Игра в реальность. Охота на дракона

Паук затаился метрах в двадцати от школьного двора, на котором проходила праздничная линейка, и с интересом разглядывал первоклашек. Детки галдели как стайка воробышков, выплёскивая своё возбуждение в громких воплях и истеричном смехе. Однако паука сие показное веселье не обмануло, он отлично видел, что на самом деле большинству этих маленьких птенчиков было страшно. Из-за разноцветных букетов то и дело выглядывали испуганные мордашки с блестящими глазками, и гомон малышни вдруг резко сменялся напряжённым молчанием. Впрочем, волнение первоклашек было вполне оправдано, ведь детки вступали в новую, пока непонятную для них жизнь.

Девочка с большим розовым бантом на макушке выделялась в толпе своих одногодок как бабочка в стае мух. Она не могла похвастаться высоким ростом, особенно, в сравнении с акселератами-сверстниками, но несмотря на миниатюрность, самоуверенности ей было не занимать. Малышка расслабленно и отрешённо наблюдала за царящей вокруг суетой, и бурлящий водоворот страстей обтекал её со всех сторон, не в силах увлечь за собой. Она была как бы сама по себе, и ей было комфортно в обществе себя любимой.

Обладательница розового банта была удивительно хорошенькой, но при этом в её облике не было ничего кукольного. Тонкие и выразительные черты лица, чётко очерченные тонкие бровки и розовые губки, глаза цвета бирюзы и тёмно-каштановые гладкие волосы, заплетённые в две смешные косички. Правда, детские пухлые щёчки несколько выпадали из общего паттерна, гораздо больше этой маленькой богине подошла бы благородная бледность. Но ведь девочке ещё не было и семи, куда ж без румяных щёчек.

– Ничего, это пройдёт,– пробормотал себе под нос Паук,– я всё равно буду называть тебя Дэвикой, моя маленькая богиня. Как хорошо, что ты уже успела вернуться в наш мир, малышка. Как раз вовремя. Зря я опасался, что ты задержишься, как прочие невинные жертвы. К счастью, в тебе слишком много желания жить, да и твоя невинность, прямо скажем, под большим вопросом.

Вообще-то, у Паука не было причин приходить к школе, ведь его избранница была ещё совсем крохой и пока не годилась в работу, но захотелось убедиться в том, что она соответствует его замыслу. Он, конечно, знал, кем была эта девочка в своей прошлой жизни, а потому был практически уверен в том, что она его не подведёт, однако жизнь давно уже научила Паука не доверять прогнозам и предсказаниям. У затейницы судьбы всегда имелась в загашнике парочка сюрпризов, и лучше было заранее подстелить соломки в том месте, где она приготовила западню для зазевавшегося путника.

Зазвенел колокольчик, и старшеклассники принялись разбирать малышей, чтобы отвести их в класс на первый в их жизни урок. Дэвике достался пучеглазый пацан в очках и с веснушками на носу. Паренёк уже было ухватил за руку предназначенную ему первоклашку, но тут девочка ловко сбросила свой ранец и всучила его провожатому в купе с колючим букетом роз. После этого она облегчённо вздохнула и величественно проследовала за остальными малышами, даже не оглянувшись, чтобы проверить, идёт ли за ней носильщик. Паук в восторге захлопал в ладоши. Его маленькая богиня была просто идеальна.

– Не скучай, моя милая,– растроганно прошептал он. – Я уже приготовил для тебя главную роль в моём спектакле и уверен, что она тебе понравится. Очень скоро мы увидимся, и тогда настанет твой черёд выйти на сцену.

Глава 8

Было ещё совсем рано. За окном висела плотная завеса тумана, и от этого казалось, что утро будет ненастным, но Роб знал, что это всего лишь обманка для лентяев. Сто́ит только подняться метров на пятьдесят вверх по ступенькам, ведущим к монастырю, как окажешься выше туманной хмари под ясным голубым небом. Пора было вставать. До благословения Его Святейшества оставалось ещё минут сорок. Можно было успеть походить ко́ру вокруг главного храма, хотя бы с десяток кругов, чтобы настроиться на правильную волну с самого утра.

Роб жил при монастыре уже третий год и каждое утро не переставал благодарить всех будд за тот счастливый случай, что привёл его в Тингри. Этот небольшой бонский монастырь, расположенный в горах на севере Индии, стал ему вторым домом. Нет, Роб не сделался монахом, хотя поначалу именно так и собирался поступить, потому что ему казалось, что это был единственный верный путь к сакральным знаниям. Однако довольно скоро выяснилось, что бордовая монашеская ряса и бритая черепушка вовсе не были обязательными условиями для доступа к учению. Можно было просто жить в монастырском гестхаузе, практиковать и слушать наставления ламы. Никто его не неволил, но и не прогонял.

За неполных три года к Робу привыкли, хотя и не стали считать своим, но и чужаком он уже не был. Поначалу, конечно, было непросто, особенно, пока он ни выучил тибетский в достаточной степени, чтобы свободно общаться на бытовые темы. Монахи за глаза называли его «зелёные мозги». Робу такая кличка даже нравилась и вовсе не казалась обидной, хоть он и понимал, что под словом «зелёные» подразумевалось «незрелые». А что, всё правильно, для монахов он действительно был просто приблудившимся голодным щенком, которого не грех было и приласкать. Но не пускать же дворняжку в свою породистую стаю. Впрочем, через полгода, когда Роб начал довольно бойко трещать на их родном языке, монахи, не ожидавшие от европейца такой прыти, всё-таки сменили своё недоверие на доброжелательность. В сущности, многие из них оказались очень симпатичными ребятами. Дружбы, правда, не получилось, но отношения установились вполне приятельские.

В монастыре обучалось около полусотни монахов от самых мелких пацанят не старше семи до взрослых дядечек сильно за сорок. Было очень необычно наблюдать в одном учебном заведении столь разновозрастную аудиторию. Монахов постарше обучали трое лам в статусе геше́, а для малышни при монастыре была организована специальная школа с общежитием и спортивной площадкой. Нужно сказать, что условия жизни юных монашков были довольно скромными, можно даже сказать, аскетичными, и всё же, глядя на улыбчивых и беззаботных мальчишек в бордовых монашеских рясах, Роб частенько ловил себя на мысли, что по-хорошему им завидует. Его детство было совсем другим.

Он родился в пригороде Оренбурга. Семья Роба жила в убогой пятиэтажке на краю рабочего посёлка. Мальчик привык каждый день видеть облезлые замызганные стены домов, раздолбанный асфальт, рыжие грязевые лужи и пыльную засохшую растительность. Матерная ругань и пьяные вопли были настолько обыденным явлением, что воспринимались как привычный фон, который даже не замечаешь. Нужно сказать, что до поры Роб вовсе не чувствовал себя обделённым или несчастным. Ему было уютно и комфортно в этом аду, может быть, потому, что ничего другого он и не знал. Разве лягушка, обитающая в мутном болоте, страдает из-за того, что лишена чистой прозрачной воды? Да она же её тупо никогда не видела.

Бывают места, которые сами по себе определяют будущее своих обитателей. Если вы, к примеру, появились на свет в богатом родовом поместье, то ещё не факт, что станете настоящим лордом, достойным наследником традиций предков. Зато если ваши родители пьяницы или наркоманы, и живёте вы в обшарпанной двушке среди таких же несчастных опустившихся соседей, вам практически гарантировано повторить их судьбу. Таким роковым местом как раз и был родной посёлок Роба. Не удивительно, что с самого детства парень уверенно двинулся по проторенной его окружением дорожке к нравственной деградации.

За первые восемнадцать лет жизни перед армией он успел несколько раз всерьёз напиться, покурить травки, пятнадцать суток отсидеть за решёткой, очень много раз подраться, в том числе с поножовщиной и, как вишенка на торте, попасть в банду, промышлявшую вульгарным рэкетом в посёлке и окрестностях. На тот момент, когда Роб обосновался в Тингри, добрая половина его бывших друзей уже либо сидела, либо собиралась чалиться, а другая половина плотно подсела на наркоту или тихо спивалась. Троих бывших приятелей уже не было в живых: одного зарезали конкуренты, у второго случился передоз, а третий перепившись вышел из окна девятого этажа. Без сомнения Роба ждала та же участь, но счастливый случай отменил приговор судьбы.

В тот раз счастливый случай прикинулся вульгарной повесткой в военкомат. Вот только Роб поначалу не заценил, как ему повезло, и даже попытался вывернуться из цепких коготков судьбы. К восемнадцати годам он уже сделал неплохую карьеру в местной банде, и ему, разумеется, совсем не улыбалось терять два года жизни на службе государству, которое не дало ему ничего, кроме десяти классов сомнительного образования и перспективы загнуться молодым от какой-нибудь неполезной химии или нескольких дюймов стали в район печени. Парень неплохо зарабатывал, в основном, на ниве выбивания долгов и планировал легко откупиться от продажных вояк, но не склалось.

