7 Лет Одиночества. Лучший Друг Моего Старшего Брата

Глава 1. Карамельки и катастрофы

Глава первая

Карамельки и катастрофы

Если бы меня попросили назвать точный момент, когда моя жизнь окончательно пошла под откос, я бы не задумалась ни на секунду. Суббота, март, одиннадцать лет от роду — и пакет карамелек, протянутый мне в дверях нашего дома рукой Этана Коула.

Впрочем, обо всём по порядку.

* * *

В то утро я сидела на подоконнике в гостиной и старательно делала вид, что читаю. На самом деле книга давно съехала куда-то в сторону, и я смотрела на улицу — как раз в тот момент, когда к нашему крыльцу подошёл Этан.

Ему было восемнадцать. Высокий, немного растрёпанный — волосы так, будто он только что решил какую-то сложную теорему и нервно за них подёргал, — в куртке нараспашку, несмотря на холод. В одной руке он нёс рюкзак, в другой — маленький пакет из ближайшего магазина.

Он всегда приносил что-нибудь. Чипсы для Ноя, колу для папы — и карамельки для меня. Маленький презент, которому я не придавала значения ровно до того дня, как начала придавать этому слишком много.

— Оливия! — крикнул Ной откуда-то сверху, из своей комнаты. — Открой Этану, я в душе!

— Сам открой! — откликнулась я.

— Я в душе!

— И что?

Короткая пауза, в которой отчётливо слышалось братское «ну и то».

Я слезла с подоконника, шаркая тапочками по паркету — нарочно медленно, чтобы показать всему миру, как меня здесь ценят. Дошла до двери, повозилась с замком, потянула ручку.

Этан стоял на пороге и улыбался. Не той снисходительной улыбкой, которой взрослые одаривают «маленьких», — нет. Нормальной улыбкой. Как будто бы я и он — одного роста.

— Привет, Оливия. — Он полез в пакет и достал карамельки — круглые, в золотистых обёртках. — Держи. Там со вкусом апельсина, твои любимые.

Я взяла. Сказала «спасибо» — наверное. Честно говоря, точно не помню, потому что именно в эту секунду он убрал с моего лица чёлку.

Просто так. Лёгким движением, двумя пальцами — чуть в сторону, чуть назад. Мимоходом. Как поправляют закладку в книге или воротник куртки.

Сердце моё немедленно провалилось куда-то в район тапочек.

— Ной в душе, — сообщила я, потому что надо же было что-то сказать.

— Знаю. — Этан уже шагнул в коридор, огляделся. — Подожду.

Он прошёл в гостиную, плюхнулся на диван, вытащил телефон. Совершенно обычный парень, проводящий совершенно обычный день.

А я стояла в коридоре, сжимала пакет с карамельками и пыталась вспомнить, как дышать.

— Ты что, хочешь простыть? — спросил он, не отрываясь от экрана.

— Нет.

— Тогда закрой дверь. Сквозняк.

Я закрыла дверь. Вернулась на подоконник. Уставилась в книгу — буквы прыгали. Незаметно съела одну карамельку, потом ещё одну.

Со вкусом апельсина. Мои любимые.

Он запомнил.

* * *

Сейчас мне двадцать два, и я могу сказать с полной ответственностью: одиннадцатилетние девочки не должны влюбляться в восемнадцатилетних друзей своих братьев. Это не приводит ни к чему хорошему. Это приводит к десяткам лет внутренних монологов, нескольким постыдным снам и одному совершенно идиотскому поступку, о котором я расскажу позже.

Но карамельки были действительно вкусными.

Что ж. Начнём.

Глава 2. Инцидент «Записка», или Как я научилась ненавидеть субботы

Глава вторая

Инцидент «Записка», или Как я научилась ненавидеть субботы

Мне было пятнадцать, и я считала себя абсолютно взрослой.

Это важный факт. Держите его в уме.

