках стоит обувь — судя по всему, клиентов полно. Занятие в половине десятого — самое популярное, и в студии собралась толпа даже по меркам Ли. Кэтрин заходит в массажный кабинет, снимает платье, вешает его в шкафчик и надевает старый топик и просторные брюки, купленные на уличной распродаже на Венис-Бич. Она наотрез отказывается от стильных (и дорогущих) прикидов «специально для занятий йогой», хотя втайне чуть-чуть завидует их практичности.

В коридоре она сталкивается с Ли.

— Похоже, народу полно, мисс Ли. Вы готовы?

— Жду не дождусь.

Кэтрин надевает налобную повязку — впрочем, не то чтобы она в ней нуждается, с нынешней-то стрижкой. Полгода назад один клиент оставил девушке подарочный сертификат в голливудскую парикмахерскую, на неприлично большую сумму, но результат выглядел так, как будто Кэтрин сама обкорнала себе волосы. Обычно именно так она и поступает. Зеркало, ножницы — и готово. Может быть, слегка небрежно, зато ей идет и хорошо смотрится с одеждой в стиле ретро и пышными юбками.

У Ли — темные крути под глазами, обычно она не выглядит так скверно. Устала? Или плакала? Кэтрин как можно спокойнее спрашивает:

— Все в порядке?

Ли улыбается.

— Я немного рассеянная. На прошлой неделе в школе случилась неприятность… Ну и потом, Алан… — Она отводит взгляд и спрашивает с душераздирающей искренностью: — Как ты думаешь, Кэт, я хорошая мать?

— А в чем дело? Почему вы спрашиваете? А что касается Алана, то у него просто кризис среднего возраста, и это скоро пройдет.

— Я пытаюсь продумать все варианты.

Похоже, Ли на что-то намекает, но Кэтрин остается в неведении. Она не прочь спросить, но уже половина десятого, а Ли никогда не опаздывает к началу занятий.


Будь Кэтрин художницей, она бы нарисовала серию портретов людей, ожидающих на ковриках начала занятия. Просто невероятно, как много можно сказать о человеке, понаблюдав за ним пару минут. Если бы здесь оказался Босх, он бы, несомненно, именно это и сделал — изобразил маленький микрокосм, слепок большого мира, населенный разнообразными типажами.

Пятеро учеников лежат на спине, у двоих под головами в качестве подушки блоки, одна женщина сложила руки на животе и тихонько похрапывает. Тина, драматически напрягшись, сидит в позе лотоса и поворачивает голову из стороны в сторону, чтобы посмотреть, сколько человек в студии и много ли у нее свободного места для растяжки. Кэтрин замечает пару, которая приходит уже не в первый раз, — их коврики сдвинуты вплотную, оба лежат на боку, подперев голову рукой, и тихонько разговаривают. Они познакомились здесь, парень женат, и если у них еще нет романа, он непременно завяжется раньше, чем они научатся делать стойку на голове. Мужчина и женщина так смотрят друг на друга, что, судя по всему, ничего не заметят, если Ли начнет занятие на полчаса позже или вообще его отменит.

Брайан — в первом ряду, лицом к остальным, Господи Боже. Он пытается расслабить нижнюю часть туловища, подаваясь бедрами (и всем остальным) вперед. Женщина в фиолетовом трико, которая приходит как минимум пять раз в неделю, с подчеркнутой вежливостью просит соседа передвинуть коврик «на миллиметр» — с напряженной улыбкой, от которой так и веет холодом. Двое парней, которых Кэтрин раньше не видела, проделывают упражнения для разминки и явно пытаются привлечь внимание окружающих — «посмотрите, какие мы замечательные». Один невысокий и мускулистый, другой — рослый и худой. Интересно, откуда они?

Ли, как обычно, начинает с вопроса, нет ли у кого-нибудь травм, о которых следует знать преподавателю. Женщина в фиолетовом трико поднимает руку и, прежде чем Ли успевает к ней повернуться, пускается с места в карьер:

— Может быть, вы не сочтете это травмой, но у меня, когда я просыпаюсь, немного похрустывает шея, довольно неприятно. Не знаю, есть ли тут связь, но мы только что съехались с бойфрендом и спим на одной кровати, потому что вся его мебель — на складе в Нью-Йорке. Мы несколько лет планировали переезд, и вот наконец месяц назад он взял и перебрался. Просто супер. Так приятно, что мы теперь живем вместе. Сначала я сомневалась, что захочу с кем-то делить свою квартиру…

— Поздравляю, — решительно, хотя и деликатно перебивает Ли. — Не напрягайтесь во время поворотов и смотрите вниз, когда я велю остальным смотреть вверх. Итак, начнем. Что-нибудь еще?

— В прошлый понедельник я ходила к Хлое, — слышится чей-то гнусавый голос. Кэтрин не видит говорящую. — Но занятия вел незнакомый преподаватель.

Из этой части студии постоянно доносятся фразы, которые заставляют Кэтрин закатывать глаза.

— Ее зовут Мелисса, — говорит Ли. — Она заменила Хлою в последнюю минуту, когда у той внезапно заболели зубы. Вам понравилось?

— В начале занятия она сделала всего три «приветствия солнцу», а Хлоя обычно делает пять, поэтому я вроде как слегка запуталась и весь день была какая-то рассеянная. Честно говоря, испугалась.

— Я тоже заметила, — добавляет Тина. — Было немного странно.

— Мне кажется, — продолжает ученица с гнусавым голосом, — что занятия в студии должны быть более единообразными, чтобы мы точно знали, чего ждать.

Кэтрин не может понять, почему Ли неизменно начинает занятие таким образом. В половине случаев людям просто хочется обсудить вопросы личной жизни, сделать не относящийся к делу комментарий или завуалированно пожаловаться. Те, у кого настоящие травмы, обычно обращаются к преподавателю отдельно, перед началом занятия. Возможно, Ли поступает так, чтобы создать атмосферу единодушия, и она права — пришедшие действительно чувствуют, что вносят свою лепту в происходящее на занятии, ощущают себя частью процесса, даже если иногда пресловутая лепта представляет собой ложку дегтя.

— Мелисса — отличный учитель, — говорит Ли. — Я охотно позволяю ей, как и другим преподавателям, самой решать, каким образом вести занятия. Думаю, лучше не ожидать слишком многого и пытаться извлечь максимум из того, что вам предлагают. Иначе пропустите что-нибудь по-настоящему замечательное. Вы готовы начинать?

Через пятнадцать минут Кэтрин кажется, что она переносится куда-то в другое место. Честно говоря, это не просто чувство освобождения. Она словно парит над деревянным полом, что одновременно и трудно, и не требует никаких усилий. Такова магия Ли. Она начинает занятие с интенсивной серии «приветствий солнцу». Никогда не угадаешь, сколько времени придется удерживать позу, забыв об ожиданиях и прошлом опыте и доверившись опыту наставницы. Кэтрин не считает последовательность упражнений, но после второго повторения девушке кажется, что она танцует под музыку собственного дыхания. Нет, это не ее дыхание, а всех окружающих. Ли способна за полчаса заставить тридцать человек дышать в унисон. До странности могучее, чувственное переживание. Ли помогает каждому ученику сосредоточиться на мельчайших движениях собственного тела, одновременно не теряя связи с остальной группой.

«Приветствия солнцу» переходят в серию боевых стоек, и Кэтрин чувствует себя сильной, твердо стоящей на земле. Еще через несколько минут они делают «полумесяц». Во время упражнения, когда звучит низкий, музыкальный голос Ли и ученики наклоняются все ниже и ниже, Кэтрин вдруг оглядывается на соседку и поражается, что не заметила ее раньше. Нет никакой ошибки, это Имани Ланг — та самая Имани Ланг. В мире нет другой женщины, которая выглядела бы так же сногсшибательно.

Но даже стоя рядом с настоящей телезвездой (впрочем, учитывая недавние события в жизни Имани, ее правильнее называть «бывшей телезвездой»), Кэтрин продолжает переноситься в странное, прекрасное место, где можно освободиться от мыслей и думать лишь о том, что происходит прямо сейчас, вне времени, вдали от привычных забот. Способность Ли вновь и вновь вводить девушку в это состояние помогла Кэтрин бросить наркотики, хотя ситуация складывалась не в ее пользу. Вот что теперь удерживает Кэтрин на правильном пути. Она чувствует радость, благодарность, уважение, множество других, менее отчетливых эмоций и понимает, что сейчас не согласилась бы оказаться ни в каком другом месте. Разве что… ну нет, они с рыжим Конором даже не знакомы. Поэтому студия — оптимальный вариант.


Трусики у Имани стали задираться через десять минут после начала занятия. Когда преподаватель велела ученикам лечь на живот и отклоняться назад, она невольно потянулась и поправила белье. Неизящный, но необходимый жест. В следующий раз — если он будет — она наденет стринги. Впрочем, неизвестно, какие от этого могут возникнуть проблемы. В первом ряду — две женщины, которые хоть завтра могут поступить в цирк «Дю Солей». Интересно, что на них надето? «Очень высокодуховный внутренний монолог», — думает Имани и решает прекратить самокритику. Одна половина присутствующих в студии, судя по всему, также озабочена состоянием своего нижнего белья, а другая глазеет на парня в первом ряду, на котором, кажется, белья нет вообще.

— Не старайтесь непременно поднять грудную клетку, — говорит преподаватель. — Лучше отведите ступни назад и почувствуйте, как вы медленно поднимаетесь. Как будто ваше сердце начинает переполняться любовью и состраданием.

Она подходит к Имани и, продолжая объяснять, аккуратно поправляет ей руки таким образом, что верхняя часть тела ученицы как будто повисает в воздухе.

— Вы отлично справляетесь, — тихо замечает она. Наверное, это значит, что у Имани ничего не получается и движения у нее неуклюжие. Даже слепому ясно, что она впервые легла на тренировочный коврик.

В конце занятия, когда ученики распростерты на полу в позе трупа — очень жизнеутверждающая метафора, — Имани мысленно ставит себе тройку с минусом за проделанное. Или даже большую жирную двойку. Она разочарована. Как будто в ее жизни и без того мало разочарований.

Проблема в том, что занятие оказалось приятнее, чем она ожидала. Имани действительно успокоилась и расслабилась — а значит, придется сказать тем, кто советовал ей заняться йогой (Кэмерон, Дрю, Бекки Антрим), что они правы. Какая досада.

Когда ученики выходят, женщина еще какое-то время лежит плашмя, а потом принимается делать приседания. В них есть нечто совершенно противоположное йоге. К тому же Имани не хочет выставлять себя напоказ. Она терпеть не может, когда вокруг нее поднимается шумиха, но еще больше злится, когда никто ее не узнает. Неудачница.

С тех пор как восемь месяцев назад она потеряла ребенка и погрузилась во вполне понятную депрессию, друзья твердили: займись йогой, займись йогой, займись йогой. Зачем? Йога не поправит дело. Имани вспоминает тот бред, который несли окружающие, когда у ее матери обнаружили рак груди. Пей зеленый чай, перестань есть сладкое, попробуй ароматерапию. «Это не мигрень! — хотелось закричать Имани. — Это рак!»

Старые добрые лос-анджелесские времена. На любые вопросы находились ответы. Имани мечтает, чтобы хотя бы сейчас не начались бессмысленные разговоры о чудесах. Ей не хватает только советов о пользе травяных чаев и разговоров об ужасах современной западной медицины. Обычно подобные беседы заводят люди, чьи лица, тела и зубы намекают на то, что их обладатели проводят в больницах едва ли не больше времени, чем сами врачи.

Она уже сделала сотню приседаний и не собирается останавливаться, пока не сделает еще сто.

Имани никогда раньше не бывала в Силвер-Лейк, хотя и жила неподалеку, в Лос-Фелисе, но две недели назад, бесцельно катаясь по окрестностям (вечера бывают такими удивительно длинными, когда ты не работаешь, а твой муж врач), она попала сюда. Имани поразил здешний неторопливый образ жизни, безумная смесь стиля хиппи, старомодного рок-н-ролла и калифорнийского шика. Уличные кафе, магазинчики с винтажной одеждой и поразительное отсутствие торговых сетей. Местные жители как будто только и делали, что развлекались — совсем как Имани, — но никого не мучила совесть. Миновав по пути студию йоги, она запомнила адрес. Может быть, Силвер-Лейк именно то, что ей нужно. Уединенное место, где все живут скромно, но с некоторой претензией на артистичность. Маленькое сообщество оригиналов, которые не смотрят телевизор и не знают Имани. Но она вновь ошиблась. Студия была набита битком, половина учениц выглядели так, как будто сошли со страницы «Вог», некоторые окинули ее внимательным взглядом и зашептались, когда Имани вошла. Допустим, ей это до сих пор приятно, но только не в ту минуту, когда она из кожи вон лезет, пытаясь сделать стойку на голове (кто мог бы подумать, что у Имани так легко получится?).

В коридоре толпа поредела, но черноволосая красавица с небрежной стрижкой и татуировками на руках, которая занималась рядом с Имани, не уходит, продолжая болтать с небольшой компанией учеников и с преподавателем. Имани признает, что наставница тоже красива. Светлые волосы, отменное сложение, ум и доброта, которыми так и лучится ее лицо.

Девушка в татуировках представилась, назвавшись Кэтрин. Она так добродушна, что Имани даже не возражает, когда та говорит:

— Я вас сразу узнала. Кстати, падангуштхасана была потрясающая.

Имани невольно смеется.

— Пада… что? — переспрашивает она.

Позы либо носят названия животных, либо именуются на каком-то странном языке — видимо, на санскрите.

— Погодите. Вы же не хотите сказать, что впервые пришли заниматься йогой? — уточняет Кэтрин.

Недоверие в голосе девушки — самый большой комплимент, какой Имани доводилось слышать, с тех пор как критик «Лос-Анджелес таймс» назвал ее «второй Холли Берри».

— Попали в яблочко.

— О Господи. У вас потрясающе получалось, — говорит коренастая темноволосая женщина и трепещет, как школьница. — И так естественно… Должна сказать, четверги стали такими скучными, когда вы ушли из сериала. Меня зовут Стефани. А это Грациэла. Она прекрасно танцует.

— Когда не хромаю, — замечает та.

— Мы ее вылечим, — говорит Стефани. — Завтра Кэтрин в буквальном смысле приложит к ней руки.

Кэтрин делает несколько энергичных движений, как будто месит тесто. Значит, она массажистка. Девушка с такой внешностью наверняка получает огромные чаевые.

— Забавно видеть вас здесь, — продолжает Стефани. — Пару дней назад я общалась с Дэвидом Карузо. Серии с его участием были просто прекрасны… и он очень хочет принять участие в проекте, над которым я теперь работаю…

— Угу…

Типичный рекламный агент. Слова Стефани следует понимать так: «Я упросила агента Карузо прочитать паршивый сценарий, который совали из рук в руки последние пять лет». Тем не менее в ней есть нечто привлекательное — а может быть, они слегка сроднились, вместе попотев в студии.

Имани слегка разочарована тем, что преподаватель ничего ей не сказала. Она всегда была в любимчиках — это ощущение постепенно переросло в желание нравиться директорам, стараться на благо менеджера, быть прилежной пациенткой у врача. Ли уселась за стол и погрузилась в дела. Поймав взгляд Имани, она улыбается и говорит:

— Вы отлично постарались. Неприятно это говорить, но, по-моему, снаружи ошивается какой-то тип с видеокамерой. Видимо, охотится за вами.

— Кошмар! А я и не думала, что здесь возникнет такая проблема.

Имани и любила и ненавидела папарацци. Когда сериал находился на пике славы и внимание было относительно внове, оно ей нравилось. Шум и вспышки фотоаппаратов казались своего рода приятным фоном, оттенявшим скучные повседневные обязанности, — жизнь Имани внезапно превратилась в увлекательный фильм. Она стала звездой, действительно добилась славы — никто даже и не думал, что у нее получится.

