365 дней тоски.

Предисловие.

Начинаю этот проект, как нечто меланхоличное, личное, потаённое и скрытое глубоко внутри меня самого. Это может быть общее впечатление от определенного дня, это может быть квинтэссенцией переживаний и чувств, это может базироваться на определенных погодных условиях, это может быть мной самим.

365 дней тоски. То, у чего не будет определенного направления, стиля, вида… ведь это мысль. Такая же мимолетная, как сгорание смеси порошка магния с хлоратом калия, серой и сульфидом сурьмы.

365 дней тоски. Обратная сторона моего смеха.

Город Грусти.

День первый.

Наш удивительно свинцовый город, отражающийся тенью на небесах, сковал лёд. Улицы, словно покрытые тонким слоем лубриканта, отражают любой заблудившийся луч. Люди проверяют на прочность свои тазовые, берцовые, лучевую и локтевую кости… Спешка… Спешка судорогой сводит мысли жителей, которые проталкиваются, подобно червям, по тонким тоннелям узких проходов общественного транспорта… И существуют, подобно муравьям, в тесной колонии.

День второй.

Гнетущее утро. Запотевшее от скопления горячих тел и дыханий окно. Засаленная, немного слезшая со своего места наклейка с надписью: «Во избежание падения, держитесь за поручни».

Сквозь коматозное состояние мозга пробивается мысль: «Во избежание падения надо держаться за плечо…»

И тут же ощущение, словно грязный, измазанный в жизнедеятельности ботинок врезается в мягкую эссенцию личного. И осознание — «поручни надежнее человеческого плеча».

День третий.

Турист — как аксиома существования. Пришёл, побыл и отчалил в направлении судьбы. Вдоль персональной нити, которую тщательно сплели Нона, Децима и Морта… Клото, Лахесис и Атропос.

Следуя по уже предназначенному маршруту, как и прочие, наблюдаю чудеса света и тайны ночи. Оставляю отметки в виде зарубок — шрамов на своём теле, на своей душе — и продолжаю двигаться навстречу одному, известному с момента появления мира, факту — исчезновение неизбежно.

День четвертый.

«Всего лишь грязь», — то, о чем я подумал, увидев себя в зеркале.

«Всего лишь грязь», — отдалось каким-то странным, отчуждённым эхом в мыслях, и я понял, что не вижу своего отражения, а вижу лишь то, что видят многие, когда смотрят на меня.

— Всего лишь грязь, — повторил я шёпотом и закончил свою мысль следующими словами: — Вот, чем является человечество, если смотреть на него со стороны.

День пятый.

Запах уксуса утром — не то, что хочется почувствовать в душной камере общественного транспорта, и это не то, чем должно пахнуть от дорогой, черной женской шубы.

И, казалось бы, встретить так называемого «vagabond» в похожей ситуации было бы более мерзко, но этот едкий, кисло-сладкий запах, ударивший в нос похмельного организма, был хуже нашатыря и моментально уничтожил всю романтику легкого вечернего отдыха со вкусом белого вина и сыра.

И у меня остались: холодное утро, легкое похмелье и воспоминание о пропахшей уксусом, чёрной женской шубе.

День шестой.

Картонный футляр — хранилище человека с комплектацией из комплексов, взглядов, привычек, мыслей, знаний, воспоминаний, фобий, хобби, музыки, стиля, аксессуаров, внешности, электроники, жилища, автомобиля, работы, коллектива, любовников, политики, веры…

Картонный футляр — бесконечная матрёшка, в которую можно уместить весь мир.

Картонный футляр — будет выброшен, сожжен, потерян, забыт… И КАК человек, и КАК отдельная вселенная.

День седьмой.

— Вот и всё!.. Вот и всё… Ты больше никогда не будешь прежним. Ты больше никогда не сможешь стать прежним. Плохой пародией на себя — да.

— О чём ты?

— Я о том, что ты смотришь в отражение и видишь нового нас.

— И что это значит?

— Что тебя больше нет.