К тому времени Этан Коул появлялся у нас дома с той же периодичностью, что плохие оценки в дневнике Ноя, — то есть регулярно и неизбежно. Ему было двадцать два, он учился на последнем курсе, говорил тихим голосом, от которого у меня мурашки шли по рукам. Однажды он взялся починить полку в моей комнате, пока ждал Ноя. Просто увидел, что она падает, взял инструменты и починил. Не спросил разрешения, не похвастался — просто сделал и ушёл пить кофе.

После этого я написала постыдные стихи.

Нет, погодите. Мне нужно признаться полностью.

Я написала стихи — четыре четверостишия, с метафорами, и с одной очень важной строчкой про его глаза, которую сейчас вспоминать больно физически. Потом я написала ещё прозу — что-то вроде дневниковой записи на двух страницах, где описывала, как он смотрит, как смеётся, как двигается по комнате. Потом я сложила всё это вместе, спрятала в учебник алгебры и сказала себе: это моё, никто не увидит, это просто способ разобраться с чувствами.

Алгебра. Я спрятала в алгебру.

Если бы я была немного умнее, то выбрала бы что-нибудь менее заметное. Например, сборник задач по физике за десятый класс.

* * *

Ной устроил посиделки в пятницу вечером. В тот день у меня что-то случилось с замком — он не защёлкивался изнутри, и я сидела за письменным столом, пока внизу шумели, смеялись и явно уничтожали запасы чипсов и пива.

Джейк — младший брат Стива, одного из приятелей Ноя, которому было тогда семнадцать и который отличался тем, что совал нос куда не просили, — ввалился в мою комнату без стука.

— Эй, у тебя есть алгебра за девятый? Нам нужно разрешить спор, что формула Виета это... — он уже рылся на полке, не дожидаясь ответа.

— Эй не трогай мои вещи.

Поздно.

— О-о, — произнёс он таким тоном, каким говорят перед тем, как сделать что-то ужасное. — Что это?

— Ничего. Отдай сейчас же .Положи на место.

— «Его руки, починившие полку, держат меня в моих самых сладких снах», — прочитал он, и у меня внутри что-то оборвалось. — Это что, стихи? Про кого стихи?

— Джейк. Положи обратно.

Он не положил. Он потащил бумажку вниз, крича на всю лестницу: «Эй, ребята, тут Оливия пишет любовную лирику про кого-то!»

В гостиной сидели четверо: Ной, Этан, Стив и кто-то ещё — кажется, Марк, общий приятель. Джейк влетел в комнату, размахивая бумажкой как флагом победителя.

— Слушайте, слушайте! — начал он.

— Верни, —голос был ровным, горжусь собой за это.

— «Его голос — как тихая морская гавань , куда хочется причалить и остаться навсегда», — прочитал Джейк с выражением, и Марк засмеялся.

Ной поморщился. Добрый знак — он понимал, что это переходит черту.

— Джейк, хватит, — сказал Ной.

Но Джейк уже смотрел на Этана с широченной ухмылкой.

— Слушай, Коул, тут ещё про глаза. Хочешь?

Вот тут я посмотрела на Этана.

Он не смеялся. Марк ржал, Джейк сиял от самодовольства, Ной хмурился — а Этан просто молчал, глядя куда-то в пространство между мной и диваном. Неловкое молчание взрослого парня, которому некомфортно, но выход найти не может.

Потом он посмотрел на меня.

Не как на что-то забавное. Не как на что-то несуразное, вроде мелкой букашки, а с лёгкой, понимающей жалостью — и сказал тихо, будто нам двоим:

— Малышка, тебе ещё рано о таком думать.

Джейк заржал ещё громче.

А я стояла и понимала, что смех я бы пережила. Смех — это шум, он заканчивается. Но эта фраза — тихая, необидная, сказанная почти по-доброму — вошла как игла. Медленно и точно.

Малышка.

Ещё рано.

Я забрала бумажку — Ной поднялся и отобрал её у Джейка, спасибо ему за это, — ушла к себе, закрыла дверь и долго сидела на полу с учебником алгебры на коленях.

На следующий день я выбросила все записи. До последнего листочка.

Хотя строчку про тихую гавань я до сих пор помню наизусть.