Но когда она потеряла ребенка и за ней стали ходить по пятам, Имани начала считать репортеров сущими стервятниками. «Пожалуйста, — молила она, — оставьте меня в покое». Но разумеется, ситуация лишь усугубилась. У папарацци появилась новая тема. Темная сторона голливудской мечты — очередное клише, с которым столкнулась Имани. В частности, именно поэтому она вернулась в Техас и месяц гостила у родных, оставив Глена в Лос-Анджелесе. Когда Имани вернулась, то поклялась, что больше никогда не подпустит к себе папарацци. Менеджер намекал, что немного внимания со стороны «желтой прессы» не помешает, — пусть публика не забывает об актере. Но меньше всего Имани хочется, чтобы ее фотографировали с потным лицом. И без макияжа.

— Где ваша машина? — спрашивает Кэтрин.

— На улице. Но я не сумею проскочить мимо него.

— Здесь у нас свои секреты. — Девушка берет Имани за руку: — Идите за мной.

Она выводит женщину через задний ход и снимает замок с розового велосипеда.

— Езжайте по этому переулку, потом сверните налево у кафе «Полночь». Давайте мне сумку и ключи от машины. Встретимся возле художественной галереи, рядом с цветочным магазином.

— Прекрасно, — говорит Имани. — На велосипеде я езжу лучше, чем занимаюсь йогой.

— Да бросьте, у вас прекрасно получалось.

Лишь на полпути по переулку Имани сознает, что отдала сумку заодно с бумажником, а также ключи от машины совершенно постороннему человеку. Она начинает смеяться. Какое безумие. Но почему-то она доверяет Кэтрин больше, чем кому бы то ни было. Кэтрин похожа на исправившуюся плохую девчонку — обычно это самые честные люди на свете. Велосипед прекрасен — нечто среднее между детским драндулетом и роскошным современным средством передвижения. Может быть, Кэтрин оказала ей величайшее доверие, вручив ключ от замка. Нельзя предаваться депрессии, катя на розовом велосипеде! Возможно, Имани больше не придет в студию, но уж точно пересмотрит поставленную самой себе оценку. Тройка стремительно превращается в четверку с плюсом.


Кэтрин вынуждена признать, что на нее снизошло озарение, — сначала она вступила в заговор с Имани Ланг, а теперь сидит за рулем ее машины. Имани не появлялась на экранах уже почти год (Пэрис Хилтон активно писала о злополучном выкидыше), но по-прежнему шикарно выглядит. Вдобавок в студии у Ли не то чтобы толпами ходят знаменитости. Неужели восхищаться телезвездой значит выказывать собственную глупость? В «желтой прессе» Имани Ланг неизменно изображали супердивой, обладательницей железной воли. Но когда Кэтрин похвалила ее за гибкость, Имани отреагировала совсем по-детски. Разумеется, девушка слегка ей польстила, но ведь нужно с чего-то начинать.

В полдень на массаж к Кэтрин должен явиться клиент — полицейский, который постоянно отпускает скабрезные шуточки. Девушка подозревает, что все это показуха и на самом деле он скрытый гомик, но коп по крайней мере к ней не приставал. Она направляется к студии, вместо того чтобы сделать еще один круг по кварталу и поискать Конора. «Он уехал месяц назад, — сказал вчера один из пожарных, ухмыльнувшись. — И у него нет подружки». — «Меня это не интересует», — ответила Кэтрин. «А вот и интересует».

На улице она замечает парней, которые выпендривались в студии перед началом занятия. Оба садятся в машину. Когда дверца захлопывается, Кэтрин видит сбоку крупную надпись «Мир йоги». Она так и знала, что в них есть нечто подозрительное. Самодовольство, с которыми они проделывали пашимоттанасану, нарочито шумное дыхание…

«Мир йоги» — своего рода «Макдоналдс» среди прочих студий, корпорация, которая поглощает маленькие школы или же открывает огромный клуб по соседству, вытесняя конкурентов.

Кэтрин стучится в дверь кабинета Ли и врывается — она слишком взволнованна, чтобы соблюдать формальности.

— Знаете, кто эти двое, которые так выделывались сегодня на занятии? Один высокий, второй маленький? Угадайте, откуда они! Из «Мира йоги»! Представляете? Наверное, разведка. Хотят знать, кто следующий на вылет. Почему бы им сразу не переименовать свою контору в «Уолмарт»? О Господи.

Ли разражается хохотом — Кэтрин ожидала иной реакции.

— Такое ощущение, что полтора часа глубокого дыхания вылетели в трубу.

— Думаете, я преувеличиваю? Ненавижу крупные компании, которые приходят и обращают йогу в бизнес. А их дурацкий логотип? Похож на огромные сиськи. Наверняка они пытаются давить на подсознание. И вы их пустите, если они придут еще раз?

Смех внезапно обрывается. Ли выглядит смущенной.

— Простите, Ли. Я наговорила глупостей.

— Ты ни при чем, Кэт. — Ли проводит рукой по волосам. — Я сама пригласила их на занятия.

— Вы… что?

— Закрой дверь, пожалуйста.

Кэтрин закрывает дверь и садится за стол. У нее дурное предчувствие. Не стоит предполагать, что ты на одной волне с собеседником. И вообще строить предположения — дурная идея. Ей давно следовало усвоить этот урок.

— Они связались со мной пару месяцев назад. В «Мире йоги» прослышали обо мне и захотели провести «собеседование», ну или нечто в этом духе. Сначала я не обратила на них особого внимания.

Ближе к делу, думает Кэтрин. Она ненавидит предыстории — не важно, насколько серьезна тема.

— Пожалуйста, не смотри на меня так, Кэт. Я просто пытаюсь сохранить за собой свободу выбора. У меня двое детей. И школа, в которую они ходят, не самое безопасное место.

Кэтрин с ненавистью думает, что дети вечно нарушают планы. Но что она может ответить? «Да бросьте, с мальчиками все будет хорошо. Я ходила в среднюю школу в Детройте и стала нормальным человеком… как только бросила героин». Ей хочется напомнить, что в планы Ли входило сотрудничать со школой, а не бросать ее, но, сидя за столом, напротив наставницы, Кэтрин внезапно понимает, что дело, возможно, в Алане и в том, что происходит с ним, а не только в сыновьях. Эта часть жизни Ли находится под запретом. «Не влезай — убьет».

— «Мир йоги» — все-таки йога, — продолжает Ли. — Они неплохие люди, просто у них свои представления о том, как вести дела.

— Да, маркетинговые исследования, раздача печенья на занятиях, а главное — деньги, деньги, деньги. Разве вы не цените собственную уникальность, Ли? Вы спасли мне жизнь. Половина ваших учеников скажут то же самое, хотя у них на то свои причины. Я знаю, как много для вас значит йога.

— Я не перестану преподавать. Но все уже решено.

Решено? Дело зашло так далеко?

— Вам придется плясать под их дудку меньше чем через полгода, клянусь. У «Мира йоги» сорок пять студий по всей Америке, отсюда и до Сан-Франциско, они предполагают создать национальную сеть, и у них достаточно адвокатов, чтобы контролировать каждый ваш шаг.

Возможно, она преувеличивает, но по сути-то говорит правду.

— Я должна думать об Алане, — заявляет Ли. Кэтрин знала, что именно так и закончится. Дети и муж. Проклятая комбинация. — Он давно этим заинтересовался. Наверняка там и для него найдется дело. Пока я только изучаю варианты. Понимаешь?

Кэтрин встает и открывает дверь.

— Студия ваша, Ли. И вы вольны решать. Просто я привыкла считать всех нас одной семьей.

— Я всего лишь рассматриваю варианты, Кэт. И они тоже. Они хотят просмотреть наши записи и понять, много ли мы зарабатываем.

— Несомненно, они посмеются, когда ознакомятся с нашей бухгалтерией. Простите, у меня клиент через минуту.

Кэтрин уже на пороге, когда Ли говорит:

— Чуть не забыла…

— Что?

— Тебе звонили, пока тебя не было.

— Клиент?

— Нет. Сообщение от какого-то парня по имени Конор. Он сказал, что ему нравится твой велик.

* * *

— У проекта отличный потенциал, — говорит Стефани. — Роман получил самые лучшие отзывы года, автора сравнивают с молодым Бретом Истоном Эллисом, и он лично работает над сценарием. Любовь, Лас-Вегас и покер. О чем еще мечтать?

Продюсер, Лон Бордерс, — красивый молодой человек с длинными светлыми волосами и веснушчатой кожей, которая, возможно, доставит своему хозяину ряд проблем, как только ему перевалит за сорок. Стефани всегда питала слабость к людям с такой внешностью — тело пловца, обожженная солнцем кожа… Сама она не бывала на пляже с тех пор, как они с Престоном расстались. «Чизбургер, чизбургер», — мысленно повторяет Стефани, как делает всякий раз, когда Престон приходит ей на ум.

Лон выпустил несколько посредственных триллеров и заработал на них достаточно денег, но именно фильм «Привет, красотка» два года назад помог ему забраться на вершины киноиндустрии. Молодая американка приезжает в Токио и участвует в местных конкурсах красоты. Фильм явно не заслуживал двух номинаций, но получился не хуже и гораздо умнее, чем большинство произведений подобного сорта. Лон идеально подойдет для нового проекта. Он широко мыслит и нуждается в чем-нибудь чуть более серьезном. Есть и еще одна причина, по которой Лон — идеальный вариант. Он последний продюсер «первого эшелона» в списке Стефани. Если она не сможет его уломать, придется побегать. Ей предстоит работа с частными спонсорами из Канады и прочих малоприятных мест. Стефани вовсе не так планировала провести весну — не говоря уже о следующих полутора годах. Она выдыхается именно в ту минуту, когда нужно приложить максимум усилий.

Стефани обнаружила «Пески Лас-Вегаса», когда они с Престоном разошлись. Она заплатила автору больше, чем следовало, но книга была интересная и потом на кону стояла гордость. Престон сказал бывшей подруге, что она никогда не получит права на роман. Он как раз продал свой сценарий, а Стефани уволили из агентства Кристины Вачон.

— Наши карьеры идут в разных направлениях, — заявил Престон. — Давай не будем стоять друг у друга на пути.

Полный придурок.

Но Стефани все-таки обскакала его («чизбургер!»), пусть даже пришлось нарушить правило номер один и заплатить из собственного кармана. Почти полностью потратить сто пятьдесят тысяч долларов, которые она получила в наследство от матери. Подлинная ставка ва-банк. Хотя Стефани была совершенно уверена, что сделала автору предложение в трезвом виде, но тем не менее не могла восстановить ход мысли, который привел к финальной, чертовски большой цифре.

Помощница Лона — миниатюрная брюнетка, похожая на недавнюю выпускницу школы. Она стучит по клавишам ноутбука, кивает при каждой фразе Стефани, смотрит широко раскрытыми глазами и сияет энтузиазмом. Не исключено, что на самом деле девочка сидит в каком-нибудь чате.

Единственный человек, которого интересует происходящее, — это Брэди, тощий, наголо бритый тип в узких джинсах. Он сделал несколько комментариев, доказав, что действительно прочел книгу перед встречей. Ну надо же. Он, несомненно, понимает, что книга заслуживает переделки в фильм. Но у него, судя по всему, нет никакой власти, и это плохо.

Лон постукивает пальцами по столу и смотрит на часы. Мелкий жест, который говорит о многом.

— Трудно работать с авторами, которые сами берутся писать сценарий, — говорит он. — По моему опыту.

Кроме шуток. Стефани добилась своего, перебив книгу у Кристины Вачон, — она пообещала автору, что сценаристом будет он сам, а затем заплатила вперед немыслимую сумму. И все ради того, чтобы доказать ему, что она богата. Стефани хорошо знает эту публику с тех самых времен, когда изучала литературу в колледже в Айове. Автор намарал пятьдесят страниц — по сути, переписал вступительные главы романа, слегка изменив пунктуацию.

— По-моему, этот материал понравился бы Диабло Коди, — говорит лысый Брэди, благослови его Бог.

— Я уже послала ей книгу, — отзывается Стефани. — Она пообещала прочесть в выходные.

Стефани разговаривала с агентом Коди два месяца назад и слышала, что Коди занята на два года вперед и даже не станет смотреть на новую книгу. «Оскар» мог бы поправить дело. Лгать бессмысленно, но гордость вновь заявила о себе. У Стефани возникает ощущение, что Лон просто тянет время и поддразнивает ее, потому что ему приятно видеть, как она из кожи вон лезет и потеет от волнения. Он внушает, что, возможно, заинтересуется проектом, если Стефани как следует поунижается. Она слишком часто через это проходила. В Голливуде сорок три тысячи двести семь точно таких же агентов, которые носятся по городу, пытаясь привлечь к себе внимание, но большинство так и остаются ни с чем. Она это знает, и Лон знает, но тем не менее оба продолжают игру.

А вдруг он и впрямь заинтересуется. Нельзя сжигать все мосты.

— Есть кое-что еще, — вдохновенно врет Стефани. — Недавно я говорила с Имани Ланг — мы вместе занимаемся йогой… Ей очень понравилась книга, и она буквально мечтает сыграть певицу.

— А я думал, она бросила кино, — сухо отвечает Лон, рассеянно открывая ящик стола.

Юная помощница пробуждается, заслышав сплетню, и вываливает груду информации об Имани, в том числе и ряд фактов, о которых Стефани понятия не имела. Имани замужем за хирургом, она ушла из сериала по его настоянию, когда забеременела. Потом произошел всем известный выкидыш и депрессия, о которой не писал только ленивый. Если хорошенько подумать, Имани и впрямь идеально подошла бы на роль певицы — персонажа, пережившего много взлетов и падений.

— Интересно, — говорит Лон. — Но Имани недостаточно, чтобы раскрутить фильм.

— У нее потрясающий голос, — возражает Стефани. А кто сказал, что нет? — Когда-то она хотела заниматься музыкой. Имани сама могла бы петь и участвовать в клипах. Во всяком случае, «Пески Вегаса» производят впечатление единого целого.

Она встает прежде, чем Лон успевает пошевельнуться. Чем больше Стефани об этом думает, тем привлекательнее кажется проект. Пусть даже писатель — пренеприятный тип, книга тем не менее прекрасна, и из нее обязательно получится великолепный фильм. Если Лону неинтересно, она больше не потратит на разговор ни одной минуты. Нельзя сжигать мосты, но можно оборвать привязь.

Провожая Стефани по коридору, лысый Брэди говорит:

— Чертовски потенциальная штука. Я обязательно поговорю с Лоном.

— Спасибо, — отвечает Стефани. — Я очень ценю вашу заботу. В сценарии есть персонажи, способные заинтересовать лучших актеров. И поверьте, фильм удастся снять задешево.

— Можете меня не уговаривать. Кстати, я обожаю «Лучи надежды». Смотрел четыре раза.

Стефани гадает, правда ли это… но почему бы не расслабиться и не поверить? «Перестань судить и начни чувствовать», — сказала Ли на занятии на минувшей неделе. Что будет, если мы начнем принимать вещи как есть, вместо того чтобы оценивать их?

Она не собирается давать волю чувствам, но, слушая болтовню Брэди, готова заплакать. «Лучи надежды» вышли на экраны пять лет назад. Маленький интеллектуальный фильм о семейных проблемах. Она нашла продюсера для этого проекта и обрела доверие в определенных кругах. Фильм стал настоящим хитом; рецензенты благодарили Стефани за невероятную работу, проделанную над сценарием. Сцены, переписанные ею от начала до конца, неизменно вызывали многочисленные похвалы.

