13 месяцев

Глава 1

Зима сковала землю железным кольцом, превратив деревню на краю королевских лесов в призрачное поселение, где дым из труб еле пробивался сквозь метели.

Элара, двадцатитрёхлетняя вдова с глазами цвета весеннего неба, шагала по утоптанной тропе от дома к колодцу, неся два тяжёлых вёдра. Её дыхание вырывалось белыми облаками, а тонкая шаль, накинутая на плечи, трепетала от порывов ветра, как крылья пойманной птицы. В этих глазах, обрамлённых длинными ресницами, таилась усталость женщины, чья жизнь превратилась в серую череду дней под гнётом алчной мачехи, но под усталостью тлела искра — упрямая, живая, готовая вспыхнуть.

Элара родилась в этой глухой деревне, где снег лежал полгода, а лето было лишь коротким вздохом тепла между морозами. Отец её, кузнец Торн, был широкоплечим гигантом с руками, обожжёнными огнём горна, и смехом, гулким, как удар молота. Он умер от чумы, когда ей было шестнадцать, оставив дочь на попечение второй жены — Греты, сухой, как зимняя ветка, женщины с губами, вечно поджатыми в презрении.

Грета принесла в дом свою дочку Марту, пухленькую, капризную куклу с румяными щёчками и глазами цвета спелой вишни.

С тех пор жизнь Элары стала службой: она вставала до рассвета, чтобы разжечь очаг, месила тесто для хлеба руками, покрасневшими от холода, таскала воду из колодца, где лёд на поверхности приходилось разбивать топором. Днём она стирала бельё в ледяной реке, мокрая юбка липла к бёдрам, обрисовывая их полные изгибы, а вечером шила одежду при свете лучины, пока пальцы не немели от уколов иглы. Марта же ничего не делала — только сидела у камина, жуя пирожки, хихикая у зеркала и требуя новых лент для волос.

"Ты рождена для грязной работы, падчерица, — шипела Грета, наблюдая, как Элара скребёт полы щёткой из жёсткой щетины. — А Марта — для замужества с богатым купцом".

Тело Элары, скрытое под грубой шерстяной юбкой и выцветшей блузкой, было создано для жизни, полной страсти и силы: полная грудь, вздымавшаяся при каждом вздохе, тонкая талия, переходящая в широкие бёдра, ноги стройные, но мускулистые от бесконечного труда. Волосы цвета мёда с золотыми прядями падали волнами до поясницы, часто заплетённые в косу, чтобы не мешали работе, а кожа, несмотря на мороз и мозоли, оставалась гладкой, с лёгким румянцем на высоких щеках. Губы полные, чуть приоткрытые в раздумье, обещали поцелуи, способные растопить лёд, а походка — грациозная, несмотря на вёдра в руках — выдавала внутренний огонь. Но в глазах — голубых, как талый ручей после оттепели — пряталась тоска. Два года назад она потеряла мужа Лорена, и эта рана кровоточила, особенно по ночам, когда тело жаждало его прикосновений.

Быт её сейчас был монотонным, как удары молота в кузнице отца. Утро начиналось с растопки очага: Элара на коленях подкладывала поленья, сажа чернила лицо, а жар огня заставлял пот выступить на груди, пропитывая блузку. Потом — завтрак: каша на воде для всех, но для Марты с мёдом и орехами. Днём она чистила скот в хлеву, где коровы мычали от голода, а куры клевали ноги в поисках зерна. Руки её, огрубевшие, но всё ещё нежные в изгибах пальцев, месили глину для починки стен дома — ветхие балки трещали под снегом, и Грета не тратила монеты на ремонт. Вечером Элара доила корову, молоко брызгало на фартук, а потом садилась за прялку, крутя шерсть в нити при дрожащем свете свечи. Ужин был скудным: хлеб, солёная рыба, иногда — похлёбка из репы. Марта жаловалась: "Слишком пресная!", и Грета кивала, заставляя Элару варивать заново. По ночам, лёжа на соломенном тюфяке в углу комнаты, Элара слышала храп Греты и сопение Марты, а сама ворочалась, тело ныло от усталости, но между ног теплилась пустота — голод, который муж утолял так щедро.

Воспоминания о Лорене нахлынули сегодня особенно ярко, пока она возвращалась от колодца, вода плескалась через край, холод пробирал до костей.

Они встретились на ярмарке четыре года назад: он, молодой охотник с соседней фермы, с плечами воина, покрытыми шрамами от медведя, и улыбкой, от которой сердце замирало. Лорен танцевал с ней под дудку менестреля, его сильные руки обнимали за талию, прижимая ближе, чем полагалось приличиям прилюдно. "Ты — весна в этом мертвецком царстве, Элара", — шептал он ей на ухо, горячее дыхание щекотало кожу, а пальцы скользили по спине, спускаясь к ягодицам. Их первая ночь случилась в стогу сена на краю луга: Лорен раздевал её медленно, с жадным восхищением, целуя каждый обнажившийся дюйм. Губы его прошлись по шее, ключицам, спустились к груди, обводя соски языком кругами, посасывая нежно, пока она не застонала, впиваясь пальцами в его густые тёмные волосы. Он был нежен сначала: раздвинул её ноги, опустился лицом вниз, язык проникал в складки, лаская клитор быстрыми движениями, пока она не изогнулась, кончая с криком, соки текли по его подбородку. Потом вошёл в неё плавно, заполняя полностью, двигаясь в ритме её дыхания — глубоко, размеренно. "Элара, моя богиня... ты создана для любви", — хрипел он, ускоряясь, и она кончила снова, сжимая его внутри, царапая спину ногтями.

Они поженились через месяц в маленькой часовне, под венком из полевых цветов. Лорен строил их домик у реки, рубил брёвна голым торсом — мускулы блестели от пота под солнцем, и Элара не могла отвести глаз, подходя сзади, чтобы обнять, провести ладонями по прессу вниз, к набухшему члену. Ночи их были полны экспериментов и страсти: он связывал её руки верёвкой от лука над головой, привязывая к балке, и брал стоя, целуя шею, покусывая ухо, пока она извивалась. Однажды в полнолуние у реки он поставил её на колени в воде, плескавшейся о бёдра, вошёл сзади резко, одной рукой сжимая грудь, пальцами другой теребя клитор, толчки были глубокими, ритмичными, шлёпки по ягодицам оставляли красные следы. "Проси меня, любовь моя", — рычал он, и она умоляла: "Глубже, Лорен, сильнее!", пока оргазм не накрыл её волной, тело дрожало, а он кончал внутрь, тепло семени смешивалось с её соками, стекая по ногам.

Но осенью пришла беда — лихорадка, принесённая странствующим торговцем из далёких земель. Сначала Лорен кашлял по ночам, потом жар свёк ему тело, кожа горела, глаза ввалились. Элара ухаживала за ним неделю без сна: поила отварами из трав, что собирала в лесу, обтирала его обнажённое тело влажной тканью, проводя по груди, животу, ниже — пытаясь разжечь огонь жизни ладонями на его члене, который слабо отзывался. Она ложилась рядом, прижимаясь грудью к его спине, шептала ласковые слова, целовала плечи, но лихорадка жрала его изнутри. На седьмой день он открыл глаза в последний раз, улыбнулся слабо: "Живи полной грудью, моя весна. Найди огонь снова... не гасни". Сжал её руку и затих. Элара рыдала, умывая его тело, переодевая в чистую рубаху. Похороны были в дождь: могила у реки, под ивой, которую он посадил для них. Соседи шептались. А Грета тут же объявила вдовью долю своей: "Теперь ты наша служанка, девка. Работай, или на улицу".

Глава 2

Зима отступила на миг перед невидимым дыханием судьбы, и лесная поляна, окружённая вековыми соснами, казалась ареной древнего ритуала. Элара кралась сквозь чащу, ведомая отблеском огня, тело её дрожало от холода и недавнего падения, корзинка болталась на локте, а сердце стучало, как барабан в груди. Она вышла к краю полянки, спрятавшись за толстым стволом сосны, чьи иглы кололи щёки, и замерла, затаив дыхание.

Огонь — огромный костёр, выше человеческого роста, — пылал в центре, пламя вздымалось вихрями, лизало ночное небо, отбрасывая золотые блики на снег и танцующие тени на стволы деревьев.

Вокруг костра сидели двенадцать мужчин — не простых смертных, а существ, сотканных из самой сути времён года. Они не заметили её: их внимание было приковано к пламени, голоса сливались в низкий гул разговора, перемежаемый смехом — то грубым, то мелодичным. Элара стояла в тени, невидимая, как призрак, и позволила глазам жадно впитывать зрелище, сердце замирало от смеси страха и необъяснимого влечения.

Первым в круге, ближе всех к костру, восседал Январь — воплощение зимней мощи, гигант с плечами, подобными скалам, и ростом, превышающим два человеческих. Его мантия из белого меха медведя ниспадала складками, усыпанными инеем, который искрился в свете огня, словно звёздная пыль. Борода его, густая и длинная, свисала до пояса, переливаясь серебром, а волосы, заплетённые в косы, были цвета свежего снега. Лицо — суровое, высеченное из гранита, с глубокими морщинами у глаз и рта, но в этих глазах, стального цвета бури, тлел неукротимый огонь. Руки его, величиной с её бедро, лежали на коленях, мускулы перекатывались под кожей, покрытой тонким слоем льда, который не таял от жара костра. Он говорил низким голосом, подобным рокоту лавины: "Время течёт, братья, но смертные снова требуют невозможного — весну в январе". Элара сглотнула, чувствуя, как его присутствие давит на грудь, холодит кожу даже на расстоянии, но внизу живота шевельнулось странное тепло — воспоминание о ледяных прикосновениях Лорена в их страстных ночах.