Волей всё того же случая именно в этот год родине срочно потребовалось немного повоевать в дальних неласковых краях, а Роб, как назло, был очень крепким и пока ещё здоровым парнем. В результате взятка не сработала, и он загремел в десантуру. И вот тут-то выяснилось, что новобранец, оказывается, просто был рождён для войны. Жёсткая конкуренция на грани смертельного риска в его родном посёлке сделала из него закалённого бойца, хладнокровного и бесстрашного. В каком-то смысле в армии было даже проще, чем дома. Здесь таких матёрых вояк было раз, два и обчёлся, даже среди дембелей, не говоря уж про салаг.

На общем фоне Роб выглядел настоящим крутым рейнджером. Дополнительным бонусом оказалась его феноменальная меткость и быстрая обучаемость различным боевым искусствам. Парень умел двигаться так стремительно, что ещё задолго до того, как полностью освоил техники рукопашного боя, начал выигрывать поединки у гораздо более опытных противников. Те просто не успевали отслеживать его удары и прочие боевые приёмы, хоть эти приёмы и не были идеальны по исполнению. Но главной приятной неожиданностью оказалось то, что Робу вся эта войнушка очень понравилась. Возможно, именно поэтому у него всё получалось так легко и непринуждённо.

Начальство вскоре начало приглядываться к бравому вояке с перспективой подписать его на профессиональную службу, и Роб всерьёз задумался о военной карьере. Но тут судьба снова грубо вмешалась в его планы. Однажды на ученьях взвод Роба попал в снежную бурю. Всё бы ничего, но буря налетела неожиданно, вопреки оптимистичному прогнозу синоптиков, и снабжение бойцов тёплой одеждой не было предусмотрено. В результате, практически весь взвод угодил в больничку с пневмониями и бронхитами разной степени тяжести. Роб тоже оказался на больничной койке, и как минимум пару недель ему предстояло бездельничать.

Поначалу это было даже в кайф, но как только жар спал, скука стала одолевать парня даже хуже, чем раздирающий грудь кашель. Возможно, именно поэтому Роб с такой радостью ухватился за первое же подвернувшееся под руку чтиво. Эта книга в тёмно-синем бумажном переплёте валялась никому не нужная в глубине больничной тумбочки. Автор был явно откуда-то с востока, запомнить его экзотичное имя Роб даже не пытался, а вот название «Чудеса естественного ума» ему сразу понравилось, и парень углубился в процесс самообразования.

Надо честно признать, что первые несколько страниц зашли с трудом, и если бы у Роба имелось альтернативное занятие, то дальше предисловия он бы, скорей всего, не продвинулся. Осложняло восприятие и без того сложного текста ещё и то, что книга явно была переводная, причём перевод на русский был сделан не напрямую с тибетского, а с английского перевода, и выполнен довольно коряво. К большой удаче для Роба, делать ему было совершенно нечего, и потому он продолжил мучить зубодробильный текст, а вчитавшись и уловив смысл, уже не мог оторваться. К моменту выписки Роб успел прочитать книгу три раза от корки до корки и проникся убеждением, что вся его предыдущая жизнь была совсем неважной, только прологом к жизни настоящей. Эта книга стала для него как бы пропуском в его собственный загадочный внутренний мир. И сей мир оказался гораздо значимее и ценнее всего, что с ним до сих пор случилось.

Оставшиеся полгода службы превратились в пытку. Роб считал часы до дембеля и каждую свободную минуту снова брался за книгу. Начальство было сильно удивлено и разочаровано произошедшей с ним переменой, но заставить перспективного парня остаться на сверхсрочную службу было не в их власти. Без давления, увещеваний и даже угроз, конечно, не обошлось, но Роб был непреклонен. Он твёрдо решил, что после дембеля отправится на родину автора его заветной книги в Тибет, и пронёс своё решение через все рогатки, которые ставила ему система армейского рекрутинга.

Демобилизовавшись, Роб для начала вернулся в родной Оренбург, чтобы оформить загранник. Наверное, можно было бы и не возвращаться, но парень соскучился по матери, да и свалить не попрощавшись было как-то не по-людски. Вопрос о финансировании задуманного путешествия на восток начал напрягать отчаянного паломника ещё на срочной службе. Вообще-то, у него имелась заначка, оставшаяся ещё со времён буйной бандитской юности, но пока он отдавал свой долг неласковой родине, его хитрожопый папенька отыскал деньги и благополучно их пропил. Так что теперь Робу даже билет на самолёт купить было не на что.

Конечно, молодой здоровый парень мог в лёгкую заработать нужную сумму, но только не в родном посёлке. Зарплата рабочего на метизном заводике, вокруг которого как раз и кучковался сей населённый пункт, могла разве что не позволить сдохнуть с голоду. На нечто большее рассчитывать не приходилось. Единственной альтернативой была банда, но Роб отмёл сей соблазнительный способ заработка практически сразу. И дело было даже не в том, что духовному искателю претили методы его бывших дружков, просто он отлично понимал, что выйти из сего специфического бизнеса добровольно и при этом остаться в живых было практически невозможно.

Наверное, со стороны перспектива осуществить мечту о паломничестве к источнику знаний без копейки денег выглядела не слишком радужно, однако Роб сразу решил не заморачиваться на сей счёт. Он был уверен в том, что если судьбе было угодно, чтобы он таки это паломничество осуществил, то она найдёт способ профинансировать сей проект, ну а если владыки кармы против, то и дёргаться бессмысленно. Что ж, судьба не подвела своего преданного паладина, правда, поначалу её выкрутасы совершенно не напоминали красную ковровую дорожку, ведущую к вожделенному призу. Вернувшись домой, Роб застал мать в постели с переломом бедра. Вот такой поворот судьбы.

Отец пил не просыхая, и помощи от него не было никакой. Пришлось заботливому сыночку отложить свои грандиозные планы и временно переквалифицироваться в сиделку. Тем временем отец, в очередной раз напившись, подрался с собутыльником, проломил тому черепушку и угодил за решётку. Раненый, к счастью, выжил и даже не стал инвалидом, так что драку квалифицировали как хулиганку с отягчающими алкоголем обстоятельствами. По идее, отцу Роба светило от силы три года общего режима, но он даже до суда не дожил. Кровоизлияние в мозг, видимо, в связи с вынужденным отказом от привычной ежедневной дозы, оборвало спутанную нить его жизни. По крайней мере, таков был официальный диагноз.

Мать Роба, которой её муж, казалось бы, давно был совершенно безразличен, после его смерти вдруг впала в депрессию. Её состояние стало резко ухудшаться, почти заживший перелом вдруг ни с того ни с сего начал снова напоминать о себе нестерпимой болью, бедро покраснело и распухло, а потом и вовсе поднялась температура. Когда больная начала бредить, Роб, несмотря на её протесты, вызвал скорую. Через несколько дней его матери тоже не стало, она просто не проснулась однажды утром. Похоже, что-то в ней надломилось со смертью мужа, лишив смысла жить дальше. Как странно порой завязываются узлы нашей судьбы. Родители Роба давно не любили друг друга, жили вместе по необходимости, просто больше некуда было податься, а ушли из жизни почти в один день. Не этого ли жаждут все влюблённые?

Отца Роб не сказать чтобы недолюбливал, просто толком не знал. Увидеть его трезвым было настоящим событием, и такие события сын мог сосчитать по пальцам одной руки. А вот мать он искренне любил и жалел. Она была женщиной простой, зато истинным романтиком, увлекалась рыцарскими романами, героическими балладами и любовной лирикой. Это именно она назвала сына Робином. Угадайте, в честь кого. Можете смеяться, но вдохновил сентиментальную мамашу образ Робин Гуда в исполнении Кевина Костнера, который появился в видеопрокате, аккурат когда она носила ребёнка.

Наверное, наивной женщине казалось, что такое экзотичное для Оренбурга имя подарит её сыну необычную и интересную судьбу. Несомненно она хотела как лучше, но вышло как всегда. Все школьные годы Роба преследовала песенка про Робина-Бобина Барабека, который скушал сорок человек и ещё какую-то живность. Хорошо ещё, что он вырос крепким и спортивным парнем, и уже в старших классах полу-женское слюнявое Робин быстро превратилось в жёсткое Роб. Симпатичным девчонкам, правда, разрешалось фамильярное Робби, но это было единственное исключение.

После смерти родителей Роб проникся уверенностью, что все пути перед ним открыты. Он продал квартиру вместе со всей обстановкой первому, кто согласился её купить, собрал рюкзак и улетел в Катманду. Отчего его выбор пал на столицу Непала, он и сам, наверное, не смог бы объяснить, ведь на самом деле автор его драгоценной книжки вроде бы жил в Тибете. Скорей всего, Роб просто был не силён в географии, а может быть, название понравилось. Так или иначе, но его паломничество началось и в конце концов привело в монастырь Тингри.

Нужно сказать, что начало паломничества было не слишком вдохновляющим. Во-первых, до вожделенного Катманду Робу пришлось добираться с тремя пересадками и ночёвкой в кресле аэропорта, а во-вторых, город ему категорически не понравился и произвёл на вдохновенного паломника довольно гнетущее впечатление. Непрекращающийся даже ночью шум, пыль, висящая в воздухе подобно дымовой завесе, снующие туда-сюда люди и машины. Это было совсем не похоже на мечты наивного путешественника о расслабленном медитативном востоке. Наверное, Роб так бы и уехал из Катманду, не сумев почувствовать его душу и уловить его тонкие вибрации, но судьба снова ему подыграла.

