Рекс Стаут «Её запретный рыцарь»

Глава 1 Чемпион и леди

— Ну, парень, хорош, — сказал Том Догерти. — Вали отсюда.

— Что ты имеешь в виду? — прозвучал задиристый вопрос.

Догерти смерил собеседника суровым взглядом:

— Тебе прекрасно известно, что я имею в виду. Шлепай к сигарной стойке и чеши там языком с буфетчицей.

А здесь, — он кивнул в сторону столика с телеграфным аппаратом, за которым сидела Лиля Уильямс, покрывшаяся румянцем под похотливым взглядом молодого человека, — тебе нечего делать. Держись отсюда подальше, и чем дальше — тем лучше.

— Ха, твоя собственность?

Догерти угрожающе прищурился.

— Еще одно слово, — процедил он, — и я тебе вмажу. А теперь — выметайся.

При этой угрозе брови молодого человека поползли вверх, словно от сильного удивления.

— Слушай, — спокойно сказал он, — зря ты это затеял. Говоря «вмажу», ты выводишь меня из душевного равновесия. Постарайся быть повежливее. Помимо всего прочего, я хороший парень и, если эта брюнеточка — твоя, а она словно персик, буду рад пощипать травку где-нибудь в другом месте. Если она и правда твоя, могу тебя поздравить, что ты обладаешь…

Но тут цветистая речь молодого человека была эффектным образом прервана. Он пошатнулся, но не упал, получив от Догерти профессиональный удар в челюсть, потом отступил на пару шагов и вскинул руки, чтобы защитить лицо. Затем к щекам его прилила кровь, он опустил кулаки и натянуто улыбнулся.

— В таком случае, — тихо произнес он, — куда пойдем?

— В бильярдную, — вежливым тоном ответил Догерти. «В этом парне что-то есть», — подумал он.

За стычкой наблюдали с полдюжины скучавших в вестибюле мужчин, которые теперь тоже потопали в бильярдную. Когда они вошли, маркер и пара игроков удивленно вскинули на них глаза.

В вестибюле красотка за прилавком с сигарами, известная также как мисс Хьюджес, вытянула шею до невозможной длины, словно пытаясь увидеть, что происходит за двумя поворотами. Лиля Уильямс, против своей воли ставшая причиной столкновения, сидела на стуле, дрожа и закрыв лицо руками.

Вскоре Догерти и правда убедился, что «в этом парне что-то есть». Не успел он встать в свою любимую стойку — а Догерти некогда брал призы в боксерских соревнованиях, — как ему почудилось, что на него обрушился бешеный безмолвный ураган.

Он как будто оказался в центре сумасшедшего круговорота из тысячи рук и кулаков, и это его несколько озадачило. Но хуже всего было то, что иногда удары достигали цели. Ничего более невероятного нельзя было и представить: Догерти ощутил неуверенность, потому что перед ним был не человек, а ураган.

Догерти наугад выбрасывал вперед кулаки и вдруг почувствовал, что какая-то неодолимая сила отшвырнула его назад. Он тяжело рухнул на стол и благодаря этому не упал на пол.

Открыв глаза, он увидел, что молодой человек стоит перед ним, весело улыбаясь. Свидетели этого поединка замерли у стены, и на их лицах была смесь удивления и удовольствия.

— Ну вот и Том схлопотал, — подвел итог Билли Шерман.

Эта реплика вернула Догерти веру в себя. Он яростно бросился на своего противника и, увлекаемый силой инерции, вместе с ним повалился на пол. Когда они поднимались, он что есть мочи вмазал молодому человеку в ухо.

Но ураган причинил ему слишком большой урон.

Череда ударов по носу и зубам не давала ему прийти в себя, его руки без толку молотили воздух. Потом он почувствовал удивительную легкость, за ней все погрузилось во тьму. Догерти понял, что лежит распростершись на полу, и решил остаться в таком положении.

— Что с тобой, старик? — послышался голос.

Догерти открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Это ты, Дюмэн! Я-то в порядке. А вот он не знает, как надо драться. Думает, что он — семафор? Чем это он мне заехал?