Рядом с ним, чуть левее, коренастый Февраль откинулся назад, опираясь на локти, его тело — сплошная гора мышц, широкая грудь вздымалась под расстёгнутой курткой из волчьей шкуры, обнажая волосатую кожу с каплями пота, блестевшими в огне. Волосы его были короткими, цвета первого снегопада, лицо круглое, с мощной челюстью и носом, сломанным в каких-то давних битвах, но губы — полные, чувственные, растянутые в ухмылке. Он держал в руках рог с элем, пил жадно, капли стекали по подбородку на грудь, и Элара невольно проследила взглядом за ними, представляя вкус. Февраль рассмеялся грубо, хлопнув по бедру: "Пусть приходят, эти глупцы. Мы дадим им мороз, от которого зубы лязгнут". Его ноги, расставленные широко, обтянутые кожаными штанами, намекали на силу ниже пояса — выпуклость, заметную даже в полумраке, и Элара почувствовала, как щёки горят, тело реагирует предательской пульсацией между бёдер.

Март сидел напротив, худощавый и жилистый, как молодой волк перед весной, его мантия из серого войлока с вплетёнными первыми почками колыхалась от ветра. Волосы тёмно-каштановые, растрёпанные, падали на лоб, глаза — серые, как предутренний туман, искрились хитринкой. Лицо узкое, с высокими скулами и лёгкой щетиной, руки тонкие, но с длинными пальцами, переплетёнными у костра — пальцами художника или любовника, способными ласкать нежно. Он вертел в руках веточку с набухшими почками, поднося к носу, и Элара уловила лёгкий аромат талого снега, разнесённый ветром. "Весна стучится, братья, — тихо сказал он мелодичным голосом. — Скоро моя очередь будить землю". Её взгляд задержался на его запястьях, на венах, проступающих под кожей, и она вспомнила, как Лорен сжимал её так же — властно, обещая больше.

Но Апрель... О, Апрель приковал её внимание сильнее всех. Он полулежал, опираясь на локоть, тело его излучало тепло, видимое даже в тенях: кожа золотистая, словно поцелованная первыми лучами солнца, мускулы рельефные, но не грубые — идеальный атлет, выточенный весной. Туника из тонкой зелёной ткани обтягивала торс, обрисовывая плоский живот, узкую талию и линию бёдер, волосы вились мягкими волнами до плеч, цвета свежей травы с золотыми бликами. Лицо — совершенное: высокие скулы, прямой нос, губы полные, чуть приоткрытые в задумчивой улыбке, глаза — изумрудно-зелёные, манящие, как лесной ручей. Он перебирал пальцами цветок подснежника — откуда он взялся зимой? — и Элара почувствовала, как жар разливается по телу, соски твердеют под блузкой, а между ног становится влажно. "Я готов дать цветы, — прошептал он бархатным голосом, обволакивающим, как тёплый ветер. — Но цена... всегда цена". Её дыхание участилось, она прикусила губу, борясь с желанием выйти из укрытия, прикоснуться к этой коже, вдохнуть его запах — цветы и земля после дождя.

Дальше по кругу — Май, с венком из полевых цветов в пепельно-русых волосах, тело стройное, гибкое, кожа загорелая, мантия расстёгнута, обнажая грудь с твёрдыми сосками;

Июнь, голубоглазый красавец с лазурными татуировками волн на плечах, ноги мускулистые, штаны низко на бёдрах;

Июль — пылающий, с бронзовой кожей, короткими чёрными волосами, мускулами, набухшими от жара, и взглядом, полным неукротимой страсти, курящий трубку, дым вьётся вокруг лица.

Август — зрелый силач с густой бородой цвета спелой пшеницы, живот плоский, но мощный, руки как кузнечные молоты, мантия тяжёлая, с колосьями;

Сентябрь — задумчивый, с медными волосами и глазами цвета опавших листьев, пальцы унизаны кольцами;

Октябрь — хмурый воин с шрамами, кожа бледная, волосы седеющие;

Ноябрь — тихий, с глазами грустными, тело худое, но жилистое;

Декабрь — близнец Января, но мягче, с улыбкой в бороде.

Они говорили о временах, о смертных, о балансе сезонов, смех их эхом отдавался в ночи. Элара стояла, не шелохнувшись, тело горело от вида их мощи, ароматы сезонов кружили голову — мороз, снегопад, почки, цветы. Она сжала корзинку, чувствуя влагу между ног, воспоминания о Лорене смешались с новым голодом. Вдруг тени сгустились за кругом — тринадцатая фигура мелькнула в полумраке, но братья не обратили внимания. Элара затаила дыхание, шаг вперёд или назад? Костёр манил, как любовник.

Глава 3

Зима сгустила тени вокруг лесной поляны, и костёр братьев-месяцев пылал ярче, словно чуя угрозу. Элара стояла в своём укрытии за стволом сосны, тело её дрожало не только от холода, но и от жара, разлившегося по венам при виде этих двенадцати богов времён — их мускулы, блеск кожи, голоса, обещающие запретные наслаждения. Она сжимала корзинку так, что пальцы побелели, дыхание сбивалось, а между бёдер пульсировала влага, предательски напоминающая о воспоминаниях Лорена и новом, неведомом голоде.

Братья продолжали свой разговор, не подозревая о ней: Январь гремел о балансе сезонов, Апрель перебирал цветок с мечтательной улыбкой, Февраль пил эль, его грудь блестела от капель. Но вдруг воздух сгустился, как перед грозой, — пламя костра дрогнуло, вытянулось ввысь, а тени за кругом света зашевелились, обретая форму. Элара замерла, инстинкт кричал: беги. Из полумрака, за пределами священного круга братьев, вышел он — Тринадцатый месяц, Рейн.

Рейн не был частью их братства, не сидел у костра, не делил их тепло. Он возник из ниоткуда, словно сотканный из самой ночи: высокий, выше Января на голову, ростом под три аршина, с телом, выкованным из лунного серебра и теней. Кожа его мерцала бледным свечением, как поверхность замерзшего озера под полной луной, гладкая, без единого изъяна, но покрытая пульсирующими рунами — древними символами хаоса, что извивались, словно живые змеи, фиолетовым и чёрным светом, отбрасывая зловещие блики на снег. Волосы длинные, чёрные как беззвёздная бездна, падали на плечи волнами, в которых тонули отблески огня, а глаза... О, эти глаза — бездонные омуты, чёрные, как эбонитовые бездны, без белков, без зрачков, лишь бесконечная пустота, обещающая поглотить душу. Лицо его было идеально красивым, но нечеловеческим: высокие острые скулы, прямой нос, тонкие губы цвета крови, растянутые в улыбке, от которой холод пробирал до костей. На нём не было мантии — лишь тонкие чёрные штаны из неизвестной ткани, облегающие мощные бёдра и выпуклость между ног, внушительную даже на расстоянии, и свободная рубашка с разрезом до пупка, обнажающая рельефный торс: узкую талию, кубики пресса, грудь с тёмными сосками, проступающими рунами. Руки длинные, с пальцами, как у пианиста-убийцы, унизанные кольцами из чёрного обсидиана. От него веяло ароматом — не сезонов, а чего-то иного: озона перед бурей, мускуса запретной страсти и лёгкой гнили осенних листьев.

Он не вышел из леса, как смертный, — материализовался из тени самой луны, что висела низко над поляной, полная и тяжёлая, словно соучастница. Рейн шагнул вперёд бесшумно, снег под его босыми ногами не скрипнул, а испарился в фиолетовом тумане. Братья у костра замерли мгновенно: Январь сжал кулаки, инеем покрылись его борода; Апрель уронил цветок, зелёные глаза расширились страхом; Февраль поперхнулся элем, рог выпал из рук.

"Рейн... — прорычал Январь, вставая, голос его дрогнул впервые. — Ты не зван. Уходи в свою безвременье".

Но Тринадцатый лишь усмехнулся, обнажив зубы — белые, острые, как у волка, — и повернул голову прямо к укрытию Элары. Его глаза — эти чёрные бездны — уставились сквозь ствол сосны, сквозь листву, прямо в её душу. Она почувствовала это как удар: невидимые нити, холодные и липкие, обвили тело, проникли под одежду, коснулись кожи — сначала шеи, потом груди, сжав соски в болезненном экстазе, спустились ниже, к животу, между ног, где пальцы-призраки раздвинули складки, надавили на клитор с такой силой, что она ахнула, зажимая рот ладонью.