К сожалению, за радостным волнением, престижем и обещаниями последовали крушение надежд, крахи сделок, безнадежная гонка и спешка. Стефани не удавалось оторваться от земли. Именно во время работы над очередным фильмом она познакомилась со своим мистером Чизбургером. Тем не менее для нее еще открыты некоторые двери в киноиндустрии, хотя уровень гостеприимства и поубавился.

Солнце на улице светит ослепительно ярко, воздух сухой и обжигающий. Утром Стефани проснулась с головной болью и усилием воли внушила себе, что встреча с Лоном изменит ее судьбу, хотя и понимала, что шансов немного. Но ей нравится работать в Голливуде — и всегда нравилось. Это очень приятно. Разумеется, если только тебе не надавали под зад. После очередной неудачи голливудская классика — оштукатуренные здания и маленькие гольфмобили — начинает действовать на нервы.

В машине нестерпимо душно, и Стефани вновь слышит пощелкивание в моторе, которое раздается уже несколько недель. Похоже, предстоят очередные расходы. Проведя тщательные подсчеты, она поняла, что сбережений хватит еще на два месяца. При достаточной экономии. А потом…

Стефани не знает, что случится потом, и не собирается сходить с ума, думая об этом. Она раздобудет денег. Сделает фильм. Покажет этому… чизбургер, чтоб ему пусто было!!!

Вечером она собиралась встретиться с Грациэлой, но непременно опоздает, если завязнет в пробке. И кажется, с утра Стефани еще ничего не ела. Она волновалась из-за встречи и носилась как ошпаренная. Как ни странно, она не голодна. Больше всего ей хочется пить. Неподалеку есть ресторан, где подают вкусные салаты и странные пенистые коктейли — якобы безалкогольные.

Спускаясь по Мелроуз, залитой солнечным светом, Стефани вновь ощущает приступ головной боли и решает ехать прямо домой, через бульвар Санта-Моника. У нее есть список из десятка имен — все это люди без особой репутации, зато с большими деньгами, при помощи которых они надеются пробиться в киноиндустрию. Стефани никогда не думала, что придется пасть так низко, но делать нечего. Она покупает бутылку вина, едет домой, опускает шторы и принимается звонить.


Ли считает добрым предзнаменованием, что Алан согласился пойти вместе с ней на открытие выставки Гарта. Она не смогла отказаться, а появиться одной было бы унизительно и положило бы начало слухам и сплетням. По крайней мере они с Аланом продемонстрируют семейную стабильность. Ли сама удивляется своему желанию кому-то что-то доказать, но сейчас это действительно необходимо. Временный переезд Алана не должен показаться друзьям чем-то серьезным.

Вечер такой прохладный и красивый, что они решают идти пешком. Еще один положительный признак. Прогулка займет всего полчаса. Баррет, одна из стажерок в студии, согласилась присмотреть за близнецами. Баррет учится на последнем курсе колледжа, ее специальность — начальное детское образование. Она занималась гимнастикой, но несколько лет назад «выросла» из нее и решила посвятить себя йоге. Она ходит в студию вместе с однокурсницей — тоже бывшей гимнасткой. У Баррет внушительная (хотя и преимущественно силовая) подготовка. Когда-нибудь она станет отличным преподавателем. Близнецы ее любят. Ли тоже, хотя и не всегда доверяет. Иногда Баррет дает понять, что завидует тому, как Кэтрин делает массаж, или тому, как Хлоя преподает, — и Ли чувствует себя неловко.

— Кэтрин недавно заметила в студии людей из «Мира йоги», — говорит она Алану по пути.

— Значит, теперь ученики только об этом и будут болтать, — замечает тот.

— Кэтрин — самый сдержанный человек из всех, кого я знаю. Даже не пришлось просить ее молчать. Она и так все поняла.

— Да, а потом она решит проболтаться, — говорит Алан. — Такие, как Кэтрин, способны немного выправиться, Ли, но в душе они не меняются.

Ли предпочитает промолчать. Алану тридцать четыре, он на два года моложе жены и с двадцати лет на периферии музыкального бизнеса. Неизменно воздержанный, он, разумеется, общался с алкоголиками и наркоманами, но то, что они музыканты, в его глазах оправдывает все их грехи. Ну и, разумеется, то, что они мужчины. В кругах, где вращается Алан, музыкальная индустрия исполнена шовинизма, она напоминает мужской клуб, и он с плохо скрытым негодованием смотрит на женщин, которые привлекают к себе чересчур много внимания, лишая его заслуженных похвал. В ход идут старые аргументы — женщины, мол, не способны по-настоящему играть на гитаре. Как будто для этого непременно нужен член. Алан неохотно признает, что женщины порой бывают хорошими клавишниками и, разумеется, скрипачками. Будь Кэтрин мужчиной, он с большим пониманием отнесся бы к ее прошлому и настоящему.

— «Мир йоги» вызывает много неприятных ассоциаций, — продолжает Ли. — Они слишком меркантильны и агрессивны.

— Речь идет о нас, Ли, а не о Кэтрин. Нам обоим это пойдет на пользу.

Приятно, что Алан отзывается о них как о паре.

— Давай сегодня расслабимся, — предлагает Ли. — И кстати говоря, буду очень признательна, если ты умолчишь о своем нынешнем месте жительства.

— Неужели ты мне не доверяешь?

— Как продвигается работа над песнями?

— Господи, Ли. У тебя такой подозрительный вид, когда ты спрашиваешь. Как будто заранее думаешь, что все плохо.

— Ничего я не думаю. Просто спросила, как дела.

— Но таким тоном… — Алан слегка отстраняется от жены. — Все отлично. Мы закончили три песни. Одна идеально подойдет для нового реалити-шоу, которому нужен саундтрек. Агент Бена скоро отошлет ее продюсеру.

— Очень хочется послушать.

Алан медленно качает головой — он снова воспринял ее тон как оскорбление. Может быть, Ли действительно не в силах скрыть эмоции. Когда она слышит песни Алана и видит его на выступлении, то, разумеется, не сомневается в таланте мужа, но в то же время у Ли сильнейшее ощущение, что Алану недостает чего-то весьма существенного. Видимо, он тоже это понимает и поэтому постоянно щетинится. Лучше уж молчать.

Галерея — на окраине города, в бывшем магазине штор, который сверху донизу выкрасили в белый цвет. Одна из лучших галерей в окрестностях, если верить Лорейн и Гарту. Внутри толпа, человек тридцать, большинство — с бокалами в руках. Мужчины сплошь в джинсах, женщины в модных коротеньких платьицах, все внимательно слушают. Владелец галереи, толстячок в огромных черных очках, закрывающих пол-лица, представляет гостям Гарта.

— …таким образом, нас захватывает атмосфера третичной злокачественности. Вопрос не в том, откликается ли на нее художник, а в том — каким образом он откликается. Метод Гарта — контекстуализировать… сластолюбие… и церемониальность современной страсти. Вот почему новая серия картин так важна — не только для Гарта как художника, но и для нашего с вами существования. Злокачественный союз, который все мы ощущаем, глядя на картины, позволяет нам сказать: да.

Раздаются вежливые, почти беззвучные, аплодисменты, и появляется Гарт. Они с Лорейн одеты одинаково — ярко-синие рубашки навыпуск и белые джинсы. Берди наряжена в тон. Гарт вскидывает руки и опускает голову. Ему под пятьдесят, он красив, седеющие волосы гладко зачесаны.

— Слова Тони меня искренне смущают, — признается он. — Похвалы совершенно незаслуженны, но если, — Гарт опускает руки, — если мои картины помогут миру прожить на десять секунд дольше, я буду счастлив. Я благодарен вам за то, что вы пришли и дали мне шанс хотя бы немного повлиять на вас своими работами. Желаю приятно провести время.

Может быть, проблема в том, что Ли не способна воспринимать живопись. По стилю картины Гарта — нечто среднее между Дэвидом Хокни и «голубым» порно. Сочные калифорнийские оттенки зеленого и синего, много воды… и обилие мужской плоти. Серия из двадцати с лишним картин изображает обнаженную мужскую натуру (ну разумеется!) в самых разнообразных позах — ничком и плашмя — на садовом шезлонге. Ли не вполне понимает, что значит «злокачественный союз», но вряд ли Тони имел в виду смесь смущения и отвращения, которую она испытывает при взгляде на картины. Неужели Лорейн способна искренне восхищаться отвратительными изображениями мужских задниц? А как насчет Берди? Девочка, одетая в белое кружевное платье и ярко-синие китайские сандалии, смотрит на картину, а отец стоит рядом, что-то показывая дочери на холсте.

Когда Ли шепотом жалуется Алану, он отвечает:

— Не будь ханжой. Тебя весь день окружают полуголые тела. Ты хотела быть врачом.

— Дело не в обнаженной натуре, — тихонько возражает она, — а в том, что нужно притворяться, будто ты ее не замечаешь, и вместо этого рассуждать о злокачественности и так далее.

— Всего минуту назад ты просила меня притвориться, что я по-прежнему живу дома.

Лорейн подходит и крепко обнимает обоих. От нее пахнет лимонами, но это не духи — очаровательный аромат как будто испускают золотистые волосы и кожа.

— Мы так рады, что вы пришли, — говорит она, но таким тоном, как будто что-то знает или подозревает. — По-моему, потрясающие картины. Эта выставка — настоящая сенсация. А ты все так же сногсшибательно выглядишь, Алан. Не спускай с него глаз, Ли.

Хотя Алан действительно (и заслуженно) гордится своей внешностью, в последнее время он начал сетовать, что его хвалят исключительно за красоту. Окружающие, мол, даже перестали спрашивать, чем он занят в плане музыки. Ли не согласилась с мужем, но иногда ей кажется, что друзья просто не хотят сыпать соль ему на раны, поскольку он нередко реагирует весьма враждебно.

— Мои подруги просто мечтают с тобой познакомиться, Ли. Они хотят заниматься йогой.

Ли берет стакан вина и следует за Лорейн, держа мужа за руку. Она видит трех женщин, лет за сорок, которые стоят в дальнем углу и оглушительно хохочут. Видимо, они слегка подвыпили. Лорейн представляет им Ли, и одна из женщин сразу спрашивает:

— Вы пьете?

— Умеренно, — отвечает Ли.

— Как странно. Я думала, что все преподаватели йоги воздерживаются от спиртного.

Ли слышит снисходительные нотки, как будто она часами изводила эту даму нотациями о пользе воздержания.

— Наверное, зависит от того, как вы понимаете воздержание, — говорит она. Ли так и подмывает сказать, что в бардачке у нее лежит пачка сигарет, но Алану лучше об этом не знать. — Мой муж Алан.

— А вот он не кажется таким уж воздержанным.

— Алан музыкант. И автор песен.

— Как интересно. Что вы сочинили?

Для Алана этот вопрос равносилен пощечине. Люди считают музыканта достойным внимания лишь в том случае, если его песни раздаются из динамиков в магазине. Ли поспешно называет песню, которая удостоилась упоминания в титрах фильма пять лет назад.

— Никогда о таком не слышала, — говорит одна из женщин.

Ли хочется добавить: «Она была очень популярна у молодежи», — но это слишком язвительно и, к сожалению, неправда.

— А вы не боитесь, что повальное увлечение йогой через пару лет полностью прекратится, как случилось с аэробикой? — спрашивает женщина с многочисленными браслетами.

Началось.

— Йога существует не одну тысячу лет, — отвечает Ли, — поэтому она уж точно переживет Джейн Фонду.

— Правда? А я слышала, индусы придумали ее, когда увидели, как британские солдаты занимаются гимнастикой. Но я охотно постояла бы на голове ради того, чтобы стать такой же стройной. Вы оба отлично выглядите.

Ли слишком хорошо знакома с подобным обращением — завистливым и одновременно снисходительным, как будто она бог весть какая чудачка. Этот тон несложно игнорировать, и по крайней мере снисхождение собеседниц в разговоре с Ли слегка сглаживает неприятные ощущения, которые сейчас испытывает Алан.

— Готова поклясться, йога разнообразит ваш брак, — многозначительно подхватывает другая.

— Приходите в студию в любое время, — говорит Ли. — Попробуйте. Приводите мужей.

— О Господи! — восклицает женщина. — Да я с тем же успехом могу предложить ему напялить балетную пачку!

Ли улыбается и берет Алана за руку. Они подходят к Гарту и поздравляют его с выставкой. Художник обнимает Ли за талию — от этого присутствующим становится неловко.

— Вам нравится современная страсть? — спрашивает он.

Ли ничего не отвечает, и Гарт подмигивает.

— Это все шоу-бизнес, ребята. Нужно как-то платить по счетам. Если хочешь что-нибудь продать — пусти пыль в глаза.

Ли испытывает облегчение. Гарт впервые намекнул, что его смешат напыщенные беседы, которые ведутся вокруг картин. Он впервые отнесся к самому себе с иронией.

— Тебе нравятся папины картины? — спрашивает Ли у девочки.

Берди устремляет на нее водянистый, нездешний взгляд.

— Мама сказала, вы разводитесь. Почему вы пришли вместе?

Ли пытается улыбнуться и смотрит на Алана. Кажется, пора уходить. Если переговоры с «Миром йоги» помогут вернуть Алана домой, она только за. Нужно назначить встречу на завтра.


На Беверли-Хиллз Имани решает заглянуть в булочную, которая открылась месяц назад, и побаловать себя. Повальная любовь к кексам раздражает ее — но в то же время она сознает, что это отличная идея. Имани ни за что не зашла бы в булочную, чтобы купить кусок шоколадного пирога, но прелестный маленький кекс, всего на один укус, фигуру не испортит. Имани клянется, что второй кекс она купит для Глена, хотя прекрасно сознает, что съест его, не успев добраться до дому.

Булочная принадлежит невероятно худой женщине по имени Куки[3]. Возможно, за работой она носит хирургическую маску, на тот случай, если лишние калории витают в воздухе. Все вокруг блещет белизной, и на Куки — белый лабораторный халат. Булочная больше похожа на клинику для похудения, чем на храм чревоугодия. Куки (скорее всего это не настоящее имя, как и у Имани) носит очень короткую стрижку — она почти обрита наголо — и красит волосы в платиновый цвет. От этого хозяйка кажется еще тоньше, но одновременно, как ни странно, — женственнее.

Имани заставляет себя улыбнуться и заказывает банановый «дайкири» и «Лавандовый ветер» — потому что название наводит на мысль о чем-то легком и низкокалорийном. И вдобавок кекс покрыт красивой лиловой глазурью.

— О, это мой любимый, — говорит Куки.

— Правда? Вы их тоже едите?

— Пробую понемножку. — Куки поднимает палец — тонкий, как веточка. — Страшно боюсь поправиться. Честно говоря, я занялась выпечкой, потому что мне нравится окружать себя искушениями и преодолевать их. Да-да, у меня несомненное пищевое расстройство, но ничего опасного, никакой угрозы для жизни.

Это так честно и откровенно, что Имани сразу перестает испытывать раздражение. Куки кажется ей очень трогательной, и она восхищается тем, как ловко хозяйка укладывает кексы в маленькую белую коробочку.

— В один прекрасный день, — говорит Имани, — вы, наверное, поймете, что нет ничего страшного в нескольких лишних фунтах.

— Пока не поняла. Но стараюсь. — Куки вручает ей коробочку, перевязанную серебристой ленточкой.

— Вы просто замечательно обставили это место, — замечает Имани. — Все так чисто… возникает ощущение, что есть кексы — полезно для здоровья.

— Знаю. Правда, умно придумано? Похоже на операционную. И чувствуете, как здесь холодно? Это не просто так. Надеюсь, вы на меня не рассердитесь, но сериал никуда не годится, с тех пор как вы ушли.

Сердиться? Нет уж, сердиться она не будет!

Имани резко оборачивается и видит сияющую улыбку Бекки Антрим. Имани крепко обнимает подругу, и они вместе шагают по улице, держась под руки.

