33 истинных и одна попаданка

Глава 1. Последняя операция

Семь часов сорок две минуты — именно столько я простояла в тот день над этим столом, и я знала это точно, потому что засекла время, когда нас позвали.

Разрыв аорты, экстренное шунтирование, осложнение в виде внутреннего кровотечения, которого никто не ожидал, и еще полтора часа работы сверх плана.

Но пациент был жив, и это было единственное, что тогда имело значение, все остальное являлось деталями, которые можно разобрать потом.

— Хорошая работа, — сказал Сережа, мой ассистент, стягивая перчатки с таким видом, будто мы только что вместе пробежали марафон, и он всегда так говорил после сложных случаев — торжественно, с расстановкой, как будто вручал грамоту, — и мне нравилась эта его привычка, хотя я никогда ему об этом не говорила.

— Угу, — ответила я.

Анестезиолог Коля что-то говорил про кофе, а я кивала ему в ответ. Хотя кофе мне не был нужен.

Мне нужно было только лечь горизонтально и не двигаться примерно восемь часов, что в ближайшее время невозможно, а значит, думать об этом было совершенно бессмысленно.

Я сняла перчатки и посмотрела на свои руки — они не дрожали, потому что я не позволяла им дрожать, пока находилась в операционной.

Но потом, в раздевалке, они иногда дрожали сами по себе, и это было нормально, это был просто адреналин, это была физиология.

Пациента увозили, и я делала мысленную пометку: послеоперационный контроль через шесть часов, проверить показатели свертываемости, написать развернутое назначение для дежурного — привычный список, привычный конец смены.

Я сделала шаг назад от стола, и вот тут что-то пошло не так, тихо и без предупреждения, как неполадка в системе, которая до этого момента работала безупречно.

Легкое головокружение я поначалу привычно классифицировала как «недосып плюс низкий сахар» и ставила в самый конец списка приоритетов.

Мне не привыкать. И вдруг заметила, что мониторы перед глазами стали немного размытыми, как будто кто-то незаметно сдвинул фокус.

Сережа что-то спрашивал, я отвечала автоматически, не вполне понимая что именно, потому что параллельно уже занималась другим — пыталась честно оценить клиническую картину: возможен ортостатический коллапс, вазовагальный обморок на фоне длительного стресса и обезвоживания вероятнее.

Первое, что нужно было сделать — немедленно сесть, это была азбука, первый курс.

Я не села, и это, пожалуй, было профессиональной иронией в чистом виде.

Вместо этого я стояла и с некоторым отстраненным интересом наблюдала за тем, как собственное тело медленно и методично переставало слушаться команд.

Потолок был белый, давно не крашенный — краска пожелтела у вентиляционной решетки, и одна плитка треснула по диагонали прямо над третьим светильником.

И я смотрела на эту трещину и думала, что надо бы сказать завхозу, а потом решила, что не скажу, а позже переставала думать о плитке, потому что думать становилось сложнее, и это было последнее, что я успевала зафиксировать как проблему, требующую решения.

Кто-то произносил мое имя — резко, как команду, — и потолок плыл, и я пыталась сказать что-нибудь разумное в ответ, и не успевала, и темнота приходила медленно и тихо, как выдох в конце очень долгого дня, которому наконец разрешили закончиться.

За секунду до того, как она становилась абсолютной, я видела глаза — янтарно-медовые, с теплым золотым оттенком, который не был похож ни на один цвет из тех, что я видела раньше.

Они смотрели прямо на меня спокойно и без тревоги. И я успевала подумать, что их там быть не могло, что это не операционная и не коллега и не галлюцинация от гипоксии, что это было что-то совсем другое, — и на этой мысли все окончательно погасло.

Темнота оказалась абсолютной. Я не чувствовала свое тело.

А потом откуда-то пришел звук — незнакомый низкий голос медленно и намеренно произносил слова, как будто читал заклинание или озвучивал диагноз, — и я не понимала смысла, потому что не владела этим языком.

— Аэлис, — в который раз повторил голос. — Принцесса очнулась!

______________________

КНИГА ЯВЛЯЕТСЯ УЧАСТНИЦЕЙ ЛИТМОБА " ТРОПОЮ МИФОВ"

https://litnet.com/shrt/HjB-

Глава 2. Чужое тело

Рядом кто-то плакал, и первое ощущение, которое регистрировало сознание — мое тело совершенно не слушалось, словно между мозгом и конечностями внезапно появился слой ваты, через который все сигналы проходили медленно, искаженно, с задержкой в несколько критических секунд.

Я пыталась открыть глаза, и это требовало усилий — настоящих физических усилий, как будто веки были налиты свинцом, и когда мне наконец удалось приподнять их, картинка перед глазами расплывалась и плыла, отказываясь фокусироваться.