Испуг был всепоглощающим, парализующим. Элара никогда не ведала такого ужаса — не от лихорадки Лорена, не от побоев Греты. Это был первобытный страх перед бездной: её разум заполнили видения, нахлынувшие волной от его взгляда. Она увидела себя — обнажённую, связанную лунными цепями на алтаре изо льда, Рейна над собой, его тело прижимается, член — огромный, пульсирующий рунами, входит без подготовки, разрывая на части, пока она кричит в оргазме-агонии; затем — пустота, где она блуждает вечно, тело её — сосуд для его хаоса, месяцы сливаются в вечную ночь, братья забыты, а она — королева теней, теряющая человечность. Нити сжались сильнее: одна обвила горло, душило, другая проникла внутрь, растягивая, вибрируя, заставляя тело предательски изгибаться в конвульсии удовольствия против воли. Сердце заколотилось бешенно, слёзы хлынули из глаз, ноги подкосились — она осела на снег, корзинка упала, но звук не услышали.

"Ты... моя, — прошептал его голос прямо в голове, бархатный, но с шипением змей. — Смертная с весенним огнём. Я чую твой голод. Приди ко мне, или я возьму тебя здесь".

Братья сорвались с мест: Январь метнул ледяное копьё, но оно растаяло в воздухе у Рейна; Апрель крикнул: "Нет, она не для тебя!", вызывая ростки плюща из земли, но лозы увяли в фиолетовом сиянии. Рейн рассмеялся — смех эхом отдался в костях Элары, отдаваясь вибрацией в сосках, в клиторе, доводя до грани оргазма без касаний. Он шагнул ближе к её укрытию, руны на коже разгорелись ярче, тени потянулись к ней, как щупальца. Элара закричала беззвучно, рванулась назад, но нити держали, лаская и мучая: пальцы-призраки внутри ускорили темп, большой палец тёр клитор кругами, вторая рука сжимала грудь, щипая сосок. Тело предало — оргазм накрыл волной, соки потекли по бёдрам, она закусила кулак, чтобы не застонать вслух, слёзы стыда и ужаса жгли щёки. Рейн замер, вдохнул её аромат через ночь: "Сладкая... как нектар хаоса. Завтра, у костра. Или я найду тебя в снах".

Братья ринулись на него хором — Февраль с кулаками, Март с ветрами, — и Рейн отступил в тени, растворяясь, как дым, но его глаза — эти омуты — задержались на ней напоследок, обещая вечность ада и блаженства. Элара рухнула на снег, задыхаясь, тело гудело от вынужденного экстаза, разум кричал: беги или иди к ним? Костёр манил спасением, но Тринадцатый уже поселился в её крови.

Глава 4

Поляна братьев-месяцев превратилась в арену невидимой битвы, где тени Рейна ещё клубились в воздухе, как ядовитый дым. Элара лежала на снегу у подножия сосны, тело её онемело, не только от мороза, но и от парализующего ужаса, что сковал мышцы, словно цепи изо льда. Дыхание вырывалось редкими хрипами, грудь вздымалась с трудом, пальцы корзинки застыли в судороге, а глаза, широко распахнутые, смотрели в пустоту — видения Тринадцатого всё ещё плясали перед ней: бездна его глаз, руны на коже, шепот в голове, от которого душа трепетала на грани. Она не кричала, не могла — горло сжато невидимой хваткой, ноги отказывались слушаться, холод проникал в кости, обещая вечный сон. Рейн растворился, но его присутствие оставило след: снег вокруг неё почернел, как от яда, а в ушах эхом отдавалось его обещание — "завтра".

Братья у костра, эти двенадцать хранителей времён, не медлили. Январь, гигант с ледяной бородой, первым сорвался с места, его шаги сотрясали землю, инеем покрывая траву. "Она жива! — прогремел он, голос его разнёсся, как гром среди ясного неба. — Рейн коснулся её, но не сломал!" За ним ринулся Февраль, коренастый силач, расталкивая воздух мощными плечами, а Апрель — грациозный, с золотистыми локонами — уже бежал впереди, его тепло растапливало снег под ногами. Остальные последовали: Март с ветром в волосах, Май с руками, полными аромата почек, Июнь и Июль плечом к плечу, Август и Сентябрь замыкали круг, как стражи. Они окружили её укрытие полукругом, их фигуры заслонили луну, отбрасывая длинные тени от костра, и Элара, сквозь пелену ужаса, увидела их лица — не хищные, как раньше, а полные заботы, древней мудрости и силы, способной перевернуть сезоны.

Январь опустился на одно колено первым, его огромные ладони, холодные как лёд, но осторожные, коснулись её плеч. "Дыхни, смертная, — произнёс он низко, но мягко, без прежней суровости. — Мы здесь. Рейн ушёл, его тень не тронута тобой". От его прикосновения холод в её венах дрогнул, отступил чуть-чуть, словно лёд под первым солнцем. Февраль, пыхтя, подхватил её ноги, поднимая аккуратно, как ребёнка: "Крепкая, как корни дуба. Держись, девка, мы вытащим". Его руки, грубые от морозов, были тёплыми на ощупь, и он прижал её колени к груди, чтобы не мёрзли. Апрель склонился к лицу, его зелёные глаза светились заботой, пальцы — длинные, нежные — легли на её лоб, стирая пот и слёзы. "Ты видела его. Не бойся нас. Мы вернём тебе тепло жизни", — прошептал он, и от его дыхания, пахнущего талым снегом и первыми цветами, веки Элары потяжелели, но не от слабости — от облегчения.

Они понесли её к костру слаженно, как единый организм: Январь держал за плечи и спину, его сила не давала телу провиснуть; Февраль нёс ноги, шагая ровно, чтобы не растрясти; Апрель шёл сбоку, одной рукой поддерживая голову, другой поглаживая виски, разгоняя остатки теней Рейна. Март развеивал вокруг них лёгкий ветерок, очищая воздух от фиолетового яда; Май и Июнь держали корзинку, чтобы не уронила, перешептываясь: "Она чиста сердцем, братья, как родник". Август разжёг костёр сильнее, подбрасывая поленья — пламя взвилось столбом, жар хлынул волной, обволакивая процессию. Остальные месяцы встали кольцом, их голоса слились в тихий напев — древний гимн времён, от Января до Декабря, ритмичный, успокаивающий, как биение сердца земли.

У самого костра, на ковре из мягкого мха, что вырос под ногами Марта, они опустили её осторожно, как драгоценность. Элара лежала, всё ещё дрожа, но уже чувствуя, как жизнь возвращается: кровь побежала по венам, пальцы шевельнулись, дыхание выровнялось.

Январь накрыл её своей меховой мантией — тяжёлой, но тёплой, пропитанной запахом снежных вершин. "Смотри в огонь, — велел он, усаживаясь рядом. — Он жжёт тени".

Февраль подсунул под голову свёрнутый плащ, грубовато буркнув: "Не мёрзни, девка. Мы не даём замерзнуть тем, кто достоин".

Апрель взял её ладони в свои, растирая их мягко, передавая тепло весны: "Ты далеко ушла в его бездну. Вернись к нам. К жизни". Его прикосновения были как лучи солнца — не обжигающие, а исцеляющие, разгоняющие холод из кончиков пальцев вверх, к сердцу.

Они окружили её плотнее, не касаясь лишний раз, но их присутствие само по себе лечило. Март дунул лёгким ветерком в лицо, неся аромат почек и пробуждающейся земли: "Вдохни весну заранее. Она твоя". Май положил у её ног веточку с первыми листочками, и Элара почувствовала, как тепло от костра смешивается с этим ароматом, возвращая краски в щёки. Июнь напевал низко, его голос успокаивал нервы, как морской прибой; Июль подбросил в огонь смолу, и искры взлетели, унося остатки страха. Август молчал, но его массивная фигура загораживала ветер; Сентябрь шептал истории о сбалансированных сезонах, убаюкивая разум. Даже Декабрь, близнец Января, кивнул одобрительно, его тихий голос добавил: "Мы все — круг. Рейн — разрыв. Ты не разорвёшься".

Элара моргнула, фокусируя взгляд на пламени. Ужас Рейна отступал, как тьма перед рассветом: тело отогрелось, мышцы расслабились, сердце билось ровно. Она пошевелила губами: "Кто... вы?"

Январь улыбнулся впервые — сурово, но тепло: "Хранители времён. А ты — гостья, что увидела больше, чем положено. Отдыхай. Мы спасли тебя не зря".

Апрель сжал её руку сильнее: "Теперь ты с нами. Расскажи, зачем пришла".

Жизнь вернулась полностью — жар костра, тепло братьев, их голоса сплелись в кокон защиты. Элара села, кутаясь в мех, и впервые за ночь почувствовала себя в безопасности, но в глубине души шевельнулось любопытство — и лёгкий трепет перед этими странными спасителями.

Глава 5

На лесной поляне Элара, укутанная в тяжёлую меховую мантию Января, сидела у огня, чувствуя, как жизнь полностью вернулась в её тело — кровь пульсировала тепло в венах, пальцы шевелились свободно, а щёки порозовели от блистающего пламени.

Двенадцать братьев-месяцев окружили её полукругом, их лица освещались золотым светом: Январь возвышался слева, скрестив мощные руки, Февраль справа потягивал эль из рога, Апрель напротив, ближе всех, с зелёными глазами, полными тихого ожидания.

Остальные расположились удобнее — Март подкладывал ветки в огонь, Май нюхал аромат почек на своей веточке, Июнь и Июль переглядывались, Август молча кивал, Сентябрь полировал кольцо на пальце. Они не говорили, не торопили — просто ждали, их присутствие создавало кокон внимания, древний и всепроникающий, словно сама земля слушала её через них.