Во время последнего перелёта его соседкой оказалась девушка, ехавшая на медитативные практики в монастырь Копа́н, располагавшийся на окраине Катманду. Нет, Роб вовсе не собирался замуровать себя в стенах монастыря, он ведь отправился в своё путешествие вовсе не для того, чтобы удалиться от мира, но на всякий случай всё-таки записал адрес Копана. Когда грязь и шум суматошного города его совсем достали, Роб отправился на экскурсию в монастырь, да так и завис. В Копане было спокойно, тихо и красиво, не то что на городских улицах. Немногословные улыбчивые монахи, привычные к толпам европейцев, радушно приютили ещё одного незапланированного паломника, и Роб плавно влился в неприхотливый монастырский быт.

Наверное, для первого знакомства с Непалом Копан был то, что нужно, однако он как бы выпадал из общего паттерна сего уникального уголка мира, а Роб не хотел прятаться от впечатлений. Немного пообвыкнув и осмелев, он переселился в гестхауз одного из буддийских монастырей рядом со ступой Боуднах в самом сердце города. И только тогда Катманду начал открывать ему свои тайны. Роб стал познавать этот город не глазами, а каким-то внутренним чувством, проникаться его настроением, его отрешённостью посреди суеты людского потока. В его представлении Катманду как бы обрёл образ эдакого маяка, непоколебимо стоящего на гребне скалы в окружении пены кипящих человеческих страстей.

И Роб влюбился в этот суматошный, никогда не засыпающий город со всей страстью наивной юности. Потом были другие города. Судьба забросила его сначала в Тибет, потом в долину Ку́лу и под конец на север Индии в Лада́кх. Он путешествовал налегке, искал, сам не понимая чего, может быть, истины, а может быть, просто приключений. Многие места ему нравились, оставляли свой след в душе, но первая любовь так и не прошла, не затёрлась новыми впечатлениями. Даже бонский монастырь, вроде бы ставший родным домом, оказался в его личном списке достопримечательностей лишь на второй строчке после Катманду.

Немного о вечном

– Учитель, это правда, что мир, в котором я живу, иллюзорен, что он является просто порождением моего ума?

– Воспринимаемая нами реальность иллюзорна, это верно. Однако правильнее было бы назвать её не порождением ума, а интерпретацией, мой мальчик. Сам по себе ум ничего не порождает.

– Мне кажется, что интерпретировать можно лишь то, что реально существует, разве не так?

– Верно, иллюзия не может строиться на основе пустоты, она ведь тоже реально существует.

– Отчего же тогда мы называем природу нашего мира пустотной?

– Я бы назвал сие утверждение поэтической метафорой, но не хочу тебя обижать, ведь эти слова принадлежат будде, не так ли. На самом деле мы называем природу нашего мира пустотной просто потому, что не можем обнаружить те кирпичики, из которых он построен.

– Но кирпичики всё-таки имеются в наличии, верно? И что же они из себя представляют? Неужели ты веришь во все эти протоны-электроны, учитель?

– Неважно, во что мы верим. Можно сколько угодно спорить о том, что лежит в основе мироздания: мелкие частички, волны, поля или модный нынче эфир, все эти споры будут чисто умозрительными. Мы всё равно не сможем обнаружить эту загадочную субстанцию, потому что в нашей реальности она отсутствует.

– Что-то я совсем запутался, учитель. Ты же только что сказал, что наш мир построен из каких-то кирпичиков. Как же мир может строиться из того, чего нет?

– Ты невнимательно меня слушаешь, ученик. Я сказал, что той загадочной субстанции, что лежит в основе мироздания, нет не вообще, а лишь в нашей иллюзорной реальности. Именно поэтому мы не можем её обнаружить.

– Но так не бывает. Если в нашей иллюзорной реальности отсутствует самое главное – основание, то на чём же тогда строится иллюзия?

– На вибрациях той самой загадочной субстанции.

– То есть в основе нашего мира лежит не то, что движется, а движение как таковое?

– Ну наконец-то ты понял. Не переживай, мой мальчик, ты далеко не единственный, для кого сей вопрос стал камнем преткновения. До тебя очень многие философы и учёные пытались обнаружить ту самую загадочную субстанцию, вибрации которой порождают наш мир, но у них ничего не вышло. Невозможно обнаружить то, чего нет в твоей реальности.

– Так может быть, движется само пространство или, к примеру, всё-таки эфир?

– Это просто попытка дать ещё одно название непонятному явлению. Проблема заключается в том, что наш иллюзорный мир имеет вибрационную природу, в его основе вообще нет никакой субстанции, хотя сама по себе эта субстанция без сомнения существует. Кто-то называет её абсолютом, кто-то хаосом, дао, праматерией или эйн соф, да мало ли как ещё, но обнаружить её мы не в силах.

– Мы такие тупые?

– Дело вовсе не в нашем несовершенстве, а в тех алгоритмах, которые управляют созданием нашей реальности. Это из-за них мы не видим субстанцию источника, потому что алгоритмы берут за основу не саму субстанцию, а лишь её вибрации.

– Уж не эти ли алгоритмы мы называем умом?

– Всё верно. Ум – это просто программа, которая интерпретирует вибрации нашей собственной души, превращая вибрационные спектры в некие ментальные концепты: образы, звуки, вкусы, запахи, тактильные ощущения, мысли и эмоции. Вот из этих концептов как раз и строится наша реальность. Если вибрации низкочастотные, то получается что-нибудь «материальное», например, чашка чая, а высокочастотные вибрации превращаются в желание выпить чаю или недовольство по поводу того, что чай оказался холодным.

– А откуда эта программа знает, как интерпретировать те или иные вибрации? Может быть, это я сам задаю ей параметры?

– И как же ты это делаешь?

– С помощью мыслей, наверное.

– Тебе, видимо, кажется, что твои мысли не принадлежат сотворяемой твоим умом иллюзии, но это не так. Мысли – это такие же ментальные концепты, как и вся остальная реальность. В каком-то смысле они даже более материальны, чем та же чашка чая, поскольку лежат в фундаменте любого объекта. Вот скажи, могла бы существовать наша чашка, если бы у тебя не имелось никакого представления об этой непритязательной посудине?

– Я понял. Выходит, если чего-то нет в моём представлении, то его как бы вообще не существует.

– Это очень занимательный вопрос, мой дорогой ученик, и однозначного ответа я тебе дать пока не смогу. Однако ты точно можешь быть уверен в том, что в ТВОЕЙ реальности никак не могут существовать вещи, о которых ты совсем ничего не знаешь. Большинство объектов иллюзорной реальности представляют из себя как бы конструкции из первичных концептов. И создание таких конструкций начинается как раз с того, что мы называем идеей. Если нет идеи, то нет и соответствующего этой идее материального объекта.

– И кто же создаёт эти конструкции? Это тоже делает ум?

– Нет, мой мальчик, ум не умеет соединять концепты друг с другом, это делаешь ты сам. Каждый из нас является творцом своей реальности.

– Как-то я с трудом себе представляю, что способен сотворить целый мир.

– Всё зависит от того, кого ты именуешь «я», не правда ли. Если это та личность, которая в данный момент сидит передо мной и пытается разгадать тайну мироздания, то тут ты прав, ей не под силу сотворить мир, потому что она и сама является всего лишь набором ментальных концептов.

– Разве личность не может быть цельной? Мне вот всегда казалось, что личность – это нечто неделимое и неизменное, как бы сердцевина.

– Тебе сейчас двадцать четыре года, верно? Разве твой возраст не является частью твоей личности, как думаешь? Ты действительно веришь в то, что останешься молодым вечно? А как насчёт твоей внешности или настроения? Они тоже неизменны? Можешь ли ты утверждать, что десять лет назад твои идеалы были точно такими же, как сейчас? А ведь всё это как раз и составляет твою личность. Однако кое в чём ты прав: сердцевина действительно существует, только мы называем её по-другому – ДУША.

– Так это моя душа создаёт мой мир?

– Ты и есть душа. Когда ты это осознаешь, то станешь Творцом своей реальности.

Глава 9

Лидочка вышла из школы одной из последних, не хотелось толкаться в раздевалке. Не глядя по сторонам, она прошествовала к скромной чёрной Тойоте, совсем нескромно припаркованной прямо на проходе перед воротами школы. Водитель Вася уже поджидал свою пассажирку у распахнутой задней дверцы машины. Бездарно изображая из себя галантного кавалера, он помог даме залезть на сиденье, громко хлопнул дверцей и газанул, ничуть не стесняясь возмущённого ворчания прохожих. Вообще-то, никакой причины для спешки у водилы не имелось, ехать было недолго, минут двадцать, если без пробок. Лидочкин дом стоял у леса на краю элитного посёлка по Ильинскому шоссе, а школа, тоже, кстати, вся из себя элитная, располагалась в соседнем городке.

Удобно расположившись на заднем сиденье, девушка нервным движением расплела ненавистную косу и раскрыла планшет. Волна гладких каштановых волос окутала её шею и плечи. Краем глаза она заметила, что Вася плотоядно косится на неё в переднее зеркало, и недовольно поморщилась. В последнее время подобострастное поведение водителя начало её здорово раздражать. Пару раз Лидочка даже сделала ему замечание, но парень легкомысленно проигнорировал недовольство хозяйской дочки. Наверное, ему даже казалось, что он ведёт себя как истинный джентльмен.