Француз наклонился, подхватил его под мышки и помог подняться на ноги. К ним, чтобы помочь, шагнули еще двое, но Догерти жестом остановил их.

— Садись сюда, приходи в себя, — сказал Дюмэн. — Из-за чего ссора?

— Женщина, прекрасная женщина, — хихикнул Гарри Дженнингс.

— Заткнись! — рявкнул на него Догерти и повернулся к Дюмэну: — Этот щенок оскорбил мисс Уильямс.

— Дорогуша, — послышался голос, — как ты смеешь меня так называть после того, что произошло?

Тебе требуются дополнительные аргументы?

Догерти исподлобья посмотрел на недавнего противника.

— Нет, спасибо, — сухо ответил он. — Свою прыть ты уже показал. У меня сейчас сбито дыхание, но это вовсе не означает, что ты мужчина. Всякий, кто оскорбляет мисс Лилю Уильямс, — щенок, и останется таковым, пока не извинится.

— Ты, как я понял, защитник юных леди, — подытожил молодой человек.

— Называй это как хочешь. Но я ее друг.

— И я, — добавил Дюмэн.

— И я… И я… — послышались голоса их приятелей.

Молодой человек выразительно присвистнул:

— Так много! Везет ей. И еще одному дружку она наверняка найдет применение.

— В следующий раз, — многозначительно изрек Гарри Дженнингс, — нас будет пятеро или шестеро. Думаю, тебе скучать не придется. Так что лучше воздержись от замечаний наподобие тех, которые ты только что произвел на свет. Они нам не нравятся.

— Не нравятся — и черт с вами! — Тут парень запнулся и задумался, потом продолжил: — Слушайте, вы. Меня не запугаете. Я всех вас сделаю в один момент. Но я не привык мелочиться — предпочитаю играть по-крупному. Что касается вашей мисс Уильямс, то она меня заинтересовала. Но если у вас есть какие-то веские доводы, чтобы я умерил пыл, семейные дела, например, или любовная драма, — буду рад вас выслушать, ковбойчики, и приму к сведению.

— Да неужто! — бросил Дюмэн. — Кто ты такой?

— Оставь его, — вступил в разговор Догерти. — Он мне нравится. Хочу с ним немного поболтать.

Молодой человек улыбнулся и протянул ему руку:

— Меня зовут Дрискол, Боб Дрискол.

— Том Догерти, — последовал исполненный достоинства ответ.

Они пожали друг другу руки и прошли к креслам в углу бильярдной. Догерти приступил к делу. Его дружки, зная, что он боек на язык, топтались поблизости, посматривая и в сторону бильярдного стола, на котором начали разыгрывать партию Гарри Дженнингс и Билли Шерман.

Дрискол, воспользовавшись небольшой паузой, немного осмотрелся.

Вентиляция не справлялась со своими обязанностями, и в бильярдной висел табачный дым, свою лепту вносили курильщики из прилегающего бара. С непривычки щипало глаза, но игроки и завсегдатаи, которым нечем было больше заняться, чувствовали себя в бильярдной вполне комфортно. Они чувствовали себя здесь как рыба в воде.

По периметру длинного и узкого помещения стояли кресла и высокие стулья, с них было удобно наблюдать за игрой на установленных посередине пяти столах. На стенах висели фотографии красоток актрис и скаковых лошадей, а также копии правил Национальной ассоциации бильярда; между столами располагались подставки для киев. С одной стороны была широкая арка, ведущая в отель, с другой — вход в бар.

Там и сям стояли небольшие столики, и одетые в белое официанты были готовы немедленно выполнить любой заказ игрока, почувствовавшего жажду после напряженной партии.

Посетителей было немного, и вовсе не потому, что отель «Ламартин» потерял популярность, пик которой в районе Мэдисон-сквер пришелся на 90-е годы. Просто было всего десять часов — время, когда уважающие себя завсегдатаи Бродвея думают о том, не соснуть ли еще часок, или встают, чтобы всерьез заняться решением вопроса о завтраке. Поэтому в бильярдной никак не могло быть много народу.