Элара сглотнула, глядя в пламя, где искры взлетали, как звёзды.

"Я... Элара, дочь кузнеца Торна из деревни у королевских лесов, — начала она тихо, голос сначала дрожал, но набирал силу от их взглядов. — Мне двадцать три, вдова два года. Живу с мачехой Гретой и её дочкой Мартой — не родной сестрой мне, но дом наш один".

Январь наклонил голову, его стальные глаза сузились в сосредоточенности, Февраль хмыкнул одобрительно, а Апрель кивнул, побуждая продолжать. Она вдохнула глубже, мех мантии шуршал по плечам, и слова полились рекой — подробно, без утайки, словно исповедь перед судьями времён.

"Отец мой, Торн, был сильным — молотом бил железо дни напролёт, руки в мозолях, смех гулкий. Умер от чумы, когда мне шестнадцать было: кашлял кровью, почернел лицом, а я держала его руку до конца. Грета вторая жена — сухая женщина, губы поджатые, глаза жадные. С собой принесла Марту, пухленькую куклу с румяными щёчками, вишнёвыми глазами. С тех пор я — служанка в своём доме. Встаю до рассвета: очаг растапливаю на коленях, сажа в лицо лезет, поленья таскаю из сарая. Кашу варю на воде — всем, кроме Марты, ей мёд добавляю. Воду из колодца таскаю, лёд топором рублю, вёдра тяжёлые, плечи ноют. Днём скот чищу: коровы мычат, куры клюют ноги, сено раздаю, навоз убираю до тошноты. Стены мажу глиной — дом трещит от снега, Грета монет не тратит. Вечером дою корову, потом пряжу кручу при свече, пальцы уколы иглой ловят. Ужин — хлеб чёрствый, репа варёная, рыба солёная. Марта нос морщит: 'Пресно!', Грета кивает, меня заставляет переваривать. Ночи на тюфяке соломенном в углу — слышу их храп, а сама не сплю, тело ноет, душа пустая".

Братья слушали неподвижно, как статуи: Январь не шевелился, борода искрилась инеем; Февраль замер с рогом у губ, брови нахмурены; Апрель наклонился ближе, пальцы переплелись, глаза не отрывались от её лица. Март кивнул, узнавая в её словах пробуждение земли; Май улыбнулся уголком рта, Июнь затаил дыхание, Июль подбросил ветку в огонь — искры взвились, подчёркивая паузу.

Элара продолжила, голос крепче: "Лорен был моим мужем — охотник с фермы соседней, плечи воина, шрамы от медведя, улыбка сердце греет. Встретились на ярмарке: танцевал со мной, шептал: 'Весна ты!'. Поженились через месяц, он домик строил у реки. Ночи наши... полны жизни были, он огонь разжигал. Потом осенью лихорадка пришла — от торговца заморского. Кашель сначала ночной, потом жар, кожа горела, глаза ввалились. Неделю я ухаживала: отвары трав пила ему, тело обтирала влажной трясой, слова ласковые шептала. Седьмой день — улыбнулся слабо: 'Живи полной грудью, весна моя', руку сжал и затих. Похоронила у реки под ивой — в дождь, соседи шептались. Грета долю вдовью забрала: 'Служанка ты теперь, работай или на улицу'".

Она замолчала, глядя в огонь, слёзы блеснули, но не пролились — братья впитывали каждое слово. Август кивнул медленно, Сентябрь вздохнул, Октябрь сжал кулак.

"Сегодня, Грета выгнала в лес за подснежниками, — продолжила Элара, голос упал до шёпота. — 'Королева пир правит во дворце, цветы весенние нужны для венков, зелий любовных её фаворитам. Без них — ни золота, ни милости. Марта нежна для снегов, иди ты, с бёдрами крепкими'. Корзинку взяла — Лорен плёл из ивняка, запах его рук хранит. В ночь вышла, луна тяжёлая, снег скрипит. Лес туманом обнял, тропа пропала, упала у корня, слёзы замерзли. Огонь увидела — ваш. Шла на свет, спряталась, смотрела... потом он — Тринадцатый. Испугал до смерти, тени в голове, холод в костях".

Тишина повисла густая, только треск костра. Январь заговорил первым, голос глубокий: "Тяжкий путь, Элара. Смертные жадны, как Грета твоя". Февраль сплюнул в огонь: "Подснежники? Ха, весна не по их прихоти". Апрель потянулся, коснулся её руки — тепло, не больше: "Ты сильна, раз пришла. Мы слушали. Теперь наша очередь говорить". Остальные закивали, глаза их горели интересом и уважением — она не просто рассказала, а ожила в их кругу, часть древнего ритуала. Элара выдохнула, чувствуя облегчение: они поняли, не осудили, и костёр казался теплее.

Глава 6

Зима укутала поляну братьев-месяцев в мантию из звёздного света, и костёр пылал ровно, отбрасывая золотые блики на лица двенадцати хранителей времён.

Элара сидела, кутаясь в мех Января, сердце её билось спокойнее после исповеди — слова её были выслушаны, впитаны, как снег талым ручьём. Тишина длилась миг, но в ней таилась древняя сила. Апрель, чьи зелёные глаза светились теплом, первым нарушил её, коснувшись края мантии — не властно, а ободряюще. "Ты рассказала о своей зиме, смертная, — произнёс он мягко, голос как шелест первых листьев. — Теперь мы поведаем о нашей. Мы — не люди, но стражи круга, рождённые из хаоса времён, когда земля ещё не знала имён сезонам".

Январь, возвышаясь над всеми, заговорил первым, его голос прогремел, как треск льда на реке: "Я — Январь, отец морозов и снегов. Старший в круге, рождён в первую ночь мира, когда тьма родила свет. Мои руки куют зиму — инеем покрываю поля, ветрами с севера гоню слабых в норы. Но я не злодей: в моей стуже закаляются сильные, как ты, Элара. Давно, в эпоху, когда люди жили в пещерах, я спас племя от пожара леса — заморозил пламя, но цена была высока: их вождь стал первым моим слугой, блуждая вечно в моих снегах. Рейн, Тринадцатый, — мой побочный брат, вырванный из моей тени, когда я отверг хаос. Он жаждет разорвать круг, слить все сезоны в вечную ночь". Его стальные глаза встретили её взгляд, полные древней мудрости, борода искрилась, и Элара почувствовала уважение — в нём была сила отца, потерянного ею.

Февраль откинулся назад, коренастый силач с волосами цвета снегопада, его грубый смех разнёсся эхом: "А я — Февраль, короткий, но яростный. Мои дни — как кулачный бой: бури, вьюги, короткие оттепели, что обманывают и бьют сильнее. Я рождён из первого снегопада Января, когда он устал от тишины. В старые века я вызывал лавины на захватчиков земель — спас деревни, но хоронил тысячи. Однажды влюбился в смертную знахарку, дал ей мою силу — она исцеляла чуму, как ты Лорена своего, но Рейн соблазнил её тенями, и она обратилась в лёд. Мы ненавидим его за это. Ты видела мою ярость — я готов размолотить его, как эль в бочке!" Он хлопнул по бедру, рог в руке блеснул, и братья закивали — в его словах была правда воина, грубая, но честная.

Март заговорил тихо, худощавый и жилистый, перебирая веточку с почками: "Я — Март, мост от зимы к весне. Мои ветра несут талый снег, мои дожди будят корни. Рождён из вздоха Января, когда он устремился к свету. Я — обманщик: обещаю тепло, но бью градом. В сказаниях я — тот, кто топит ледовые пути, спасая беглецов от королей-тиранов. Однажды королева, как твоя Грета, потребовала подснежники — я дал их, но её свита утонула в разливе. Рейн боится меня: мои ветры рассеивают его тени". Его серые глаза блеснули хитринкой, и Элара уловила аромат почек — надежду на перемены.

Апрель улыбнулся, его золотистые локоны качнулись, голос обволакивал, как тёплый ветер: "Я — Апрель, расцветающий. Мои цветы — подснежники, крокусы, первые ласки солнца. Рождён из слёз Марта, смешанных с моим светом. Я люблю смертных: дарю любовь, рождения, пробуждение. В твоём рассказе я вижу себя — вдова, ждущая весны. Давно я спас девушку от дракона зимы, связав его плющом, и она родила сына, ставшего королём. Рейн завидует моей нежности — он хочет сломать цветы, но не может. Ты пришла за моими дарами, Элара, и я дам их, если круг позволит". Его взгляд задержался на ней, полный обещания жизни, и она почувствовала тепло в груди.

Май продолжил, стройный, с венком в волосах: "Я — Май, пышный садовник. Мои луга цветут, птицы поют, земля отдаёт плоды. Рождён из смеха Апреля. Я исцеляю раны времён — травы мои лечат лихорадку, как твои отвары. Рейн пытался отравить мои цветы ядом хаоса, но я вырастил новые".

Июнь, голубоглазый, с татуировками волн: "Я — Июнь, летний прибой. Мои дни длинны, ночи коротки и жарки. Спасал моряков от бурь, дарил им ветер в паруса".

Июль, пылающий: "Я — Июль, пик жара. Мои грозы очищают, молнии — суд. Рейн гасит мой огонь тенями".

