5.4.0.

Пролог

Сколько раз вы оказывались в настоящей опасности? Сколько?

До этого дня я ни разу не считала, потому что если начать, то придётся признать, что было и «до», когда каждый взгляд не был прямой угрозой. И «после», когда нужно улыбаться и приветливо кивать каждому прохожему — достаточно для восприятия, но недостаточно для анализа.

И я сделала это: вышла в сеть, в аккаунт Мики.

Пальцы дрожали. Пять. Четыре. Кулак.

Я показала это быстро, пока никто не видел, пока я думала, что никто не видит. Пусть кто-то с той стороны экрана заметит и сделает то, что должен.

Спасение — это абстракция, о Боге вспоминают лишь под пыткой, но шанс есть даже у меня…

1. Город в пепле

15 января, Вальтерсхольм

Машина вздохнула и застыла у парадного подъезда здания городской администрации.

Мика вывалилась из водительской двери, размахивая сумкой, понеслась к дубовым дверям. Я последовала за ней.

— Ты уверена? — мой голос прозвучал хрипло. Вопрос не требовал ответа, который был пригвожден к её лицу гримасой, которую она называла улыбкой.

Она кивнула один раз.

Вокруг падал снег. Зная всю историю нашего путешествия, он очень напоминал мне пепел. Каждая снежинка с идеальной шестигранной структурой медленно накрывала Вальтерсхольм, скрывая все секреты.

Здание администрации — строгий трёхэтажный дом из серого известняка, упрощённый северный ренессанс: никаких колонн и пафоса. Узкие стрельчатые окна были затемнены, чтобы изнутри видеть улицу. Центральный вход — дубовые двери с медной пластиной в форме узла; над ними — надпись: «Что решено в тишине, да стоит твёрдо».

Весь фасад был украшен судорожно мигающими гирляндами и яркой мишурой. Фонарики, словно петли, висели на каждом дереве. Они мигали аритмично, в надежде создать праздничную обстановку.

Я смотрела на этот дом сумасшедших огней, и он напоминал мне труп в клоунском гриме. Его накрасили, чтобы скрыть синюшность, нацепили блестки, чтобы отвлечь от окоченения в суставах. Он стоял там, это центральное здание всего города-призрака, и сиял натужно, истерично, как последняя надежда утопающего, который уже наглотался воды.

Мика уже исчезла в светящейся пасти. Я сделала шаг. Снег-пепел хрустнул у меня под ногой тихим звуком ломающейся маленькой косточки.

Внутри администрации пахло медовым антисептиком и тоской.

Нас встретила женщина. Улыбка на лице была поставлена так тщательно, будто её нарисовали по трафарету поверх настоящего выражения. Приветливость, доведённая до абсурда.

— Я — Мелания. Мистер Уотсон предупредил.

Она выдала два ключа — пластиковые брелоки с логотипом «Вальтерсхольм»: стилизованная волна или, может, язык пламени. Дешёвый ширпотреб без вдохновения.

— Завтра за вами придет проводник, и вы сможете сами посмотреть на наши богатства и дары, — сказала она, и фраза прозвучала как заученный рекламный слоган. Богатства. Дары. Слова-крючки для тех, кто продал квартиру в городе и переехал сюда, надеясь на чудо.

Мика улыбалась и молчала, как и я. Молчание было лучшим способом наблюдения из всех возможных.

— Что-то еще? — спросила Мелания, недоумевая от тишины с нашей стороны.

Она достала два листа и протянула нам. Бумага была неприятно гладкой и дорогой.

— Что это? — спросила я, хотя уже знала. Всегда полезно услышать, как они это назовут.

— Так, — ответила Мелания, не глядя и указывая рукой на два мягких кресла у стены. — Соглашение о нераспространении информации.

«Так». Минимализм, призванный снизить важность. Пустяк, формальность, которую нужно просто подписать в мягком кресле.

Я взяла лист. Шрифт Times New Roman, одинарный интервал. Стандартный юридический язык, составленный так, чтобы усыпить бдительность. Главный пункт был в середине третьего параграфа: «…а также обязуется не разглашать любые сведения, полученные в ходе пребывания на территории комплекса «Вотива», которые могут быть истолкованы как коммерческая или духовная тайна Общества».

Мика уже рылась в сумочке, ища ручку. Её глаза бегали по строкам, выхватывая фразы. Я видела, как работает её мозг: «Скандал. Секретное соглашение. Эксклюзив».

Я медленно подошла к креслу, но не села. Мягкая обивка цвета засохшей крови — ловушка комфорта, чтобы подписывали быстрее.