Игра шла только за одним столом — партию начали Гарри Дженнингс и Билли Шерман, и зрителей было мало.

В дальнем конце зала одетый в белое официант расставлял перевернутые во время только что закончившейся стычки кресла. Увидев это, Дрискол хмыкнул и повернулся к сидевшему рядом Догерти.

— Дело не стоит и выеденного яйца, — промолвил тот. — Просто мы друзья мисс Уильямс и никому не позволяем ее обижать. Вот и все.

— Все, да не совсем. Мы же решили говорить как мужчина с мужчиной. Вот что тебе скажу: где я только не бывал в этом городе — и в подземках, и в надземках, а впервые почувствовал, что мое сердце при виде женщины заходило ходуном, как маятник в часах с недельным заводом. Разве я не имею права ей об этом сказать? Только потому, что у нее есть друзья?

Едва ли.

Догерти посмотрел на него с интересом и кивнул:

— Со мной точно так же.

— Как?

— Как маятник в часах с недельным заводом.

— Да ну!

— Вот тебе и «ну». — Догерти замялся. — Пожалуй, надо начать с самого начала. Иначе ты не поймешь, что мы чувствуем. Эх, была не была… — Он немного помолчал и продолжил: — Впервые мисс Уильямс здесь появилась месяца два назад. Мы все время зависали в «Ламартине» — Дюмэн, Бут, Шерман, Дженнингс, я и еще пара ребят. Ну и вот, захожу я как-то в вестибюль и что вижу? За телеграфом сидит та, кого я потом назвал Царицей Египта. «Ага, — сказал я себе, — новенькая» и не теряя времени встал так, что не заметить меня было невозможно. Она — ноль внимания. Я подошел поближе. Никаких эмоций. Тогда я совсем было уже приготовился перейти к решительным действиям, но тут ввалились Дюмэн с Дженнингсом и, увидев, в чем дело, поспешили мне на помощь.

«Кто это?» — спросил Дженнингс.

«Царица Египта, — ответил я. — И времени терять нельзя».

И мы перешли в наступление.

У Дюмэна была с собой целая пачка купюр: у одного богатея завелось слишком много лишних денежек, а Дюмэн у нас хиромант, ты знаешь. И в тот день мы послали пять миллионов телеграмм, потому что другим способом из нее было и слова не вытянуть. Вспоминаю как кошмарный сон. Ты пробовал когда-нибудь сочинить телеграмму, не зная ни что сказать, ни кому ее отправить?

«Сколько с меня?» — спросил я, протягивая ей адресованную моему брату в Трентоне телеграмму, в которой писал, что у меня все в порядке, и выражал надежду, что и у него все о'кей.

«Шестьдесят центов», — сказала Царица Египта.

«Да, — сказал я, пытаясь завязать разговор, — вот что мне меньше всего нравится. Лучше заплачу лишних пять долларов за обед или за билеты на шоу — ненавижу платить за телеграммы. Но, конечно, я не хочу сказать, что всегда готов пойти на любое шоу».

«Шестьдесят центов», — повторила Царица Египта.

«А насчет поесть — за хороший обед и десяти долларов не жалко».[1]

«Пожалуйста, шестьдесят центов».

И так продолжалось целый день. Больше из нее не удалось вытянуть ни слова. Казалось, дело безнадежное. Дженнингс начал выходить из себя.

«Ты сделал ошибку, Догерти, — сказал он. — Она точно из Египта, но не царица. Она сфинкс».

И как с этим не согласиться?!

Время пролетело незаметно. Мы сидели в углу, пытаясь сочинить еще одну телеграмму, когда почувствовали, что кто-то подошел к нам вплотную. Это была Царица Египта, уже в пальто и шляпке, готовая идти домой. Не успели мы и рта раскрыть, как она говорит:

«Вы должны извинить меня за то, что я скажу. Полагаю, что вы джентльмены, и потому к вам обращаюсь.