Август, зрелый силач: "Август — жатва. Я собираю урожай, делю хлеб. В голодные годы спасал народы, но Рейн крадёт зерно в безвременье".

Сентябрь вздохнул задумчиво: "Я — Сентябрь, золотая осень. Листья мои — прощание с летом. Учу мудрости: собирать timely".

Октябрь, хмурый: "Октябрь — дожди и туманы. Мои штормы смывают грехи".

Ноябрь, тихий: "Ноябрь — предзимье, размышления у очага".

Декабрь закрыл круг: "Декабрь — брат Января, тихая ночь перед новым кругом. Мы все — одно, Элара. Рейн — ошибка, вырванная из равновесия. Ты — ключ: твоё сердце чисто, как снег перед весной".

Они умолкли, огонь потрескивал. Элара впитывала их истории — древние, полные силы и боли, — чувствуя связь.

"Что теперь?" — прошептала она.

Январь ответил: "Решим вместе. Ты часть круга на эту ночь".

Глава 7

Зима замерла в равновесии на лесной поляне, где костёр братьев-месяцев отбрасывал длинные тени, а воздух дрожал от напряжения древнего спора. Элара сидела ближе к огню, мех Января всё ещё укутывал её плечи, а слова месяцев эхом звучали в голове — их истории сплелись в ковёр судеб, где она, простая вдова, оказалась нитью. Тишина повисла тяжёлая, прерываемая лишь треском поленьев, когда Апрель, чьи золотистые локоны сияли в бликах пламени, подался вперёд. Его зелёные глаза, полные мольбы и тепла, встретили взгляды братьев по кругу. "Братья, — начал он мягко, голос его лился, как первый тёплый ветерок, — позвольте мне дать ей подснежники. Эта смертная, Элара, пришла чистым сердцем, по прихоти жадной королевы и мачехи. Её боль — как наша: потеря, труд, жажда жизни. Один букет не сломает круг времён. Я могу вызвать их здесь, на краю поляны, — всего на миг, чтобы не растопить всю зиму".

Январь, старший и суровейший, нахмурился, его ледяная борода заискрилась свежим инеем, а стальные глаза сузились, взвешивая слова. Он возвышался, как скала, руки сжаты в кулаки размером с её голову. "Апрель, ты всегда был самым мягким, — прогремел он низко, голос эхом отозвался в сугробах. — Твои цветы — предвестники хаоса. Если подснежники расцветут в январе, даже на час, снег растает в радиусе лиги, реки вздуются, волки выйдут из нор голодными, а крестьяне, как отец её Торн, примут это за знак конца света. Век назад я видел подобное: один цветок, вызванный по просьбе королевы, вызвал потоп, унёсший деревню. Рейн чует такие трещины в круге — он вернётся, усиленный. Нет, брат, твоя жалость — трещина в льду, что разрастётся".

Февраль, коренастый силач с волосами цвета снегопада, сплюнул в огонь, рог с элем стукнул о камень. Его круглое лицо покраснело от жара спора, мощная челюсть сжалась. "Январь прав, но слишком осторожен, — проворчал он грубо, хлопнув по бедру. — Короткий я месяц, но знаю: малое нарушение — как первая трещина в сугробе перед лавиной. Дадим цветы — и завтра мачеха её, Грета, потребует больше: яблоки в феврале, колосья в марте. Смертные жадны, как вечно голодный волк. Но... девка эта крепкая, пережила Рейна. Может, дать не цветы, а иллюзию? Заморозим их в льду, чтоб таяли не сразу. Моя вьюга укроет след — никто не заметит, кроме неё". Он глянул на Элару с уважением, но и скепсисом, потирая волосатую грудь.

Март, худощавый и хитрый, с растрёпанными каштановыми волосами, вертел веточку с почками, серые глаза искрились раздумьем. "Баланс тонок, братья, — сказал он мелодично, голос как шёпот ветра. — Я — мост меж зимой и весной, знаю цену сдвигу. Подснежники Апреля ускорят мою очередь: почки набухнут раньше, реки разольются, лесные звери родят не в срок. В сказаниях боги наказывали за такое — Посейдон топил корабли за кражу весны. Но Элара не Грета: её сердце чисто, как талый ручей. Предлагаю компромисс: вызвать три цветка, не больше. Я развею туман, чтоб скрыть поляну, а Февраль заморозит их в хрустале. Время не нарушится — миг весны в снегу, как проблеск солнца в буре". Он кивнул Эларе, пальцы его шевельнулись, и лёгкий ветерок коснулся её щеки, неся аромат почек.

Май, стройный садовник с венком в пепельных волосах, заговорил задумчиво, нюхая свою веточку: "Я за Апрель. Мои луга ждут своего часа, но один букет — как капля росы на лепестке, не повредит. В прошлом цикле я дал травы знахарке от чумы — исцелила деревню, и урожай был богат. Рейн питается дисбалансом, но чистое сердце Элары отравит его тени. Пусть Апрель цветёт — мы укроем: я выращу мох, чтоб скрыть таяние снега".

Июнь, голубоглазый с татуировками волн, добавил: "Море знает приливы — малый сдвиг не цунами. Дадим цветы, но с ценой: она вернётся, но не расскажет о нас".

Июль, пылающий страстью, ударил кулаком по ладони: "Жар мой согласен! Зима душит — дай весну этой вдове, как громоотвод молнию".

Август, зрелый силач с пшеничной бородой, покачал головой медленно: "Жатва моя учит терпенью. Нарушение сегодня — голод завтра. Вспомните 1200-й год: ранние цветы вызвали засуху летом, народ ел кору. Нет, братья, голосую против. Пусть ищет другой путь — золото Грете без цветов".

Сентябрь, задумчивый с медными волосами, вздохнул: "Осень моя золотая, но хрупкая. Три цветка — риск, но с защитой Марта и Февраля — можно. Учу мудрости: бери мало, чтоб не потерять всё".

Октябрь, хмурый воин со шрамами, проворчал: "Шторма мои смоют следы. За".

Ноябрь, тихий и худой, шепнул: "Размышления советуют осторожно — да, но с печатью".

Декабрь, близнец Января, заключил: "Новый круг близок. Малое милосердие не сломает — голосую с Апрелем".

Элара слушала, затаив дыхание, чувствуя себя в центре совета богов — их голоса спорили часами, взвешивая века, риски, её судьбу.

Январь поднял руку: "Все голоса равны. Апрель, еще раз твоё слово — последнее". Апрель улыбнулся ей: "Тогда решайте кругом. Ради неё — рискну". Братья переглянулись, воздух задрожал — решение висело на волоске, время ждало приговора.

Глава 8

Зима достигла кульминации на лесной поляне, где костёр братьев-месяцев пылал, как сердце мира, а воздух вибрировал от напряжения древнего совета.

Голоса месяцев затихли, эхом отражаясь в сугробах, и взгляды всех — от сурового Января до задумчивого Декабря — обратились к центру круга, где сидела Элара, укутанная в мех, сердце её колотилось в унисон с пламенем.

Январь, старший, возвысился, его ледяная борода заискрилась, стальные глаза обвели братьев, взвешивая равенство голосов. "Круг замер, как лёд перед трещиной, — прогремел он низко, голос разнёсся, заставив снег дрогнуть. — Но время не терпит бездействия. Апрель, твоя мольба чиста, смертная достойна. Мы дадим подснежники — но с ценой, что скрепит баланс. Нарушение весны в январе требует жертвы равной: ускоренный круг времён на эту ночь. Элара, ты отдашься каждому из нас по очереди, от Января до Декабря, под луной и огнём. Твоё тело станет мостом сезонов, впитывая нашу суть, чтобы весна не разорвала зиму. Согласись — и цветы расцветут. Откажись — уйдёшь ни с чем, тогда Рейн вернётся".

Элара замерла, дыхание перехватило: слова Января ударили, как молот кузнеца, жар костра смешался с внезапным трепетом внизу живота. Она взглянула на братьев — их лица, освещённые пламенем, несли не угрозу, а древний ритуал: глаза Апреля сияли надеждой, Февраля — грубой жаждой, Марта — хитрой нежностью.

"Жертва тела? — прошептала она, голос дрожал, но в нём не было отказа. — Я вдова, знаю страсть... но двенадцать? Целая ночь?"

Апрель подался ближе, его пальцы коснулись её руки — тепло весны пробежало по коже: "Не насилие, Элара. Это союз: каждый месяц даст тебе свою силу через экстаз. Твоё тело расцветёт, круг завершится к рассвету, и время вернётся в русло. Ты спасёшь не только себя — нас от Рейна". Февраль хохотнул грубо: "Крепкая ты, девка. Мои братья не сломают — укрепят. Луна свидетель".

Братья закивали, поясняя условия подробно, голоса сливались в хор, каждый добавляя нить ритуала.

Январь продолжил: "Ускоренный круг начнётся с меня: ночь сожмётся в часы, каждый получит миг — от моего льда до декабрьского снега. Ты ляжешь здесь, на мху Марта, у костра. Мы окружим, но не вмешаемся — очередь свята. Твои стоны сплетут сезоны: мой мороз пробудит твою кровь, Февраль разожжёт грубую силу, Апрель нежностью вызовет цветы. Нет боли — только единение. К рассвету подснежники заполнят твою корзину, замороженные Февралём, скрытые туманом Марта. Но цена вечна: ты станешь хранительницей тайны, вернёшься к Грете, но с частью нас в крови".

