Королева по договору

Глава 2

Екатерина проснулась ещё до рассвета.

Не от шума — дворец умел быть тихим, когда хотел, — а от ощущения чужого пространства, которое не принимало её как свою. Камень под полом сохранял ночной холод, и даже плотные ковры не спасали от ощущения, будто земля под ногами здесь всегда чуть враждебна, насторожена.

Она лежала неподвижно, вслушиваясь. Где-то далеко скрипнула дверь, раздались приглушённые шаги, негромкий кашель. За окном — если это вообще можно было назвать окном — темнота ещё держалась, но воздух уже менялся, наполнялся утренней сыростью и запахом дыма: во дворе начинали топить кухни.

Екатерина медленно села, опустив ноги на пол. Холод пробрался мгновенно, но она не торопилась звать служанку. Эти несколько минут одиночества были единственным временем, когда она могла принадлежать себе.

Комната, отведённая ей, была большой — и при этом лишённой уюта. Высокие потолки, массивная мебель, тяжёлые портьеры. Всё выглядело богато и одновременно безлично, будто здесь уже жили десятки людей, и никто не счёл нужным оставить след именно своей жизни. На столе — кувшин с водой, серебряная чаша, гребень, несколько флаконов с ароматными жидкостями. Запахи были резкими, тяжёлыми, не похожими на те, к которым она привыкла. В них не было свежести — только попытка её изобразить.

Екатерина подошла к окну и отодвинула ткань. Серое небо висело низко, будто давило на город. Дворец медленно просыпался: где-то хлопнула ставня, внизу прошёл человек с корзиной, заскрипели колёса телеги. Англия не встречала её радушно — и не собиралась.

Она вернулась к столу и взяла дневник.

Теперь это стало привычным движением, почти рефлексом. Открыть. Прочитать. Сопоставить. Выжить.

Записи предшественницы были неровными — иногда длинные, подробные, иногда короткие, словно вырванные у времени. Екатерина читала о дороге, о придворных дамах, о первых взглядах, о том, как ей объясняли, что здесь принято, а что нет. Особенно часто повторялось одно слово — paciência — «терпение».

Екатерина усмехнулась едва заметно.

Терпение — универсальный совет, который дают тем, у кого нет власти.

Она закрыла дневник и положила рядом. Ей нужно было помнить не только чужие страхи, но и свои собственные возможности. Она знала английский — пусть не идеально, но достаточно, чтобы понимать разговоры, если не вмешиваться. Она понимала деньги. Понимала быт. Понимала людей. И самое главное — она понимала, что открытая борьба здесь бессмысленна.

Раздался осторожный стук.

— Entre — «Войдите», — сказала она негромко.

В комнату вошла другая служанка — не Инеш, а молодая, с рыжеватыми волосами и веснушками. Она сделала быстрый реверанс.

— Bom dia, senhora — «Доброе утро, госпожа».

— Bom dia — «Доброе утро», — ответила Екатерина.

Девушка помогла ей умыться, принесла воду, тёплую, но не горячую. Екатерина отметила это автоматически: горячей воды здесь берегли, и это многое говорило о быте дворца, каким бы роскошным он ни казался.

Платье на сегодня было светлым, почти скромным. Ткань плотная, тяжёлая, сдержанный крой. Екатерина заметила, что её намеренно одевают не ярко — будто проверяют, не попытается ли она выделиться. Она не возражала. Скромность сейчас была удобнее роскоши.

Когда служанка закончила, в дверь снова постучали — уже увереннее.

— “The Queen is expected.” — «Королеву ожидают».

Екатерина на секунду закрыла глаза. Слово «королева» всё ещё не укладывалось в голове. Оно звучало слишком громко для той роли, которую ей отводили на самом деле.

Её повели по коридорам. Она шла медленно, но ровно, запоминая. Высокие стены, гобелены с охотничьими сценами, запах дыма и воска. Местами камень был тёплым — там, где недавно проходили люди. Местами холодным, как напоминание о том, что дворец живёт своей жизнью и не подстраивается под одного человека.

В зале уже были люди. Много людей. Екатерина ощутила это ещё до того, как вошла: гул голосов, движение, напряжение. Когда двери распахнулись, разговоры стихли — не сразу, но достаточно заметно.

Её рассматривали.

Сравнивали.

Оценивали.

Она шла вперёд, чувствуя на себе взгляды — откровенные, любопытные, иногда насмешливые. Она не поднимала подбородок слишком высоко и не опускала глаза. Ровно настолько, насколько позволяла выученная за ночь осторожность.

Карл стоял у окна, в окружении мужчин. Он повернулся, когда она подошла ближе. На его лице мелькнула улыбка — та же, что и вчера: лёгкая, не обязывающая.

— “Good morning.” — «Доброе утро», — сказал он.

— Bom dia… — начала Екатерина по-португальски, затем сделала паузу и добавила: — “Good morning.” — «Доброе утро».

Она увидела, как это отметили. Кто-то из дам переглянулся. Один из мужчин приподнял бровь. Карл, напротив, выглядел удовлетворённым — как человек, который видит именно то, что ожидал: немного чужую, немного неловкую женщину.

