Эндорфин

ГЛАВА 3

Дэймос

Виски обжигает горло – Macallan 25, бутылка, которую я купил пять лет назад и ни разу не открывал. До сегодняшней ночи. Теперь она стоит передо мной на журнальном столике, наполовину пустая, а янтарная жидкость плещется в хрустальном стакане в моей руке.

Я достаточно редко пью. Контроль превыше всего – это правило номер один, которое я усвоил ещё подростком в холодном доме приёмных родителей. Алкоголь размывает границы, притупляет рефлексы и делает уязвимым.

Но сегодня контроль уже потерян.

Поэтому какая, к чёрту, разница?

Пентхаус погружён в полумрак. Только один ночник горит в углу гостиной: тусклый, едва заметный, но достаточный, чтобы не дать темноте поглотить меня целиком. Я не могу находиться в полной темноте. Никогда не мог. С тех самых пор.

Закрываю глаза, и сразу же всплывает картинка из моего прошлого, от которой не убежать даже через двадцать лет.

Мне пять. Я прячусь в шкафу в родительской спальне, чтобы не попасть в еще более жуткий чулан, где иногда закрывает меня отец. Пахнет нафталином и пылью. Темно. Так темно, что я не вижу собственных рук.

Отец что-то истошно кричит внизу, а мама в ответ рыдает. После очередного удара наступает адская тишина. Страшная, давящая тишина.

Я слышу его шаги на лестнице. Они тяжёлые и медленные.

Дверь моей спальни распахивается.

– Дэймос, – пьяный и вязкий голос выворачивает наизнанку. – Выходи, сынок. Не прячься.

Я замираю и буквально не дышу, каждая клетка моего тела парализована страхом.

Но он находит меня и хватает за шкирку, выдёргивает из шкафа, как беспомощного котёнка.

– Хочешь увидеть, что бывает с теми, кто меня предаёт? – помню, как отец тащит меня вниз по лестнице, направляясь в гостиную.

Там мама, она лежит на полу. Лицо… Господи. Её лицо в каплях крови.

Я кричу так сильно, что кажется, легкие вот-вот лопнут. Или думаю, что кричу. Я уже не помню… возможно, этот крик был внутри меня, потому что я боялся, что он убьет ее, если я издам хотя бы малейший писк. Он много раз угрожал мне этим, когда я пытался ее защитить.

Отец утаскивает меня обратно в шкаф, словно я вещь.

– Посиди тут. Подумай, что бывает, когда не слушаешься.

Темнота шкафа поглощает меня, и я снова слышу её крики, которые дарят мне облегчение. Если мама кричит и плачет – это хорошо. Значит, она еще жива.

Время перестаёт существовать в этой непроглядной темноте. И меня в ней тоже нет…

Воспоминания возвращаются волнами, и я смотрю на манжеты, небрежно брошенные на полу. Итальянская кожа и бархатные подкладки: для секс-игр я всегда выбирал лучшее. Всегда был осторожен до педантичности. Проверял затяжку дважды. Следил за дыханием партнёрши, за цветом кожи на запястьях, за малейшими признаками дискомфорта.

Всегда слушал, когда говорили стоп.

Всегда.

До Мии.

Я не знаю, что на меня нашло. Хотя, черт, знаю… я выплеснул всю свою агрессию, которая у меня есть на нее, потому что мисс Вайс занимает слишком много моих мыслей. Она выходит за рамки плана, игры, и меня это бесит.

Альпы.

Её голос эхом отдаётся в черепе – отчаянный, ломающийся, умоляющий. Я слышу каждую интонацию, каждую ноту паники в этом слове.

Я не остановился, черт возьми.

Нет, не так. Не совсем так.

Я не остановился сразу.

Стоп-слово было для меня абсолютом – той единственной границей, которую нельзя переступать ни при каких обстоятельствах. Это огромная разница между игрой и насилием. Между доминированием и абьюзом.

И я ее переступил.

Почему, блядь?