Март добавил, вертя веточку: "Туман скроет поляну от мира. Твои крики унесёт ветер — никто не услышит, кроме луны".

Май улыбнулся: "Мои травы смажут тебя маслом — тело примет нас гладко, без следа наутро".

Июнь и Июль синхронно кивнули: "Лето наше усилит экстаз — волны, жар, чтоб ты не сломалась".

Август, зрелый и тяжёлый, прогудел: "Жатва плоти твоей даст урожай равновесия".

Сентябрь вздохнул: "Осень научит тебя мудрости в отдаче".

Октябрь проворчал: "Шторма страсти смоют усталость".

Ноябрь шепнул: "Тихо примешь нас, как сон".

Декабрь закрыл: "Круг завершится — ты новая".

Элара почувствовала, как тело отзывается: воспоминания о Лорене вспыхнули, но теперь — с жаждой большего, запретного. Страх Рейна, тепло братьев, обещание цветов для спасения от Греты... Она встала, скинув мех, блузка облепила грудь от пота, соски проступили. "Я согласна, — выдохнула твёрдо, глаза горели. — Возьмите меня. Ради жизни".

Январь кивнул, воздух задрожал — луна над поляной налилась серебром, костёр взвился выше, снег вокруг растаял, обнажив мох.

"Круг начинается, — провозгласил он. — Первая — моя очередь".

Братья встали кольцом, Апрель подал ей руку, помогая лечь на мягкий ковёр у огня.

Элара легла, юбка задралась, обнажив бёдра, сердце стучало — ночь обещала двенадцать сезонов в одном теле, баланс времён через её плоть. Подснежники ждали своего часа.

Глава 9

Зима сжалась в точку на лесной поляне, где ускоренный круг времён начался под полной луной, лучившейся серебром, а костёр братьев-месяцев взвился столбом, освещая ритуальный ковёр из мха. Элара лежала обнажённая на мягкой зелени, что выросла под руками Марта, тело её дрожало не от холода, а от предвкушения — блузка и юбка сброшены в сторону, кожа блестела от масла Мая, грудь вздымалась, соски твёрдые от ночного воздуха, бёдра слегка раздвинуты, обнажая гладкую ложбинку, уже влажную от смеси страха и желания.

Двенадцать братьев стояли кольцом, их глаза горели древним голодом, но очередь была свята: первым шёл Январь, воплощение зимней мощи, гигант с плечами скалы, ледяной бородой и глазами цвета стальной бури. Он шагнул вперёд, мантия соскользнула, обнажив тело — мускулистое, покрытое тонким инеем, член стоял торчком, толстый, венозный, длиной в её предплечье, головка блестела от предэякулята, обещая холодный захват.

Январь опустился над ней на колени, его огромные ладони, холодные как лёд, легли на её бёдра, раздвигая их шире с властной нежностью — пальцы вдавились в мышцы, оставляя белые следы, но не боль, а трепет, как от первого снега на коже. "Ты примешь мою зиму первой, смертная, — прогремел он низко, дыхание его выдохнуло морозный пар, оседающий иней на её сосках, заставляя их сжиматься в болезненном удовольствии. — Моя сила закалит тебя, сплетёт с кругом".

Элара ахнула, чувствуя, как холод его ауры проникает в поры: кожа покрылась мурашками, но внутри вспыхнул огонь — контраст разжигал голод, соски ныли, требуя касаний, клитор набух, пульсируя в такт сердцу. Она выгнулась навстречу, ноги обхватили его талию инстинктивно, и Январь наклонился, борода коснулась груди — лёгкие иглы льда укололи кожу, тая от её тепла, капли стекли вниз, к пупку, вызывая дрожь.

Его губы сомкнулись на левом соске — рот был ледяным, язык грубым, как наждачка, но давление точным: он посасывал сильно, зубы слегка прикусили, посылая вспышки холода в ядро тела, где жар Лорена когда-то тлел, а теперь разгорался буйно.

Элара застонала, пальцы впились в его плечи, царапая кожу, покрытую коркой инея, что крошилась под ногтями.

"Холод... но жгучий", — выдохнула она, тело извивалось, бёдра терлись о его член, размазывая влагу по венам.

Январь рычал низко, вторая рука скользнула вниз, большой палец нашёл клитор — холодный, как кубик льда, он тёр кругами, медленно, наращивая давление, пока она не закричала, чувствуя, как оргазм подкатывает волной, но он остановился, не давая кончить.

"Ещё не время. Прими меня полностью".

Он приподнялся, член упёрся в вход — головка растянула складки, холод металла проник внутрь, заставляя мышцы сжаться в спазме, но масло Мая сделало скольжение лёгким.

Январь вошёл медленно, дюйм за дюймом, заполняя её до предела — толстый ствол растягивал стенки, холод пульсировал внутри, контрастируя с её жаром, каждый венец тёр точку внутри, посылая молнии удовольствия.

Элара вскрикнула, спина выгнулась дугой, ноги задрожали: "Полный... ледяной... разрываешь!" Боль смешалась с блаженством — как ныряние в прорубь, где холод жжёт, но очищает.

Он замер на миг, давая привыкнуть, глаза его впились в её лицо, и начал двигаться — толчки глубокие, ритмичные, как удары молота кузнеца, каждый выход оставлял пустоту, каждый вход — полноту, холод таял внутри, превращаясь в пар страсти.

Она чувствовала всё: давление на шейку матки, трение венца о чувствительную точку, холод, что растекался по венам, закаляя нервы, делая ощущения острее.

Руки Января сжали её ягодицы, приподнимая бёдра, меняя угол — теперь член тёр переднюю стенку, клитор терся о лобок, покрытый седыми волосами.

Элара стонала непрерывно, слёзы стыда и экстаза катились по щекам: "Глубже... мороз твой... жжёт душу!" Оргазм накрыл её внезапно — мышцы сжали его, волны сокращений прокатились от низа живота вверх, до груди, соски взорвались искрами, тело билось в конвульсиях, соки хлынули, смешиваясь с его холодом.

Январь ускорил темп, рыча: "Да, прими зиму!", и кончил — семя ударило внутрь горячим потоком, несмотря на холод, заполняя её, растекаваясь теплом, что смешалось с её оргазмом, продлевая его.

Но это дало природе отклик: воздух задрожал, снег вокруг поляны заискрился кристаллами — чистыми, идеальными, инеем покрылись ветви сосен, усиливая зиму, закаляя её против хаоса Рейна.

Земля вздохнула — мороз сгустился, баланс укрепился, луна над ними налилась ярче, а в центре поляны, проступили первые зачатки льда, готовые к весне.

Январь вышел медленно, семя потекло по её бёдрам, холодея в воздухе, оставляя след силы. Он поцеловал её лоб ледяными губами: "Зима в тебе. Следующий — Февраль".

Элара лежала, задыхаясь, тело гудело от экстаза, природа ответила симфонией льда — круг продолжался.

Глава 10

Зима пульсировала в ритме ускоренного круга на лесной поляне, где костёр братьев-месяцев ревел, как живое сердце, а луна над головой налилась кровавым серебром, отмечая переход от Января к следующему.

Элара лежала на ковре из мха, тело её гудело от первого единения — семя Января стекало по внутренним сторонам бёдер, холодея в воздухе тонкой коркой льда, кожа блестела от пота и масла, грудь вздымалась тяжело, соски всё ещё ныли от ледяных укусов, а внутри, в чреве, таяла смесь жара и мороза, оставляя ощущение закалённой пустоты, готовой к новому.

Она едва успела выдохнуть, как Февраль, коренастый силач с волосами цвета первого снегопада, шагнул вперёд, сбрасывая волчью куртку — его тело, сплошная гора мышц, широкая грудь с густыми волосами, мощные плечи и руки, способные гнуть сталь, предстало во всей мощи. Член его стоял тяжёлым столбом, короче Января, но толще, с вздутыми венами, головка багровой, уже влажной, обещающей грубую, первобытную силу.

Февраль опустился на колени с хриплым рыком, его круглое лицо с мощной челюстью и сломанным носом приблизилось, горячее дыхание пахнуло элем и снегом.

"Теперь моя очередь, девка, — прорычал он грубо, но в голосе сквозила забота воина. — Январь закалил — я разожгу бурю в тебе. Короткий я месяц, но яростный, как лавина".

Его грубые ладони, мозолистые от морозных ветров, легли на её бёдра, сжимая сильно, но не раня — пальцы вдавились в мышцы, оставляя красные следы, раздвигая ноги шире, чем Январь, обнажая всё: набухший клитор, складки, блестящие от соков и семени.

Элара ахнула от давления — его хватка была как тиски, но возбуждающая, посылая вспышки боли-потрясения в низ живота, где предыдущий холод ещё таял, усиливая контраст. Она почувствовала запах его кожи — мускусный, звериный, смешанный с потом и снегом, — и тело отреагировало предательски: влага хлынула сильнее, бедра сами приподнялись навстречу.

Он не стал нежничать с губами — Февраль наклонился, бородатое лицо уткнулось между ног, язык грубый, широкий, как лопата, прошёлся по клитору одним мощным движением, посасывая вакуумом, зубы слегка прикусили кожу, вызывая острую вспышку — не холод, а жаркую сырую силу, как удар вьюги.