— Черт возьми, отлично выглядишь, — говорит Имани. — В чем твой секрет?

— Я не покупаю кексы, — отвечает Бекки и отбрасывает за спину свои всемирно знаменитые волосы. — Но это не значит, что я их не ем. Я торчу перед булочной, пока не замечу жертву. Дай-ка откусить…

Бекки удерживала за собой титул «Американской красотки» дольше всех на памяти Имани. Она достигла славы, когда на экран вышли «Соседи», один из культовых сериалов, который по праву заслужил звездную репутацию. Имани познакомилась с ней на съемках — Бекки встречалась с одним из участников их киногруппы и частенько приходила на съемочную площадку. Имани удивляли две вещи: во-первых, Бекки намного красивее в жизни, чем на экране; во-вторых, хотя ее в течение пятнадцати лет поливала грязью «желтая пресса», хотя денег у нее больше, чем у Опры, хотя сердце Бекки разбивали самые красивые мужчины на планете и об этом наперебой кричали газеты, она оставалась одной из самых приятных женщин, которых знала Имани.

Они заходят в «Старбакс» за углом, садятся за столик, открывают коробочку с кексами, переглядываются и начинают смеяться.

— Понеслось, — говорит Бекки. — Вперед, подружка.

Доев третий кекс, Бекки рассказывает о своем последнем любовном приключении, без всякого сожаления, но с огромной долей самоиронии. Все на свете она воспринимает стоически — «ничто не вечно под луной». Она объясняет, что ее больше не интересуют сериалы, зато она не прочь и впредь участвовать в небольших оригинальных проектах.

— Благодаря им я остаюсь на плаву, — утверждает она. — И потом, такие вещи бывают забавными, и на этих съемках я научилась большему, чем за столько лет в «Соседях».

— Но разве они не вредят твоей карьере?

— У человека вроде меня есть два способа добиться уважения, — заявляет Бекки. — Первый — получить целое состояние за блокбастер. Второй — не получить ни цента за маленький концептуальный фильм, который становится хитом в Санданс. Я предпочитаю нечто среднее.

Она слизывает остатки глазури с пальцев и подпирает щеку кулаком.

— А как у тебя дела, подружка?

Мягкий, ласковый голос Бекки не оставляет никаких сомнений в том, что речь идет о выкидыше и депрессии. А о чем же еще?

— Сейчас уже намного лучше, — отвечает Имани. Она сомневается, что «намного» — правильное слово, но вряд ли стоит открывать истинное положение вещей. Через несколько месяцев после случившегося Имани начала сознавать, что люди ожидают улучшения, поэтому она изо всех сил старается имитировать прогресс, надеясь однажды искупить ложь. — Знаешь что? Я начала заниматься йогой.

Бекки с торжествующим воплем вскакивает со стула. Она — ярая поклонница йоги. Какой-то прохожий фотографирует ее на мобильник; Бекки оборачивается, корчит гримасу и демонстрирует оттопыренный средний палец. Она умеет обращаться с зеваками.

А вот Имани явно нужна помощь.

— Тебе нравится? Где занимаешься? Да ты знаешь, как долго я мечтала приохотить тебя к йоге?

Честно говоря, до сих пор Имани побывала в студии лишь раз. Да, ей понравилось, но сама мысль о том, чтобы собраться с силами и повторить, удерживает ее от второго визита. Придется изменить распорядок дня, решить, в какую группу записаться, потом грузить в машину коврик, полотенце и прочие вещи… как утомительно. Ее очень тепло приняли, и она боится завязнуть в тех кругах, которые, возможно, окажутся ей неинтересны. Гораздо проще никуда не ходить.

— Меня пока что трудно назвать горячей поклонницей, — говорит она.

— Не важно. Тебе понравится. А какой стиль?

Ну вот! Откуда ей знать?

— Масала, — отвечает Имани, вспомнив единственное индийское слово, которое приходит на ум.

Судя по выражению лица Бекки, та пытается понять, шутит подруга или нет. Некогда ходили слухи, что Бекки курит травку; если сейчас она под кайфом, есть по крайней мере шанс, что этот разговор забудется.

Или же она раскусила Имани.

— Ну ладно… — Бекки машет рукой. — Стиль не важен, все они хороши. У меня никаких планов на сегодня. Давай устроим день йоги. Я покажу тебе много интересного. Как хорошо, что мы подкрепились!


Бекки ведет ее в спортивный магазин в Беверли-Хиллз — именно туда она ходит за покупками. Магазин набит покупателями, и в их числе не только женщины; там работают самые красивые сотрудники, каких только видела Имани. А самое удивительное, они очень вежливы. Нельзя ли распространить эту систему по всему городу?

— В чем ты занимаешься? — спрашивает Бекки.

Имани не собирается признаваться, что во время своего единственного визита в студию она была в топике и спортивных трусах, некогда купленных для Глена (он отказался их носить). Она слышала, что надо надеть что-нибудь просторное — трусы подошли как нельзя лучше!

— Как обычно, — уклончиво отвечает она.

Бекки поджимает губы.

— Я так понимаю, купить придется всё, — говорит она. — Давай начнем со штанов.

Она вытаскивает короткие спортивные брюки:

— Смотри, какие замечательные. Они облегают ноги, но не стесняют движения. Идеально подойдут, когда будешь делать… например, ардху чандрасану.

— Я понятия не имею, что это такое, — перебивает Имани. — Ты только посмотри, — вытаскивает она ярлычок. — И к ним непременно нужен «корректирующий» топ. Кошмар.

Имани замечает, что большинство покупательниц — женщины самых разных возрастов и размеров — держатся очень уверенно, когда примеряют одежду, даже если это узкие брюки и топы. Они ведут себя совсем не так, как обычные посетительницы спортивных магазинов. Похоже, им нравятся их тела…

Еще она замечает, что, помимо привычного хихиканья и пристальных взглядов при появлении Бекки (и Имани), в магазине витает дух товарищества. Все запросто заговаривают с ними: «Кажется, месяц назад я видела вас у Родни Уи?»; «Вы были в новой студии в Брентвуде?»; «Обязательно побывайте в Спортивном клубе, преподаватель там просто прелесть!»

Через час, потратив гораздо больше денег, чем хотелось бы, Имани выходит из магазина, нагруженная таким количеством вещей, что они занимают все заднее сиденье в машине. Брюки, топики, нижнее белье, которое не будет врезаться в тело. Может быть, она перегнула палку, но в конце концов придется сходить на занятия, хотя бы для того, чтобы показать обновки. Значит, деньги потрачены недаром.

Бекки приказывает следовать за ней, и они вместе едут по бульвару Санта-Моника. Бекки круто сворачивает направо (Имани чуть не промахивается мимо поворота), и они оказываются в тихом переулке. Имани ожидает, что подруга отведет ее в какую-нибудь экстравагантную студию йоги, но Бекки въезжает на парковку возле маленькой церкви.

— Я знаю, — говорит она, выходя из машины, — знаю, что это не слишком шикарно, но не спеши критиковать. Я здесь в списке учеников и получаю по почте объявления о новых мастер-классах. Сегодня обещают нечто невероятное. Преподаватель — прямой потомок какого-то знаменитого свами. По крайней мере таковы слухи.

Они заходят через боковую дверь в маленький зал, похожий на помещение, куда Имани в детстве ходила с матерью на дешевые распродажи. В комнате — человек двадцать, в основном худенькие женщины, которые кажутся смутно знакомыми. Модели, догадывается Имани. Есть и несколько женщин постарше — у них почти те же формы, что и у манекенщиц, но лица усталые и как будто потрепанные жизнью. Некоторые улыбаются, глядя на новоприбывших, но без особого пиетета.

Бекки помогает подруге расстелить коврик возле стены и садится, скрестив ноги и закрыв глаза. Имани отчего-то начинает нервничать. От здешних женщин исходит странное, но ощутимое напряжение. Зайдя в старенький туалет, она переоделась, но теперь, опустив глаза, понимает, что забыла срезать ярлычки. «Посмотрите на меня, я никогда раньше не занималась йогой». Для чего она притворялась целый день? В чем цель? Имани кажется, что ее выбросили из лодки посреди огромного озера и велели плыть к берегу. Она шепчет Бекки:

— Я слегка преувеличила насчет йоги… я была всего на одном занятии. И у меня не очень хорошо получалось. Наверное, мне лучше уйти.

Бекки берет подругу за руку:

— Ты никуда не пойдешь. Просто начни дышать. И все будет в порядке.


Когда Ли заходит в комнату отдыха, Тина складывает в картонную коробку спортивные майки и шорты. Они куплены в маленькой местной фирме, которая производит простую и довольно красивую спортивную одежду. Сотрудники фирмы несколько месяцев бегали за Ли, убеждая принять их продукцию, и теперь она с досадой убеждается, что все придется вернуть.

— Никто не заинтересовался? — спрашивает Ли.

— Нет.

Ли достает из коробки топик. Прекрасный светло-синий цвет. Топик достаточно длинный, чтобы не выставлять напоказ живот во время переворотов.

— Жаль, — говорит она. — Вещи очень милые.

— Фирма сама виновата, — замечает Тина. — Я сказала, что это безнадежно, а они все-таки прислали одежду. И теперь именно мне приходится отправлять ее обратно.

— И почему же они сами виноваты?

— Потому что прислали средние размеры. Кто тут будет их покупать?

Ли задумывается. Она гордится тем, что ее занятия привлекают мужчин и женщин разной комплекции.

— Не сомневаюсь, что вещи многим подойдут.

— Я не шучу. Женщины, которые занимаются йогой, ни за что не купят вещь «среднего» размера. Это же равносильно оскорблению. Слово «маленький» и то выглядит сомнительно. Пусть начинают с XXXS. Или даже с 4XS.

Ли думает: «Было время, когда это имело для меня смысл. Но к счастью, оно миновало».

Она заходит в кабинет и пытается сосредоточиться. Ее ожидает насыщенный день. Через двадцать минут — занятие, а потом она поедет домой, чтобы встретиться с Аланом и людьми из «Мира йоги» для предварительного обсуждения.

Ли привыкла готовиться к занятиям, делая пометки на карточках. Она записывает позы, которые намеревается пройти, и метафоры, которые хочет использовать, а иногда цитаты и отрывки из стихотворений, которые можно прочесть во время савасаны. Она училась йоге в Нью-Йорке, окончила медицинский колледж и вдобавок серьезно занималась танцами в студенческие годы. Но Ли не сомневается, что хорошим наставником ее делает странная способность взглянуть на человеческое тело и угадать степень напряжения и страха. Как правило, Ли не так уж много записывает, предпочитая держать приблизительный набросок урока в голове и делать лишь то, что кажется правильным по ситуации.

В студии сегодня всего восемь человек, в том числе Грациэла. Ли знает, что у девушки есть потенциал, но она даже не ожидала, что танцовщица окажется настолько старательной. Ли садится на пол перед учениками, кладет руки на колени и спрашивает:

— Есть у кого-нибудь проблемы или травмы, о которых мне следует знать?

В наступившей тишине Ли слышит внутренний голос: «У меня! У меня есть травмы, и ты должна о них знать. Позаботься обо мне! Измени привычную программу!» Но она изо всех сил старается заглушить его и говорит:

— Запомните, главные здесь — вы. Я присутствую лишь для того, чтобы направлять вас и помогать, если понадобится. Давайте начнем.


Под руководством Ли Грациэла проделывает восстановительные позы, то есть принимает определенное положение, притом не очень замысловатое, и очень долго остается в нем, в то время как остальная группа занимается чем-то другим (они двигаются!). Ли поглядывает на Грациэлу, чтобы убедиться, что девушка… восстанавливается. Самое странное заключается в том, что физически это едва ли не самые простые вещи из тех, что доводилось делать Грациэле в жизни. Но расслабиться и проявить терпение — до невозможности трудно.

Грациэла лежит на коврике, подсунув под бедра подушку, а под голову блок (то и другое установила Ли). Фактически она ничего не делает. Даже позу ей не позволили принять самостоятельно, потому что Ли манипулировала ее руками и ногами. Тем не менее лежать спокойно так трудно, что Грациэла готова расплакаться.

— Что бы ни приходило тебе в голову во время упражнения, — говорит Ли, — постарайся ни о чем не думать. Тревога? Грусть? Гнев? Это всего лишь мысли. Избавься от них. Они имеют власть над тобой лишь в том случае, если ты подчиняешься. Они паразиты, не способные существовать самостоятельно.

Грациэла начала подозревать, что Ли умеет читать мысли. Не раз она оценивала настроение и чувства Грациэлы вернее, чем гадалка на картах Таро, чьими услугами пользуется танцовщица.

— Помнишь «Волшебника страны Оз»? «Твоя магия здесь бессильна». Негативные эмоции? Страх? Отвращение к себе? Все это здесь бессильно. Освободись.

Грациэле не дает покоя Дарил — а точнее, то, что на самом деле произошло, когда она повредила сухожилие. Он толкнул ее, и она совершенно уверена, что это не случайность: его лицо странно исказилось за секунду до случившегося. Или же у нее просто разыгралось воображение? Может быть, Грациэла просто оступилась? Может быть, Дарил пытался помочь, как он и говорит? Грациэла ощутила боль в лодыжке и страх. При мысли о том, что ее карьера оказалась под угрозой, у девушки закружилась голова.

Ли подходит и кладет ладонь на талию Грациэлы. Одного прикосновения — теплого и ободряющего — достаточно, чтобы девушка расслабила плечи, которые до тех пор были напряжены. Она всем весом опускается на подушку. Ну ладно, думает Грациэла, я буду лежать на полу и отдыхать. Так странно видеть людей, которые занимаются физическими упражнениями (по крайней мере большинство) и при этом не соревнуются, не щеголяют своими умениями и не важничают, — у них даже не возникает такого желания. Отчасти это сбивает Грациэлу с толку. Неужели от нее больше ничего не требуется? Расслабиться? Утонуть? Забыть о своих мыслях?

Как только Грациэла задумалась об этом и ощутила безумную благодарность наставнице, у девушки потекли слезы. Прежде чем Ли, которая продолжала слегка давить ей на спину, успела спохватиться, танцовщица разрыдалась. По-настоящему. Отчего-то Грациэла достаточно доверяла Ли, чтобы не стыдиться.

— Тебе было больно? — спрашивает Ли после занятия.

— Нет, — отвечает Грациэла. — Мне почти не было больно всю прошлую неделю. Просто я слегка расчувствовалась.

Ли смотрит на нее с улыбкой, слегка склонив голову, как будто ждет большего. А может быть, она действительно способна прочесть мысли Грациэлы и сочувствует девушке. Ли потрясающе красива: чистая кожа, яркие глаза, изящное тело, — в ней ощущается внутренний огонь, и от нее трудно отвести глаза. Настоящая жительница Коннектикута (Стефани сказала, что Ли родом оттуда). Не то чтобы Грациэла знала хоть что-нибудь о Коннектикуте — она родилась и выросла в Лос-Анджелесе.

— Бывает, — говорит Ли. — И это совсем не плохо. Не сдерживайся. — Она касается волос Грациэлы и подмигивает. — Так ты быстрее вылечишься.

Грациэле хочется поговорить о Дариле, но ей уже и так неловко оттого, что она пользуется щедростью Ли. Она не собирается и дальше испытывать чужую доброту, взваливая на преподавателя очередную проблему.

Ли смотрит на часы и ненадолго задумывается.

— Черт, — говорит она. — Мне нужно бежать. Через полчаса я должна быть в школе; не хочу опаздывать.

— Давайте я вас подвезу, — предлагает Грациэла. — Ну пожалуйста.

— Тебе в ту же сторону?

— Не важно. Пожалуйста, разрешите.