– Если так будет продолжаться, то придётся поговорить с папой,– решила Лидочка. – Не понимаю, как ему вообще могло прийти в голову нанять в водители к шестнадцатилетней девушке безбашенного деревенского оболтуса.

Лидочка была, как принято говорить, из хорошей семьи. У её отца был надёжный и при этом не вызывающий сильной зависти власть имущих бизнес, что гарантировало стабильный доход и отсутствие опасной конкуренции. Всё, что нужно для комфортного существования, в их семье имелось в избытке. Просторный дом на большом участке земли в ближнем Подмосковье, три машины, прислуга, две собаки престижных пород и огромный аквариум с морской водой и коралловыми рыбками. Чтобы мама не заскучала после того, как дочь подросла, папа купил ей небольшой, но уютный и респектабельный косметический салон в том же городке, где располагалась Лидочкина школа, буквально на соседней улице.

Несмотря на близкое соседство, мама ни разу не сподобилась забрать дочку из школы, вроде как вечно была занята. Поэтому специально для Лидочки держали машину с водителем. Раньше это был добрый и забавный старичок, Иван Фёдорович, который жил в Москве и был вполне адекватным и интеллигентным человеком. С ним было так здорово болтать по дороге, делиться несерьёзными детскими проблемами и секретами. За те девять лет, что дядя Ваня возил свою юную пассажирку, он ни разу не слил ни одного её откровения родителям, и Лидочка очень ценила такую возможность излить душу без последствий.

В классе её считали синим чулком, потому что за время учёбы она так и не завела ни одного романа. На самом деле Лидочка вовсе не была затворницей, просто ей было совершенно не интересно со сверстниками. С её точки зрения, эти прыщавые, неуверенные в себе подростки не могли вызвать ничего, кроме жалости и брезгливости. А вот сама Лидочка постоянно была объектом навязчивых ухаживаний, хотя её довольно сложно было назвать пышной красоткой. Невысокого роста, тоненькая, словно тростиночка, она как бы терялась в толпе своих длинноногих фигуристых сверстниц, но парни отчего-то всё равно ходили за ней табунами.

Возможно, их привлекали утончённые черты лица юной скромницы, или они шалели от бирюзового цвета её глаз и пышной копны прямых и блестящих тёмно-каштановых волос. Но скорей всего, брала Лидочка всё-таки не внешностью. Было в ней что-то такое, что напрочь выносило мозг мальчишкам в классе, да и во всей школе. А её непоколебимая самоуверенность и полное равнодушие к поклонникам только подливали масла в огонь юношеских страстей. Так или иначе, но на отсутствие внимания сильной половины человечества жаловаться Лидочке не приходилось.

Год назад под её чары попал даже молоденький преподаватель истории, нанятый школой для подготовки выпускников к экзаменам. Историк оказался из породы красавчиков, вокруг которых девицы вечно вились, словно мухи над кучей сами знаете чего, и потому он никак не мог взять в толк, отчего одна мелкая гордячка напрочь игнорирует его более чем прозрачные намёки. Дело дошло до скандала. В конце концов препод совсем слетел с катушек и полез к Лидочке целоваться прямо в классе после уроков.

В результате, красавчика увезла скорая с сотрясением мозга, после которого в школу он уже не вернулся. Виновницу сей производственной травмы даже не пожурили, так как во всех классах были установлены камеры, и агрессивное поведение историка было зафиксировано со всеми подробностями. Как ни странно, но после того случая воздыхателей у Лидочки только прибавилось, правда, теперь они стали себя вести уже с подобающим уважением и пиететом.

Как раз когда красавчика историка выгнали из школы, дядя Ваня попал в больницу с инсультом, и папа нанял в шофёры к дочери молодого наглого парня из соседней деревни. Поначалу тот вёл себя вполне благопристойно, но вот уже две недели как начал неумело заигрывать с хозяйской дочкой. Ничего хорошего от такого расклада ждать не приходилось. Лидочка давно изучила повадки мужских особей хомо сапиенс и легко могла спрогнозировать дальнейшее развитие событий. В лучшем случае для Васи это закончится увольнением, а в худшем – душевной или даже физической травмой. За себя девушка совершенно не боялась и не потому, что была такая уж отчаянная, просто она была волшебницей.

Своё имя Лидочка получила в честь бабушки по отцу. Это была властная и яркая женщина, рулившая порядками в их доме до самой своей смерти. Именно бабушка стояла у истоков их семейного бизнеса. Своего сына баба Лида обожала и жену ему подобрала по своему вкусу, чтоб была скромная, трудолюбивая и покладистая. Лидочка так и не разобралась, что за чувства связывали её родителей. Это точно была не любовь и не страсть, брак заключался по расчёту. Но, видимо, расчёт был верный, потому что в их семье всегда царили мир и взаимное уважение. Родители относились друг к другу с удивительной теплотой и доверием, забота о семье была их главным кредо. В общем, с предками Лидочке повезло необыкновенно.

А вот имя своё она ненавидела. Ну где это слыхано, чтобы могущественную волшебницу называли Лидией? Лет в десять девочка всё-таки решила обзавестись более подходящим именем и, недолго думая, тупо переставила слоги в имени настоящем, превратив вульгарное Лида в загадочное Да́ли. Получилось прям как у Окуджавы в Виноградной косточке: «В тёмно-красном своём будет петь для меня моя Дали…». Именно так её теперь звали в школе все сверстники и даже некоторые учителя. К сожалению, внедрить своё новое имя ещё и в семье девушке так и не удалось. Папа вообще никогда не называл её по имени, она была для него дочуркой или лисёнком, а мама упорно продолжала называть её Лидо́к, сколько бы её ни просили. Но чего только не стерпишь от родственников?

То, что она особенная, Лидочка поняла ещё до школы. Она начала ВИДЕТЬ. Поначалу это были лишь радужные круги и разводы на фоне неба или светлой стены, но постепенно неясные фигуры начали обретать отчётливые очертания и понятные интерпретации. Оказалось, что мир устроен гораздо сложнее и интересней, чем представлялось большинству окружающих. Лидочка научилась видеть энергетическую ткань материального мира, а позже начала с ней экспериментировать. К десяти годам она уже могла одним только взглядом перемещать нетяжёлые предметы и зажечь свечу с расстояния трёх метров. Вылечить какую-нибудь простенькую хворь, вроде простуды, теперь стало делом нескольких минут.

Чуть позже проявился и ещё один интересный феномен: собаки начали слушаться мысленных приказов своей малолетней хозяйки. Прошло совсем немного времени, прежде чем Лидочка решилась опробовать свою новую силу на людях. Ей было двенадцать, а её первая лабораторная мышка по имени Егор был старше на три года. Он учился в девятом классе и был признанным кумиром школы среди старшеклассников. Почти круглый отличник с внешностью Бреда Пита, неотразимым обаянием и харизмой. Разряд по горным лыжам и какой-то там дан по восточным единоборствам с непроизносимым названием были лишь вишенкой на торте.

Почему Лидочка выбрала Егора в качестве объекта для экспериментов, было понятно. Если уж подчинять кого-то своей воле, то самого лучшего. А зачем иначе нужна эта волшебная сила? На превращение жизнерадостного и уверенного в себе парня в жалкого раба у неё ушло меньше месяца. Вскоре Егор уже ходил за своей госпожой хвостиком, носил за ней портфель, писал глупые стишки и смотрел на малолетку влюблёнными глазами. Пару недель Лидочка поигралась со своей жертвой и потешила самолюбие, а потом потеряла к ней всякий интерес. Пришло понимание, что сила была дана ей для чего-то большего, и тратить своё время на идиотский флирт могущественной волшебнице стало скучно.

К сожалению, для Егора Лидочкины эксперименты закончились трагически. Когда он понял, что возлюбленная к нему совершенно равнодушна, то потерял интерес к жизни и вскоре совсем зачах. Родители принялись таскать его по врачам, но это ничего не дало. Физически парень был здоров, никаких заболеваний у него не обнаружили. Он просто таял на глазах и не выказывал ни малейшего желания выбираться из своей депрессии. На зимние каникулы отец увёз несчастного страдальца в Альпы покататься на лыжах. Там-то и случилась трагедия. Егор, будучи опытным горнолыжником, в одиночку уехал на необработанные трассы и попал под лавину. Его хватились только через час, когда он уже давно задохнулся всего лишь под метровым слоем снега. Больше всего спасателей удивило то, что этот физически крепкий парень даже не попытался выбраться, хотя руки у него были свободны.

Узнав о смерти своей лабораторной мышки, Лидочка только равнодушно пожала плечами и приступила к новым экспериментам. Вот уже пару месяцев она чувствовала, как мир вокруг неё начинает расслаиваться. Она могла одновременно видеть различные реальности. Чаще всего только две, но бывало, что количество наслаивавшихся картинок доходило до пяти. Вначале это было очень болезненно, её тошнило, голова начинала раскалываться. Но постепенно Лидочка научилась управлять процессом, не позволяя реальностям мелькать перед глазами и переключаться, как им вздумается. Теперь она могла в своё удовольствие рассматривать необычные пейзажи, странно одетых людей и незнакомые марки автомобилей.