— А если я не подпишу? — спросила я, глядя на Меланию.

Она обернулась. Улыбка не сошла ни на миллиметр, даже стала чуть более сочувственной.

— Тогда, дорогая, — сказала она с той же нежностью, — вы не сможете увидеть Чудо. А зачем вы тогда приехали?

Вопрос висел в воздухе, риторический. И мягкие кресла, чтобы в них удобно было тонуть, пока подписываешь своё молчание.

Я взглянула на Мику. Она поймала мой взгляд и быстро, почти не читая, поставила размашистую подпись внизу листа. Её глаза блестели, она, должно быть, уже писала заголовок в уме.

Я медленно достала свою ручку и подписалась: Релл Леру.

Я подписывалас для того, чтобы получить доступ. Ключ от клетки — тоже ключ.

Мелания взяла мои бумаги, и улыбка стала теплее ещё на один условный градус.

— Прекрасно. Добро пожаловать в Вальтерсхольм. Отдохните с дороги. Завтра вас ждёт удивительный день.

Мы обе кивнули и так же молча отправились искать отель.

Отеля в городе не было, только гостевой дом. Двухэтажный сруб, стилизованный под «душевность».

Хозяйка уже стояла на пороге и ждала. Скорее всего, ей позвонили из администрации. Плотная женщина в клетчатом платье представилась Ирмой.

— Добро пожаловать, милые! Проходите, проходите. К ужину всё будет готово.

Пахло тушёной капустой и влажной древесиной. Приглашение к ужину — некий ритуал гостеприимства, ещё одна форма контроля — через желудок.

Наши комнаты были наверху, друг напротив друга. Моя — справа, Микина — слева.

Комната показалась мне нежилой: деревянная кровать, стол, шкаф, ничего лишнего. Интерьер аскета или тюремной камеры. Свежеструганные доски ничем не пахли.

Не успела я сбросить сумку, как на лестнице затопали шаги. В комнату влетела девушка лет шестнадцати, дочь Ирмы. Щеки румяные, глаза бойкие.

— Привет! Я Лина! Мама сказала вас встретить. У нас тут, — она заговорщицки понизила голос, — пока проблемы с вайфаем. Город очень новый, понимаете? Все только проводят. Немного скучно, но зато природа! И в Вотиве… ой, вы же там будете! Там вообще…

Она болтала. Поток сознания, обкатанный на каждом новом госте. Рекламный проспект в режиме реального времени. «Очень новый» — эвфемизм для «недостроенного». «Природа» — код для «здесь больше ничего нет». А «в Вотиве…» — наживка.

Глава 2. Без обратного билета

15 января, Вальтерсхольм

Стол ломился от сытной еды: тушеное мясо с кореньями, соленые грибы, темный хлеб.

За ужином собрались мы, Лина, Ирма и её муж, молчаливый, крупный мужчина по имени Эрик. Он больше резал хлеб и жевал, чем говорил.

Мика играла свою роль с размахом. Она нахваливала мясо, закатывала глаза в экстазе, требовала рецепт. Её энтузиазм был настолько громким, что становился подозрительным. Но Ирма и Лина, казалось, не видели подвоха. Они светились, принимая комплименты как должное.

— Просто рай на земле, — вздохнула Ирма, оглядывая свою столовую, как королева владения. — Тишина и покой, а люди какие добрые. Ни суеты, ни злобы.

— Но как устроена жизнь? — не отставала Мика, откладывая вилку. Её глаза блестели азартом охотника. — Ну, я понимаю, что рай, но ведь должны быть правила? Управление? Охрана? Кто решает, кто может сюда переехать? Куда идут деньги?

Вопросы оказались слишком острыми, как нож для мяса. Эрик перестал жевать на секунду. Ирма лишь мягко улыбнулась, как взрослый, отвечая на детский вопрос о том, откуда берутся дети.

— Решает Община, дорогая, нет полиции или службы безопасности, и нет преступлений — лучший уклад жизни.

— А если случится преступление?

— Если случится что-то вопиющее, всегда есть наёмники. Всё открыто и честно. Деньги идут на развитие, на поддержку новых жителей, на связь с Вотивой. — Она сказала это так, будто перечисляла пункты из катехизиса. — Мы живем по принципу взаимопомощи: если тебе нужна помощь — соседи придут, если у тебя есть излишек — поделишься.

— А в Вотиву можно? — вклинилась я, спокойно разминая хлебный мякиш. — Просто так, посмотреть?

