2 - 2. Мы против нас

Пролог

10 лет назад

Сэм

Можно ли это назвать одиночеством?

Год назад я и представить не могла, что задамся подобным вопросом в одиннадцать лет.

Я привыкла считать, что купаюсь в любви и внимании близких. Пусть их было не так много и весь мир для меня крутился вокруг трех человек — мамы, папы и лучшей подруги Эмбер, — но я верила, что этой любви вполне достаточно. Так и было, пока цепь событий не стала потихоньку рассеивать туман неведения, застилавший мои глаза.

Да, я знала, что было много и тех, кого я раздражала. И проблема не в том, что я не хотела дружить с остальными, а в том, что мне всегда было сложно сходиться с людьми. Слишком прямолинейная, говорила в лоб все, что думала, не могла улыбаться в лицо человеку, который не нравился, и с первых минут общения различала фальшь.

Однако для всех было проще считать меня обыкновенной задравшей нос выскочкой. Любимицей преподавателей, отличницей из образцовой семьи. Контрольные с высокими баллами, похвальные грамоты, доски почета, призовые места на конкурсах — это то, чем гордились мои родители, ненавидели одноклассники и с равнодушием принимала я.

В начале четвертого года обучения в нашей параллели появился новенький — победитель математической викторины, перебравшийся в Вест-Хейвен из соседнего города. Девчонки прямо за моей спиной показательно громким шепотом обсуждали, как здорово, что «теперь эту зазнайку будет кому подвинуть с вечного первого места».

Мне было плевать на лидерство, но сместить с пьедестала отличницу Сэм Макдугал тот мальчишка так и не смог. И азарт, с которым половина класса ждала каждую контрольную, исчез спустя месяц, когда на третьей по счету проверочной я вновь оказалась на верхней строчке школьного рейтинга.

Я старалась не подавать виду, что меня задевают их шутки. Так и витала в невесомости нашей с Эмбер дружбы — это единственное, в чем я не смогла распознать притворство, пока год назад все не стало рушиться.

Даже после того как узнала правду о своей семье, я была уверена в твердости дружеского плеча, на которое всегда опиралась. Но вскоре прочное, точно бронь, доверие к Эмбер превратилось в осколки, а позже и вовсе рассеялось мелкой пылью.

Так я осталась одна. В полной мере познавшая, что значит быть преданной и никому не нужной. Лишней в каждой компании. Раздражающе идеальной и неисправимой настолько, что проще стать невидимкой.

Тогда же я и узнала, что травля бывает не только физической. Никто ни разу не подвергал меня насилию: я не получала тычки в бок, подножки, напитки, опрокинутые на одежду и волосы. Меня пытались задеть словами, а позже решили, что проще игнорировать.

Мои успехи в учебе сошли на нет. Мне все еще было плевать, любят меня или ненавидят, я не пыталась таким образом им понравиться. Однако желание просто исчезнуть, слившись с окружающим фоном, стало настолько осязаемым, что в ущерб учебе я посвятила свое время другим увлечениям — чтению книг и рисованию.

Роль человека-мебели устраивала меня ровно до того момента, пока я не оказалась «случайно» сброшенной в воду, которую до смерти боялась.

Я шла мимо бассейна, возвращаясь с урока физкультуры. Заглушив посторонние звуки наушниками, плелась в полном одиночестве: раздевалку уже покинул весь класс. Но один из мальчишек так же случайно оказался в числе отставших. И он так спешил догнать остальных, что, пробегая мимо, задел меня плечом.

А когда я, упав в воду, умудрилась не захлебнуться в первую же секунду, он коротко извинился и, даже не глядя в мою сторону, направился к остальным. Стоявшие в конце зала ребята что-то громко обсуждали, и никто не обратил на меня внимания.

Всем было плевать.

Позже, когда я с трудом, но выбралась (благо мне хватило сил и упорства в стремлении выжить, чтобы дотянуться до лестницы), на меня наткнулся учитель. Я сидела и кашляла, согнувшись возле шезлонга. Тут же начались расследования с вызовом родителей в школу. В свое оправдание ребята утверждали, что ничего не видели. Но до меня быстро дошли слухи, что с их стороны это была забота. Им очень хотелось дать мне толчок, чтобы избавить от страха перед водой.

К счастью, это был первый и последний случай, когда я пострадала физически. Как ни странно, эмоционально я была в порядке. Поглотившая меня ненависть оказалась такой глубокой, что я наконец-то почувствовала себя живой.

Мне впервые захотелось кого-то ударить или заткнуть кому-нибудь рот. Да так метко, чтобы ни у кого не возникло желания впредь меня задевать. Но мне все равно не хватало уверенности. Того человека, который помог бы задрать голову. Того, кто стал бы моей опорой, поддержкой, таблеткой для смелости.

Возможно, я все-таки стала бы невидимкой, не появись на пороге школы она. Девчонка с темным каре и кожаным чокером на шее. В коротком топе и шортах, натянутых поверх колготок в мелкую сетку.

Я сидела под ярким полуденным солнцем, опустившись на лестницу у входа в школу — прямо так, в белых джинсах. Не волнуясь о том, что светлая ткань может испачкаться, я лениво ковыряла обед из ланч-бокса.

Избегая общения с ребятами, я по привычке хватала из сумки обед, проходила мимо столовой и шла прямиком к месту, где спустя две недели насмешливых взглядов на меня снова перестали обращать внимание.