Постепенно пришло понимание, что это были иные миры, и однажды Лидочка решилась переступить границу между реальностями. Тот день стал для неё началом новой удивительной жизни. Вскоре путешествия по альтернативным реальностям сделались для Лидочки привычным занятием в свободное от уроков время. Она научилась не выделяться на фоне местных жителей, вела себя скромно и осторожно, да и вообще старалась избегать ненужных знакомств. Увы, строгие меры предосторожности могли защитить от неприятностей только с обычными людьми, но против профессионального охотника они были бесполезны. Рано или поздно беспечная путешественница должна была попасть в его ловушку, что и случилось.

Этот мир был совсем не похож на родную реальность Лидочки. Мало того, что он был безлюдным, так даже птиц и нормальной растительности тут не имелось. Со всех сторон Лидочку окружали только пологие зелёные холмы, покрытые невысокой, но очень густой травой. Над головой по небу невероятно глубокого синего цвета плыли белоснежные облака, похожие на смешных зверушек. Эдакий идеальный пейзаж из плавных линий, насыщенных красок и округлых форм.

Девушка подошла к краю обрыва, под которым шумела шустрая речка, и заглянула вниз в надежде отыскать переправу или какое-нибудь строение. Никаких признаков цивилизации не обнаружилось. В пределах видимости не было ничего, что могло бы нарушить совершенную гармонию этого места, даже жалкого скального выступа или деревца. К тому же вокруг было как-то подозрительно тихо. Не чирикали птицы, не стрекотали кузнечики, даже ветер колыхал травяное море практически бесшумно. Мёртвую тишину нарушало лишь негромкое бормотание водного потока под обрывом, но и оно стихло, когда Лидочка поднялась на несколько метров вверх по пологому холму.

С вершины ей открылся прямо-таки фееричный вид. Простиравшиеся до горизонта зелёные холмы были похожи на морские волны, а облака напоминали белые пенные барашки. Зелёные волны внизу, синие волны сверху, и маленькая волшебница, словно золотая рыбка, резвящаяся на сине-зелёных морских просторах. Пришедшая ей в голову аллегория была такой волнующей, что сразу поглотила всё внимание путешественницы, и та, забыв обо всём, погрузилась в состояние отрешённого созерцания как в морскую пучину.

Старика в бесформенном сером плаще Лидочка заметила не сразу, настолько гармонично тот вписался в местный ландшафт. Сей местный житель расположился на склоне чуть ниже вершины холма и, похоже, тоже любовался пейзажем. В принципе, никто не неволил путешественницу к общению со стариком, но она отчего-то всё же решила подойти и поздороваться. Мало ли, какие правила вежливости существовали в этом мире. Лучше уж сразу продемонстрировать свою воспитанность.

– Здравствуй, деточка,– голос у старика был глубокий и на удивление молодой, а пронзительные глаза практически сливались с местным небом, поскольку были того же синего цвета. Однако в остальном это был самый обыкновенный дедушка, не вызывавший никаких подозрений или чувства опасности. Впрочем, кое-что всё же показалось Лидочке странным. С виду старик был довольно дряхлым, а рядом не имелось даже намёка на жильё. Так как же он оказался на вершине холма? Ну не мог же он сюда просто забраться.

– Ты не устала? Хочешь чая? – предложил гостеприимный абориген.

Рядом со стариком, как по волшебству, появился небольшой термос и два бумажных стаканчика. Лидочка вдруг ощутила странную жажду, хотя всего секунду назад пить ей совершенно не хотелось. Видимо, вспотела, пока взбиралась на холм. Старик отвинтил крышку термоса, наполнил один из стаканчиков и протянул гостье. Соблазнительный аромат каких-то неведомых травок разлился над холмом, и девушка решилась. Она с благодарностью приняла подношение и отхлебнула горячего напитка. Чай действительно оказался очень вкусным, от него на душе у Лидочки сделалось так спокойно, как бывало только в раннем детстве у мамы на ручках, и сомнения окончательно покинули её головку.

– В конце концов, какое мне дело до всех этих странностей,– решила девушка. – Через пару часов, нагулявшись вволю, я просто исчезну из этого мира, возможно, навсегда. Так отчего бы ни провести время за приятной беседой?

– Значит, ты путешественница,– старик хитро прищурился. – А что ещё ты умеешь?

Лидочка растерялась. Старик каким-то образом догадался, что она не принадлежала этому миру. Похоже, добрый дедушка был совсем непрост, да и его чаёк тоже. Первой инстинктивной реакцией девушки было решение сбежать обратно в свою реальность, но любопытство взяло верх.

– Не бойся, деточка,– подбодрил свою гостью старик,– мы ведь не случайно с тобой встретились. Отныне ты будешь звать меня Учителем, а я тебя – Дэвикой. Знаешь, что означает это имя? – Лидочка отрицательно покачала головой и улыбнулась. Имя ей сразу понравилось, оно словно мгновенно приклеилось к ней. Идеально для будущей могучей волшебницы. – Дэвика в переводе с санскрита означает «маленькая богиня»,– пояснил Учитель. – Это имя тебе очень идёт. – Девушка благодарно кивнула. Ей почему-то совсем не было страшно, хотя дедушка вёл себя странно. – Пойдём, я покажу тебе дом, где ты со временем станешь настоящей богиней,– предложил Учитель.

Они спустились с северной стороны холма в маленькую уютную долинку. На противоположном склоне, спрятанный от посторонних глаз, приютился небольшой добротный домик. Он был сложен из дикого камня и покрыт тёмно-красной черепичной крышей, над коньком крыши выступала каминная труба. Дверь была не заперта. Учитель толкнул её, и Дэвика оказалась в просторном зале, служившим, по-видимому, одновременно и кухней, и столовой, и гостиной. Обстановка первого этажа являла собой прямо-таки эталон добротности и патриархального уюта.

Потемневшая от времени, но всё же сохранившая тёплый золотистый цвет дубовая мебель настолько идеально вписывалась в интерьер, что казалась частью дома. Кухонька с пузатой, облицованной голубыми изразцами печкой приютилась под широкой лестницей на второй этаж. Рядом у окна располагался круглый обеденный стол с четырьмя стульями. На каждом стуле лежала подушечка с рисунком в тон изразцам. У дальней от входа стены располагался небольшой камин, сложенного из того же дикого камня, что и сам дом. Пол около каминной решётки был застелен мохнатой тёмно-серой шкурой, в которой утопали ножки двух глубоких кресел с пледами всё той же изразцовой раскраски.

По приглашению хозяина Дэвика уселась в одно из кресел и, скинув туфли, с удовольствием погрузила босые ступни в шелковистый мех. Она попыталась прикинуть, каким зверем была серая шкура, когда ещё бегала на четырёх лапах, но не смогла. В её мире у диких животных шерсть была жёсткой, а домашних собак такого большого размера девушка никогда не видела. Из раздумий её вывел голос старика, расположившегося в соседнем кресле.

– Тебя не затруднит разжечь огонь в камине, деточка,– не то попросил, не то приказал он, бросил осуждающий взгляд на холодный очаг. – Нет-нет, без спичек. Думаю, ты сможешь.

Дэвика с удовольствием продемонстрировала свои способности, и весёлый огонёк заиграл на сухой коре берёзового полена. Учитель улыбнулся и небрежно щёлкнул пальцами. Пламя тут же расцвело алым цветком, охватывая все дрова целиком, и девушка, восхищённо пискнув, захлопала в ладоши.

– Ты ведь, наверное, слышала, что учитель всегда появляется, когда ученик готов к обучению,– философски заметил старик и протянул сморщенные руки к огню. – Ты готова, девочка моя.

Глава 10

Роб вылез из под одеяла, привычно поёжился от утренней сырости и отправился умываться припасённой с вечера водичкой, которая за ночь успела остыть в ведре чуть ли не до точки замерзания. В кране воды, как водится, не было, даже холодной, о тёплой до середины дня можно было вообще забыть. Вот когда солнышко нагреет установленный на крыше бак, тогда и настанет пора водных процедур, а пока можно было и потерпеть. Роб натянул старые растянутые треники и толстовку, а сверху накинул тёплую накидку из ячьей шерсти. Хотя март уже наступил, и днём можно было запросто загорать не хуже, чем на каком-нибудь морском курорте, ранним утром было ещё довольно зябко.

Конечно, если двигаться, то и в толстовке не замёрзнешь, но Роб планировал после получения благословения Его Святейшества посетить утреннюю пуджу в храме защитников и по собственному опыту знал, что там накидка точно лишней не будет. В принципе, в самом храме было не так уж холодно, но знакомый монах пускал Роба внутрь, только когда тот был единственным посетителем. А вот если собиралось хотя бы три-четыре человека из постояльцев гестхауза, то приходилось вместе со всеми сидеть в крохотном предбанничке, где сквозило из всех щелей. Вот тогда ячья накидка становилась просто незаменимой.

Пуджи в храме защитников Робу особенно нравились. Когда в ритмичные гулкие удары барабана вплетался голос ламы, читавшего утреннюю молитву, Роба словно подхватывало потоком мощных чистых энергий и уносило высоко, даже выше голубого небесного свода. На какое-то время он как будто выпадал из окружающего мира, а может быть, наоборот, растворялся в нём без остатка. При этом никакого особенного священного экстаза Роб не испытывал, но чувство полёта было, пожалуй, даже круче.