— “You will be shown the court.” — «Вам покажут двор», — продолжил он. — “My ladies will assist you.” — «Мои дамы помогут вам».

Екатерина наклонила голову.

— Obrigada — «Благодарю».

Он уже отворачивался. Для него разговор был закончен.

Её передали дамам — двум женщинам среднего возраста, обе в тёмных платьях, обе с выражением лица, которое можно было бы назвать вежливым, если бы не холод в глазах. Они вели её по залам, объясняя — кто есть кто, куда смотреть, где улыбаться, а где лучше молчать.

Екатерина слушала внимательно. Английская речь текла мимо, но она вылавливала смысл. Она запоминала имена, жесты, оттенки интонаций. Она видела, как одни дамы склоняются друг к другу, как другие демонстративно отворачиваются. Это был мир, где всё решалось не словами, а паузами между ними.

Особенно часто повторялось одно имя. Барбара.

Екатерина услышала его несколько раз, прежде чем поняла, что речь идёт о фаворитке. Официальной. Красивой. Беременной.

Когда она наконец увидела её, всё встало на свои места.

Барбара была яркой — не красотой, а присутствием. Высокая, уверенная, с округлившимся животом, который она не скрывала, а наоборот подчёркивала. Она смеялась громко, говорила свободно, не опасаясь ничьих взглядов. И самое главное — она вела себя так, будто это место принадлежит ей.

Когда Екатерину подвели ближе, Барбара повернулась и посмотрела на неё — с любопытством, без злобы, но и без уважения. В этом взгляде было откровенное: «Вот она».

— “So this is the Queen.” — «Так вот она, королева», — сказала она, и в её голосе прозвучало почти веселье.

Екатерина остановилась. Внутри всё сжалось, но лицо осталось спокойным. Она сделала лёгкий реверанс — ровно настолько глубокий, насколько требовал этикет.

— Prazer em conhecê-la — «Рада знакомству», — сказала она по-португальски, а затем добавила простое: — “Pleased to meet you.” — «Приятно познакомиться».

Барбара рассмеялась — открыто, легко.

— “She is polite,” — сказала она кому-то за спиной. — «Она вежливая».

Карл, стоявший неподалёку, улыбнулся. Он явно находил происходящее забавным.

Екатерина поняла главное: её будут унижать не напрямую. Её будут ставить рядом. Сравнивать. Показывать. Каждый день.

И здесь она сделала выбор — тихий, внутренний, окончательный.

Она не будет бороться за место, которое ей не принадлежит. Она не будет конкурировать с женщиной, у которой есть то, чего у неё никогда не будет в этом браке. Она будет жить рядом, но отдельно.

В следующие дни двор показал ей себя полностью.

Утренние приёмы, где от неё ждали улыбки. Обеды, где она сидела чуть в стороне. Вечера, где Карл появлялся ненадолго — бросал несколько слов и уходил туда, где смех звучал громче.

Екатерина училась. Не языку — этому она могла научиться быстро, — а ритму. Она училась, когда лучше уйти, когда остаться, когда сделать вид, что не услышала. Она наблюдала за кухнями, за тем, как подают еду, как хранят продукты. Отметила про себя отсутствие привычных ей вилок, грубость приборов, тяжесть посуды.

Она попросила чай.

Просьба вызвала удивление. Листья, горячая вода — странная прихоть. Но ей принесли. В первый раз — из любопытства. Во второй — уже как ритуал. Она пила медленно, чувствуя знакомый вкус, и в эти минуты двор исчезал.

Она начала записывать. В дневнике, на полях, между строками предшественницы. Про людей. Про привычки. Про деньги, которые уходили на праздники, и про деньги, которые можно было бы потратить иначе.

Однажды вечером, оставшись одна, она долго сидела у окна, глядя на двор, погружённый в полумрак. Где-то смеялись. Где-то плакали. Где-то решались судьбы.

Екатерина положила руку на холодный камень подоконника и подумала, что самое страшное здесь — не одиночество. Самое страшное — раствориться, стать фоном.

Она не собиралась этого допускать.

Медленно, день за днём, она начинала строить свою жизнь в этом мире. Не яркую. Не громкую. Но устойчивую.

И это было только начало.

Екатерина быстро поняла: во дворце нет пустых дней. Даже когда ничего не происходит, на самом деле происходит всё. Шёпоты, взгляды, полуулыбки, движение фигур — это была шахматная доска, где пешки знали больше, чем казалось, а короли редко делали ходы сами.

На третий день после прибытия она почувствовала, как за ней начинают наблюдать иначе. Уже не как за диковиной, не как за предметом сделки, а как за женщиной, которая может оказаться неудобной — или полезной.

Она сидела за длинным столом во время утренней трапезы. Еда была тяжёлой, жирной, приправленной так, что вкус перебивал сам продукт. Екатерина ела мало, аккуратно, стараясь не привлекать внимания. Серебряная ложка была массивной, непривычной, нож — туповатым. Она машинально отметила: вилки здесь не в ходу, и это почему-то задело её сильнее, чем следовало. Такие мелочи всегда были маркерами уровня быта.