Глава 1. Я тебя помню

Jeon Jungkook [BTS] — Paper Hearts (cover)

Алекс

Просыпаясь сегодняшним утром — без будильника, в коем-то веке бодрый, довольный и отдохнувший, — вряд ли я ожидал узнать, какие открытия принесет мне этот вечер.

Я согласился на фотосессию для коллекции Ноя Брентона, но не предполагал, что фиктивный поцелуй с партнершей выльется в настоящий.

Когда я сказал Саманте слова, в которых себе-то признался не сразу, я не подозревал, что у моих чувств есть другая история, срок давности которой — не пара-другая недель, а несколько лет.

А чуть позже, оказавшись на улице, где в полумиле от офиса была припаркована моя машина, я еще не догадывался, куда приведет меня желание прокатиться по городу и привести мысли в порядок.

И вот теперь я сижу здесь. В доме лучшей подруги, Мии. Единственной, кому я рассказал о случившемся тем летом в лагере. Пусть только в общих чертах, но тогда я был так потерян, что и сам не мог в полной мере осмыслить свои чувства. Хотел высказаться кому-нибудь, выплеснуть часть боли наружу, чтобы просто не сойти с ума.

Вся ирония моей жизни заключалась в том, что я, финансово обеспеченный, был пуст эмоционально. У меня было много «друзей», живые и здоровые родители. Но оказалось некому рассказать о том, что творится внутри и в чем я не могу разобраться.

Ни отцу, ни матери это было не нужно. Что могли посоветовать люди, от которых слово «расстаться» за последние шесть лет я слышал чаще, чем слово «любить»?

Так я и появился у порога чужого дома. А теперь этот дом стал мне ближе родительского. Хоть в последнее время я бываю здесь редко.

— Ты угадала, — признаюсь я, уткнувшись лбом в скрещенные замком ладони. — В этот раз причина тоже в девушке. Ее зовут Сэм. И сегодня я узнал, что пять лет назад она представилась мне придуманным именем.

Мысленно считая шаги секундной стрелки, я сбиваюсь уже на исходе первой минуты.

Мия молчит, напор воды в ванной, куда унес ноги Мик, становится меньше, а крошка Зои быстро соображает, что разговор не для детских ушей. Она сметает остатки пирога с тарелки и мчится в гостиную.

— Даже ты осталась без слов. — Усмешка с налетом грусти.

— Пытаюсь переварить, — говорит Мия, прочистив горло.

— Неудивительно, — отвечаю с иронией. — Я вот уже второй час как перевариваю.

— И давно вы встретились? М-м-м... снова.

— В конце лета. Сэм перевелась к нам в этом семестре.

Дверь ванной отворяется. Мик пробегает взглядом по экрану телефона и с недовольным лицом проходит мимо.

— Дай угадаю! — бросает вслед мужу подруга. — Китон снова берет больничный?

— Рейс через шесть часов! — отвечает Мик. Даже не видя его, я чувствую недовольный взгляд и сжатый в прямую линию рот.

— Куда? — уточняет Мия.

— Нью-Йорк.

— Спасибо, что не Лондон.

— В Лондон он полетел бы сам, с размашистого пинка! — доносится с другого конца квартиры.

— Еще чаю? — спрашивает Мия, кивнув на опустевшую кружку. — Или чего покрепче?

Будь я уверен в том, что напитки покрепче помогут, сорвался бы в бар, а не к друзьям.

— Давай кофе.

Она поднимается, схватив со стола кружку, несет ее к раковине и, ополоснув, заполняет порцией капучино из кофеварки.

— Раз не хочешь покрепче, — пожимает плечами, заметив, как я морщусь при виде густой пенки.

Ладно. Пусть будет капучино.

Снова заняв место напротив, Мия подпирает ладонью подбородок и с еле заметной улыбкой спрашивает:

— А познакомились вы как? Она тебя сразу узнала?

— Без понятия.

Узнала ли Сэм меня сразу? Или ей тоже нужен был памятный «привет» из прошлого?

«СХМ».

Вторую букву в этот раз я разглядел лучше.

Ханна? Хилари? Хейли?

Замысловатая вязь, в которой сложно различить «К» это или «Х». Значит, Кэрри — это не второе имя, а выдуманное прозвище, у которого наверняка есть своя история.

Гребаная татуировка, которую я долго лелеял в памяти как сраный фетишист. Единственное, что я отчетливо помнил во всем ее образе, внезапно исчезнувшем из головы. Она испарилась, удачно превратившись в размытое воспоминание. Первая любовь, которая начисто отбила желание влюбляться.

Не могло это быть простым совпадением. Те же буквы и цвет. Расположение. Я увидел рисунок, и только потом память вернула мне звуки знакомого голоса. За ним — лицо, загорелое, с россыпью полупрозрачных веснушек. Сейчас кожа Сэм светлее, а веснушки можно заметить, только когда она появляется с чистым лицом, без макияжа. Круглые щеки, за которыми я не сразу разглядел в ней взрослую девушку, а не ребенка. И рост — за прошедшие годы она вытянулась дюйма на четыре, не меньше. Если раньше ей приходилось задирать голову, чтобы посмотреть мне в лицо, то сейчас достаточно надеть каблуки.