— Почему?

— Потому что ты, а теперь мы, переродились после твоей гибели. Ведь ты умер, предав свои принципы.

— Вот дерьмо!..

— Да… теперь ты, мы — дерьмо.

День восьмой.

Необходимая добродетель — нечто похожее на укол адреналина, когда ты чувствуешь, что направляешься прямо в ад. Совершаешь этот акт реанимации не в качестве благонаправленного деяния, а в рамках отчаянной попытки зацепиться, удержаться и не пропасть… Не думаешь об этом, просто знаешь, что твой поступок — отговорка собственной черствости, циничности, съедающей изнутри.

Только осознание отсутствия необходимости в необходимой добродетели может освободить от ярма самопрезрения… Только чистая добродетель способна на это.

День девятый.

Недавно встретил человека. Прозвал его «салфетка», и холодная рука ужаса погладила меня по спине.

«Никогда не позволю стать себе таким, — мелькнула мысль, и вновь ужас прокатился по всему телу. — Никогда не посмею воспользоваться таким… ведь это страшно, очень…»

И потом еще одна мысль влупила мне с ноги прямо в голову:

«Что же тебя таким сделало? Что случилось? Что тебя сломало?! Скажи мне, чтобы я смог отгородиться от этого…»

День десятый.

И вот я стою на поребрике и всматриваюсь в воду, выпавшую осадками на проклятый город. Я уверен в том, что она очистится… Рано или поздно, вновь станет кристальной и вновь сможет даровать жизнь другим живым организмам. А пока что, это — яд. Чистый яд, без примеси… хотя, если подумать, вода, содержащая в себе масло, копоть, грязь и многие другие элементы и соединения.

И вот я стою и думаю о том, что человек — это та самая вода, которая со временем превращается в яд и может уничтожить как другую воду, так и жизнь вокруг.

День одиннадцатый.

Прощаться всегда тяжело… не хочется. Просто ухожу, и все. Чтобы последними словами не было какого-нибудь выражения типа: «Ну, давай там» или «Удачи! До встречи»… Так же, по этой причине, я не здороваюсь. Мне так проще, мне так легче… представлять, что жизнь — один неразрывный день, в котором нет надобности говорить «прощай». В котором нет надобности здороваться… Просто, представляя, что любой промежуток времени бесконечно мал, жить и наслаждаться общением.

День двенадцатый.

Пыль состоит из смерти. Смерть — есть пыль, которая со временем наполняет и тело, и душу. Время от времени необходимо делать уборку, соскребая с себя отмершие, отслужившие частички. Только так можно вдохнуть капельку жизни, частичку свежести, молодости… немного вчерашнего себя в себя настоящего.

Если же не заниматься собой… не убирать осевшую пыль, то будучи захламлённым, будучи помеченным печатью из пыли; её, то есть — смерть, можно привлечь и уйти в бесконечность раньше отведённого срока.

Город Женщин.

День восемьдесят второй.

Она оставила меня в центре странного мегаполиса. Как только девушка высадила меня из машины, взгляды прохожих, наполнивших улицы, устремились ко мне и, на лице каждой из жительниц отразилась смесь из презрения и брезгливости. Словно я был измазан в машинном масле и грязи, будто бы от меня несло помойкой или так, если бы перед ними появился бы мутант, тело которого кардинально отличалось бы от тела самого обычного человека.

Не желая оставаться под стреляющими свёрлами-глазами, быстрым шагом, я отправился на поиски пристанища, но куда бы я ни зашёл, меня отовсюду гнали. Пару раз даже доставали из-под стойки помповое ружьё и одним резким движением передёргивали затвор, таким образом показывая свою решительность.

«Да ну что же такое?!» — думал я, стараясь отойти от возмущения, переполняющего мое нутро в течении всего светлого дня. Вечером я устал настолько, что в какой-то момент просто сел на тротуар напротив дверей кафешки. Дела там шли не очень, так как огромное помещение с большим количеством столиков пустовало. Не считая нескольких увлечённо разговаривающих представительниц этого странного места. За спиной послышалось шуршание открывающейся двери.