До занятий йогой Грациэла никогда не бывала ни в Силвер-Лейк, ни даже поблизости. Они с Дарилом снимают мансарду в центре, в огромном старом доме, и жилье у них просторнее, чем у большинства друзей. Грациэла прожила там уже пять лет и позволила Дарилу переехать, когда один из его соседей по комнате женился. Предполагалось, что он поживет в мансарде два-три месяца, но у них завязался роман. Хотя Грациэле нравится классический блеск Лос-Анджелеса, она вынуждена признать, что Силвер-Лейк — очень гостеприимное и спокойное место.

Она водит старенький «вольво», который за двести долларов купила у подруги, уехавшей на восток. Грациэла даже не знает, сколько лет этой машине. Отпирая дверцу, она заглядывает в салон.

— Простите за бардак, — говорит девушка. — Мой бойфренд — диджей и обычно оставляет здесь всякое барахло в промежутках между выступлениями.

Она перебрасывает коробку с дисками на заднее сиденье. Может быть, она поторопилась, предложив Ли помощь?

— У меня двое сыновей, — отвечает та. — И это ты называешь бардаком?

— Да, но дети есть дети. Похоже, мой любимый лопал тут попкорн. Прошу прощения.

— Ты слишком строга к себе, девочка. Может быть, хватит?

Грациэле хочется извиниться и за это, но она все-таки удерживается.

— И давно вы с ним встречаетесь?

Грациэла рассказывает, пока они едут вокруг озера. Солнце отражается от серебристой поверхности воды, в воздухе висит теплая дымка. Рассказывая про Дарила — мать-наркоманка, парень сам пробился в жизни, у него большой талант и уйма обаяния, — Грациэла чувствует прилив гордости и любви, и в то же время девушке кажется, что она упустила нечто очень важное.

Когда они добираются до школы, Ли предлагает познакомить Грациэлу с детьми.

— Я бы с радостью, — отвечает та, — но нужно навестить маму. Раз уж мне нельзя репетировать, буду помогать ей по дому. У нее трудные времена. Мой отчим умер в прошлом году, и мама никак не может оправиться.

— Соболезную, — говорит Ли. — Грациэла, честное слово, я горжусь тем, как ты работаешь. Все будет хорошо, поверь. И у тебя замечательная машина. Даже несмотря на попкорн.

Когда Грациэла отъезжает, Ли звонит Стефани, но телефон по-прежнему выключен. Она второй день тщетно пытается связаться с ученицей, которая в обычное время буквально висит на телефоне. Ли начинает беспокоиться — ведь Стефани не появлялась в студии уже почти две недели.


— Так чем ты занимаешься в студии? — спрашивает Конор. — Это что-то вроде аэробики или тайбо?

— Лучше приходи и сам посмотри, — отвечает Кэтрин. Она смотрит на парня и улыбается, а потом прикусывает губу. Ей одновременно радостно и совестно оттого, что она с ним флиртует, совсем как школьница. Наверное, все дело в его грубоватой, подавляющей мужественности и невероятной застенчивости. Когда Конор заглянул в студию, чтобы вместе с Кэтрин выпить кофе, он сунул девушке руку для пожатия и сказал:

— У тебя классный велик.

Она отозвалась:

— А я-то думала, ты похвалишь мои ноги.

Конор вспыхнул, и его бледная кожа покраснела так, что почти слилась по цвету с волосами. Кэтрин решила, что это очаровательно, очень мило, особенно для человека ростом выше шести футов, и постаралась выставить себя с самой выгодной стороны.

— Только не говори, что твои бостонские подружки занимались йогой, — предупреждает она.

— Думаешь, у меня их было много?

— Я готова поклясться, что в свое время вы разбили не одно сердце, мистер Росс.

— Может быть, у меня самого оно разбито.

Он смотрит в никуда, и Кэтрин чувствует, что Конор не лжет. Лицо у него тоскливое, и девушка понижает голос:

— Именно поэтому ты и переехал в Лос-Анджелес?

— Начать с того, что мне надоел снег, — говорит он. — Один мой приятель перебрался сюда пару лет назад, и сначала я решил немного погостить… — Конор пожимает плечами. — Вот так и получилось.

— Тебе здесь нравится?

— Когда как…

— А, например, сегодня?

Конор смотрит на девушку большими синими глазами.

— Сегодня просто потрясающий день.

Услышав это от кого-нибудь другого, Кэтрин бы поморщилась. Но Конор говорит так искренне, что у нее сердце замирает. Из-за забавного бостонского акцента у него буквально все звучит как признание в любви, и открытый взгляд синих глаз внушает, что Конор — честный человек, который не способен солгать. Наверное, он думает, что Кэтрин не его поля ягода. Она встречалась с актерами и спортсменами, которые обращались с ней так, как будто оказывали большую услугу, идя на свидание, и с парнями вроде Фила, тоже совершенно чудовищными… Так приятно наконец оказаться рядом с человеком, который с интересом смотрит на тебя. К счастью, Конор пока что оценивает только внешность. Кэтрин понятия не имеет, как он отреагирует на ее прошлое, а потому лучше промолчать о некоторых вещах (например, о пятилетнем периоде ошибок и неверных шагов).

— Ты всегда хотел быть пожарным? — спрашивает она.

— Мне в детстве нравились большие машины, — отвечает Конор. — Когда я служил в Национальной гвардии, то научился их водить.

— Ты был в Ираке?

— Я, конечно, люблю отвечать на вопросы, — замечает Конор, — но пока что ты ничего не рассказала о себе. Я даже не знаю, откуда ты родом.

Большинство парней даже не подумали бы об этом спросить, но, услышав вопрос, Кэтрин смущается.

— Давай-ка прогуляемся до студии, — говорит она. — Я покажу, где работаю. Если будешь хорошим мальчиком, потру тебе спинку.

— Хороший мальчик не прочь сделать то же самое, — отзывается Конор и берет девушку за руку. У него огромная мозолистая ладонь, в которой тонет рука Кэтрин. — Пойдем. Сравним методику.

* * *

Ли условилась о встрече с людьми из «Мира йоги» дома, а не в студии. Она не хочет рисковать и давать пищу для сплетен, тем более что сама еще не решилась. Не вполне понятно, что ей собираются предложить. Алан приезжает и уезжает, привозит и отвозит детей, пытается поддерживать видимость нормального существования ради их обоюдного блага, но они не оставались наедине с тех самых пор, как он переехал к Бенджамину. Поход на выставку Гарта был самым долгим совместным времяпрепровождением — и посмотрите, чем оно закончилось. Ли чувствует себя на грани срыва.

Она оставляет близнецов в студии, где за ними присмотрит Баррет. Девушка твердит, что обожает детей, но ее одежда, прическа и голос наводят на мысль, что стажерке скорее нравится притворяться ребенком. Тем не менее она надежный человек, и вдобавок дети обожают возиться в студии. Потом Баррет пообещала отвести мальчишек на игровую площадку, чтобы они немного выдохлись.

Ли прибирает в гостиной, складывает игрушки в ящики и на нижние полки шкафов, стоящих по обе стороны камина. Именно он некогда навел Ли и Алана на мысль, что они просто обязаны купить это очаровательное маленькое бунгало, пусть даже пришлось просить у матери денег взаймы, чтобы выплатить первый взнос. Она наводит порядок ради людей из «Мира йоги», разумеется, а не ради Алана.

Ли бросает два одинаковых школьных рюкзака в кладовку, а когда оборачивается, то видит мужа, который стоит на пороге и обозревает комнату.

— Да, здесь относительный порядок, — говорит он.

— Ты меня напугал. Трудно было постучать?

— Прости, Ли, но пока что это и мой дом, как ты знаешь.

— Однако ты предпочел жить в другом месте. Поэтому я очень прошу тебя в следующий раз стучать.

Алан вздыхает и плюхается на кушетку. На нем ярко-синяя футболка и короткие спортивные штаны, которые Ли подарила мужу на день рождения, — они ему очень идут. Волосы собраны в хвост. К сожалению, Алан выглядит потрясающе. Как всегда. Давным-давно одна подруга Ли по медицинскому колледжу, смышленая, смелая и красивая русская девушка, обручилась с толстяком, который выглядел, мягко говоря, непривлекательно. «Выходи за некрасивого, — сказала Ирина с заметным акцентом. — Когда стоишь рядом с ним, кажешься красивее. И муж всегда будет тебе благодарен за то, что ты его выбрала».

Может быть, она и впрямь не ошиблась.

— Вот уж не знал, что ты такая злюка, Ли. Я же сказал: мне просто нужно немного времени и свободного пространства. Ты тут ни при чем.

— Да, но поскольку ты не можешь объяснить, в чем проблема, я чувствую себя слегка… неуютно. Мы ведь совсем недавно поженились, Алан. Я не могу быть ни при чем…

Меньше всего Ли хочется выходить из себя. Она тщательно избегала вспышки, как только муж вошел в комнату. Впрочем, коготок увяз — всей птичке пропасть.

— И потом, что это значит — «мне нужно свободное пространство»? Звучит как лозунг хиппи.

— Послушай, — говорит Алан. — Получилось так, что наша жизнь — точнее сказать, моя — обернулась иначе, нежели я ожидал. Однажды я проснулся и понял, что гармония нарушена, хотя внешне все вроде бы очень мило. Ты руководишь студией, и у меня нет буквально ни минуты свободного времени. «Построй еще одну кладовку». «Измени дизайн веб-сайта». «Трубы в туалете надо прочистить». Я бросил петь. Я посвящаю музыке слишком мало времени. Я превратился в чернорабочего, Ли. Такое ощущение, что я сижу в поезде, который сошел с рельсов. Мне пришлось уйти, чтобы немного отдышаться.

Ли пристально смотрит на него. Неужели дело именно в недостатке времени? Она готова смириться. Пусть Алан отдышится. Йога — ее призвание, возможность обратить целительские способности на благо людям… но даже Ли порой чувствует себя измученной.

Она замечает, что муж не смотрит ей в глаза.

Эгоисты вроде Алана думают, что им все сойдет с рук, поэтому даже не стараются правдоподобно лгать. Впрочем, они сами отчасти верят в то, что говорят, и порой бывают чертовски убедительны.

— В студии тебя любят, и ты это знаешь. Когда ты играешь, зал битком набит. Сошел твой поезд с рельсов или нет, но тебе, кажется, не приходится целый день ворочать уголь.

— Иными словами, ты платишь по счетам, а я должен быть безмерно благодарен?

— Ты преувеличиваешь.

И все-таки это правда. Пару лет назад Алан продал несколько песен на телевидение и до сих пор получает авторский гонорар. Но его недостаточно, даже чтобы заплатить за электричество.

— Можно поинтересоваться, когда ты собираешься вернуться?

— Давай не будем спешить, ладно?

— Похоже, у меня нет выбора.

Алан улыбается.

— Ты такая красивая в этом топике. Когда должны прийти наши гости?

— Прекрати, — просит Ли. Но улыбка мужа ей приятна, она до боли мечтает о том, чтобы немедленно заняться с Аланом любовью, и сердится, когда на крыльце раздаются шаги.


Люди из «Мира йоги», видимо, всегда ходят по двое. Как монашки, мормонские миссионеры и те приятные дамы, которые являются в студию и пытаются всучить ученикам «Сторожевую башню».

Пришли те же люди, которых Ли видела на занятии, — оба чистенькие и подтянутые. Один высокий и жилистый, с гладкими руками, на которых видны вены, другой маленький и крепкий — в юности, возможно, он занимался борьбой. Высокому меньше сорока, но волосы у него с проседью, они оттеняют красивое, без единой морщинки, лицо.

— Ого! — восклицает он, когда гости садятся у камина. — Домик просто прелесть. Хотел бы я здесь жить. Силвер-Лейк — замечательный район, вы согласны?

Так всегда говорят люди, которые не намерены никуда переезжать из Западного Голливуда.

— Да, отличное место, — соглашается Ли.

— Хотите соку? — предлагает Алан.

Высокий и Коротышка одновременно кивают, как будто каждый жест у них отрепетирован.

— Итак, Алан, — говорит Коротышка, — полагаю, жена передала вам наш разговор.

— Можно не повторяться, Чак, — намекает Высокий.

Удивительно наблюдать за тем, как они разговаривают, дополняя друг друга, и каждый в точности знает, когда нужно вступить. Они обмениваются заученными шутками (не смешными) и привычными банальностями, которые кажутся им очень забавными.

Высокий:

— Все мы знаем, в каком положении в нашей стране находится йога последние несколько лет…

Коротышка:

— Популярность растет как на дрожжах.

Высокий:

— Вот именно, Чак. Хорошо сказано.

Коротышка:

— И чем больше спрос, тем труднее маленьким студиям…

Высокий (демонстрируя тугие бицепсы):

— …которые всегда составляли ядро индустрии.

«Индустрии?» — думает Ли.

Коротышка:

— Они не в состоянии справиться с объемом.

Высокий:

— Не говоря уже о соответствии ожиданиям, особенно в таких местах, как Лос-Анджелес.

Коротышка:

— Люди хотят не просто занятий. Они ждут…

Высокий:

— …полноты ощущений.

Он произносит это слово с наигранной почтительностью, как будто раскрывая жизненно важный секрет, и Ли жалеет, что вообще открыла дверь. Они, возможно, разумные люди, которые всего лишь делают свою работу, но что-то в их елейных, заученных речах напоминает Ли презентацию Мэри Кей, куда ее много лет назад пригласила подруга. Высокий и Коротышка разглагольствуют еще несколько минут, расписывая все прелести корпоративного слияния. Они постоянно ссылаются на Жанетту и Фрэнка — видимо, хозяев компании. Ли напоминает себе, что излишняя разборчивость не поможет ей устроить близнецов в хорошую школу и не поможет Алану увериться в собственных способностях.

Алан, кажется, тоже не в силах слушать гостей, и впервые за несколько недель Ли чувствует, что они с мужем заодно. Может быть, позвать этих двоих и впрямь было хорошей идеей.

— И сколько вы хотите за студию? — спрашивает Алан.

Высокий и Коротышка внезапно замолкают и переглядываются. Видимо, этого нет в их сценарии.

— Нас не интересует помещение, — говорит Коротышка. — В «Мире йоги» нет ни одной студии меньше восьми тысяч квадратных футов.

— Сомневаюсь, Чак. По-моему, студия в Санта-Монике — только шесть тысяч.

— Может быть. Не знаю. Я всего лишь занимаюсь финансовой стороной.

— Жанетту и Фрэнка интересуете вы, Ли, — продолжает Высокий. — И вы, Алан. Мы хотим…

— …предложить вам эксклюзивный контракт.

— Возможно, вы слышали…

— …что Жанетта и Фрэнк гарантируют высокую заработную плату для всех сотрудников «Мира йоги».

— Они не стремятся к личному обогащению.

Не поворачиваясь, даже не глядя на мужа, Ли чувствует, что Алан напрягся.

— Но прежде чем перейти к деталям, — говорит Коротышка, — давайте обсудим некоторую информацию, которой вы с нами любезно поделились. У вас довольно эксцентрическая манера вести бухгалтерские записи, Ли.


Кэтрин пришла к Ли два года назад и через год сняла массажный кабинет. Ей нравится это место, здесь она чувствует себя защищенной от суровой реальности внешнего мира, но в то же время девушка словно утратила способность смотреть критически. Вот почему небесполезно привести сюда Конора — Кэтрин надеется взглянуть его глазами, как будто видит студию впервые.

В предыдущем воплощении это здание служило выставочным залом продавца ковров. Здесь было много свободного места, когда Ли и Алан купили магазин, — в те времена Силвер-Лейк еще не был престижным районом, а Алан только что продал свою песню продюсерам фильма. Алан и Ли сняли ковровое покрытие (Кэтрин видела фотографии студии до и после ремонта), внизу обнаружился деревянный пол, и Алан привел его в порядок. Почему он не стал профессиональным плотником — загадка для Кэтрин, ведь у него это отлично получается и, кажется, порой даже доставляет ему удовольствие. Первое, что замечаешь — особенно при солнечном свете, — теплый медовый цвет полов.