Кажется, вы весь день пытались надо мной подшутить.

Не сомневаюсь, что, узнав, как вы мне досаждали и сколько горечи принесли, вы непременно раскайтесь, и я получу от вас обещание впредь так не делать. В противном случае я буду вынуждена отказаться от должности».

Хорошенькое дельце! Дюмэн хотел что-то ответить, но не успел рта раскрыть, как ее и след простыл. Ну, ты понимаешь, что мы почувствовали.

Больше мы ее не беспокоили, но на следующий день появился Бут. Мы его немного повоспитывали. Потом Шерман. Он оказался самым упрямым. И потом каждый день появлялся кто-то новенький и начинал к ней клеиться, хотя, пока он держал себя в рамках, мы не вмешивались. А сегодня вот ты. Теперь она уже не Царица Египта, а мисс Лиля Уильямс, то есть лучше любой царицы.

— Но послушай, — продолжал упорствовать Дрискол, — по какому праву вы мне мешаете?

— Ну, — замялся Догерти, — может, и нет у нас такого права. Зато есть еще пара деталей, о которых я тебе не сказал. Первая — у нее ни отца, ни матери. Она совсем одна. Такие дела. Любая мать делает вот что: если вокруг ее дочери начинает нарезать круги какой-нибудь парень, она его спрашивает: «Кто ты и что ты и какие у тебя намерения?» Вот нам и показалось, что кому-то надо это спрашивать. И мы теперь вроде как ее мамаши.

— Но у меня нет никаких намерений.

— В том-то и фокус, что у тебя нет намерений. Значит, и делу конец.

Игроки в бильярд о чем-то заспорили, и Догерти посмотрел в их сторону. Когда он повернулся обратно, Дрискол стоял рядом и протягивал ему руку.

— Ты — парень что надо, — сказал он. — Держи пять.

— А ты — настоящий джентльмен, — ответил Догерти, пожимая ему руку.

— А теперь — не представишь меня мисс Уильямс?

Догерти немного смутился.

— Хочу перед ней извиниться, — объяснил Дрискол.

— Ну да. Конечно. Я совсем забыл. Пошли.

На полпути к дверям к ним подошел Дюмэн.

— Ну? — спросил он.

— Все в порядке, — успокоил его Догерти. — Дрискол — джентльмен.

— Mon Dieu![2] — воскликнул коротышка-француз. — Это меня не удивлять. Потому что этот маленький мадемуазель Уильямс — неприступный.

Он вернулся к бильярду, а Догерти и Дрискол прошли в вестибюль отеля.

В нем, по сравнению с бильярдной, было много хорошей мебели и всевозможных украшений. В то же время это был обычный вестибюль. На этот раз Дрискол осмотрел его более внимательно.

В нем было два входа: один с Бродвея и боковая дверь, выходившая на улочку неподалеку от Мэдисон-сквер. Справа от главного входа располагались стойка администратора и табачный ларек, за ним был проход в бар и бильярдную. Дальше находились столик с телеграфным аппаратом и лифты. Вдоль всей противоположной стены стояли кожаные кресла и стулья, их ряд разрывала боковая дверь.

Когда-то «Ламартин» был тихим, фешенебельным и дорогим. Теперь его двери были широко распахнуты для всех, в нем царила суета. Словно не замечая произошедших перемен, потолок вестибюля по-прежнему подпирали мраморные колонны, на узорчатом полу там и сям стояли в величественных позах статуи, указывая изящно вылепленными пальчиками на фрески и орнамент стен. На смену пышности и роскоши пришла респектабельность, все было вроде то же, но краски слегка потускнели.

Вместе с внешним обликом и репутацией изменился и персонал отеля. Его служащие держались самоуверенно и говорили громкими голосами, мальчики-посыльные выполняли поручения не спеша, словно умудренные жизненным опытом старцы, а красотка в табачном ларьке была именно красоткой, иначе ее и назвать было нельзя.

А что же девушка за телеграфом? Она и правда выпадала из общего ряда. И именно к ней направились Дрискол и Догерти, выйдя из бильярдной.