День восемьдесят третий.

— Эй! Эй ты, плечистая. — Услышал я голос, которым нужно петь блюз под тяжелые звуки струн контрабаса. — Заходи! Смысл-то жопу холодить?!

Я понял, что говорящая обращается ко мне. Я сразу понял, что она не догадывается о том, что я мужчина… и я догадывался о её дальнейшей реакции. В любом случае, я решил встать и посмотреть в её глаза и увидеть то, как исказится лицо от отвращения.

— А, так ты с севера?! — Голос струился потоками горячего источника, которым меня окатили из таза. — Что ж ты, мой мальчик… заходи, гостем будешь! — Пышная, добродушная женщина, одетая в пончо, смотрела на меня сверкающими глазами, а я не мог понять, почему…

— Спасибо… — неуверенно сказал я и, сопровождаемый её вращающейся в кистевом суставе рукой, вошёл в помещение ресторана.

— Ты, видимо, не поможешь понять происходящего, дорогой! Гала расскажет тебе… Гала тебе обо всем… оп… расскажет. — Она открыла бутылку пива и поставила передо мной на стойку.

— У меня денег нет, — ответил я, поймав самую привлекательную, самую красивую точку во всей вселенной.

— Ай-яй! — протянула она — Так ты же мое золото! — бодро встряхнув плечами и, в следствие этого, грудью, сказала она. — Гала и накормит, и напоит, и даст подзаработать. А ещё расскажет тебе об этом рае на земле! — Она подмигнула, схватила мою руку, бутылку пива со стойки и вложила второе в первое.

День восемьдесят четвёртый.

— Ну, что ж, дорогуша, ты такой блеклый? — Гала весело подтолкнула меня, подсаживаясь на высокий барный стул. — Будто бы из тебя высосали все цвета, оставив лишь на самом донышке! Как самые вкусные капельки коктейльчика в стакане, до которых не достаёт соломинка.

— Думаю, что делать дальше… — не стал лукавить я. — Деньги… их нет… закончились внезапно здесь. Причём на пол-литра воды! — сказал я, чуть громче и жёстче, чем планировал. — А заработать, думаю, мне не удастся. Здесь, в этом странном городе, точно не удастся.

— Э-э-э! — весело протянула женщина, созданная для того, чтобы петь настоящий, чёрный блюз. — Здесь ты найдешь все! И кров, и батрачество, и сможешь свалить, как только посчитаешь это нужным.

— Спасибо за пиво, — сказал я, вставая с места с намерением бежать прочь.

— Стоп! — неизменно весело сказала Гала и схватила меня за предплечье стальной хваткой. — Мой милый мальчик. Это твой последний шанс. Остаться и послушать… — Тяжелая пауза. — Или уйти и сгинуть здесь… особенно с полным отсутствием понятия того, где ты и какие здесь законы.

«Останься. Это логично… это необходимо… пару недель отдыха дай!» — впервые психоз возопил настолько громко, вынудив меня остаться. Но не могу не признать… её предложение мне понравилось, причем сразу!

День восемьдесят пятый.

Гала выдала мне спецовку и выпустила в зал, официантом. Она приглядывала из-за барной стойки и всегда, совершенно всегда, встречала и провожала меня улыбкой. Вообще, за пару дней работы в обслуге, я обнаружил неестественное количество улыбок на женских лицах. Мое присутствие — единственное, что заставляло их сменить маски с «счастья» на «непонимание», «шок» или «брезгливость».

— Почему тут нет мужчин? — спросил я ещё в первый день, сразу после знакомства. Тогда Гала закурила, сделала одну очень длинную затяжку, составленную из двух последовательных, после чего ответила:

— Это дико… но… все они… в шахтах, под городом, — сказала она. — Я сама не обо всем знаю. Не здешняя… поэтому мои габариты, — она смачно взяла себя за большую грудь, бока и слегка выпирающий живот, — выбиваются из общей идеальности. А о мужчинах… я знаю, что здешние, они даже не научены разговаривать. Их используют, как скот, который работает на рудниках и строго контролируется. — На этом наш разговор об этом закончился.