— Очень красиво, — говорит Конор. — У меня в бостонской квартире были такие же. Страшно подумать, как я навредил своим легким, пока шлифовал их и покрывал полиуретаном.

— Я так и думала, что ты из тех парней, кто любит работать руками.

— Мне нравится быть занятым. Если у тебя достаточно дел, некогда заниматься глупостями.

Интересно, как его понимать? Если люди говорят, что им некогда заниматься глупостями, обычно это значит, что некогда они потратили значительный отрезок времени именно на это. Если Конор похож на большинство бостонских ирландцев, то, вероятно, провел немало вечеров в спортивных барах и ввязался не в одну уличную драку после закрытия. Но в нем ощущается нечто мягкое (и невероятно сексуальное), невзирая на рост и силу; проще представить, как он разнимает драку, а не начинает ее.

— Тебя тянет заниматься глупостями? — спрашивает Кэтрин.

— Ты задаешь слишком много вопросов.

— Да. Дурная привычка. А ты уклоняешься от ответов.

Он подмигивает и обнимает девушку за талию.

— Ну и где ты творишь чудеса?

— Сначала давай я покажу тебе студию.

За столиком в вестибюле сидит Хлоя и во весь голос разговаривает по мобильнику. Она ведет самый ранний класс, в семь утра, трижды в неделю. По выходным Хлоя работает барменом в клубе в Западном Голливуде, а в колледже учится на риелтора. Потрясающая смесь интересов и профессий, но они каким-то образом укладываются в голосе Хлои. Она прекрасный преподаватель, у нее преданная группа учеников, любителей вставать на заре, хотя во время занятий она слегка перегибает палку по части метафор, явно почерпнутых из других областей ее жизни. «Перегнитесь в поясе и опустите туловище… пусть оно стекает по ногам, как теплая темная жидкость, которая течет по кубикам льда, медленно растворяя усталость и напряжение… Отведите плечи назад, разверните грудную клетку, представьте, что вы открываете дверь и приглашаете всю вселенную войти. Я называю эту позу — «гостеприимный дом»». Сначала у Хлои был парень, потом девушка, теперь она одна. Настоящая бисексуалка, которая влюбляется, не отдавая предпочтения ни одному из полов. С одной стороны, подобное мировоззрение упрощает жизнь, с другой — невероятно усложняет.

Странно, что сейчас она здесь, но вклиниться в речь Хлои невозможно — судя по всему, она активно обсуждает что-то с матерью. Эта дама, которая время от времени появляется в студии, — одна из тех одержимиц, которые сперва прикидывают, чего ты стоишь, прежде чем заговорить с тобой. Тем не менее она достойна уважения как хозяйка преуспевающего бизнеса. Она больше похожа на сестру Хлои, и иногда Кэтрин завидует их близости. Она не общалась с собственной матерью по душам уже шесть лет.

Конор выглядит здесь до смешного неуместным, он сутулится, как будто ему страшно, — мужчины часто ведут себя так, когда впервые переступают порог студии.

— Отличное место, — говорит он. — Ну, покажите мне свои фокусы, леди.

— Никаких фокусов, мистер Росс. Это называется «позы». Ну или «асаны», если хочешь выпендриться.

Сказав это, Кэтрин опускается на пол, без особого труда удерживая вес тела на предплечьях, потом упирается ступнями в пол и глубоко прогибается назад. А затем, просто потому, что не может удержаться от соблазна, делает несколько шагов на руках и медленно принимает исходное положение.

— Ого! — Конор смеется и шутливо заслоняет глаза. — Только не повторяй, ты меня до чертиков напугала!

— Такого здоровяка? Ну, не трудно же тебя напугать.

И тут же, словно в наказание за хвастовство, в доказательство того, что жизнь полна непредсказуемых мелочей, Кэтрин спотыкается на ровном месте. Конор немедленно оказывается рядом и удерживает девушку за плечи.

Кэтрин пристально глядит на него.

— Я это сделала нарочно, — говорит она. — Чтобы проверить, сумеешь ли ты поймать.

— У меня хорошая реакция, — заверяет парень. — Очень приятно убедиться, что ты тоже человек. Когда ты тут изгибалась, я уже начал сомневаться.

— О, я стопроцентный человек. Ты даже не представляешь насколько.

Руки Конора скользят вниз, на талию девушки, и она не спешит отстраняться.

— Я тоже… — произносит он.

Честно говоря, это очень глупо. Они почти не знакомы, Кэтрин его не знает. Но она видит в красивых глазах Конора искренность и честность и ощущает прилив радости («Добро пожаловать в мою душу, Вселенная!»), которую не испытывала уже давно.

— Я надеюсь, — отзывается Кэтрин.

Парень наклоняется и целует ее в губы, крепко обвив руками, и Кэтрин благодарно вздыхает — совсем как после десяти «приветствий солнцу» подряд.

Она настолько поглощена происходящим, что негромкий стук кажется ей исходящим из собственного сердца. Но это Хлоя стучит в стеклянную дверь студии. Кэтрин встречается с подругой взглядом, и та протискивается в щелочку.

— Э… простите, что помешала, но через полчаса у меня занятия.

Кэтрин смеется.

— Не беспокойся, мы сейчас уйдем. Мистер Росс — мой клиент. У нас сугубо профессиональные отношения…

— Да, я вижу.

— А где Баррет? — спрашивает Кэтрин. — Я думала, она сегодня дежурит.

— Она присматривает за близнецами. Баррет повела их в парк и попросила меня посидеть за столом. Кажется, у Ли и Алана какая-то деловая встреча. Они не объяснили.

Кэтрин чувствует, как в животе что-то обрывается. У нее сильнейшее предчувствие, что тут не обошлось без «Мира йоги».

— Ли не сказала, когда вернется?

— Она обещала позвонить. Все это слегка загадочно…

С точки зрения Кэтрин, никакой загадки нет.


Поскольку Ли рекомендовала танцовщице побольше покоя, Грациэла стала чаще навещать мать, живущую в Дуарте. В зависимости от времени суток у девушки уходит на дорогу от часа до полутора. Не то чтобы ей нравилось париться в машине, но она по крайней мере двигается, а не торчит дома, ругаясь с Дарилом и изо всех сил стараясь соблюдать диету. Если она, в довершение прочих бед, начнет набирать вес, то станет по-настоящему несчастной.

Грациэла убеждает себя, что это главная причина, по которой она проводит время с матерью, но есть и другие поводы. Восемь месяцев назад ее отчим умер от рака легких, и мать, которая никогда не отличалась особой жизнерадостностью, погрузилась в депрессию. Почти целый день она сидит перед телевизором, смотрит мыльные оперы и комментирует по-испански реплики героев.

Грациэла решила постепенно наводить порядок в материнском жилище — по комнате за раз. Когда наконец весь дом будет прибран, матери, возможно, станет лучше и она оценит усилия дочери. Несмотря на больное сухожилие, убираться гораздо проще, чем сидеть с матерью и слушать попреки — Грациэла, мол, одевается и выглядит как шлюха, она непременно попадет в ад… Мать хочет, чтобы девушка нашла работу, бросила танцы — она равняет их со стриптизом — и вышла замуж. У Грациэлы двое братьев, которые в материнских глазах непогрешимы. Может быть, если бы они навестили бедняжку хоть раз, она бы слегка приободрилась. Грациэла сомневается, что кто-нибудь из них побывал у матери со дня похорон. И это непростительно, потому что оба заняты далеко не круглые сутки.

Она убирает моющие средства в кухонный шкаф и выходит на маленькую застекленную веранду, где мать проводит почти целый день.

— Мне пора, мама, — говорит Грациэла. — Не хочу попасть в пробку.

Мать кивает, не отрываясь от экрана, и говорит:

— Esta mujer es una mentirosa[4].

Она считает, что на телевидении все врут. Может быть, мать в чем-то права, а может быть, просто отрицает все подряд и чувствует себя жертвой глобальной несправедливости.

— Сегодня я убралась в гостевой, — говорит Грациэла. — И в кладовке. Я отвезу старую одежду Геберто в приют для бездомных.

— Я просила убрать в моей комнате, — замечает мать. — Ты никогда меня не слушаешь.

Может быть, именно йога стала причиной тому, что в последнее время Грациэле удается пропускать мимо ушей большую часть подобных комментариев. «Нельзя контролировать действия других людей, но можно управлять своей реакцией».

— На следующей неделе я приведу в порядок твою комнату, ладно, мама? Я привезла еду и положила в морозилку. Нужно только разогреть в микроволновке.

Мать медленно переводит взгляд на девушку.

— Ты никогда не научишься готовить.

Грациэла наклоняется и целует ее в лоб.

— Увидимся на следующей неделе.

В Дуарте улицы похожи одна на другую, не заблудиться почти невозможно, хотя она бывала здесь много раз. Грациэла сворачивает не туда и оказывается в маленьком бедном районе, самом мрачном из всех, что она когда-либо видела. Ослепительно светит солнце, горячий ветер разметает мусор, за домами маячит очередной огромный торговый центр. Грациэла понятия не имеет, как отсюда выбраться. Но она не поддастся. Не уступит искушению, не позволит материнской усмешке перечеркнуть успехи, которых она добилась.

Грациэла делает глубокий вдох и мысленно возвращается по собственным следам, пытаясь сообразить, как выехать на шоссе. Вернувшись в город, она решает вновь позвонить Стефани. Но мобильник у той выключен, и Грациэла слышит автоответчик. Будь у них общие знакомые, она расспросила бы их, но они не очень близки и Грациэла не знает, с кем дружит Стефани. Где-то в недрах мобильника у девушки сохранен ее адрес. Единственный возможный вариант — заехать лично и выяснить, что случилось.


Стефани живет в Свитцере, неподалеку от Мелроуз. Хотя Грациэла родилась и выросла в Лос-Анджелесе и не должна была бы питать иллюзий, она всегда считала, что люди, занятые в киноиндустрии, хорошо зарабатывают и живут в окружении гламурных побрякушек, недоступных простым смертным. Особенно такие, как Стефани, которая вечно намекает на знакомства со знаменитостями. Она не хвастает — просто ей нравится такая жизнь.

Грациэла нашла в Интернете информацию о «Лучах надежды» вскоре после знакомства со Стефани. Ей понравилась очередная любовная история, которая хорошо заканчивается. Речь шла о протестантской семье со Среднего Запада — нечто весьма далекое от Грациэлы, — но девушка приняла близко к сердцу неудавшиеся отношения героини Эллен Пейдж и ее матери и много дней не могла выбросить фильм из головы. Грациэла привязалась к Стефани именно потому, что картина ее растрогала. Судя по всему, Стефани сама написала большую часть сценария; нельзя хотя бы немножко не восхищаться человеком, который способен создать произведение, вызывающее столько эмоций. Для этого нужен талант.

Поэтому Грациэла удивлена, увидев обыкновенный трехэтажный дом из белого кирпича. Во дворе буйно разрослись гибискус и бугенвиллея. Грациэла вновь звонит Стефани по мобильному, наперед зная, что та не ответит, — и разумеется, никто не берет трубку.

— И дверь она тоже не откроет, — бормочет Грациэла, но все-таки выходит из машины.

Она звонит, и, конечно, ответа нет. Грациэла думает: нужно позвонить еще несколько раз, — но такая настойчивость кажется ей слишком грубой, пусть даже она напрасно проделала долгий путь. Грациэла стоит на улице еще минуту, пытаясь собраться с духом. Не исключено, что Стефани просто нет в городе или она занята подготовкой важных встреч. А может, увидела на экране мобильника номер Грациэлы и не стала отвечать. Но в любом случае непонятно, почему телефон выключен, а папка входящих переполнена. И Грациэла абсолютно уверена, что звонка в квартире не слышно. Она это чувствует. Иногда у нее пробуждается сверхъестественное, хотя и необъяснимое чутье.

Уже собираясь уходить, Грациэла замечает через стекло молодую светловолосую женщину, которая спускается со второго этажа. Женщина открывает дверь, и Грациэла с испугом понимает, что незнакомка далеко не молода. Точнее сказать, очень стара. Светлые волосы, отливающие золотом, уложены в огромный пучок и густо залиты лаком. Если это парик, то не слишком убедительный. Лицо у женщины без единой морщинки, но грудь и руки (на ней топик, поэтому большая часть торса открыта) испещрены веснушками и напоминают смятую простыню. Украшений так много, что невозможно понять, где заканчивается один браслет и начинается другой.

— Вы кого-то ищете? — спрашивает женщина. Любезно, но в то же время подозрительно.

— В этом доме живет моя знакомая, но она не отвечает на звонки.

— Может быть, просто вышла, — говорит старуха еще более подозрительно и поворачивается, чтобы убедиться, что дверь за ее спиной заперта, и Грациэла замечает коврик для йоги, переброшенный через плечо.

— Отличный коврик. Я сама недавно начала заниматься йогой.

Женщина оживляется и тут же вступает в разговор.

— Очень рада за вас, милая. И ни за что не бросайте. Я занимаюсь йогой уже двадцать лет, вот почему я в такой отличной форме. — Она сгибает дряблую руку. — Бикрам-йога, четыре раза в неделю. Сейчас я вешу столько же, сколько в двадцать лет. Как вы думаете, сколько?

Грациэла не собирается вступать в игру.

— Я плохо умею угадывать, — признается она.

— Сто два фунта. Сто три, когда ожидаю менструации.

Менструации?!

— Никто не верит, когда я говорю, что мне сорок семь.

Грациэла, честно говоря, тоже не поверила бы. Скорее семьдесят четыре.

— Моя знакомая, которая живет здесь, уговорила меня попробовать, — объясняет она. — Она давно занимается йогой.

Женщина поправляет спутанную массу ярких бус.

— Мне предлагают получить сертификат преподавателя, но где же взять время?.. Между прочим, у меня три дочери, которых я уже давным-давно пытаюсь приучить к йоге, но им совершенно неинтересно. Они учатся в частной школе. Это так дорого!

— Мою подругу зовут Стефани Карлсон. Вы ее не знаете?

— Стефани? Она живет рядом со мной. Приглашает в свой фильм, но меня уже тошнит от съемок. Слишком много волнения. Впрочем, я ее люблю. Слава Богу, она порвала со своим парнем.

— Правда? — Грациэла знакома со Стефани четыре месяца, и та ни разу об этом не обмолвилась. Может быть, у них не было ничего серьезного.

— Да. Когда он жил тут с ней, она так радовалась, что больно было смотреть. Лично я с мужчинами покончила. И поверьте, вовсе не потому, что никто не предлагает. Но отец моих дочерей был последним. Он бросил меня ради женщины постарше, представляете?

— Вы видели Стефани в последнее время? Она не отвечает на звонки.

— Я ее уже несколько дней не видела.

— Может быть, она уехала? В отпуск или еще куда-нибудь…

— Я не лезу в чужие дела. У меня своих хватает. Например, йога. В сорок два года я наконец научилась думать о себе.

Если так пойдет и дальше, она скоро превратится в подростка. Если собираешься соврать насчет своего возраста, то по крайней мере запомни цифру, с которой начала.

— Вы не знаете, кому из ее знакомых можно позвонить? — настаивает Грациэла.

— А вы любопытны. Хорошенькая, но любопытная. Нет, я никого не знаю. Но вот что я вам скажу. Если Стефани не появится в ближайшее время, я позвоню домовладельцу. Запах, который идет из ее квартиры, просто невыносим.


Кэтрин включает маленький ароматизатор в массажном кабинете.

— Лаванда или бергамот?

Конор сидит на краешке массажного стола и пристально наблюдает за девушкой.

— Эта дама, Ли, — хозяйка студии? — спрашивает он.

— Да. И мне нравится, что ты зовешь ее дамой. Так говорят в Бостоне?

Конор подмигивает. Видимо, он решил больше не отвечать на вопросы Кэтрин, и между ними завязывается взаимная игра. Разумеется, если вообще возможна какая-то взаимность.

— Вы хорошо ладите?

— Не считая мелких разногласий. Я считаю Ли своим лучшим другом. Раз уж тебе все равно, включу бергамот.

— Давай. Понятия не имею, что это такое. Я плохо воспринимаю запахи.

— Тебя слишком часто били в нос? И для массажа положено снять рубашку.

— Ты первая. Иначе я буду смущаться и бояться.

— Да брось. Ты просто хочешь увидеть мою грудь.

— Хочу. Но не прямо сейчас. У нас ведь профессиональные отношения. Я выйду, а ты приготовишься.

Кэтрин расстегивает блузку, вешает ее на стул и рассматривает себя в зеркале. Она понимает, что раньше использовала мужчин, пытаясь найти оправдание собственным поступкам, почувствовать себя привлекательной, желанной, даже любимой. Распространенный синдром среди женщин, которые подвергались жестокому обращению в детстве. Некоторые утешаются тем, что не одиноки в своих ошибках, но Кэтрин всегда ненавидела предсказуемость, не хотела поступать «как все», не хотела признавать, что ее жизнь раз и навсегда определена жестокостью отчима. Кэтрин нравилось считать себя неповторимой.

Как ни странно, но во время сексуальной «спячки», в которую девушка погрузилась после истории с Филом, она с особой остротой ощутила собственную привлекательность. Наверное, именно этого и следовало ожидать. Кэтрин изрядно поработала над собой, живот у нее стал плоским, а мышцы упругими. Если Конору нравится большая грудь, он разочаруется, но впервые в жизни Кэтрин начала ценить то, что у нее очень пропорциональное тело. Грудь не плоская, бедра не слишком широкие, исчезла тысяча недостатков, которые она вечно у себя находила. Все в порядке. А главное, занимаясь у Ли, Кэтрин научилась радоваться вещам, которые способно проделывать ее тело, несмотря на многочисленные испытания, которым его подвергали окружающие, начиная с отчима и заканчивая ею самой. Она перестала постоянно думать о том, как оно выглядит со стороны.

В дверь стучат, и она ложится на стол, лицом вниз, отчасти жалея, что они сейчас не у нее дома. Ей нравится эта маленькая игра. Может быть, они даже несколько раз сходят на свидание. И отсчет пойдет с сегодняшнего дня! Конор заходит и осторожно притворяет дверь.

— Готовы к сеансу массажа, мисс… э, я не знаю твоей фамилии.

— Бродски, — отвечает Кэтрин.

— Еще одна ирландка, — иронически отзывается Конор.

— Только с одной стороны. Догадайся сам, с какой.

Его руки касаются спины девушки, и Кэтрин ощущает прилив тепла. Конор прижимает ладони к талии «пациентки» и начинает большими пальцами разминать тело вдоль позвоночника. Или он действительно учился, или отличается чудесной проницательностью. Когда он добирается до плеч, Кэтрин настолько спокойна и расслабленна, что уже ни о чем не волнуется. Если студия закроется, она всегда сможет найти другое место для массажного кабинета и посещать занятия Ли, где бы они ни проходили.

Конор принимается массировать шею. Кэтрин ощущает на спине его теплое дыхание, а потом — легчайшее прикосновение мужской щетины к своей коже.

— Кто тебя этому научил? — спрашивает она.

Он придвигается ближе и шепчет:

— Я совершенствуюсь в процессе.

— У вас отлично получается, мистер Росс.

— Рад, что понравилось. Какие интересные татуировки.

— Они ведь тебя не отпугнут?

— Я смелее, чем ты думаешь, Бродски. А ты, по-моему, лучше, чем хочешь казаться.

— Хотела бы я, чтоб так оно и было, мистер Росс. Честное слово.

В сумке у Кэтрин звонит мобильник.

— Ответишь? — спрашивает Конор.

— Это всего лишь Ли, мой вроде-как-босс.

— В таком случае обязательно ответь.

— Если ты пытаешься сделать из меня честную женщину, лучше перестань.

— Я ничего не пытаюсь сделать, — шепчет Конор. — Я просто хочу, чтобы ты села, и тогда я увижу твою грудь.

* * *

— Значит, вы хотите сказать, что кто-то таскает из студии деньги? — спрашивает Алан.

Коротышку из «Мира йоги» зовут Чак, а Высокого — Дэвид. Поскольку шутки закончились, Ли полагает, что лучше даже в мыслях называть их по именам. Чак вскидывает руки, словно заслоняясь от удара.

— Ну что вы! Никто ни слова не сказал о воровстве.

— Мы просто говорим, что кое-где концы с концами не сходятся.

Алан встает и начинает расхаживать по комнате. В течение многих лет он попрекал Ли ее манерой пускать некоторых учеников бесплатно и давать помощникам чересчур большую свободу в финансовых вопросах. До сих пор Ли думала о деньгах в терминах «мало» и «достаточно». Подробности никогда ее не интересовали, не казались важными. Ли знает, что подобный взгляд на вещи нелеп и неблагоразумен, но в то же время искренне полагает, что мир стал бы приятнее и лучше, если бы все усвоили ее точку зрения.

— Признаю, я небрежно обращаюсь с деньгами, — говорит она. — Но доступ к кассе есть только у меня и Кэтрин.

У Алана, несомненно, иное мнение.

— Господи, Ли. Я предупреждал, что от девчонки будут неприятности. Она наркоманка! Нельзя давать такому человеку ключи от кассы!

Ли хочется напомнить, что Кэтрин уже не первый год воздерживается от наркотиков и что ее добродетели с лихвой искупают прошлые ошибки, но она знает, что это приведет к взаимному обмену упреками и неприятной, мелочной ссоре.

— Кэтрин — моя подруга, Алан, и я не хочу, чтобы ты так о ней отзывался.

— Моя жена готова принять в студию любого бродягу, — объясняет Алан.

Чак и Дэйв поворачиваются к нему, кивают, и Ли понимает, что ей предстоит обороняться одной против троих.

— Правда? — уточняет Дэйв.

— Да, — отвечает Алан. — Всякую уличную шпану, которую можно, с ее точки зрения, направить на путь истинный. Нет денег? Не проблема, что-нибудь придумаем. То есть заплатим из нашего кармана.

— Я не принимаю уличную шпану, — вмешивается Ли. — Эти люди — мои друзья и ученики. Да, порой я закрываю глаза на неуплату, если у них трудные времена. Добрая воля и верность — лучшая награда. И кстати, до сих пор я сводила концы с концами каждый месяц, с самого первого дня, в течение пяти лет.

Интересно, что сказали бы ее ученики, если бы присутствовали при разговоре. На каждом занятии Ли внушает им, что нельзя позволять окружающим манипулировать тобой, а теперь сама реагирует на раздражители. Но она понимает, что согласилась заключить контракт, не зная ни единой подробности, лишь бы защитить самолюбие Алана, в то время как он продолжает по-ребячески срываться на жену. Под красивой внешностью, бахвальством и напускной смелостью скрывается беспомощный ребенок, и поэтому Ли так влечет к мужу. В конце концов, внутренняя уязвимость и есть самая приятная черта Алана. Странно, что именно он критикует Ли за желание помогать ближним.

— Может быть, вернемся к обсуждению контракта? — предлагает Ли. — Я думала, вы собираетесь купить мою студию.

Гости вновь возвращаются к проверенному сценарию, становятся Высоким и Коротышкой. Им приятно ощутить под ногами почву.

Высокий:

— Наши сотрудники посещают студии по всему городу…

Коротышка:

— …и надо сказать, скидок им не предлагают. Ха-ха.

Высокий:

— Да уж. Хотя некоторые из них и похожи на бродяг, Ли. Но так или иначе, мы согласны, что у вас… своеобразный стиль.

Коротышка:

— Эклектический.

Высокий:

— Ровный. Вы вышли за границы физического, объединили множество традиций и методик, присоединили к ним духовный элемент.

Коротышка:

— Занятия проходят в сдержанном, классическом духе, и это редкость.

Высокий:

— Иными словами, вы нужны Жанетте и Фрэнку.

Коротышка:

— И вы тоже, Алан.

Высокий:

— Сейчас мы к этому перейдем. Вы способны привнести в «Мир йоги» кое-что, чего нет у нас, Ли. А взамен получите то, чего нет у вас, — возможность преобразить жизнь тысяч людей. Десятков тысяч — как только вы начнете обучать других преподавателей.

Коротышка:

— И мы позаботимся о финансовых вопросах. Черт возьми, мы понимаем, что не у всякого человека это сильная сторона. Вы будете получать стабильную оплату. Плюс медицинская страховка для всей семьи.

Высокий:

— Жанетта и Фрэнк гарантируют медицинскую страховку каждому сотруднику, который имеет на нее право.

Коротышка:

— Вам ничего не придется делать, только сосредоточиться на том, что вы любите и умеете. Полагаю, именно об этом вы всегда мечтали.

«Спасибо, что разъяснили», — думает Ли. Впрочем, они не ошиблись.

Высокий:

— Ваша методика будет охраняться авторским правом. Никто не сможет преподавать по ней или использовать ваше имя — если только не пройдет обучение у вас.

Коротышка:

— Шестинедельный курс для преподавателей. Семьдесят два часа в общей сложности. Сорок восемь тысяч долларов.

Высокий:

— «Медитасана "Глубокий поток"».

Неплохое название.

— И в чем же подвох? — уточняет Ли.

Подвох есть всегда, когда имеешь дело с грабителями. Почему бы не открыть карты прямо сейчас?

Гости переглядываются, и Высокий говорит:

— Это эксклюзивный контракт. Вы сможете преподавать только в «Мире йоги».

Коротышка:

— И разумеется, нам будут принадлежать права на «Глубокий поток».

Высокий:

— По-моему, все очевидно. Если в итоге появится книга или учебный фильм…

Коротышка:

— Но давайте не будем на этом зацикливаться.

«Права», как и деньги, — вещь, о которой Ли никогда особенно не заботилась. Юридическая болтовня не имеет никакого отношения к реальному миру и к проблемам повседневной жизни, которые заботят ее больше всего. Изо всех сил пытаясь подавить тщеславие, Ли все больше уверяется, что в ее методе и впрямь есть нечто необычное, возможно, даже уникальное. У других преподавателей ученики нередко получают травмы или заучивают позы как попало, от чего больше вреда, чем пользы. Она уже подумывала о том, чтобы официально зарегистрировать свою методу, но никогда не относилась к этому чересчур серьезно.

Ли смотрит на Алана. Он откинулся на спинку дивана, руки сложены на груди. Отчего-то красивая одежда и блестящие волосы теперь выглядят нелепо. Сплошная форма и никакого содержания. Но Ли не в силах побороть желание позаботиться о муже — глупо это или нет, но ей нестерпима мысль о том, чтобы оставить его.

— А как насчет Алана? — спрашивает она. — Вы сказали, что он вам тоже нужен.

— Разумеется, — отвечает Коротышка. — Мы наблюдали за вами в студии, Алан. Вы потрясающий музыкант.

— Просто невероятный, — подхватывает Коротышка.

— На занятиях, где звучит живая музыка, всегда полно желающих, — соглашается Ли.

— Вот именно. Жанетта и Фрэнк уже давно ищут человека, который будет сопровождать некоторые занятия музыкой. По-моему, они его уже нашли — и это вы.

— Они бывали в студии? — спрашивает Алан.

— Нет. Конечно, нет.

«Конечно, нет»?

— Но…

— Мы предпочитаем не обсуждать их личную жизнь с сотрудниками, — предупреждает Высокий, посмеиваясь. — Думаю, вы меня понимаете.

Коротышка:

— Суть в том, что у нас есть очень приятное предложение и для Алана.

Высокий:

— Как только мы договоримся с вами, Ли.

Звонит мобильник. Ли смотрит на экран. Номер незнакомый.

— Простите, — говорит она, — но я должна ответить. У меня двое детей, и они сейчас с няней.

— Близнецы… — Высокий кивает. — Ну разумеется.

— Ли, простите, что побеспокоила, — раздается испуганный хриплый шепот в трубке. Голос знакомый, но Ли не сразу его узнает. — Мне дали ваш телефон в студии. Это Грациэла.

— Здравствуй, Грациэла. Я сейчас занята, поэтому…

— Простите, Ли, но я не знала, к кому еще обратиться. Я сейчас дома у Стефани.

— Все в порядке?

— Нет. Нужна помощь.


— Запах? — переспрашивает Грациэла. — Какой запах?

— Я уже сказала, что не лезу в чужие дела, — отвечает старуха. — И все же я бы не назвала его приятным или полезным для здоровья. У нее кошки. Может быть, это из-за них. Но нужно как-то решить проблему…

Кошки. Стефани о них не рассказывала. У Грациэлы одно время жили две кошки, но у Дарила аллергия, поэтому пришлось отдать животных в добрые руки, когда он к ней переехал. Кошек забрала очень приятная семья, но Грациэла так грустила, когда везла Марту и Читу в Пасадену, что теперь предпочитает об этом не вспоминать.

— Домовладелец живет здесь же? — спрашивает она.

— Раньше жил, но потом пришлось слегка сократить расходы. Теперь он приходит три раза в неделю. Знаете, однажды мне предложили вложить деньги в «пирамиду» Берни Медоффа, но я посмотрела на эти цифры, все сразу поняла и сбежала.

— Э… хорошо.

Грациэла знает, что единственный способ обвести болтливую жилицу вокруг пальца — сыграть на ее тщеславии. Возможно, старуха слегка не в своем уме, но сейчас только она поможет Грациэле попасть в дом.

— Кстати, мне всегда было интересно, — говорит девушка, — можно ли оставлять на себе украшения, когда занимаешься «горячей» йогой. Браслеты, наверное, буквально раскаляются. Но если они дорого стоят, куда вы их денете, если снимете?..

— Я рада, что вам они нравятся. У вас хороший вкус. А мои дочери говорят, что я похожа на проститутку. Ну и язычок у современных девушек! Я никогда не снимаю украшения. Бикрам мне не позволяет. Он говорит, что я прибавляю студии шика.

— Несомненно.

В этой женщине и впрямь есть своеобразный шик — хотя и доведенный до абсурда. Разглядев поближе спутанную массу бус и браслетов, Грациэла хвалит украшения и достигает желанного эффекта. Поболтав несколько минут, она просит старуху впустить ее в дом, чтобы лично постучать к Стефани. Женщина рассматривает Грациэлу, как будто пытается угадать, не спрятано ли у гостьи оружие, а потом соглашается.

— Но я пойду с вами. Не хочу нести ответственность за взлом.

— Кстати, меня зовут Грациэла.

Женщина возится с массивной связкой ключей. Браслеты, цепочки и десятки брелоков звенят при каждом движении. Даже если она и услышала слова девушки, то не выказала никакого интереса. От этого звяканья Грациэла начинает нервничать еще сильнее.

— Боже, сколько ключей.

— Я их коллекционирую. Они приносят удачу, хотя и не сразу найдешь нужный.

Оказавшись внутри, Грациэла чует запах чеснока в коридоре. Женщина говорит:

— Хм… похоже, Генриетта снова жарит цыплят. А вот и квартира Стефани.

Из-под двери сочится неприятный запах, отчасти заглушенный чесноком. Смесь гниющего мусора и кошачьей мочи. Грациэла осторожно стучит в дверь и прикладывает ухо к металлу. Изнутри не доносится ни звука. Она стучит еще раз, уже громче. Ничего. Женщина подходит к Грациэле и оттирает ее в сторону.

