2062 год. Мир, который был стерт. Или вперед в прошлое.

Первые 50 глав романа.

Глава 1 На берегу

2062 год.

Где‑то на северо‑восточной русской равнине, в глуши, куда уже два десятка лет не ступала человеческая нога, раскинулось тихое лесное озеро. Оно словно застыло во времени — ни дорог, ни следов цивилизации. Лишь вековые деревья, хранящие молчание веков, обрамляли водную гладь, будто незримые стражи забытого святилища. Воздух здесь был густым от запахов прелой листвы и мха, а тишина — такой плотной, что казалось, можно коснуться её руками. Порой сквозь эту тишину пробивался едва уловимый шорох — то ли ветер шептался с ветвями, то ли сама земля вздыхала, вспоминая минувшие дни.

На берегу, словно забытый всеми артефакт минувшей эпохи, замер деревянный пирс. Его доски, посеревшие от дождей и зимних вьюг, уже тридцать лет молчаливо хранили следы чужих рук. Когда‑то кто‑то вложил в него терпение и веру, воздвигнув над зеркальной гладью воды. Теперь пирс казался мостом в никуда — туда, где стихия воды неслышно передаёт свою эстафету своей сестре — стихии воздуха.

На площадке, как алтарь забытого культа, возвышался помост. А на нём — поленница. Сухие брёвна, сложенные с почти ритуальной скрупулёзностью, тянулись ввысь на человеческий рост. Не просто запас дров. Престол. Царственный, неизбежный, приготовленный для последнего пути. В их ровных рядах читалась не столько практичность, сколько символика — будто каждое бревно было символом некоего ритуала.

На поленнице стояло старинное кресло ручной работы — его резные подлокотники и спинка, изъеденные временем, всё ещё хранили отблески былого изящества. В нём сидел старик. Седые волосы, словно сплетённые из лунного света, обрамляли лицо, а жилистое тело, иссушённое годами, казалось воплощением стойкости. Но в голубых глазах, ясных, как утреннее небо, ещё мерцали искры неугасимой жизненной силы. Его звали Бадр.

Он не был сломлен годами. Напротив — полон энергии, но принял решение. Его тризна — добровольный уход через огонь. Он сам подготовил костёр, сам выбрал день. И теперь, в этот тихий, ненастный утренний час, когда серое небо сливалось с поверхностью озера, а ветер шелестел в кронах, Бадр ждал последнего мгновения. В воздухе витал едва уловимый запах дыма — то ли от далёких пожаров, то ли от его собственных раздумий, превращавшихся в пепел.

Мир вокруг был прекрасен. Озеро, отражавшее хмурое небо, шелест листвы, запах влажной земли — всё дышало первозданной чистотой. Бадр испытывал лёгкую грусть, смешанную с благодарностью. Этот край, забытый людьми, оставался живым, настоящим — словно последний осколок мира, который когда‑то был. Здесь время текло иначе: не спеша, как медленная река, неся в себе память о тысяче рассветов и закатов.

Но за пределами этой тихой обители царил иной мир — мир, который Бадр изредка видел сквозь экран старого спутникового коммуникатора. Новости приходили обрывочно, словно осколки разбитого зеркала: вот ведущая с телом прекрасной девушки и головой жабы рекламирует новый протеиновый коктейль, который продлевает жизнь на очередные 15 лет. Вот сцены некоего жуткого ритуала, где маленькая светловолосая девочка — ещё подросток — лежит, распятая на столе, а вокруг безобразные монстры с телами животных и головами людей, готовых приступить к пиршеству. Вверху коммуникатора идёт рекламная строка: «Наша корпорация всегда готова предложить самые изысканные деликатесы».

Глава 2 Старый мир

Когда‑то учёные открыли способ создавать новые органы из белковых структур. Идея вечной жизни, словно ядовитый туман, окутала умы власть имущих. Государства рухнули в одночасье — их границы, создаваемые на протяжении столетий, рассыпались в прах под напором алчности. Мир погрузился в хаос: войны пылали, как сухие леса, искусственно вызванные эпидемии оставляли после себя бесплотную пустыню, а безумие стало обыденностью. Воздух, некогда наполненный надеждами, теперь пропитался запахом гари и страха.

Теперь человечество раскололось на две непримиримые касты:

Правители — владыки технологий, одержимые жаждой бессмертия. Их старческие мозги, не поддававшиеся синтезу, постепенно превращались в фабрики извращённых фантазий. Они уже не были людьми — лишь оболочки, хранящие искру угасающего разума. Порой из глубин их сознания всплывали чудовищные образы: человеческая голова на теле свиньи, гибрид быка с кальмаром, чья склизкая плоть скрывала остатки некогда человеческого рассудка.

Эти видения стали основой для новых кошмарных фантазий, потерявших человеческий облик правителей. Их дворцы, увешанные зеркалами, отражали не лица, а чудовищ — и каждый день они находили в этих отражениях новые идеи для своих экспериментов. А иногда зеркала сами порождали образы: тени шевелились, складывались в новые гибриды, будто пытались вырваться наружу.

Рабы — безликий источник удовольствия и биологического материала. Их дети, прозванные «белковыми заготовками», до 14 лет жили в позолоченной клетке: их окружали классическая музыка, поэзия, математика, спорт — всё, чтобы насытить их существование яркими красками.

Но затем наступал ритуал «освящения агнца»: коктейль, парализующий тело, но оставляющий чувства острыми, как лезвие бритвы. Боль, страх, отчаяние — эти эмоции, словно приправа, делали органы идеальными для трансплантации. Чем ярче горела жизнь ребёнка, тем дольше служили пересаженные органы. В коридорах инкубаторов витал сладковатый запах стерильности, а за закрытыми дверьми звучали не детские смех, а тихие всхлипы — последние отголоски утраченной невинности. Стены инкубаторов едва заметно пульсировали, словно живые, впитывая отчаяние, как питательный раствор.

На планете осталось всего 600 тысяч человек — и все до единого были правителями, ведь «белковые заготовки» более не считались людьми…

Работу выполняли бездушные синтетические роботы, их движения были точны, а логика неумолима. Даже выращивание детей поставили на конвейер: автоматизированные инкубаторы, программы воспитания, алгоритмы контроля. Всё — без капли тепла, без единого человеческого прикосновения. Их мир был выстроен как машина: каждая деталь на своём месте, каждый крик заглушён, каждая эмоция учтена в расчётах.