— Я, наверное, диковинная зверюшка при тебе? — спустя пару дней спросил я, подойдя к барной стойке и посмотрев ей в глаза, в которых…

— Никогда не смотри в мои глаза, — сказала она, отвернувшись к шкафу с алкоголем. — Мой ласковый и нежный зверь, — хмыкнула она, начиная намешивать заказанный коктейль. Но за тот краткий миг я увидел бесконечную тоску в её взгляде.

«Сильная Гала, с вечной улыбкой на лице… неестественной улыбкой на лице… и всепронизывающим чувством тоски во взгляде… наверное, она тоже из города Грусти… хотя, может быть, она из города, поиск которого меня привел сюда! Но город тотальной Тоски я должен отыскать сам», — вот, о чем я думал, стараясь поймать баланс супа на подносе в своей руке.

День восемьдесят шестой.

Уже несколько недель я живу в подсобке заведения под названием «Сигарет-ка». Хозяйка по имени Гала — странная для этого странного места женщина, действительно любит курить. Иногда мне кажется, что она вовсе не выпускает сигарету из пухлых пальцев. Иногда мне кажется, что сигареты — единственное весомое, что осталось в её разбитой жизни… именно разбитой. На периоды «до» и «после». Последний такой период начался с попадания в город Женщин, где мужчины, оставленные на уровне интеллектуального развития трехлетних детей, вкалывают на эфемерных рудниках. Гала рассказывала мне об этом то, что сама знала…

Город Диггеров.

День сто седьмой.

Мой рот открыт от удивления. Такого я никогда раньше не видел. Это огромный пластиковый пузырь, который каким-то образом не только надут под водой, но еще и поддерживается кислородом снаружи. Мало того, цвета, которыми наполнена полость, предназначенная для жизни женщин и диггеров, она играет лучами света, пробивающимися сквозь водные толщи. Такое впечатление, будто бы меня поместили в дорогую декорацию, посвященную научно-фантастическому приключению в подводный мир.

— Откуда и как все… это… — Я развожу руками.

— Мы. Работать. Диггин. Есть руда, — рвано сказал диггер.

— Что за руда? — спросил я, обращаясь к девушке, ответ которой должен был быть чуть более развернутым.

— Бриллианты… плюс редкие металлы… в общем, это не так важно, — сказала она, пожав плечами и отмахнувшись от меня.

— Но как?! — спросил я — Откуда вы все это! — Я вновь развел руками, указывая на, пускай небольшой, но все-таки подводный город.

—Торговля. — Девушка улыбнулась и беззаботно подмигнула мне. — Здесь неподалеку есть промышленные населенные пункты. Туда мы все и продаем и оттуда у нас средства на создание нашего небольшого рая. — До этого веселая девушка внезапно стала грустной, и я вновь подумал о том, что в скором времени я ознакомлюсь с новыми типами, с новыми вариациями тоски. Это вызвало прострел в сердце.

«Будь осторожен в своих желаниях», — подумал я, вспоминая о том, как страстно желал вновь начать чувствовать хоть что-нибудь.

День сто восьмой.

— Вы все из города Женщин? — спросил я.

— Большинство из нас оттуда, — ответила девушка, медленно кивнув. — Но есть и такие, как ты. Те, кто попадал в проблемы в городе, населенном дамами. Есть и приезжие из близлежащих населённых пунктов.

— А что это за «близлежащие»? — спросил я, интонационно выделяя зацепившее меня слово.

— Есть тут несколько… — Она туманно махнула рукой. — В основном, это разные торговые представители, которые приезжают сюда для торговли. Так было и так есть по сей день. Но рано или поздно отсюда уезжают…

«Вот оно как! — подумал я — Вновь я вижу эту тоску в её глазах! Я вновь чувствую меланхолию в голосе!»