— Ничего у тебя не получится, — заявляет она и барабанит так громко и настойчиво, что выглядывает кто-то из соседей.

— Стефани! — кричит она. — Стефани! Это Билли, открой. Нужно поговорить.

Никакого ответа. Но старуха невозмутимо продолжает:

— Это Билли! Стефани, открой, или я позову хозяина!

Слышится бряканье цепочки, и дверь распахивается. Прежде чем Грациэла успевает увидеть Стефани, ее охватывает волна теплого, застоявшегося воздуха. Нестерпимо пахнет кошачьим туалетом — и спиртным. В коридор вальяжно выходит тощий рыже-черный кот, а потом на пороге как ни в чем не бывало появляется Стефани.

— Грациэла, ты что тут делаешь?

Она говорит с трудом, как будто во рту у нее пересохло, и слова звучат невнятно.

— Тебя несколько дней не было, и я забеспокоилась, — отвечает девушка.

Короткие волосы Стефани сбились, глаза покраснели и опухли. На ней невероятно грязная футболка и старые черные спортивные штаны, сплошь в крошках и кошачьей шерсти.

— Я работаю, — бормочет Стефани. Это самая неубедительная ложь из всех, что доводилось слышать Грациэле.

— Да, я так и подумала. Знаю, что у тебя много дел. Можно зайти?

Но прежде чем Стефани успевает ответить, Билли первой протискивается в квартиру. Грациэла, набравшись смелости, следует за ней. Квартира выглядит не лучше, чем ее хозяйка, — повсюду валяются газеты и обертки из-под еды, на кофейном столике у телевизора стоит несметное количество винных бутылок. На кушетке — груда одеял и смятых простыней (видимо, Стефани там спит). Телевизор работает без звука. Стефани смотрит «Лучи надежды».

В центре комнаты — груда кошачьего наполнителя, как будто Стефани не сумела насыпать его в лоток и просто вывалила на пол.

Миниатюрная серая кошечка выскальзывает из-под кушетки и трется о ноги Грациэлы. Девушка наклоняется и берет малютку на руку.

— А, Марлен, вот где ты, — говорит Стефани. — Я ее искала. Прости, что не успела сегодня прибраться. Я говорила по телефону, а потом собиралась заняться йогой.

Когда Стефани появлялась в студии в последний раз? Неужели всего две недели назад? Женщина пережила настоящий крах, и это очевидно. Грациэлу мутит. Она сажает котенка на плечо и трется лицом о серую шерстку, чтобы успокоиться.

— Стефани, я не… Что случилось? Как ты…

Но у Стефани такой неживой взгляд и она столь явно не сознает происходящее, что Грациэла понимает: подруга не ответит, даже если удастся внятно задать вопрос. Билли усаживается в кресло, которое можно счесть относительно чистым.

— Отличное кресло, — заявляет она, похлопывая по подлокотникам. — Купила в «ИКЕА»?

Ну и что теперь? Было бы гораздо проще, если бы Стефани лежала без сознания, — тогда по крайней мере Грациэла вызвала бы «Скорую». Больше всего ей хочется убежать и забыть об увиденном. Но она не может. Необходимо что-нибудь сделать для Стефани. Грациэла спускает котенка на пол, распахивает окно, и в комнату врывается свежий прохладный ветер. Никогда еще городской воздух не казался танцовщице таким приятным. Она выходит на маленький балкон, достает мобильник и звонит единственному человеку, который способен помочь.


После многих лет нелегкой жизни Кэтрин решила, что ей уже не суждено страдать от застенчивости и робости. Список вещей, которые она не испробовала, столь же короток, как и список несовершенных ошибок. Но чего уж точно у нее не было, так это знакомства с приличным, честным парнем. Может быть, именно поэтому девушке так неловко предстать полуголой перед Конором. После двадцати минут массажа она просто в экстазе.

— Ваша очередь, мистер Росс, — говорит она. — Услуга за услугу. Я поучу тебя тайнам мастерства.

Он проводит рукой по ее позвоночнику, до самых ягодиц, криво усмехается и садится на край стола, повернувшись спиной. Кэтрин приподнимается и прислоняется к нему. Есть множество куда менее приятных способов провести остаток дня. Она не прочь закрыть глаза и сидеть так и дальше. «Пожалуйста, только ничего не испорти», — думает она, впрочем, не зная, кому адресует эту просьбу — Конору или себе.

— Хорошо, что ты ответила, — говорит Ли. — Я дома.

— Знаю, — отвечает Кэтрин. — Хлоя сказала, у вас какая-то встреча.

— Да, но сейчас речь не о том. Мне только что позвонила Грациэла. Она у Стефани. Похоже, там проблемы. Не исключено, что серьезные.

Кэтрин понимает, что уже давно ждала чего-то подобного. Стефани источает болезненную энергию человека, который готов шагнуть в пропасть.

— Алкоголь? — уточняет Кэтрин.

— Может быть, еще и таблетки. Грациэла в этом не очень разбирается.

Неудивительно. Каковы бы ни были демоны Грациэлы, но они уж точно не имеют отношения к выпивке и наркотикам.

— Она хочет, чтобы я приехала. Время не самое удачное, но Грациэла страшно волнуется.

— Чем я могу помочь? — спрашивает Кэтрин.

Конор, почувствовав ее настроение, оборачивается и начинает массировать девушке плечи и легонько тереться щекой о шею, пока Ли объясняет. Та хочет, чтобы Кэтрин позвонила Баррет, попросила привести близнецов в студию и дала ей тридцать долларов, на тот случай, если мальчиков придется накормить в закусочной. А потом пусть идет к озеру, и Ли ее подхватит. Она не уверена, что в состоянии ехать к Стефани одна.

— Да уж, у меня есть некоторый опыт по этой части, — говорит Кэтрин, надеясь, что Конор не станет задавать вопросов. — Уже бегу. Я сейчас не одна…

Конор решает, что пора поцеловать девушку.

— А, твой пожарный. Я и забыла. Ладно, Кэт, оставайся в студии, мы обойдемся.

— Нет-нет, не хочу, чтобы вы ехали одна. Встретимся у озера.

— Проблемы? — спрашивает Конор.

Кэтрин неохотно слезает со стола и надевает блузку.

— Одна из учениц, похоже, запила. Я еду вместе с Ли — может быть, нужна помощь. Добрые самаритяне и все такое…

Она оборачивается. Конор стоит с улыбкой, скрестив руки на груди.

— Неужели вы совсем не огорчены, что я ухожу, мистер Росс?

— Нет, потому что я еду с тобой. Не забывай, что я профессиональный добрый самаритянин, Кэтрин Бродски.


Двадцатилетняя Баррет учится на втором курсе колледжа. Это невысокая миниатюрная девушка, которая, как и большинство профессиональных гимнасток, выглядит на четырнадцать лет. Собранные в хвостик волосы, тонкий голосок. Баррет слегка шепелявит.

Она вприпрыжку входит в студию вместе с близнецами. Если бы Кэтрин ее не знала, то приняла бы за старшую сестру мальчишек. Не самая приятная мысль. Лица близнецов перепачканы шоколадом, но скорее всего это следы какао, которое они пили в кафе, так что ничего страшного. Майкл и Маркус врываются в зал.

— Круто, — говорит Конор. — Они похожи на моих племянников.

— Сочувствую твоей сестре, — замечает Кэтрин.

— Ты не права, — возражает Баррет. — Они гораздо лучше вели себя сегодня. Всего одна драка. Ну… одна крупная драка. Они очень расстроены тем, что у родителей проблемы.

А кто бы не расстраивался?

Маркус складывает блоки — аккуратно, как всегда. Может быть, в будущем он станет архитектором, но, честно говоря, Кэтрин мало знает о детях. Как только Маркусу удается довести башню примерно до высоты собственного роста, Майкл мчится к нему и с разбега сшибает постройку. Маркус орет на брата и тщетно пытается защитить свою территорию.

— Ну, что я говорила… — шепеляво замечает Баррет и с легкостью усаживается на стол.

Баррет ведет занятия для детей утром в субботу. За полцены, потому что у нее еще нет лицензии. Она обзавелась некоторым количеством верных последовательниц — матерей, которые хотят, чтобы их дети стали внимательными и сосредоточенными. Кэтрин как-то понаблюдала за ходом занятия и поняла, что не выносит голос Баррет.

Конор заходит в зал и закрывает за собой дверь. Майкл, как и многие задиры, немедленно робеет в присутствии большого парня. Он тихонько отступает от брата, едва заметив Конора. Тот садится на пол рядом с Маркусом и вместе с ним принимается за работу, а потом окликает Майкла:

— Эй, поди-ка сюда на минуту, нам нужна твоя помощь.

— Умно, — говорит Баррет. — Прибегнуть к помощи брата — это именно то, что нужно. Тогда ему уже не захочется ломать. Но когда я обращаюсь к Майклу, он не слушает.

— Полезно быть шести футов ростом, — замечает Кэтрин. — У них есть кое-что общее, и это член. Э… прости.

— Я не ребенок, — говорит Баррет. — Не за что извиняться. — Она закидывает обе ноги на стол и складывается пополам самым безупречным образом. — Я даже занималась оральным сексом.

— Не надо подробностей.

Кэтрин излагает Баррет новый план действий, не объясняя причин. Чем меньше людей знают о проблемах Стефани, тем менее вероятно, что поползут слухи.

Конор выходит из зала и обнимает Кэтрин за талию. И почему ей вдруг стало так легко?

— Ты отлично справился.

— Я, конечно, не специалист, но, может быть, этих ребят нужно научить йоге?

Баррет, не разгибаясь, отвечает:

— Алан пытался привести мальчиков на занятия, но Ли не хочет их принуждать.

— Ты ведь здешний специалист по детям, если не ошибаюсь?

Баррет выпрямляется и спрыгивает со стола.

— Я бы рискнула с ними поработать, — говорит она. — Хотя у меня и нет члена.

* * *

Через несколько минут Кэтрин и Конор шагают к озеру, где их ждет Ли. Стоит теплый вечер, солнце освещает дома.

— Тебе все так легко удается? — спрашивает девушка. — Ты из тех славных парней, у которых руки растут откуда надо?

— У меня есть свои слабости, Бродски.

— Не верю. Неужели у тебя в прошлом были наркотики и спиртное?

— Я даже пива почти не пил. И никаких наркотиков. Зато мой брат превратил свою жизнь в сплошное дерьмо. Я много лет ему помогал, он вроде как выправился, а потом снова скатился…

— Как жаль. И что с ним теперь?

— Давай поговорим о чем-нибудь другом.

Да, хорошая идея.

— И давно ты работаешь пожарным? — спрашивает Кэтрин.

— У меня смены в разных районах. Здесь я, наверное, пробуду пару месяцев. Хорошо, что мы встретились.

Кэтрин надеется, что Конор говорит искренне. Девушке очень хочется верить, что ей и впрямь повезло.


После долгого и эмоционально насыщенного дня вид Кэтрин и рыжеволосого пожарного, которые сидят на скамейке у озера, приносит Ли долгожданное облегчение. Парень откинулся на спинку, вытянув руки в стороны и демонстрируя внушительный «размах крыльев». Он что-то говорит, и девушка смеется, по-настоящему смеется, — Ли редко такое наблюдала. Очень приятно, если у Кэтрин действительно сложится личная жизнь. После стольких бед и разочарований ей недостает стабильных отношений. Молодые люди буквально сияют, когда идут к машине.

— Простите, что нарушила ваши планы, — говорит Ли. Она чуть не сказала «свидание», но решила, что Кэтрин не понравится.

— Я охотно поеду с вами и помогу, если сумею, — отвечает Конор. — Но если это неудобно…

— Почему же. Вы действительно можете помочь.

В самом присутствии большого и сильного мужчины есть нечто настолько воодушевляющее, что Ли охотно позволяет Конору сесть за руль. В любом случае он слишком высок, чтобы с удобствами поместиться на заднем сиденье, а Ли хочется вытянуться и отдохнуть. Она рассказывает все, что знает о случившемся, и Конор уверяет, что неплохо умеет улаживать подобные проблемы.

— Я знаю многих людей, которые раз за разом скатывались в яму.

Кэтрин бросает обеспокоенный взгляд в сторону Ли.

Невзирая на несомненный прогресс последних двух лет и закалку уличной девчонки, Кэтрин по-прежнему многое принимает близко к сердцу, потому что стыдится ошибок, совершенных в прошлом. Девушка считает, что заслуживает попреков и наказаний, поэтому повсюду видит критику, даже если никто не намерен ее судить. Классическое чувство вины, которое укоренилось в Кэтрин с рождения: ей внушали, что она не стоит любви, хотя на самом деле, судя по всему, любви были недостойны именно окружающие.

— Как вам студия? — спрашивает Ли.

— Отлично, — отвечает Конор. — Очень сдержанно, мне нравится такой стиль.

— Конор придет на занятия для продвинутой группы на следующей неделе, — говорит Кэтрин.

— Эй, полегче на поворотах, — возражает тот. — Я сказал — «возможно». Не хочу выставлять себя на посмешище…

Ли звонит Грациэле. Когда они подъезжают к дому Стефани, танцовщица стоит на тротуаре, обхватив себя руками, и дрожит. Ли подходит и обнимает ее, девушка с громким плачем повисает на плече наставницы.

— Простите, — говорит она. — Мне очень, очень стыдно. Наверное, не следовало тащить вас сюда. Но у меня был такой трудный день, и…

— Никаких проблем, — отвечает Ли. — Что случилось?

— Даже не знаю. Стефани как будто не в себе, в квартире хаос. А еще эта ненормальная соседка… Как только я сказала Стефани, что ей нужно в больницу, она разозлилась. — Грациэла смотрит на Кэтрин и Конора. — Не обязательно было приезжать всем вместе…

— Не беспокойся, — говорит Кэтрин. — Мы добровольно. Кстати, это Конор.

— Здравствуй, Конор. Прости, что вытащила сюда.

— Стефани тебя ударила? — спрашивает Конор.

Грациэла отрицательно качает головой.

— А откуда это? — Он указывает на маленький порез на лбу Грациэлы.

— Она швыряла посуду, но, кажется, даже не целилась. Чистая случайность…

— Я могу вызвать «Скорую», — предлагает Конор, — если нет других вариантов. Попросим не включать сирену и провернем дело как можно тише.

Ли видит, что танцовщице гораздо спокойнее в присутствии этого большого сильного мужчины, нежели в присутствии Кэтрин или ее самой. Грациэла, с густыми спутанными волосами, смуглым лицом и идеальным сложением, кажется еще красивее теперь, когда утомлена и испугана.

— А вдруг будет только хуже?

— Я возьму ответственность на себя, если что, — обещает Конор. — Давайте войдем. Кто-нибудь остался у Стефани?

— Билли, соседка. Но она вполне может за себя постоять.

Грациэла шагает к дому. Кэтрин подталкивает Конора и говорит:

— Иди с ней. Стефани нужна помощь.

— Пошли с нами.

— Не стоит пугать ее, вваливаясь толпой. Через несколько минут мы позвоним, и ты нас впустишь.

Ли смотрит, как Конор и Грациэла заходят в здание, замечает на лице Кэтрин печальную покорность судьбе и жалеет, что помешала свиданию, попросив девушку приехать.

— Ты нашла отличного парня, — говорит она.

— Да уж. Боюсь, для меня он слишком хорош.

— Ты достойна любого, Кэт.

Кэтрин смеется.

— Ну нет. Конору нужна подружка вроде Грациэлы. Добрая и без темного прошлого.

Ли кладет руку на плечо девушки.

— Не надо, — просит она.

— Что?..

— Пожалуйста. Ради меня. Не надо. Давай зайдем и посмотрим, что можно сделать.

Загрузка...