Моргнув несколько раз, я пыталась прогнать пелену перед глазами, и постепенно окружающее пространство начинало обретать хоть какие-то очертания: что-то темное над головой, что-то тяжелое и мягкое под спиной, приглушенный свет где-то сбоку, и запах — странный, незнакомый, смесь воска, чего-то травяного и затхлой ткани, который определенно не имел ничего общего с больничным запахом антисептика.

— Принцесса! — выдохнул кто-то совсем рядом, и я вздрогнула от неожиданности, потому что не заметила, как кто-то подошел так близко.

Я пыталась повернуть голову на звук и сразу пожалела об этом: комната вокруг начинала медленно вращаться, желудок подкатывал к горлу, и несколько секунд я просто лежала неподвижно, вцепившись пальцами в то, на чем лежала — оказалось, это была какая-то очень мягкая перина, слишком мягкая — я буквально проваливалась в нее — и ждала, пока головокружение пройдет.

Оно не проходило полностью, только слегка отступало, оставляя тошноту и ощущение, что гравитация работала неправильно, что земля под спиной была ненадежная, что я сейчас просто провалюсь сквозь нее и буду падать вечно.

— Воды, — сказала я чужим высоким и мелодичным голосом.

В голове вспыхнула паническая мысль о повреждении голосовых связок, но тогда почему я не была в реанимации, почему вокруг не было мониторов и капельниц, почему…

Кто-то протягивал мне что-то холодное и тяжелое, я инстинктивно хваталась за это обеими руками, потому что не была уверена, что смогу удержать одной, пальцы были слабые, едва слушались, и только когда поднесла предмет к губам, поняла, что это кубок — не пластиковый стаканчик, не больничная кружка, а настоящий металлический кубок с гравировкой на боках, я чувствовала узор под пальцами, хотя не могла его разглядеть.

Вода была холодная, с каким-то странным травяным привкусом.

Может быть, ромашка или мята, я не могла определить точно, мозг работал слишком медленно, но жидкость помогала, горло переставало саднить, голова прояснилась настолько, что я могла нормально открыть глаза и попыталась сфокусировать взгляд.

Повернув голову, я увидела у кровати трех женщин в одинаковых серых платьях.

Молоденькая, почти девочка, прижимала к груди какую-то сложенную ткань и моргала слишком часто, роняя слезы на подол платья.

Круглолицая женщина средних лет держала руки сцепленными перед собой, и глаза у нее опухли и покраснели.

Третья — пожилая, прямая, как линейка, с волосами, убранными под белый чепец, — стояла чуть позади остальных.

— Принцесса Аэлис, — прошептала младшая, и голос у нее дрожал так сильно, что имя выходило искаженным, почти неразборчивым, — вы… вы очнулись, вы…

Она не договаривала, потому что начинала плакать снова, бормоча что-то себе под нос. Получив чем-то в бок от пожилой дамы, девочка успокоилась и вытерла лицо тканью, которую держала в руках.

Аэлис — я повторяла про себя это имя, пыталась нащупать хоть какой-то отклик в памяти, хоть что-то знакомое, но там было пусто, только мое собственное имя — Ева, и воспоминания о Москве, об операционной, о последних секундах перед темнотой.

Я медленно опустила взгляд на собственные руки — те, которыми все еще держала кубок, — и замерла, потому что руки эти определенно не были моими: пальцы слишком длинные, слишком тонкие, кожа слишком бледная, почти прозрачная, и на безымянном пальце правой руки серебряное кольцо с темно-синим камнем, которого у меня никогда не было.

Подняв одну руку ближе к лицу, я пыталась разглядеть ее получше.

Рука была тяжелая, мышцы отказывались работать нормально, и когда наконец удалось поднести ее достаточно близко, я видела, что ногти аккуратно подстрижены, кожа гладкая, без шелушений, без порезов, без следов постоянного мытья рук агрессивным мылом.

Это определенно была не моя рука.

— Где зеркало? — сказала я, и на этот раз голос звучал чуть тверже, хотя внутри нарастало что-то похожее на панику, но я давно научилась запихивать панику в дальний угол сознания и заниматься делами.

Старшая кивнула и быстро ушла — я слышала шаги, скрип дерева, звук открывающейся дверцы шкафа.

Она вернулась через несколько секунд с зеркалом в резной серебряной раме, держала его перед моим лицом, и я смотрела в мутноватое стекло, и несколько секунд просто не могла осознать то, что видела.

Лицо, которое смотрело на меня из зеркала, принадлежало девушке лет двадцати трех-двадцати пяти, с острыми чертами, темно-каштановыми волосами, которые сейчас были спутаны и растрепаны, и глазами такого яркого, почти неестественного синего цвета, что на секунду мне казалось, это какой-то трюк, отражение света или дефект зеркала.

Глава 3. Воспоминания мертвой принцессы

Старик смотрел на меня долго и внимательно, словно пытался разглядеть что-то невидимое глазу.

И я не знала, что хуже: если бы он задавал вопросы или вот это его молчание, тяжелое и оценивающее, заставляющее меня чувствовать себя экспонатом под стеклянным колпаком.