Защитники в Тингри были могущественные и не прощали неуважительного отношения к монастырским правилам и к учению. Роб сам несколько раз был свидетелем того, как с невежами происходили всякие мистические несчастные случаи. Один вдруг подворачивал ногу на лестнице, другого срочно вызывали домой посреди ретрита, причём аккурат в тот момент, когда начиналось самое интересное, а наиболее скептично настроенные ретритчики могли даже слечь с отравлением или сильной простудой. Вроде бы всё это были лишь совпадения, но почему-то неприятности происходили только с теми, кто выпендривался сверх меры.

В соответствии с учением бон чуть ли ни все защитники в прошлом имели демоническую сущность, что не мешало им теперь преданно служить монастырю и в целом учению. Но ведь с природой не поспоришь, поэтому привычки у бывших демонов остались прежними, так что лучше было не нарываться. На всякий случай сам Роб выказывал защитникам максимум пиетета, выполнял все требуемые ритуалы почитания, вроде тройного простирания на входе и выходе, периодически делал пожертвования и старался не докучать своенравным божествам своими просьбами.

Дорога до главного храма заняла не больше пяти минут неспешным шагом. Сделав положенные простирания у входа, Роб достал чётки и пошёл накручивать ко́ру против часовой стрелки вокруг здания, напевая одну из мантр предварительных практик нёндро. В монастыре все мантры было принято пропевать, а не просто проговаривать, но большинство мотивов были довольно заунывные, и Роб частенько заменял их на более резвые, разумеется, только если практиковал в одиночку. Единственным исключением была стослоговая мантра. Её заводной и энергичный мотивчик Робу очень нравился, но спросонок можно было и понудеть немного, тем более что на главной коре своевольничать с музыкальным сопровождением было как-то неуместно.

Когда лама дал ему посвящение на предварительные практики, начинающий бонпо поначалу рьяно принялся за дело, однако со временем сомнения начали подгрызать его энтузиазм. По местным нормативам каждую из восьми практик нёндро нужно было выполнить сто тысяч раз. Сама по себе эта цифра не особо пугала, времени у Роба было хоть залейся, но выполнив примерно треть, он начал сильно сомневаться в целесообразности подобного времяпрепровождения. Дело в том, что он совершенно не ощущал в себе никаких изменений от выполнения нёндро. Медитации, пуджи, лекции и беседы с учителем, всё это давало очевидный эффект, а вот предварительные практики были, как говорится, не в коня корм.

Поначалу Роб списал сей неприятный феномен на отсутствие старательности и принялся практиковать, что называется, без продыху, но результат его не порадовал. Наконец отчаявшись добиться сдвигов в своём духовном росте стандартными для остальных практиков методами, он осмелился поделиться своими сомнениями с ламой. Мудрый тибетец только усмехнулся, правда, без сарказма, а так, по-доброму, даже с пониманием, но не стал комментировать фрондёрские замашки неофита. Мол, дело твоё, никто не неволит. Роб заткнулся и продолжил бесперспективное, как ему казалось, занятие.

Гладкие плиты дорожки, проложенной вокруг храма, были отполированы практически до зеркального блеска, что было совсем не удивительно, учитывая то, сколько народу проходило по ним каждый день. У Роба вид этих гладких камней всегда вызывал умиление и невольное уважение к религиозному рвению тибетцев. В монастыре, да и вообще в местах, где обитал этот удивительный народ, ритуалы были неотъемлемой частью их жизни. Всё это почитание, молитвы, подношения и прочие атрибуты религиозного культа были вплетены в жизнь людей настолько естественно и прочно, что даже речи не шло о лицедействе или притворстве. Тибетцы вполне искренне верили в возможность и, главное, необходимость покинуть сансару, чтобы переселиться в блаженные миры будд. Более того, они считали сей сомнительный бизнес-план главным жизненным приоритетом.

Мимо Роба прошмыгнул резвый дедок-тибетец, тоже явившийся спозаранку за благословением Его Святейшества. Дедок был щупленький и низенький, зато его чётки, которые тут именовались ма́ла, свисали из его ладони чуть ли не до земли. Гладкие деревянные бусины, размером с черешню, громко клацали, отсчитывая круги мантры. Следом за престарелым паломником весело бежала маленькая белая собачонка. Роб давно уже приметил эту странную животинку, которая частенько пристраивалась за кем-нибудь из посетителей монастыря и бегала кору. Наверное, собачонка хотела заработать себе благую карму, чтобы в следующей жизни стать человеком.

На восьмом круге коры солнце, до того прятавшееся за горой, наконец взобралось на вершину и тут же превратило кроны росших там деревьев в ажурную паутину. Роб зажмурился от бьющих в глаза лучей, но даже не подумал отвернуться. На самом деле это было одно из самых приятных переживаний утра, которого он ждал с почти сексуальным вожделением. Отчего-то утренняя кора всегда приводила Роба в состояние, близкое к экстазу. Нет, не религиозному, скорее, это было ощущение безбрежного счастья просто от осознания того, что он живёт на этой земле. Возможно, именно предвкушение этого момента и заставляло его подниматься спозаранку.

Впрочем, с крыши монастырской библиотеки, от которой у Роба имелся ключ, наблюдать за восходом солнца было ничуть не менее прикольно, поскольку оттуда была видна вся долина. Обычно когда первые солнечные лучи только начинали просвечивать сквозь кроны деревьев, внизу всё ещё лежало плотное одеяло утреннего тумана, скрывая мелкую быструю речушку и храм женского монастыря, расположенный на противоположном склоне, почему-то гораздо ниже мужского. За что так обидели лучшую половину человечества, Робу было совершенно непонятно. Впрочем, в мире Бон отношение к женщинам вообще было более строгое, нежели к мужчинам. К примеру, обетов у монашек имелось на сотню больше, чем у их коллег мужского пола.

Монахи часто шутили, что в мужском теле мы карму зарабатываем, а в женском, наоборот, отрабатываем. Насколько сие утверждение соответствовало действительности, сказать трудно, но нелёгкая жизнь монашек в значительной мере подтверждала его правоту. Летом низинное расположение женского монастыря ещё давало кое-какие преимущества, поскольку защищало дам от навязчивой полуденной жары, зато в остальное время года постоянная промозглая сырость приносила немало неприятностей. Роба буквально передёргивало от озноба, когда он видел, как совсем молоденькие девчушки, скинув обувь перед дверью храма, босяком идут на утреннюю пу́джу по ледяному каменному полу. К слову сказать, в храме мужского монастыря пол был деревянным, а потому не таким холодным.

Год назад одна из туристических групп, приезжавших в монастырь на ретрит, сжалилась над страдалицами и привезла им несколько масляных обогревателей для храма и жилых помещений. Монашки с благодарностью приняли подношение и даже установили обогреватели, однако включали их только зимой в самое ненастье, видимо, экономили электричество. Впрочем, в гестхаусе, где Роб жил круглый год, обогревателей не имелось вовсе, по крайней мере, у постояльцев. С осени по весну в бетонной коробке с однослойными оконными рамами было промозгло даже в солнечную погоду, не говоря уж про ночное время. Но чего только не стерпишь ради возможности прикоснутся к извечным тайнам бытия.

Знакомый топот десятков ног раздался как раз, когда Роб заканчивал десятый круг ко́ры. Монахи, не стесняясь прихожан, ломились в очередь на получение благословения Его Святейшества как стадо диких слонов. Роб благоразумно прижался к стене, пропуская ретивых служителей культа. А то ведь затопчут и не заметят. Когда поток бордовых ряс почти иссяк, он пристроился в конец очереди, пропустив заодно и тибетцев, пришедших с утра пораньше за благословением. Спешить было некуда, всем было известно, что Его Святейшество не уйдёт до самого последнего человека, жаждущего прикоснуться к его святости.

Очередь шла довольно бойко, и вскоре Роб уже подставил свои ладони, чтобы получить порцию горьковатой шафрановой водички из ритуального серебряного кувшинчика. Слизнув подношение с ладоней и вылив остатки себе на голову, довольный паломник отправился проверить, не началась ли пуджа в храме защитников. Каждый раз, производя эти нехитрые действия, Роб удивлялся эффекту от такого простого и ставшего привычным ритуала. В каком бы настроении он ни находился, несколько капель шафрановой воды из рук Его Святейшества смывали любые печали и наполняли сердце безмятежностью и покоем.

Роб по опыту знал, что действие благословения продлится как минимум до середины дня, а если не халтурить и добросовестно контролировать свой эмоциональный настрой, то и до вечера. Кем же должен был быть этот высокий худой старец с добрым отрешённым лицом, чтобы его благословение так мягко и ненавязчиво полностью меняло состояние психики, да ещё и с пролонгированным эффектом? Робу порой казалось, что Его Святейшество никак не может быть обычным человеком, что его человеческий облик – это не более, чем оболочка, скрывающая его настоящую волшебную сущность.