Не трогай меня. Иди к черту, чудовище!

Когда я увидел в ее глазах бесконечное разочарование мной, внутри что-то треснуло, а паника захлестнула меня мгновенно – чистая, первобытная, иррациональная. Мия подобралась ко мне слишком близко. Слишком по-настоящему. И это похоже на то, чего я избегал всю сознательную жизнь.

Привязанность.

Нужно было срочно восстановить дистанцию. Вернуть контроль. Показать ей и себе, что это просто секс. Контракт. Финансовая сделка с приятными бонусами.

Не любовь.

Потому что любовь убивает – я видел это своими глазами. Мать любила отца так сильно, что возвращалась к нему снова и снова. Верила, что он изменится. Прощала удары, синяки под тональным кремом, унижения на глазах у соседей. Любила до последнего вздоха.

А он фактически убил её на моих глазах.

Всю жизнь я боялся превратиться в него. Контролировал каждый импульс до одержимости. Душил эмоции в зародыше. Строил стены так высоко и плотно, что никто не мог пробраться внутрь и увидеть того сломленного мальчика, что всё ещё прячется в темноте.

И всё равно стал монстром.

Другим монстром, с другими методами, в дорогом костюме и с безупречной репутацией.

Но монстром.

И худшее состоит в том, что я не знаю, как это исправить.

Не знаю, можно ли вообще.

***

Телефон на столе вибрирует, но я методично игнорирую его, как и Мия мои звонки. Уже четырнадцать пропущенных от Николь. Наконец, отвечаю этой неугомонной, когда часы показывают 03:47.

– Что? – не узнаю свой хриплый голос от виски и долгого молчания.

– Ты пьёшь, – констатирует Николь. Кажется, иногда она забывает, что работает на меня.

– Наблюдательно. У тебя установлены камеры в моей гостиной?

– Дэймос, – её голос становится жёстче. – Ты облажался. Я попыталась исправить ситуацию, немного рассказать о твоем тяжелом детстве и причинах твоего поведения, но я не уверена, что Мия вообще захочет с тобой контактировать после этого. А если будет… и продолжит игру и контракт, не факт, что не затаит такую обиду и агрессию, которую потом вновь выльет на тебя, когда вы будете на публичном мероприятии.

– Знаю, – пытаюсь собрать затуманенные алкоголем клетки мозга, прислушиваясь к Николь. – Ты это серьезно? Считаешь, мне стоит бояться поведения девушки, которую я нанял для того, чтобы она была моей девушкой? Я думаю, что мне лучше просто поменять Мию на кого-то другого и оставить ее в покое, как вариант. Возможно, я просчитался, когда решил, что поставлю Кайса на место, если покажу ему, что его бывшая принадлежит мне, – я немного сам не соображаю, что несу, проклиная себя за момент слабости и чертов виски.

– Это невозможно. Никого не нужно менять, Дэймос, – строго отзывается Николь. – Максвелл и Дунакан ждут стабильности. Не забывай, что они хотят видеть тебя серьёзным, моногамным, семейным человеком. Ты уже познакомил их с Мией. Они видели вас вместе. Они уже приняли её как часть пакета.

– И?

– И если ты сейчас поменяешь девушку, это будет выглядеть как абсолютная ветреность. Поведение незрелого и нестабильного мальчишки. Неспособность удержать отношения. Они подумают: если он не может сохранить личную жизнь, как он сохранит их деньги? Не забывай, насколько они «старой школы», у них совершенно иное мышление.

Сжимаю челюсть, прекрасно понимая, что Ника права.

– Она не станет со мной разговаривать после этого.

– Тогда молись, чтобы заговорила и простила. Я этому поспособствовала, – голос Николь холодный, безжалостный. – Потому что снова менять девушку, которую ты уже со всеми познакомил – это крах.

Ее слова бьют точнее пули.

– Что ещё? Это все, что ты хотела сказать мне в почти в четыре часа ночи?

– За последние сорок восемь часов Кайс провёл еще три массированных атаки, – она переключается на деловой тон, и я слышу стук по клавишам. – В FINMA снова поступила анонимная жалоба на тебя. Если запросят проверку, сам ее факт уже является пятном на репутации. Но и это еще не все… снова была попытка взлома серверов компании.

– Что именно они пытались получить?

– Документы по трастовым структурам и засекреченные схемы владения компанией. Им не удалось – наше шифрование крепко держится и неуязвимо. Но сам факт…

– Кайс продолжает бить по всем фронтам одновременно, – заканчиваю я.

– Да. Финансы, репутация, регуляторы, кибербезопасность. Он хочет развала твоей империи. Это точно не про бизнес, Дэймос. Это личный почерк Кайса, и я думаю, он не остановится, пока не достигнет цели.

– Он так сильно хочет её обратно, – говорю я вслух. – Интересно почему. Зацикленность?

– Похоже на то. И уничтожение тебя – это его способ добиться этого.

– Она просто ведьма, если настолько сильно его привязала к себе, что он отлипнуть от нее не может спустя годы…

– А тебя Дэймос? – усмехается Ника. – Действительно, ведьма, раз из-за нее такая война разворачивается. Возможно, я должна попросить у Мии секрет приворотного зелья, – отшучивается Николь.

Ярость закипает под кожей. Чистая, холодная, расчётливая ярость, когда я допускаю лишь мысль о том, что у нее еще могут сохраняться чувства к Кайсу, и она, теоретически, может перейти на его сторону.

– Когда у нас благотворительный аукцион?

– На следующей неделе. Все ключевые люди будут там. Кингсли, Максвелл, Дунакан. И Кайс получил приглашение, но пока по инсайдерской информации не подтвердил свое участие.

– Мне нужна Мия там.

– Я знаю. Но пока она твердо намерена не общаться с тобой до скончания времен.

– Она должна пойти.

– Должна? – голос Николь становится опасно тихим. – Дэймос, скажи спасибо, что она не сбежала в полицию, не сняла свои синяки или не засняла публичный ролик с подробным рассказом о том, что у тебя есть подобные эм… наклонности. Тебе нельзя с ней ссориться, конфликтовать, терять ее безумную влюбленность… Она всегда должна быть на твоей стороне, понимаешь? Иначе она станет не оружием в этой войне, а уязвимостью.

– Думаешь, она на это способна?

– Ты забыл о случае с цветами и как она сняла ролик? У нее есть публичный голос. И перестань думать о ней как об активе, который можно вернуть переговорами. Она девушка, и ты ее очень ранил.

– И что мне, черт возьми, с этим делать?

– Не знаю, Дэймос. Но послезавтра она должна быть с тобой на мероприятии, иначе все было зря. И кстати… утром ты вылетаешь на Кипр, программисты, занимающиеся кибершифрованием и держащие сервера, требуют твоего личного присутствия для усиления кодировки. Я пришлю тебе все расписание.

Николь резко сбрасывает трубку, поражая меня своей холодностью и расчетом: за это я ее ценю и понимаю, почему она так долго работает на меня. В моменты моей так называемой слабости она умеет сказать то, от чего я протрезвею в два счета.

Я не замечаю, как летят часы, возможно, я даже засыпаю на диване. Смотрю на часы: 05:12. Не спал ни минуты.

Принимаю твердое решение: мне нужно увидеть её прямо сейчас.

Квартира Ники встречает меня тишиной: я вхожу, используя код на электронном замке, и он бесшумно открывает дверь. Паркет едва поскрипывает под моим весом, когда я двигаюсь по коридору. Каждый шаг отдаётся в висках глухим ударом, словно сердце переместилось в голову.

Спальня Николь слева, дверь плотно закрыта. Гостевая прямо по коридору, приоткрыта на несколько сантиметров. Оттуда пробивается слабый свет ночника, и я останавливаюсь на пороге, не решаясь войти.