За столом говорили громко. Английская речь звучала резче, чем она помнила, будто слова постоянно сталкивались друг с другом. Екатерина слушала, не подавая вида, что понимает больше половины. Иногда кто-то бросал взгляд в её сторону — проверяя, реагирует ли она. Она не реагировала.

— “She eats like a nun,” — донёсся чей-то голос. — «Она ест, как монахиня».

Екатерина опустила глаза и сделала ещё один маленький глоток воды. Пусть думают, что угадали.

После трапезы её пригласили пройтись по галерее. Дамы шли рядом, чуть впереди, словно опасаясь оказаться слишком близко. Екатерина рассматривала гобелены — сцены охоты, битв, аллегорические фигуры. Мужчины с копьями, женщины с опущенными глазами. Всё было очень наглядно.

— “You must feel… overwhelmed,” — сказала одна из дам, с лёгким сочувствием. — «Вы, должно быть, чувствуете себя… ошеломлённой».

Екатерина чуть склонила голову.

— Um pouco — «Немного», — ответила она по-португальски и, помедлив, добавила: — “A little.” — «Немного».

Дама кивнула, удовлетворённая. Её тон говорил: «Я знала».

Но Екатерина не была ошеломлена. Она была сосредоточена. Это было совсем другое состояние.

Вечером её позвали в небольшую гостиную — не парадную, но явно предназначенную для «присутствия». Там уже была Барбара. Она сидела удобно, откинувшись на подушки, и смеялась над чем-то, что говорил Карл. Его рука лежала на спинке её кресла — слишком близко, чтобы это можно было счесть случайностью.

Екатерина вошла, и смех слегка стих. Барбара повернула голову, окинула её быстрым взглядом и улыбнулась — не злорадно, а почти дружелюбно.

— “Come closer,” — сказала она. — «Подойдите ближе».

Екатерина подчинилась. Она остановилась на расстоянии, которое позволяло быть частью сцены и одновременно оставаться в стороне.

— “You are quiet,” — продолжила Барбара, разглядывая её. — «Вы тихая».

— Sim — «Да», — ответила Екатерина.

— “That can be useful,” — добавила Барбара и снова рассмеялась. — «Это может быть полезно».

Карл посмотрел на них обеих — и Екатерина вдруг ясно увидела, что для него это не конфликт, а развлечение. Две женщины, разные, обе его. Он наслаждался контрастом.

Это было унизительно — но не больно. Боль приходит, когда ждёшь другого.

Когда она вышла из гостиной, воздух в коридоре показался ей легче. Она шла медленно, считая шаги. За поворотом увидела Инеш — та стояла у стены, словно ждала.

— Senhora… — начала она и тут же замолчала, увидев лицо Екатерины.

— Estou bem — «Я в порядке», — сказала Екатерина спокойно.

Они прошли вместе несколько шагов, не разговаривая.

— Eles falam muito — «Они много говорят», — вдруг тихо сказала Инеш.

— Sim — «Да», — согласилась Екатерина.

— Mas não dizem tudo — «Но не говорят всего», — добавила служанка, почти не шевеля губами.

Екатерина посмотрела на неё внимательнее. Эта девушка была умнее, чем казалась.

В ту ночь она долго не могла уснуть. Дворец жил своей жизнью — шаги, двери, голоса. Екатерина лежала в темноте и думала о том, как странно устроена власть: она всегда рядом, но почти никогда не принадлежит тому, кто формально ею наделён.

Она снова взяла дневник.

Теперь она писала уже не только о страхах, но и о наблюдениях. Кто с кем говорит. Кто кому кивает. Кто входит без стука. Кто никогда не спешит.

Она писала и о себе.

О том, что не чувствует ненависти.

О том, что не чувствует ревности.

О том, что чувствует усталость — и странное облегчение от отсутствия ожиданий.

На следующий день Карл прислал ей подарок. Не цветы. Не украшение. Книгу — на английском, с плотной кожаной обложкой.

Екатерина улыбнулась, держа её в руках. Это был жест — не заботы, а демонстрации: «Я знаю, что ты не читаешь». Она погладила обложку и подумала, что это почти забавно.

В тот же вечер она попросила горячую воду и чайные листья. Служанки переглянулись, но просьбу выполнили. Екатерина заварила чай сама — медленно, аккуратно, следя за температурой воды, за временем.

Когда она сделала первый глоток, мир на мгновение стал прежним. Лиссабон, лавка, запахи. Это было не воспоминание — это было напоминание о том, кем она была и кем остаётся.

— Que cheiro estranho — «Какой странный запах», — сказала одна из служанок.

— É chá — «Это чай», — ответила Екатерина спокойно.

Она не объясняла. Пока — нет.

Вечером она сидела у окна, с чашкой в руках, и смотрела на двор. Свет факелов отражался в камне, люди двигались, как тени. Екатерина думала о том, что здесь ей предстоит прожить годы — или хотя бы месяцы — так, чтобы не потерять себя.

Она больше не задавалась вопросом «почему это со мной». Этот вопрос был бесполезен.

Вместо него появился другой:

как именно она будет жить дальше.

И именно этот вопрос делал её опасной.