Когда искатель истины только планировал свой побег на восток, то его главной задумкой было найти автора любимой книги и по возможности напроситься к нему в ученики. И каково же было разочарование Роба, когда он понял, что прибыл со своей миссией не в ту часть света. Оказалось, что написавший книгу лама давно жил в Штатах, имел там свою школу и преданных учеников, а в другие страны наведывался чрезвычайно редко. Но нет худа без добра, упустив автора книги, Роб в конце концов получил гораздо более ценный подарок. Он обрёл не только учителя, готового делиться знаниями с неофитом, но и новый дом.

Впрочем, поначалу непутёвый паломник даже мечтать не смел о том, чтобы получить возможность регулярно общаться с ламой, и не он один. В гестхаузе было довольно много постояльцев, которые приезжали в Тингри каждый год и жили при монастыре по месяцу, а то и дольше. Насколько Роб мог судить, постоянного доступа к учителям, в смысле непосредственного получения учения, ни у кого из них не имелось. Не было его и у Роба, пока ни подвернулся счастливый случай, изменивший не только его статус в монастыре, но и вообще всю его жизнь. Скажете, это опять было вмешательство судьбы? Может и так, но в каком-то смысле Роб реально заслужил покровительство этой капризной дамы.

Однажды в монастырь приехала смешанная группа из России и Латвии на двухнедельный ретрит. Организаторы, разумеется, планировали привезти с собой переводчика с тибетского, но видно, карма у того парня оказалась с изъяном. По дороге в аэропорт его такси попало в аварию, и переводчик получил довольно серьёзную травму спины. Пришлось ему сдать билет и, вместо монастыря, отправиться в больничку. Диагноз оказался неутешительным, хотя и не фатальным, однако бедолаге по любому предстояло провести пару недель на больничной койке. Для группы это стало настоящей катастрофой. Отменять ретрит было слишком поздно, а какой в нём смысл, если учение давалось на тибетском?

Вот так Робу и выпал шанс проявить себя в качестве переводчика. Лама лично обратился к нему с просьбой о помощи, и, разумеется, об отказе не могло быть и речи, хотя никакого опыта на этом поприще у Роба не имелось от слова совсем. Сказать, что ему было трудно – это всё равно, что вообще промолчать. Все две недели парень пребывал в постоянном стрессе, по ночам зубрил тексты, предназначенные к изучению, а после лекций выползал из учебного зала мокрый от пота и с трясущимися руками.

Зато в эти самые руки впервые попало оригинальное учение древней устной передачи по дзогчен, которое именовалось в бон не иначе как высшим совершенством. По сравнению с этими текстами, зачитанная до дыр книга «Чудеса естественного ума» оказалась просто лёгким развлекательным чтивом. Кто бы мог предположить, что судьба подкинет нашему искателю истины такой шанс прикоснуться к самым заветным тайнам бытия, которого иные ждут годами, а то и целыми жизнями?

За время своей халтурки в качестве переводчика Роб сблизился с ламой, дававшим наставления ретритчикам, и получил от него разрешение посещать лекции для монахов. Ламу звали Тинджол Тензин Ринпоче, и он был одним из трёх преподавателей в монастыре. Роб не сразу осознал, какая удача свалилась на него в лице этого уже немолодого улыбчивого тибетца. Ринпоче обладал колоссальным запасом знаний, казалось, он мог цитировать любой текст с любого места. Но главное, он умел объяснить и интерпретировать головоломные строчки древнего учения с удивительной лёгкостью, словно детскую считалочку.

Учитель Роба был совершенно лишён самомнения и тщеславия, жил в маленькой комнатке, где, кроме жёсткого топчана для сна и медитаций, да шкафов с текстами и ритуальными принадлежностями, не было больше ничего, только горка подушек для посетителей. Все вкусности, что привозили ему ученики, он тут же скармливал им же за чаепитием и беседами. Роб частенько спрашивал себя, а была ли в жизни Ринпоче хотя бы одна минута, когда тот жил для себя любимого? На его памяти таких минут не было. Этим человеком просто невозможно было не восхищаться. И всё же настал момент, когда Роб усомнился в словах своего учителя, и это сомнение стало для него началом нового пути.

Впрочем, до сего фатального стечения обстоятельств было ещё далеко, а пока Роб не преминул воспользоваться полученной за работу переводчика наградой и на следующий же день отправился в класс, где Ринпоче обучал монашескую братию. Поначалу он очень стеснялся, старался затесаться в дальние ряды где-нибудь на проходе, как бы подчёркивая, что недостоин дарованной милости. Сами монахи тоже встретили новичка не слишком приветливо, с изрядной долей скепсиса и подозрительности. Прошло почти полгода, прежде чем они перестали неодобрительно коситься на пришлого европейца.

Роб вёл себя на занятиях тихо, как мышка, старался не привлекать к себе внимания, что, впрочем, было несложно. Понимать лекции на тибетском, когда лама не старался специально для него говорить медленно и внятно, как на ретрите, было очень непросто. Всё внимание слушателя было сосредоточено на том, чтобы не потерять нить объяснения, не пропустить что-нибудь важное. В отличие от учения, которое лама давал ретритчикам, лекции для монахов не были посвящены устной передаче дзогчен, они в основном касались текстов более низких колесниц, но это было даже к лучшему. Для того, чтобы постичь учение высшего совершенства, требовалась база, и Роб впитывал учение бон как сухая губка воду.

Через полгода, когда он немного пообвыкся, и трудности с пониманием отошли на второй план, Роб начал обращать больше внимания на обстановку в классе. Сильнее всего его удивило, как мало вопросов задавали учащиеся. Да и сами вопросы, в основном, были просто уточнениями и не касались основополагающих моментов. Сначала Роб подумал, что монахи просто и так всё знают, и им не требуется дополнительных разъяснений. Это вызывало в нём жгучую зависть, ведь в его собственной голове вопросы роились как пчёлы и размножались словно кролики.

Однако постепенно до него начала доходить простая сермяжная правда монастырского бытия. Монахам просто не было нужды докапываться до сути, достаточно было услышать и принять услышанное как есть, не пропуская через свой аналитический аппарат. И дело было вовсе не в недостатке нужных навыков, а в отсутствии интереса. Аналитика не входила в круг их должностных обязанностей. Монахи проходили обучение в монастыре, чтобы обрести тот образ жизни, который был им по вкусу, а вовсе не для того, чтобы постичь все тайны бытия.

Придя к такому выводу, Роб решился и сам начал задавать вопросы учителю. Его вопросы были наивными, но в то же время требовали обстоятельного ответа и тянули за собой следующие вопросы. Уроки затягивались, монахи недовольно переглядывались и бросали на Роба неласковые взгляды. Через неделю, поняв, что поток Робовых вопросов не иссякает, Ринпоче выделил ему полчаса в день для персональных занятий. На такую удачу парень не смел даже надеяться. Теперь после лекций он пристраивался в хвост за своим обожаемым ламой и шёл к нему домой в комнатку, расположенную на втором этаже общежития для монахов. Они заваривали чай, усаживались на подушки и продолжали беседу уже наедине.

Постепенно с общих вопросов бон обсуждения перешли к вожделенному Робом учению высшего совершенства, и жизнь превратилась для искателя истины в сплошной праздник. Именно эти беседы превратили Роба из любопытствующего неофита в практика дзогчен. Наедине с учителем можно было не стесняться и задавать самые дурацкие вопросы, чем любопытный ученик и пользовался. А мудрый учитель только понимающе улыбался с лёгким, едва уловимым снисходительным выражением на покрытом морщинами лице и терпеливо объяснял замысловатые иносказания, которыми изобиловали тексты учения.

Про себя Роб называл эти тексты мозгодробилкой и, бывало, готов был волком выть от своей беспросветной тупости. Но прошло время, новые знания улеглись в его голове, стали привычными термины и понятия, пришла спокойная уверенность в своих силах, а с нею безмятежность и радость познания. И кто бы мог предположить, что вся эта стройная картина мироздания, которую Роб наконец выстроил в своей голове, вдруг рухнет из-за какой-то тупой дилетантки, затесавшейся в очередную группу ретритчиков из России.

Немного о вечном

– Учитель, а почему мы все воспринимаем одну и ту же реальность, если она создаётся индивидуально каждой душой? И откуда в моей реальности берутся другие люди?

– Если для тебя существует только твоя индивидуальная реальность, откуда же тебе знать, что другие воспринимают её так же? Да и сам факт существования этих самых других не столь уж очевиден. Может быть, только ты один и существуешь? Как ты полагаешь, мой любознательный ученик?

– Мне было бы невыносимо грустно думать, что я могу быть единственным реально существующим жителем мира Создателя, а остальные – это не более, чем фантом, мыслеформа. Такого просто не может быть.

– Рад, что интуиция тебя не подводит, мой мальчик. И что же она тебе подсказывает на этот раз?

– Только не смейся, Учитель. Я думаю, что мы все – часть чего-то общего, большего, чем каждый из нас по отдельности. Мы как капли в океане, и этот океан проявлен в каждой капле.

– Это очень романтично. Я и не знал, что ты поэт в душе. И чему же в твоей метафоре соответствует океан?

– Наверное, океан – это тот самый абсолют, который является источником всего проявленного.

– Вот как. Амбициозно. То есть ты считаешь, что все люди являются жителями океана хаоса? И как же они умудряются выживать на его просторах?