— Как вы себя чувствуете, принцесса? — спокойно спросил он наконец.

Я сглотнула: горло еще саднило, и попыталась сформулировать что-то разумное.

— Я чувствую очень сильную слабость, — сказала я осторожно, боясь признаться, что понятия не имею, кто такая Аэлис.

Старик коротко кивнул.

— Это пройдет со временем. А пока вам нужен покой.

Он повернулся к служанкам, которые все это время стояли у стены, словно статуи, и сделал едва заметный жест рукой — и все три женщины мгновенно шмыгнули к двери и исчезли в коридоре.

Старик вышел последним, закрыл дверь за собой так тихо, что я даже не услышала щелчка замка, и я осталась одна в этой огромной комнате.

Это точно были галлюцинации. Это была какая-то очень яркая и очень детальная галлюцинация. Я была в бреду или в коме — еще не решила.

Я поднесла ладонь ко лбу — он был теплый, температуры не было.

Сердце колотилось так сильно, будто я была на грани панической атаки.

Снова провернув дыхательную практику и замедлив сердцебиение до более-менее нормального ритма, я решила попробовать встать.

Это оказалось намного сложнее, чем я думала.

В тот момент, когда я попыталась перенести вес на ноги, они подкосились подо мной, словно кто-то выдернул из-под них опору, и я едва успела схватиться за резную стойку балдахина обеими руками, чувствуя дрожь в бедрах от простого усилия держать меня вертикально.

Мышечная атрофия, подумала я автоматически, включая профессиональную часть мозга, которая привыкла анализировать симптомы, — долгая неподвижность, вероятно недели, плюс серьезное обезвоживание и общее истощение организма после тяжелой болезни.

Да, вероятнее всего, это была болезнь, а не отравление.

Я стояла, вцепившись в балдахин, и ждала, пока головокружение отступит, пока комната перестанет медленно вращаться вокруг своей оси, и только потом, очень осторожно, начала двигаться к окну, хватаясь за каждый попадающийся на пути предмет — сначала за край кровати, потом за высокую спинку резного кресла, дальше за столешницу туалетного столика с зеркалом в толстой серебряной раме.

Когда я наконец добралась до окна и посмотрела наружу, на несколько долгих секунд забыла, как дышать.

Внизу расстилался город — огромный город из белого камня и темного дерева, с высокими башнями, которые тянулись к небу, с узкими улицами, что вились между домами, как речные протоки, и с массивной стеной вдали, за которой виднелись поля и леса.

Я вдруг заметила, что повсюду сияют странные синие огни, не похожие ни на пламя свечи, ни на электрическую лампочку.

Они горели ровным холодным светом, словно кто-то взял и заморозил сам огонь в момент его самого яркого горения.

Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу, позволяя себе на несколько коротких мгновений просто почувствовать то, что накопилось внутри, — страх, растерянность, что-то похожее на панику.

Воспоминания пришли обрывками, бессвязными вспышками, которые накладывались друг на друга и путались между собой.

Я стою в огромном зале с высокими сводами, и воздух такой тяжелый от ладана, что трудно дышать.

Передо мной — гроб, обтянутый черным бархатом с золотыми кистями по углам, а вокруг — бесконечная вереница людей в траурных одеждах, они проходят мимо, кланяются, что-то говорят приглушенными голосами, но я не слышу слов, только гул.

Вспышка — и я уже сижу в библиотеке за длинным столом, передо мной раскрыта книга с золотыми буквами на обложке, пальцы перелистывают страницы, но я не понимаю, что там написано, вижу только узоры букв.

Снова вспышка — зал, длинный стол из темного дерева, вокруг сидят пожилые мужчины в тяжелых расшитых одеждах, они спорят о чем-то, поворачивают головы ко мне, ждут ответа, но я не слышу вопроса.

Еще одна вспышка — я стою в пустой комнате перед пожилым человеком с седой бородой, он что-то объясняет, показывает жестом, и вдруг на моей ладони вспыхивает синий огонь, холодный и яркий, и я зачарованно смотрю на него.

Потом — бал, музыка, люди в масках кружатся в танце, кто-то берет меня за руку, ведет в центр зала, и я двигаюсь в такт мелодии.

Длинный коридор с факелами на стенах, я бреду по нему быстро, почти бегу, платье шуршит по каменному полу, за спиной слышны голоса, кто-то зовет, но я не оборачиваюсь.

Воспоминания накатывали все быстрее, одно за другим, хаотичные обрывки чужой жизни, которые не складывались в единую картину, а просто мелькали, как страницы книги, которую листают слишком быстро.

— Принцесса, — раздался женский голос, глухой и осторожный, — могу я войти? Я принесла еду.

Я резко открыла глаза и оттолкнулась от окна. Развернулась и взглянула на дверь, потом на свои руки — все еще чужие, все еще не мои, — и сказала то, что должна была сказать принцесса: