230 рублей

9 апреля

Ну вот. Начала.

Купила этот блокнот три дня назад, он лежал на тумбочке и смотрел на меня, пока я вечерами пялилась в телефон. Сегодня решилась. Не потому что у меня случилось что-то важное — ничего не случилось, в этом-то и проблема. Просто поняла, что мне не с кем поговорить. Вообще. Совсем. Не «не с кем обсудить политику» — а именно не с кем сказать: «Господи, как же я устала, и как же пусто, и зачем я варю макароны на одну тарелку каждый вечер уже десять лет».

Подруг нет. Почему — потом расскажу, если хватит духу. Дочь пишет раз в неделю «норм». Коллегам на работе — «привет, как дела, нормально». Телефон молчит вечерами. Телевизор бубнит для фона. Кран на кухне капает — кап, пауза, кап. Я его год не чиню, хотя дел там на десять минут. Наверное, если починю — станет совсем тихо.

Так что вот. Дневник. Буду писать сюда, потому что больше некуда. Не для красоты, не для потомков, не для «однажды это найдут и прослезятся». Просто чтобы хоть кому-то рассказать, как прошёл день. Пусть этот кто-то — блокнот за пару сотен из отдела канцелярских товаров.

Ладно. По порядку.

Меня зовут Ольга. Мне сорок один год. Я инженер-технолог на машиностроительном заводе. Не замужем — давно. Живу одна. Вот и вся анкета.

А теперь — сегодняшний день. Он ничем не отличался от вчерашнего, но раз уж я решила писать — пусть будет. Сижу на диване, ноги под себя, телевизор бубнит, а я вместо того, чтобы листать ленту, пишу в тетрадку. Ладно. С утра.

Будильник в шесть сорок пять. Как вчера, как позавчера, как последние несколько лет. Рука сама нашла телефон, ткнула в экран, и я полежала ещё минуту, слушая, как капает кран. Мерно, ритмично — кап, пауза, кап, пауза. У меня даже ключ нужный есть. Но каждое утро просто лежу и слушаю. Наверное, это моя версия домашнего питомца — капающий кран. Кормить не надо, гулять не просит, всегда рядом.

Встала, дошла до ванной. В зеркале — я. Та же, что вчера. Русые волосы примяты с одной стороны, на щеке залом от подушки, морщинки у глаз — те самые, которые продавщица в оптике деликатно назвала «мимическими». Мимические. Звучит почти как комплимент, если не думать, что мимика у меня последние годы примерно одна: сосредоточенность на работе и безразличие дома.

Глаза серые. Когда-то один парень в институте назвал их «дымчатыми». Красивое слово. Жалко, что парень оказался идиотом — но слово запомнилось. Сейчас в этих дымчатых глазах — ноль дыма и сплошной понедельник в любой день недели.

С утра сегодня почему-то задержалась у зеркала. Обычно — зубы, лицо, хвост, пошла. А тут задрала футболку, посмотрела. Не знаю зачем. Просто накатило. Сто семьдесят три сантиметра, стройная — спасибо генетике и заводской столовой, где особо не разъешься. Живот мягкий, ниже пупка — белая полоска шрама от кесарева. Двадцать один год прошёл, а он всё тут. Единственное вещественное доказательство, что у меня когда-то была семейная жизнь. Ну, ещё дочь, но она пишет раз в неделю «норм», а шрам — всегда со мной, надёжнее.

Грудь... ну что грудь. Средняя, нормальная. Не то чтобы повод для гордости, но и не катастрофа пока что... Просто уже не двадцать пять лет, и закон всемирного тяготения работает на совесть — даже на мне, хотя, казалось бы, кто меня там притягивает.

Развернулась, глянула через плечо. Попа — ладно, попа неплохая. Форма на месте, аккуратная, но вот целлюлит на бёдрах стоит, как вахтёр на проходной — никуда не денешь. Ну и ладно. Всё равно никто не смотрит.

Опустила футболку, стянула волосы в хвост. Руки рабочие, ногти короткие, маникюр — из другой жизни. Зубы, лицо, всё. Готова.

Чайник у меня маленький, на одну чашку. Специально такой купила — большой кипятить ради себя одной глупо. Чай, два бутерброда с сыром, телефон на столе. Дочь не писала. Она пишет по воскресеньям, коротко: «Мам, привет, всё ок. Ты как?» Я отвечаю: «Нормально. Ты как?» Она: «Норм». Вот и поговорили. Ей двадцать один, у неё парень, работа, учёба, своя жизнь. Я в эту жизнь вхожу примерно так же, как тот кран на кухне — вроде бы есть, капает, но никто не обращает внимания.

На работу — сорок семь минут. Двенадцать пешком до метро, двадцать в вагоне, пятнадцать от станции до завода. Я этот маршрут могу с закрытыми глазами пройти: поворот у киоска, через дворы, мимо площадки, вниз по ступенькам, турникет, эскалатор. В метро стою, даже если есть свободные места — привычка. Ноги сами несут к дверям, проще держаться за поручень, чем протискиваться к сиденью.

Апрель. Утро ещё прохладное, но солнце уже настоящее, тёплое, жёлтое. Люди расстёгивают куртки, кто-то уже в лёгких ветровках. Я иду в своей серой, невнятной — под ней джинсы и свитер, всё равно на заводе переодеваться. Иногда смотрю на женщин в метро — тех, что в платьях, с накрашенными губами, в каблуках утром — и пытаюсь вспомнить, когда последний раз надевала каблуки. Не вспоминаю.

На проходной кивнула охраннику. Он кивнул, не глядя. Мимо доски объявлений, мимо стенда с передовиками (моя фотография там висела лет пять назад, потом сняли, повесили новых, я даже не обиделась — просто заметила), мимо раздевалки. Переоделась. Спецовка, закрытые ботинки. Через десять минут — мой кабинет. Если это можно назвать кабинетом: стол, компьютер, шкаф с папками, стул для посетителей. На стене — календарь с горным пейзажем, подарок от снабженцев на Новый год. Июль на нём красивый. Сейчас апрель, а я до сих пор не перелистнула.

Планёрка в восемь тридцать. Геннадий Сергеевич, начальник цеха — тяжёлый, рыхлый, с голосом, будто разговаривает из бочки — перечислял задачи. Я записывала, хотя могла бы и не записывать: всё то же, что вчера. Партия корпусных деталей, сроки горят. Наладка нового станка — проблемы с программой. Брак на третьем участке — ОТК завернули двенадцать штук изделий.

— Ольга Александровна, по третьему — ваш вопрос. Там техпроцесс, или Михалыч опять от себя добавил?

— Разберусь, Геннадий Сергеевич.

— К обеду жду.

Кивнула. Рядом сидел Андрей Петрович — мастер, почти двадцать лет бок о бок. Грузный, седоватый, руки тяжёлые, лежат на коленях, как два инструмента на полке. Он покосился на меня, чуть приподнял бровь — мол, опять третий участок, опять Михалыч. Я пожала плечом. Мы давно разговариваем без слов. Удобно. Безопасно. Никаких лишних вопросов.

14 апреля

Пять дней не писала. Не потому что нечего — а потому что всё то же. Работа, дом, макароны, кран, тишина. Зачем записывать одно и то же? Но сегодня... Сегодня я должна это записать. Потому что если не запишу — не поверю, что это было.

Ладно, по порядку.

Пришла с работы, как обычно. День был дерьмовый — Геннадий Сергеевич орал из-за сроков, конструкторы прислали новый чертёж с такими допусками, что я позвонила им и спросила, не путают ли они завод с космической станцией, а токарь Михалыч снова полез в режимы без согласования. Обычный день.

Пришла домой, разогрела вчерашнюю гречку, поела стоя у плиты — даже тарелку доставать не стала, ела прямо из кастрюльки. Помылась, легла. Включила телефон, полистала ленту. Чужие жизни, чужие улыбки. Отложила.

Лежала в темноте, слушала кран. Кап. Кап. Кап. Тишина.

А потом накатило.

Это трудно объяснить тому, кто не жил без мужчины. Это не «захотелось секса» — это физическая необходимость, тяжёлая, тупая, которая поднимается откуда-то из живота и заполняет всё тело. Не романтичная, не красивая. Просто — тело требует. Как есть хочется, как пить. Только стыднее.

Полезла в тумбочку. Там у меня два вибратора. Один — старый, простой, надёжный, я его купила лет пять назад в секс-шопе на окраине, красная как свёкла, в солнцезащитных очках, как будто меня кто-то узнает. Второй — новее, с режимами, на подзарядке, заказала ночью с телефона, забирала в пункте и уже не пряталась. Спасибо маркетплейсам! Вот и вся моя личная жизнь. Два предмета из силикона, которые знают обо мне больше, чем любой живой человек.

Взяла второй. Тот, что с режимами.

Закрыла глаза, и сразу — Денис, оператор ЧПУ. Как каждый раз.

Представила его руки. Те самые — длинные пальцы, которые я сегодня разглядывала на клавиатуре. Только в фантазии они не на клавиатуре. Они на мне. На моих бёдрах. Горячие, жёсткие, нетерпеливые. Он заходит ко мне в кабинет, закрывает дверь — щелчок замка — и говорит: «Ольга Александровна, тут вопрос по программе». Только голос у него другой — хриплый, тихий. И он смотрит не на монитор, а на меня. Так, что внизу живота всё сжимается.