Ты нагло вторгаешься в её пространство, пока она спит, после того, как конкретно облажался. Ты приходишь к ней в момент, когда она чертовски уязвима.

Но рука уже толкает дверь шире, и я вхожу, замечая, что малышка лежит на кровати: Мия спит на боку, укутанная белым одеялом до подбородка. Лицо сияет в свете ночника, волосы рассыпаны по подушке тёмным водопадом. Мия дышит глубоко и ровно, ее пухлые губы чуть приоткрыты. Одна рука вытянута поверх одеяла, пальцы слегка сжаты, словно она что-то держала во сне и отпустила.

Я просто стою и пялюсь на нее, не в силах оторваться от нее и ловя себя на мысли, что я уже, черт возьми, соскучился.

По ее запаху, по ощущению ее кожи на подушечках своих пальцев.

Мия Вайс – девушка, которая проникла под кожу, въелась в мысли, заполнила собой каждый угол моего идеально выстроенного мира.

Делаю шаг ближе к кровати. Потом ещё один. Останавливаюсь в двух метрах, вцепившись руками в карманы пиджака, чтобы не протянуть их к ней. Потому что если прикоснусь, не смогу остановиться. Лягу рядом, притяну к себе, зарою лицо в её волосы и буду дышать её запахом до тех пор, пока мир снова не обретёт смысл.

Я должен дать ей время.

И себе тоже.

И честно говоря, я сам себя осуждаю за то, что так быстро прибежал к ней, словно чертов пес на привязи. Если бы год назад мне бы кто-то сказал, что я так сильно буду сталкирить женщину и быть буквально одержимым ею, я бы рассмеялся в лицо человеку, сморозившему подобную чушь.

Смотрю на лицо Мии, запоминаю каждую деталь: длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, замечаю маленькую родинку у виска. Изгиб ее губ становится мягче во сне, и сейчас она выглядит спокойной, почти счастливой.

Без меня.

Что-то сжимается в груди так сильно, что на мгновение забываю, как дышать.

Страх.

Признаюсь себе честно, здесь, в темноте, где никто не услышит.

Я боюсь её.

Не физически. Не как угрозы. А как возможности. Возможности чувствовать что-то настолько сильное, что это разрушит всю броню, которую я строил почти тридцать лет. Рядом с ней я теряю привычные стратегии и паттерны: контроль, дистанция, холодный расчёт. Это мои стены, мои правила, моя защита от мира, который однажды показал, что любовь убивает.

Мать любила отца. И умерла от этой любви медленно, мучительно, теряя себя по частям.

И если я позволю себе любить её…

И потом потеряю…

Я не выживу.

Сжимаю кулаки в карманах до боли. Ногти впиваются в ладони, и это ощущение якорит меня, возвращает в реальность.

Зачем, чёрт возьми, я встретил её?

Вопрос без ответа. Но он крутится в голове, настойчивый и беспощадный.

Зачем судьба или случайность, или что там управляет этим миром, свела нас? На Пхукете, где я искал короткого отдыха и приключений, а она пыталась сбежать от прошлого. И вот итог: две сломленные души, притянувшиеся друг к другу как магниты.

Она шевелится во сне, переворачивается на спину. Одеяло сползает чуть ниже, открывая плечо в тонкой шёлковой пижаме. Я вижу край синяка на ключице, там, где мои пальцы были слишком жадными, слишком грубыми.

Прости.

Я должен оставить ей одно письмо, как первый шаг к очередному циклу сближения. Не отвяжешься от меня теперь, девочка. Ты влипла, как и я – всерьез и надолго.

Телефон вибрирует в кармане, оповещая меня о скором вылете на Кипр. Я тихо и бесшумно выхожу из комнаты и закрываю дверь с мягким щелчком, испытывая внутри искреннее желание забраться к ней под одеяло и прижать к своей груди эту сладко спящую малышку.

Но надеюсь, этот момент не заставит себя долго ждать, и холодное сердечко моей обиженной принцессы скоро оттает.