Измена. Счастлива тебе назло

Глава 2

Утро наступило раньше, чем нужно.

Володя еще спал: ровно дышал, лежал на спине, одна рука, как всегда, под подушкой. Я лежала рядом, слушала его дыхание и думала: вот он, рядом. Семь лет рядом. И совершенно непонятно, притворяется он спящим или правда спит. Раньше такой вопрос показался бы абсурдным.

Встала тихо. Прошла на кухню босиком, пол холодный, ноябрь просочился даже сюда. Кофе. Окно. Серое небо. Вчерашний вечер никуда не делся, он лежал внутри плотным тяжелым комком где-то под ребрами. Но ночью, пока не спалось, появилось кое-что новое. Появилось сомнение.

Маленькое. Противное. Живое.

А вдруг нет?

Может, это просто обед. Деловой обед. Наташа год назад говорила, что хочет сменить работу, искала связи, просила познакомить с нужными людьми. Вова – нужный человек, у него есть связи, контакты. Может, она наконец решилась попросить о помощи. А может, они вообще впервые встретились.

Может быть, тот взгляд, который показался мне таким красноречивым. Это просто взгляд уставшего мужчины, которому приятно поговорить с умной женщиной за хорошим обедом. Может быть, я все выдумала. Эта мысль была почти спасительной.

Почти.

Потому что сразу за ней следовала другая: ты сама знаешь, что не выдумала.

Тело знает. Оно видело этот наклон головы, эти полсантиметра между их пальцами на столе и… тело не ошибается. Пятнадцать лет занятий художественной гимнастикой научили меня одному – слушать тело.

Тренер Зоя Павловна говорила: голова врет, ноги не врут. Сейчас голова предлагала спасительные варианты. А что-то глубже, ниже, в самом центре, тяжело и уверенно молчало.

И все же.

Митя – Наташин сын. Семь лет. Темные волосы, серые глаза, нос картошкой. Я видела его сто раз, возилась с ним, пока Наташа бегала по делам, покупала ему конструкторы на дни рождения.

Темные волосы.

Вова – брюнет.

Мысль пришла внезапно, и снова без предупреждения, поставила кружку на стол резче, чем хотела. Кофе выплеснулся на столешницу.

Стоп.

Митя – сын Антона, бывшего мужа Наташи. Это факт. Наташа была замужем за Антоном три года, Митя родился в браке, я была на крестинах. Держала этого младенца на руках. Помню.

Но развелись они когда Мите было четыре.

Причину Наташа никогда не называла, говорила не сошлись характерами, уходила от темы, меняла разговор с той легкостью с которой меняют неудобную обувь. Не давила, уважала чужие границы, считала себя деликатным человеком.

Теперь сижу на кухне и думаю: когда именно они расстались с Антоном? По-настоящему расстались, не официально, а так, по-настоящему? Митя родился семь лет назад. Мы с Вовой познакомились восемь лет назад. До свадьбы встречались год.

Восемь лет назад.

Цифры плавают в голове и никак не складываются в то, во что не хочется верить.

Не выдумывай, – говорю себе тихо и твердо. – Ты ищешь то чего нет. Это от шока. После шока голова начинает строить монстров из теней.

Встала, вытерла кофе, прополоскала кружку. Монстры не ушли.

Телефон лежал на подоконнике. Наташина страница открылась сама собой, пальцы нашли ее раньше, чем мозг успел их остановить. Фотографии. Митя на качелях. Митя с котом. Митя в школьной форме – первый класс, сентябрь, серьезное лицо и огромный портфель.

Темные волосы.

Но у Антона тоже темные волосы, я видела его несколько раз, это высокий угрюмый мужчина, который всегда выглядел не слишком довольным жизнью. Темные волосы – это вообще ничего не значит. Брюнетов половина страны.

Пролистала дальше. Старые фотографии: Митя совсем маленький, ему года три. Смеется в объектив. Наташа держит его на руках, щека к щеке, и на ее лице такое счастье – настоящее, не для камеры.

Я долго смотрела на этот снимок.

Наташа – хорошая мать. С этим не поспоришь. Митю она любит так, как умеют любить только те, у кого внутри очень много – или очень мало – всего остального. Может быть, именно поэтому ее брак с Антоном распался: она отдала всю себя ребенку, и на мужа сил не осталось. Такое бывает.

Такое бывает, и это ни о чем не говорит.

Закрыла телефон.

***

Флэшбэк пришел сам. Я его не звала, он просто всплыл из памяти, как поднимается со дна потревоженный осадок.

Март прошлого года. Вечер теплый, не по-мартовски, окна открыты, играет музыка. В нашей квартире полно народу. Вова любил такие вечера, шумные, с вином и долгими разговорами до двух часов ночи.

Наташа не хотела идти. Саш, я плохо выгляжу, ревела три дня, Антон окончательно забрал вещи, мне не до праздников. Я слушала в трубке ее тихий голос и думала только об одном: подруге плохо, нужно вытащить ее из этой норы.

Заезжай за мной, – попросила Наташа. – Одна я не доеду.

Приехала. Помогла выбрать платье. Сделала ей стрелки, у Наташи руки тряслись, сама не могла. Подвезла к нашей двери, позвонила, Вова открыл.

Стоял в проеме: в черной рубашке, с аккуратной бородой, с улыбкой хозяина дома. Сказала: Вов, это Наташа, я тебе рассказывала. Он ответил: Конечно, проходи. Подал руку.

Наташа переступила порог. Вот и все. Ничего особенного. Обычный вечер.

Сейчас я стою на кухне и снова и снова прокручиваю эту сцену – ищу момент. Тот самый момент, когда нужно было что-то почувствовать, насторожиться, остановиться. Не нахожу. Там не было ничего: ни искры, ни взгляда, ничего, что можно было бы понять и на что можно было бы отреагировать.

Или было? Или я просто не смотрела?

***

Из спальни донеслись шаги. Вова появился в дверном проеме кухни , взъерошенный, в футболке, потянулся к кофемашине. Привычный. Домашний. Родной – странное слово, родной, и как же оно теперь ощущается.

– Рано встала, – сказал, не оборачиваясь.

– Не спалось.

Загудела кофемашина. Вова ждал, потирая подбородок большим пальцем снизу вверх – этот жест я знаю как свои пять пальцев. Так он делает, когда о чем-то думает. Или когда волнуется.

О чем он беспокоится в семь утра? Раньше я бы не задала себе такой вопрос. Взял кружку, обернулся, посмотрел на меня – обычный утренний взгляд, ничего особенного.

– Ты в порядке?

– Просто кофе не помогает, – улыбнулась. – Наверное, ноябрь.

Кивнул. Сел напротив. Пили кофе в тишине, в той тишине, которую я семь лет считала уютной. Тишина двух людей, которым не нужно ничего говорить.

Теперь я сижу в этой тишине и думаю: а вдруг она всегда была неуютной? Вдруг она всегда была просто тишиной?

За окном ноябрь. Серый. Честный. Безжалостный. Смотрю в кружку и думаю о том, что некоторые вопросы страшны не ответами. А тем, что их слишком долго не задавали.