Включила первый режим. Прижала к клитору. Развела ноги шире.

Дальше в фантазии он подходит, наклоняется, целует меня — жёстко, мокро, с языком, и я чувствую, как у него стоит — через джинсы, твёрдый, горячий, прямо мне в бедро. Хватает меня за задницу, сжимает, поднимает на стол. Чертежи летят на пол, и мне плевать. Задирает юбку — в фантазии на мне юбка, потому что мой мозг, мои правила — стягивает трусы, и я чувствую его пальцы там, где сейчас вибратор, только это не силикон, а живые, горячие, мокрые от меня пальцы, и он говорит мне на ухо: «Ты такая мокрая, Оля...»

Блядь. Я сейчас это написала в блокнот... Ладно. Ладно, пофиг.

Переключила на второй режим. Сильнее. Согнула ноги в коленях, упёрлась пятками в матрас.

Он расстёгивает джинсы, достаёт член — в фантазии он большой, толстый, и мне уже мокро так, что по бёдрам течёт, — и входит. Одним движением, глубоко, до конца. Я хватаюсь за край стола, пальцы сжимаются до белых костяшек. Он трахает меня быстро, жёстко, стол скрипит, и мне плевать, что за стенкой кабинет Геннадия Сергеевича, плевать, что на заводе, плевать на всё — только он, только его член внутри, только его руки на моих бёдрах, его дыхание, его «Оля, блядь...Да, Оля...»

Третий режим. Максимальный. Пальцы на ногах поджались, бёдра затряслись.

Кончила. Сильно, коротко, с выдохом в подушку, прижав вибратор так, что чуть больно, — но эта боль только усилила ощущения. Всё тело напряглось на секунду, потом — отпустило. Мокро. Горячо. Пусто.

Выключила. Помыла. Убрала в тумбочку.

И вот теперь — лежу. Потолок. Тишина. Кап-кап-кап. Между ног — мокро и тепло, на животе — футболка задралась, шрам от кесарева белеет в темноте. Рядом — вмятина на простыне, где никто не лежит. Никогда никто не лежит.

Завтра приду на работу, посмотрю на Дениса — на настоящего, живого Дениса с его настоящими руками, — и он скажет: «Ольга Александровна, доброе утро». А я отвечу: «Доброе, Денис», как ни в чём не бывало. И буду знать, что вчера ночью его фантазийный член был у меня внутри, и я кончала, вцепившись в подушку, и стонала его имя. Господи. Ольга, ты позорище...

Ладно. Хватит об этом.

После — захотелось есть. Физически, сильно, прямо сейчас. Это у меня всегда так — после оргазма жрать хочется, как будто организм потратил последние запасы и требует восполнения. Пошла на кухню, открыла холодильник — пусто. Гречка кончилась, хлеб чёрствый, в морозилке пельмени, но ждать, пока сварятся, не было сил.

Решила сходить в магазин. Круглосуточный через два дома, тот, что на углу. Натянула джинсы, надела кроссовки на босу ногу, накинула куртку прямо на футболку — ту самую, скомканную, в которой только что трахала себя. Сватила ключи и вышла.

Апрельский вечер, тёплый, градусов пятнадцать, воздух мягкий, пахнет мокрой землёй и чем-то весенним — почками, что ли, или просто оттаявшим городом. На улице почти никого, фонари горят, небо ещё не совсем тёмное — такое синее, глубокое, апрельское. Хорошо. По-настоящему хорошо. Я шла и дышала, и в голове всё ещё крутился Денис — его руки, его голос, его член, то, что я только что делала, — и ни о чём другом думать не могла. Просто шла сквозь тёплый воздух с гулом в теле и пустотой в голове.

Магазин. «Продукты 24», белая вывеска, мигающий фонарь над входом. Зашла. Свет — бело-мертвенный, такой, от которого любой человек выглядит как персонаж фильма ужасов. Витрина с шоколадом у кассы. Я взяла батончик, газировку и пакетик орешков — стандартный набор «жрать хочу, но готовить не буду».

Встала к кассе. Кассирша — девочка лет двадцати, с наушником в одном ухе, с выражением лица «меня тут нет». Пробила.

— Двести тридцать рублей.

Полезла в карман куртки. Пусто. Во второй карман — ключи. Всё. Больше ничего.

И тут до меня дошло. Кошелёк — в сумке. Сумка — в коридоре. Телефон — на тумбочке. Я вышла из дома в куртке поверх футболки, без лифчика, без денег, без телефона, без вообще всего — потому что в голове был Денис и его грёбаный член, а не список вещей, которые нормальный человек берёт с собой в магазин.