Элара вскрикнула, спина выгнулась, пальцы впились в мох, вырывая клочья: "Грубый... жжёт... как огонь в снегу!" Язык проник внутрь, вылизывая остатки Января, растягивая стенки, вибрация от его рычания отдавалась в костях, клитор пульсировал под подушечкой большого пальца, который тёр без церемоний — быстро, сильно, доводя до грани. Оргазм подкатил молниеносно, мышцы сжались, тело затряслось, она закричала, брызнув соками ему в лицо, но Февраль не остановился — лизнул ещё раз, слизывая всё, рыча одобрительно: "Сладкая, как мёд в сугробе. Готова к буре?"

Он приподнялся, член упёрся в вход — толстый, как запястье, растянул складки до предела, головка прошла с чавканьем, смешиваясь с влагой. Элара почувствовала разрыв — боль от растяжки, но сладкую, как после долгого поста, стенки обхватили его плотно, венцы тёрли каждую складку, давление на точку внутри было невыносимым.

"Толстый... заполняешь... рвёшь меня!" — простонала она, ноги задрожали, но Февраль схватил её за лодыжки, забросил на плечи, меняя угол — теперь вход был глубже, шейка матки ощущала каждый толчок.

Он вошёл полностью одним рывком, бедра шлёпнули о её ягодицы, и начал двигаться — не ритмично, а яростно, как в кулачном бою: короткие мощные удары, выход почти полностью, вход до упора, яйца бились о кожу, пот капал с его груди на её живот. Каждая клетка отзывалась: трение внутри жгло, клитор терся о волосатый лобок, грубые руки шлёпали по ягодицам, оставляя жгучие следы, усиливая экстаз.

Элара потеряла контроль — стоны перешли в крики, тело билось навстречу, грудь подпрыгивала, соски тёрлись о воздух, вызывая искры.

"Сильнее... буря твоя... ломает меня!"

Оргазм накрыл второй волной, сильнее первой — мышцы сжали его, как тиски, она брызнула снова, соки стекли по мху, но Февраль рычал, ускоряя: "Держись, девка! Прими мою лавину!"

Его толчки стали хаотичными, член набух внутри, венцы пульсировали, и он кончил — семя ударило серией горячих фонтанов, густое, обильное, заполняя до краёв, вытекая наружу, смешиваясь с её соками. Экстаз продлился, тело Элары затряслось в конвульсиях, разум померк от переизбытка — грубая сила Февраля разожгла в ней первобытный огонь, оставив ощущение мощи, как после бури.

Природа откликнулась мгновенно: снег вокруг поляны взвился вихрем, вьюга закружилась кольцом, усиливая январский мороз, но очищая — воздух стал чище, кристаллы снега заблестели острее, деревья заскрипели от нового слоя инея, баланс зимы укрепился, отражая тени Рейна. В центре поляны проступили первые трещины в снегу — не таяние, а подготовка к мартовскому ветру.

Февраль вышел с чавканьем, семя потекло густой струёй, он шлёпнул её по бедру одобрительно: "Хорошо взяла, крепкая. Теперь Март".

Элара лежала, задыхаясь, тело гудело от грубой мощи, природа вздохнула глубже — круг набирал силу.

Глава 11

Зима в ускоренном круге времён на лесной поляне дышала переходом, костёр братьев-месяцев потрескивал ритмично, а луна над головой сдвинулась чуть дальше, отмечая миг Марта — третьего в очереди.

Элара лежала раскинувшись, тело её превратилось в поле битвы страстей: от Января осталась закалённая прохлада в венах, пульсирующая силой; Февраль оставил густую тяжесть семени, вытекающего по бёдрам смешанным потоком, мышцы внутри ныли от растяжки, но сладко, как после долгой работы, кожа горела следами шлепков, грудь вздымалась учащённо, соски гиперчувствительны от предыдущих ласк, а разум плыл в тумане переполненного блаженства — два оргазма слились в одно эхо, оставив голод глубже, тело жаждало продолжения, несмотря на усталость, влага между ног не иссякала, смешиваясь с их сущностью.

Она едва перевела дух, когда Март, худощавый и жилистый, с растрёпанными каштановыми волосами и серыми глазами, искрящимися хитринкой, шагнул вперёд, сбрасывая серую войлочную мантию — его тело, стройное, но жилистое, как у волка-весны, с длинными мускулами и тонкими венами, предстало, член средний по длине, но изогнутый вверх, с гладкой кожей и пульсирующей головкой, обещающей обманчивую нежность.

Март опустился грациозно, как тень ветра, его узкое лицо с высокими скулами приблизилось, дыхание пахнуло талым снегом и первыми почками — свежим, пробуждающим.

"Я — мост, Элара, — прошептал он мелодично, голос вибрацией отозвался в её костях. — Январь сковал, Февраль раздавил — я разбужу, но с хитростью: обещу тепло, ударю градом".

Его длинные пальцы, артистичные, как у менестреля, легли на её грудь — не сжимая грубо, а обводя соски кругами, то ускоряя, то замедляя, вызывая мурашки, что бежали вниз, к животу. Элара застонала тихо, тело выгнулось: после грубости Февраля эта лёгкость была пыткой — соски горели, посылая импульсы в клитор, который набух снова, пальцы Марта спустились ниже, раздвигая складки осторожно, один палец скользнул внутрь, вычерпывая смесь семени братьев, другой тёр клитор легонько, как перо, чередуя с внезапными щипками — то нежно, то резко, как мартовский град.

"Обманчивый... ветер твой... дразнит до безумия!" — выдохнула она, бёдра задрожали, оргазм подкатывал игриво, но Март убрал руку, шепнув: "Не спеши. Весна обманывает".

Он перевернул её на живот плавно, руки скользнули по спине, массируя, пальцы запутались в волосах, приподнимая голову, чтобы губы коснулись шеи — поцелуи лёгкие, как снежинки, спускающиеся ниже, к лопаткам, пояснице, ягодицам, где он прикусил кожу нежно, язык прошёлся по ложбинке, дразня анус кругами, не проникая, но обещая.

Элара чувствовала себя уязвимой, возбуждённой — живот тёрся о мох, грудь сминалась, соски терлись о зелень, вызывая вспышки, внутри всё текло, смесь предыдущих семян капала на ковёр. Март раздвинул её бёдра коленом, член упёрся сзади — изгиб идеально нашёл точку внутри, войдя плавно, но с поворотом, растягивая стенки под новым углом, трение изгиба тёрло переднюю стенку непрерывно.

"Хитрый... бьёшь в самую суть!" — простонала она, локти подогнулись, попа приподнялась навстречу, он начал двигаться — не мощно, а переменчиво: длинные медленные толчки сменялись сериями быстрых, коротких, как порывы ветра, то замедляясь до вибрации, то ускоряясь градом, руки его ласкали спину, сжимали грудь снизу, пальцы щипали соски в такт.

Ощущения нарастали слоями: каждый толчок будил новые нервы — изгиб Марта массировал точку G без устали, клитор тёрся о воздух, холод Января и тяжесть Февраля внутри усиливали чувствительность, тело Элары дрожало, пот стекал по вискам, стоны срывались с губ порывами.

"Ветер... град... внутри!"

Оргазм пришёл волнами — не взрывом, а серией градовых всплесков, мышцы сокращались ритмично, сжимая его, соки брызнули на бёдра Марта, она закричала, впиваясь пальцами в мох, тело извивалось, как в буре.

Март ускорил, рыча тихо, и кончил — семя хлынуло пульсирующими струями, легче предыдущих, но обильное, смешиваясь внутри, растекаваясь теплом пробуждения, продлевая её экстаз лёгкими спазмами.

Природа отозвалась симфонией перехода: снег вокруг поляны начал таять местами, проступили лужицы, ветер зашумел в кронах, неся аромат почек, земля вздыхала — первые трещины в мерзлоте расширились, корни шевельнулись под почвой, баланс времён сдвинулся к весне на миг, укрепляя круг против хаоса Рейна, сосны закачались, сбрасывая иней.

Март вышел нежно, поцеловав её поясницу: "Мост построен. Теперь Апрель". Элара рухнула на бок, задыхаясь, тело трепетало от хитрой нежности, природа пробудилась чуть ярче — круг набирал скорость

Глава 12

Обсьановка в ускоренном круге времён на лесной поляне достигла поворотной точки, костёр братьев-месяцев пылал нежным золотом, а луна над головой склонилась ниже, знаменуя миг Апреля — четвёртого в священной очереди.

Тело Элары стало сосудом сезонов: Январь оставил в венах закалённый лёд, Февраль — густую, пульсирующую тяжесть в мышцах, Март — лёгкую дрожь пробуждения, семя всех троих смешивалось внутри, вытекая густой струёй по бёдрам, кожа покрылась потом и следами — красные отпечатки от хватки Февраля, мурашки от ветров Марта, соски опухли и были гиперчувствительны, клитор набух до боли, каждый вдох отзывался спазмами внизу живота, разум плыл в эйфории перегрузки, но голод не угасал, а рос, тело жаждало кульминации весны, мышцы ныли сладко, грудь болталась тяжело при каждом вздохе.