— А так, нам везет! — сказала она. — Благодаря жизни в воздушном подводном пузыре, мы всегда обеспечены рыбой! — Девушка пожала плечами, переводя тему в другое русло.

— Еда! Еда! — кивнул диггер. — Нам тут хорошо. Мы работать. Они помогать работать! — Он стукнул себя кулаком в грудь. — Мы диггин. Они продавать! — Другие мужчины, сопровождающие нас, весело загалдели. — Мы вместе!

— Да! Вместе! — Девушка, словно повинуясь общему импульсу единения, подняла руку, сжатую в кулак, над головой, и тут же эскорт поддержал этот жест. В этом чувствовалась колоссальная сила.

— Мы все были изгоями, мы были мусором нашего мира! — Девушка продолжила говорить, а от её голоса исходила аура печали. — Теперь мы строим свой собственный мир! — Я слышал её попытки сказать что-то красивое, но… почему-то слышал следующее: «Мы были мусором!.. а теперь мы мусор другого типа».

День сто девятый.

Меня привели в место под названием «Центр временного пристанища». Это было небольшое здание, своим видом напоминающее огромный нарост плесени или мха. Не было ни таблички, ни указателя, лишь только слова. Вообще, мой психоз уже давно подметил отсутствие письменности в этом городе, а над этим местом была надпись… Видимо, отсутствие табличек было необходимой условностью, связанной с неграмотностью диггеров.

— Вы намерены остаться или скоро уедете? — спросила девушка администратор.

— Я в скором времени уеду, — учтиво ответил я.

«Ты глянь!»

«Обрати внимание!»

«Ты точно это заметил?!»

Мой психоз громко смеялся и вопрошал. Спрашивал меня без единой остановки о том, обратил ли я внимание на штамп на заполняемом ей документе. А я обратил. Из-под моей руки они поступали сюда множество лет подряд.

«А как называется это место?» — спросил я и получил ожидаемый ответ.

«Сколько лет ты гадал, кому нужны эти буклеты, тем более в таком чудовищном количестве?! — смеялся психоз. — Давай! Скажи им, что ты тот оператор, с которым они связывались!»

Я предпочёл промолчать. Хотя бы потому что, заказчиком было частное лицо из другого места. Из-за всех этих несвязанных фактами цепочек в моей голове царил хаос, но, я знал, в этом случае мне лучше молчать и не задавать лишних вопросов.

День сто десятый.

— Мы здесь только добываем и ничего не производим. Здесь невозможно производить, и по этой причине мы вынуждены закупать, закупать и закупать. Здесь есть электрическая железная дорога, чтобы обеспечивать поставки, — рассказывала девушка, провожая меня к месту ночлега в нескольких кварталах от министерства «Центра временного пристанища». — Дорога беззвучная, что позволяет избежать обвалов…

— А как вообще возникло это место в целлофановом воздушном пузыре? — неожиданно, даже для себя, выпалил я.

— О… — девушка выдохнула. — Есть только старые байки об этом. — Она задумалась. — Якобы, раньше здесь было племя копателей. Они специально пришли сюда в поисках минералов и руд, и они не прогадали. Пустыня оказалась крайне плодородной на ресурсы, и они копали и добывали. Копали и добывали. И вывозили все, что только можно. Однажды, часть этих копателей решила уйти в сторону, и…

—Так возник город Женщин? — я перебил своего проводника, но мне слишком любопытно.

— Что-то типа того… — ответила девушка, немного помолчала, а после продолжила: — Те, что ушли, тоже нашли хорошее место, а здесь, поскольку тоннели были сплошным лабиринтом, люди сразу решили спуститься в подземелье. В какой-то момент они уперлись в озеро, что теперь над нами. И тогда одному из старейших пришла идея о том, чтобы уйти вниз и под центр водоема, а после надуть большой… эм… пакет… потом тонкую стену между целлофаном и озером аккуратно разрушили, ныряя в озеро, и таким образом сделали скрытый под водой город.