– Не понимаю, в чём проблема. Разве для капель океана сам океан не является естественной средой обитания?

– Для капель – несомненно. А тебе не приходило в голову, что жизнь твоих капелек очень коротка? Хаос ведь потому так называется, что у него нет никакой структуры, он бесформенный. Да, он постоянно вибрирует, порождая самые различные проявленные формы, но в условиях, когда эти формы никто не старается специально зафиксировать, они очень быстро теряют свою структуру и снова растворяются в хаосе. Сей источник просто не смог бы существовать, если бы в нём не поддерживался естественный баланс проявления и растворения.

– Значит, мы не растворяемся в океане хаоса, потому что нас что-то защищает? И что же это такое?

– УМ. Только благодаря работе этой хитрой программы мы не разделяем печальную судьбу капель океана. Как думаешь, долго смогли бы просуществовать аквариумные рыбки, если бы их не отделяли от агрессивной среды стеклянные стенки? Ум создаёт такие стенки вокруг каждой проявленной формы нашего мира.

– Но разве ум не является порождением души?

– Всё в твоей реальности является порождением твоей души, поскольку душа есть ничто иное, как фрагмент океана хаоса, ограниченный проявленной формой, а потому имеет его природу, то есть постоянно вибрирует, создавая всё новые формы.

– Но тогда выходит, что мы сами себя защищаем, порождая свой ум.

– Разве ты не ощущаешь, что в твоём предположении имеется некий парадокс? Для того, чтобы породить ум, наша душа УЖЕ должна была бы иметь защиту, иначе она растворилось бы в океане хаоса, подобно твоей любимой капельке. Иными словами, душа может сотворить ум только с помощью ума, но сам ум является порождением души. Так что же первично?

– Ты специально пытаешься меня запутать, Учитель.

– Вовсе нет, просто ты не задаёшь правильного вопроса. ЧЬЯ душа породила ум, который защищает твою душу? Полагаю, ответ очевиден.

– Видимо, это сделал тот, кто породил и саму мою душу. Но тогда выходит, что мой ум мне не принадлежит.

– Страшно? Да, мой мальчик, мы только пользуемся этим инструментом, но принадлежит он нашему Создателю. И это вовсе не океан хаоса, а некая высшая сущность, которая сотворила нас и наш мир совершенно осознанно. Мы не ведаем причины, которая подвигла Создателя на это свершение, зато можем воочию наблюдать результат его творчества.

Глава 11

Теперь Дэвика приходила в дом к Учителю каждый день. Иногда она оставалась на ночь, у неё появилась здесь своя комната на втором этаже. Рядом с её комнатой под покатой крышей располагался класс, где, собственно, и проходило обучение. Здесь было очень уютно. Пол в классной комнате был устелен зелёным шелковистым ковром, а ещё там было множество больших мягких подушек, из которых так здорово было свить себе комфортное гнёздышко. Учитель рассказывал своей ученице о том, как устроен наш мир, об Игре в Реальность, которую люди называют жизнью, о Создателе, о Творцах Реальности и о таких, как сама Дэвика, продвинутых Игроках.

То, что наша реальность не единственная и состоит из целого созвездия альтернативных миров, путешественница уже успела выяснить самостоятельно и даже вволю поиграться со своей способностью перемещаться между мирами. Но оказалось, что в Игре имеются и реальности, закрытые для посторонних, которые сотворил не Создатель, а сами люди, достигшие определённого уровня развития. Какое-то время Дэвика была уверена в том, что эти самые Творцы реальностей являются буквально небожителями, и встретиться с ними – это чудесное, но очень мало вероятное событие. Однако жизнь сумела преподнести ей сюрприз.

Однажды Учитель попросил свою ученицу на секунду зажмуриться, а когда она открыла глаза, классная комната исчезла. Вместо зелёного ковра, под её пятой точкой обнаружился белый нагретый солнцем песок пляжа, а прямо у ног плескалось самое настоящее море. Чайки гортанно кричали, выписывая над волнами замысловатые фигуры, пахло солью и водорослями. По идее, ничего необычного в перемещении на пляж не было, Дэвика и сама могла бы отправиться купаться в любой момент, но в этом конкретном пляже было что-то неестественное. Во-первых, он был совершенно пустынный, если не считать чаек, а во-вторых, такой огромный, что его границы терялись в полуденном мареве за горизонтом, и при этом ни единого деревца или кустика.

– Этот пляж ненастоящий,– Дэвика осторожно погладила песок, словно опасалась, что он её укусит. На ощупь песок был самый обычный, только слишком чистый и белый. – Ты Творец реальности,– сделала она однозначный вывод. – А в море можно купаться?

– Разумеется,– самодовольно подтвердил Учитель,– только далеко не заплывай, эта реальность ограничена в пространстве.

Дэвика подобрала подол платья и аккуратно зашла в воду по щиколотку. Море было тёплое и ласковое. Ей действительно захотелось искупаться, но оголяться перед Учителем было неловко. Она скосила глаза на длинный пологий берег в поисках укрытия, где можно было бы превратить своё платье в подобие купальника, но ничего подходящего не обнаружила. Видимо, Творец пляжа не стал заморачиваться с приданием свому творению хоть какой-то достоверности.

– Ты забыла дома купальник? – поинтересовался Учитель, хитро улыбаясь.

Дэвика смущённо потупилась, но тут с удивлением обнаружила, что вместо платья теперь на ней был открытый стильный купальник ярко-розовой окраски с тонкими золотыми колечками по бокам и на груди. Она подпрыгнула от восторга, захлопала в ладоши и с визгом прыгнула в набежавшую волну. Отплыв немного от берега, Дэвика обернулась и чуть ни захлебнулась от когнитивного шока. Учитель куда-то исчез, а вместо него у кромки прибоя появился статный черноволосый красавец лет сорока. Судя по тому, что у мужчины из одежды имелись только плавки, он явно планировал искупаться. И действительно, брюнет решительно зашёл в воду и в несколько сильных гребков оказался рядом с юной купальщицей. Из-под его густых чёрных бровей сверкнули знакомые синие глаза.

– Я тебя напугал, девочка моя? – спросил незнакомец голосом Учителя, насмешливо разглядывая свою ошарашенную ученицу. – Разве ты ещё не поняла, что тело – это такая же часть реальности, как море, песок и твой розовый купальник. Форма тела условна, её тоже можно менять. Вот эта моя форма, к примеру, больше подходит для водных процедур, только и всего.

Когда они вернулись домой, Учитель снова принял свой привычный вид, и Дэвика с сожалением вздохнула. Ей очень понравился тот статный зрелый мужчина, что резвился вместе с ней в ласковых морских волнах, не то что её прыщавые закомплексованные сверстники. Видимо, Учитель правильно расценил её реакцию, потому что, появившись в доме на следующий день, Дэвика увидела в кресле у камина давешнего черноволосого красавца. Увы, на занятиях сие преображение сказалось сугубо отрицательно, девушка смущалась, отводила глаза и была чрезвычайно рассеянной. Пришлось вернуть назад седобородого старца. Больше Учитель со своим обликом не экспериментировал.

Год пролетел незаметно, приближалась пора выпускных экзаменов, и Дэвика начала всерьёз задумываться о своей дальнейшей судьбе. Родители, понятное дело, настаивали на поступлении в Университет, на один из гуманитарных факультетов по её выбору. Однако само́й выпускнице отнюдь не улыбалось растратить ещё пять лет жизни на бесполезные знания и навыки. Настоящий её Университет находился в ином мире, где мудрый старец с синими глазами раскрывал перед ней все тайны мироздания. Но как можно было огорчить родителей, которые из кожи вон лезли, чтобы обеспечить своей дочери безоблачное будущее?

Отзвенел последний звонок. Все сверстники Дэвики задержались после уроков, чтобы отпраздновать окончание школы тортиками и тайно пронесённым в класс алкоголем. А вот юной волшебнице эти глупые посиделки были неинтересны и даже смешны, поэтому она спокойно отправилась домой. Тойота плавно катила по ровному шоссе. Задумавшись о своей дальнейшей судьбе, девушка прикрыла глаза и откинулась на спинку автомобильного кресла. Внезапно машина затормозила, хотя по ощущениям они не проехали и половины пути до дома. Дэвика открыла глаза и обнаружила, что машина съехала на обочину в какой-то безлюдной части дороги. Кругом был только лес и никакого жилья.

– Наверное, колесо пробил,– лениво подумала пассажирка.

Дверца распахнулась, и Вася протиснулся к ней на заднее сиденье. В его глазах было столько похоти, что девушку замутило. Парень резким движением завалил свою жертву на спину и, раздвинув ей ноги, улёгся сверху. Дэвика отчаянно забилась под его тяжёлым телом и закричала, но насильник, видимо, уже имел опыт укрощения непокорных девиц, а потому даже не обратил внимания на её вопли. Одной рукой он разорвал на девушке трусики, а второй расстегнул молнию на своих джинсах. Дэвика с отвращением ощутила, как его горячая плоть ткнулась ей в низ живота, и её едва ни стошнило. Однако сдаваться она и не подумала. Сложив пальцы щепотью, как показывал Учитель, юная волшебница ткнула насильника в середину грудной клетки, сфокусировав энергию в одной точке. Вася вскрикнул, и его тело обмякло.