Она едва перевела дух, когда Апрель, грациозный соблазнитель с золотистыми локонами и изумрудными глазами, шагнул вперёд, туника соскользнула, обнажив идеальное тело — рельефные мускулы, золотистую кожу, член длинный, прямой, с гладкой бархатистой кожей, головкой розовой, влажной, обещающей нежный расцвет.

Апрель опустился плавно, как первый луч солнца, его совершенное лицо приблизилось, дыхание пахнуло цветами и тёплым дождём — свежим, опьяняющим.

"Я — весна твоя, Элара, — прошептал он бархатно, голос обволакивал, как ласка. — Предыдущие сковали и разбили — со мной ты расцветешь".

Его длинные пальцы, тёплые и нежные, легли на её лицо — обвели губы, виски, спустились к шее, массируя медленно, вызывая волны расслабления, потом к груди — ладони обхватили полные холмы, большие пальцы закружили по соскам спиралями, то ускоряя, то замедляя, посасывая губами по очереди, язык крутил вихри, зубы едва касались, посылая сладкие искры вниз.

Элара застонала глубоко, тело растаяло: после грубости Февраля и хитрости Марта эта нежность была раем — соски пульсировали, жар растекался по венам, смешиваясь с холодом Января, клитор отозвался трепетом, влага хлынула сильнее, бедра раздвинулись сами, приглашая.

"Нежный... тёплый... забери меня!" — выдохнула она, пальцы запутались в его локонах, прижимая ближе.

Он спустился ниже, губы прошлись по животу, языком обводя пупок, пальцы раздвинули складки — два вошли внутрь плавно, вычерпывая семя братьев, изгибаясь, нащупывая точку внутри, ритмично массируя, большой палец лёг на клитор, тёр легонько, кругами, чередуя с вибрацией.

Элара извивалась, спазмы накатывали: "Глубже... цвети во мне!" Оргазм подкатил мягко, как весенний дождь — мышцы сжались волнами, тело задрожало, соки брызнули на его руку, но Апрель не дал угаснуть, лизнув клитор нежно, продлевая блаженство.

Затем перевернул её на спину, раздвинул ноги шире, член упёрся в вход — вошёл медленно, дюйм за дюймом, растягивая ласково, гладкая кожа тёрла стенки идеально, головка целовала шейку матки.

Она застонала, ноги обвили его талию, он начал двигаться — плавно, глубоко, как волны тепла, каждый толчок ускорял цветение внутри неё, руки ласкали бёдра, грудь, губы целовали рот страстно, языки сплелись.

Ощущения взорвались букетом: каждый сантиметр члена будил нервы, предыдущие семена внутри теплились, усиливая полноту, клитор терся о его лобок, ритм ускорялся — от нежного покачивания к страстным глубоким ударам, Апрель шептал: "Цвети со мной!", пальцы щипали соски в такт.

Элара кричала, теряя себя: оргазм накрыл пиком весны — тело содрогнулось дугой, мышцы сжали его ритмично, волны блаженства прокатились от низа живота до кончиков пальцев, соки хлынули потоком, грудь взорвалась жаром. Апрель кончил следом — семя ударило нежными пульсациями, тёплое, цветочное, заполняя до краёв, смешиваясь в симфонию, продлевая её экстаз вибрациями.

Природа расцвела мгновенно: снег вокруг поляны растаял полностью, земля проступила зеленью, подснежники полезли букетами — белые, нежные, тысячи, лужайка превратилась в весенний сад, аромат цветов наполнил воздух, ветер зашептал пробуждением, корни шевельнулись бурно, баланс времён качнулся к весне, укрепляя круг, отгоняя тени Рейна, сосны покрылись первыми почками.

Апрель вышел медленно, поцеловав её губы: "Весна в тебе. Собирай цветы — круг подождет".

Элара, задыхаясь, села дрожа — тело сияло экстазами, корзинка ждала, поляна цвела, она неспешно срывала подснежники, их аромат смешивался с запахом секса, ночь продолжалась, но весна уже в её крови.

Глава 13

Природа в ускоренном круге времён на лесной поляне балансировала на грани хаоса, костёр братьев-месяцев мерцал зелёным пламенем весны, а луна над головой замерла, растягивая миг Апреля в вечность.

Элара сидела на коленях у края ковра из мха, корзинка её, плетённая Лореном из ивняка, была полна до краёв — подснежники, белые и нежные, как первые слёзы весны, торчали пышным букетом, их аромат — свежий, опьяняющий — смешивался с мускусом её тела, пропитанного семенем четырёх месяцев. Руки дрожали от усталости и блаженства, пальцы липкие от сока цветов и собственной влаги, тело гудело симфонией: холод Января пульсировал в венах, тяжесть Февраля ныла в мышцах, хитрые вибрации Марта трепетали в нервах, а тёплое цветение Апреля растекалось внутри, заставляя чрево сокращаться лёгкими спазмами, семя всех четверых вытекало густой струёй по бёдрам, оставляя лужицы на мху. Грудь болталась тяжело, соски опухшие, гиперчувствительные, кожа блестела потом, разум плыл в тумане многократных оргазмов — она была сосудом сезонов, полной, но не завершённой, голод её не угас, а разгорелся, требуя полного круга.

Май, стройный садовник с венком из полевых цветов в пепельно-русых волосах, шагнул вперёд, его загорелая кожа сияла здоровьем лужайки, тело гибкое, мускулистое, с рельефным прессом и членом — средним, но толстым у основания, с венами, как корни, головкой алой, влажной от предвкушения.

"Корзина полна, Элара, — произнёс он задумчиво, голос мягкий, как шелест травы. — Но круг не закрыт: восемь месяцев ждут, время висит на волоске. Подснежники расцветут зря, если хаос Рейна вернётся. Сейчас моя очередь — прими пышность мая, чтобы лето не опередило весну". Братья в кольце кивнули, Январь сурово, Апрель с улыбкой — ритуал требовал завершения, иначе весна растает, как мираж, нарушая баланс веков.

Элара кивнула вяло, тело отозвалось трепетом — она встала на колени, инстинктивно, ноги дрожали, корзинка отставлена в сторону.

Май приблизился, его руки легли на её плечи, опуская голову вниз: "Сначала губами — как цветок пьёт нектар. Новая поза для мая: на коленях, лицом к мощи".

Она обхватила его член ладонями — горячий, пульсирующий, пахнущий цветами — губы сомкнулись на головке, язык закружил по уздечке, посасывая нежно, но жадно, втягивая глубже, слюна стекала по стволу, смешиваясь с её вкусом.

Май застонал, пальцы запутались в её волосах, направляя ритм: "Да... пей мою суть".

Элара чувствовала вкус — свежий, травяной, член заполнял рот, давя на язык, головка тёрлась о нёбо, вызывая слюнотечение, горло сжималось, но она брала глубже, давясь слегка, слёзы выступили, но возбуждение вспыхнуло: соски тёрлись о воздух, клитор пульсировал, воспоминания о Лорене смешались с этим — минет был актом поклонения, тело ныло от полноты внутри, каждый глоток семени братьев отзывался спазмами в чреве.

Май отстранился, не кончая: "Теперь тело — стой раком, как цветок к солнцу".

Элара повернулась на четвереньки, попа высоко, бёдра раздвинуты, влага капала на мох — новая поза открывала всё, уязвимая, животная. Он встал сзади, член вошёл одним плавным толчком — толстое основание растянуло вход, корни вен тёрли стенки, углубляясь под новым углом, давя на точку сзади, шейку матки целуя ритмично.

"Ты как будто укореняешься во мне!" — простонала она, локти подогнулись, грудь болталась, соски царапали мох, посылая искры. Май двигался размеренно, как рост травы: глубокие толчки сменялись круговыми движениями бёдер, руки сжимали ягодицы, пальцы проникли к анусу, массируя кольцо без вторжения, одна рука спустилась к клитору, тёрла вибрациями, как пчёлы над ульем. Ощущения взорвались садом: каждый толчок будил новые слои — семя предыдущих хлюпало, усиливая полноту, поза раком давила точку G, рот всё ещё хранил вкус минета, тело Элары дрожало, пот стекал по спине, стоны срывались с губ, как пение птиц.

Оргазм накрыл пышно — мышцы сжались серией сокращений, как цветение мака, соки брызнули на бедра Майя, она закричала, выгибаясь, грудь подпрыгивала, разум померк в зелёном блаженстве.

Май ускорил, рыча: "Расцветай со мной!", и кончил — семя хлынуло обильными толчками, густое, цветочное, заполняя чрево до предела, вытекая наружу, продлевая её экстаз вибрациями корней. Тело Элары затряслось, она рухнула на локти, задыхаясь, полная до краёв — майская пышность укоренила весну внутри.

Природа расцвела буйно: лужайка покрылась полевыми цветами — ромашками, клевером, травами, пчёлы загудели из ниоткуда, земля вздыбилась мягко, выпуская ростки, ветер принёс аромат лугов, баланс времён стабилизировался, весна укоренилась прочнее, отгоняя январский хаос Рейна, воздух наполнился жизнью.

Май вышел, поцеловав её спину: "Умница. Круг продолжается — Июнь".

Элара лежала, трепеща, корзина сияла цветами, тело — сосудом лета, ночь мчалась дальше.