Наступила короткая пауза, Лина заерзала на стуле, а Ирма обменялась взглядом с мужем. Первая заминка за весь вечер.

— В Вотиву только по приглашению, — сказала Ирма, и ее улыбка стала чуть более официальной. — Там особое место, это дом Тома, как наш дом. Вы же не вламываетесь в чужие владения без разрешения.

— А Чудо? — не унималась Мика, наклоняясь вперед. — Вы его видели? Настоящее?

Лина не выдержала. Ее лицо вспыхнуло восторгом.

— О да! Я не могу описать. Это…, — остановилась она и обернулась на мать, ища разрешения, — это чудо. Оно такое чудесное, невероятное. Чудо, одним словом, — пролепетала несвязно она.

Но говорила искренне, без капли лжи. Это были заученные эмоции, переданные ей, как эстафетная палочка. Она верила в то, что должна чувствовать.

— А что именно происходит? — продолжала копать Мика. — Вы подходите к источнику? Вам что-то говорят? Дают выпить? Что?

Ирма положила руку на руку дочери. Успокаивающий, твердый жест, означающий «стоп».

— Чудо не описывают, милая, — сказала она твердо. — Его переживают. Каждый по-своему.

В комнате повисло напряжение. Эрик снова принялся за еду, демонстративно громко пережёвывая. Сигнал: разговор окончен.

Мика откинулась на спинку стула. На её лице промелькнула досада, быстро скрытая новой улыбкой.

— Конечно, простите моё любопытство. Журналистская привычка — всё разведать.

— Мы это ценим, — сказала Ирма, но её глаза уже не улыбались. — Но здесь некоторые вещи ценятся выше сенсаций, например, покой.

Ужин продолжился, но атмосфера изменилась. Мика переключилась на расспросы о местных ремеслах. Ирма и Лина снова размякли, радостно рассказывая о гончарной мастерской и ткацком кружке. Рай вернулся, но теперь я видела его границы. Они были невидимыми, как стеклянная стена: стукнешься лбом — только когда попробуешь пройти.

Я молчала, наблюдая. Эрик молча ел. Ирма — милая, душевная женщина, мягко направляющая всё в нужное русло. А Лина — искренний продукт системы и её лучшая реклама.

Чудо было запретной темой. И, скорее всего, потому что оно и вправду существовало!

Мика была чуть раздражена, получив отпор.

Я отпила воды.

Мы доели почти в тишине.

После ужина Мика зашла в мою комнату и захлопнула дверь. В её глазах стояла ярость, приправленная отчаянием. Она выдохлась за столом, играя в милую любопытную дуру; она выложилась по полной, а награда оказалась нулевой.

— Ну? — выпалила она, сбрасывая туфли. — Что у тебя там, гений наблюдения? Видела их «микровыражения»? Уловила «трещины»?

Я сидела на кровати, прислонившись спиной к стене.

— Видела. Эрик молчит, и это его основная функция. Ирма играет дипломата, и её улыбка сразу исчезает, когда вопросы касаются сути. Лина — истинно верующая. Она точно не лжет.

— Хреново, — проворчала Мика, падая в единственное кресло. — Идиллическая, патриархальная система, бла-бла-бла. Ничего конкретного! Только «чудо» и «покой». Черт, да они как секта для продвинутых! Никакой полезной информации.

Она схватила подушку с кровати, прижала к груди, будто это был тот самый «лом», которым она хотела всё вскрыть, а он оказался картонным.

— Может, дожмёшь спонсора? — спросила я спокойно.

Мика фыркнула, и в этом фырканье прозвучала вся её горечь.

— Дожму? Я его уже дожала до позвоночника, — она отбросила подушку. — Я ему угрожала, что отправлю жене все его «маленькие увлечения»: фото, переписки, счета. Полностью разрушу его карьеру, семью, всё. Он согласился и договорился с Уотсоном о моём визите. О «комплиментарном интервью». Типа, приедет хорошая журналистка, напишет о вашем прекрасном проекте.

Она замолчала, глядя в потолок. Её лицо в свете тусклой лампы казалось печальным.

— И то, что я хочу все это перевернуть и превратить в разоблачение — пока большой секрет даже для него. Он думает, я приехала за славой и деньгами от хвалебной статьи.

Она повернулась ко мне, и в её глазах читалась та самая опасная, отчаянная решимость, которая заставляет людей прыгать с крыш.

— Если он узнает, что я на самом деле копаю под Уотсона, он отключит финансирование ипопытается меня заткнуть навсегда. Этот чиновник не шутит. У него связи.