Когда Лиля Уильямс увидела их перед собой, ее щеки зарумянились, и она смущенно потупилась. Пока Догерти готовился произнести первое слово, Дрискол присмотрелся к девушке повнимательнее, с учетом того, что только что о ней услышал.

Она была стройной, среднего роста; тонкая, почти прозрачная шейка гордо несла маленькую, словно птичью, совершенной формы головку. Полураскрытые губки, казалось, трепетали, и в них была какая-то неизъяснимая сладость от осознания ею заключенной в ней тайны — тайны божественной женственности.

Ее руки, лежавшие на столе, были бледными и, возможно, слишком худыми, густые каштановые волосы она стянула в тугой узел на затылке.

«В общем-то я не ошибся, — подумал Дрискол. — Она точно как персик».

— Мисс Уильямс, — сказал Догерти, — позвольте вам представить моего друга. Мистер Дрискол — мисс Уильямс.

Лиля с улыбкой протянула руку.

— Я вел себя самонадеянно и глупо. Хочу попросить у вас прощения. Знаю, что извинения я не заслужил, но тем не менее… — Он запнулся, увидев, что Лиля его не слушает. Она смотрела на Догерти, как показалось Дрисколу, с легкой тревогой.

— О! — вдруг воскликнула она. — Мистер Догерти!

Джентльмены испуганно вздрогнули.

— Что такое?

— Вы… у вас… что случилось с вашим носом?

— С моим носом? — озадаченно повторил Догерти, схватился за эту самую приметную часть своего лица, тут же отдернул руку и скривился от боли. Потом вспомнил. — О, — промолвил он безмятежно, — ничего особенного. Просто упал. И ударился о бильярдный стол.

Дрискол изо всех сил старался сохранять невозмутимое выражение лица.

— Мистер Догерти, — нахмурилась Лиля и выразительно погрозила ему пальчиком, — говорите правду.

Вы подрались.

Экс-чемпион и завсегдатай Бродвея покраснел, как школьник, и попытался сосредоточиться, как перед атакой боксера-тяжеловеса.

— Да ну, — отмахнулся он с показной бравадой. — И что с того, что я дрался?

— Вы обещали мне этого не делать, — напомнила Лиля. — То есть вы сказали, что не будете драться ни с кем, кто меня беспокоит.

— Он ни в чем не виноват, мисс Уильямс, — поспешил на помощь приятелю Дрискол. — Все дело во мне, и это я должен извиниться. Не могу передать, как мне жаль, что так получилось. Надеюсь, что вы меня простите, и если кто-нибудь… то есть я хочу сказать… — Но тут Дрискол смешался под пристальным взглядом ее карих глаз. — В любом случае, — спотыкаясь на каждом слове, закончил он, — я готов за него поручиться. Больше это не повторится.

— Эй, парень, ты много на себя берешь! — воскликнул Догерти, который окончательно пришел в себя, пока говорил Дрискол. — Не надо за меня поручаться. Мисс Уильямс, мне очень жаль, что я когда-то дал вам это обещание. Забираю его назад. Все равно сегодняшнее происшествие доказывает, что я не смогу его сдержать.

— Но вы должны его сдержать, — сказала Лиля.

— Не могу.

— Мистер Догерти!

— Ну, я постараюсь, — уступил Догерти. — Обещаю постараться. Но иногда я не могу с собой справиться.

Такое случается со всеми нами. Так уж мы устроены.

Мы знаем, что не очень вам нравимся, и не виним вас.

Ведь всякий, кто встречается с вашим взглядом, словно видит звезды, — и, поверьте, это не комплимент.

Лиля хотела было что-то возразить, но тут появился клиент, попросивший отправить телеграмму, и девушке пришлось ограничиться тяжелым неодобрительным вздохом.

Дрискол дернул экс-боксера за рукав и сказал:

— Догерти, хватит сотрясать воздух, мы мешаем человеку работать. Ради бога, пошли и сделаем что-нибудь с твоим носом.

Догерти позволил себя увести.

Загрузка...