А если это любовь…

Глава первая

Форма - вот что реально порадовало. Тёмно-синий пиджак, клетчатая юбка чуть выше колена, белая рубашка. Когда я первый раз всё это натянула - вчера вечером, в своей комнате - я прям обалдела. Стою перед зеркалом и не верю. Как из «Элиты». Один в один.

Комната, кстати, тоже до сих пор не укладывалась в голове. Огромная - раза в три больше, чем моя у бабушки. Кровать широченная, с кучей подушек, такая, в которую падаешь и утопаешь. Шкаф-купе во всю стену, письменный стол у окна, а из окна - сад. Настоящий сад с подстриженными кустами и дорожками. Когда этот... отец - блин, до сих пор коробит так называть совершенно незнакомого по сути человека - когда он сказал «это твоя комната», я сначала подумала, что он шутит. Потом поняла, что нет. Он вообще не из тех, кто шутит.

Но ладно, комната комнатой, а форма - это было отдельное. Покрутилась, одёрнула пиджак, расправила юбку. Скинула фотки Наташке.

«Ты на Карлу похожа!!!» — прилетело мгновенно. И штук восемь восклицательных знаков.

Ну, может, и похожа. Я ещё раз повернулась к зеркалу и попробовала сделать лицо - такое, как Карла делает в сериале. Чуть дерзкое, чуть надменное, подбородок вверх, взгляд из-под ресниц. Типа я тут главная и мне на всех плевать. Подержала секунды три и сама заржала. Но на фотке вышло нормально, я и эту скинула.

Наташка ответила голосовым - минуты на полторы, как она умеет, без пауз, на одном дыхании: что я красотка, что она меня ненавидит от зависти, что ей тоже такую форму хочется, а не их серый мешок, и что она уже скучает, и чтоб я не вздумала там найти себе новую лучшую подругу. Я прослушала три раза. На третий чуть не заревела.

А потом написал Никита.

Никита - это... ну, это Никита. Мы с ним не то чтобы вместе. И не то чтобы не вместе. Мы как бы... ну, короче, сложно. Целовались два раза. Первый раз - на дне рождения у Лёхи, в июне, на веранде, когда все ушли за тортом. Он просто взял и поцеловал, без предупреждения, и у меня колени подогнулись, вот реально, как в книжках пишут, я думала, это враньё, а оно правда так бывает. Второй раз - у речки, за неделю до моего отъезда. Мы сидели на мостках, болтали ногами в воде, и он вдруг замолчал, и я повернулась, а он смотрит на меня так, что... ну, в общем, мы опять поцеловались. И он сказал: «Может, не поедешь?» А я сказала: «Не могу». И мы оба замолчали, и сидели так до темноты.

Так вот, Никита написал. Увидел фотки в форме и сразу начал слать сердечки. Красные, розовые, с глазками - россыпью, как он всегда делает, когда ему реально нравится. Потом голосовое, короткое, на три секунды: «Майская, ну ты вообще». И смайлик с огоньком. И ещё одно голосовое, уже серьёзнее: «Красивая. Очень». И замолчал. И я замолчала. И мы потом ещё полночи переписывались - то о ерунде, то вдруг о серьёзном, то опять о ерунде. Он скинул фотку своего кота, я скинула фотку сада из окна, он написал «ничего себе ты живёшь», я написала «ага, дворец, только без тебя тут фигово», и он ничего не ответил, только сердечко поставил. Одно. Красное.

Я уснула с телефоном в руках.

Так что да, форма порадовала. И Никита. И это пока было единственное, что хоть как-то скрашивало весь этот бардак, в который превратилась моя жизнь.

Но сейчас...

Сейчас я шла по коридору этой школы, и ни форма, ни Никитины сердечки уже не помогали.

Коридор был такой, что хотелось остановиться и поснимать на телефон. Широченный, с высоченными потолками, огромные окна в пол, через которые лился свет - мягкий, утренний. Мраморный пол так блестел, что я боялась поскользнуться. На стенах портреты - серьёзные дядьки в рамках, видимо, основатели или ещё кто. Пахло чем-то приятным - не хлоркой, как в моей прошлой школе, а чем-то таким... дорогим. Цветочным.

Красиво. Реально красиво. Вайб как в кино.

Только мне от этой красоты было не по себе. Как будто я забрела не туда. Как будто сейчас кто-нибудь подойдёт и скажет: «Девушка, вы ошиблись дверью».

Я поправила очки. Зрение у меня нормальное, стопроцентное, если что. Очки - просто так. Утром надела и сама не поняла зачем. Вернее, поняла, но это глупо звучит. С ними мне как будто... спокойнее. Как будто между мной и всем этим - стекло. Тонкая такая стеночка. За ней можно спрятаться. Глупо, да, я знаю. Но мне помогало.

Мимо прошли две девчонки - обе на голову выше меня, обе с такими укладками, на которые уходит, наверное, минимум час. У одной сумка, которую я видела в инстаграме у блогерши с миллионом подписчиков. Она скользнула по мне взглядом - быстро, как сканером. И отвернулась. Вторая вообще не посмотрела. Ну, ладно. Может, это у них тут нормальный вайб такой - игнорить новеньких.

Я попыталась снова настроиться. Ну, типа: всё будет хорошо. Новая школа, новые люди. Может, тут даже подруги появятся. Может, тут будет интересно. Может...

Не получалось.

Потому что стоило на секунду перестать себя уговаривать - и сразу накрывало. Бабушкин дом. Калитка, которая всегда скрипит. Запах пирогов утром в субботу - с яблоками, бабушка всегда кладёт корицу, и весь дом пахнет так, что хочется никуда не уходить. Наташкин хохот - громкий, на всю улицу, она вообще тихо не умеет. Речка. Мостки, на которых мы с Никитой сидели. Лавочка у магазина, где мы зависали вечерами всей компанией.

Всё осталось там. Вот прямо всё.

Друзья. Места. Жизнь. Всё моё - там. А я - здесь. В этом вылизанном коридоре, среди чужих людей с дорогими сумками. Полный минус вайб, если честно.

Слёзы подступили так быстро, что я не успела ничего сделать. Просто - раз, и в глазах всё поплыло. Портреты, окна, блестящий пол - всё размазалось.

Нет-нет-нет. Не сейчас. Не здесь.

Я остановилась. Заморгала быстро-быстро. Зажмурилась. Сняла очки, потому что они запотели. Сжала руки в кулаки - ногти впились в ладони, но это даже помогло. Вдох. Глубокий. Ещё один. Выдох. Медленный.

Не реветь. Майская, ты не будешь реветь в коридоре в первый день. Нет. Это был бы полный кринж.

Глава вторая

Кабинет 312. Третий этаж. Ничего сложного, Майская, просто поднимись по лестнице.

Я закинула рюкзак на плечо и пошла наверх. Лестница была широкая, красивая - перила тёмного дерева, ступени из какого-то серого камня, отполированного до блеска. По стенам - снова портреты. Эта школа вообще была помешана на портретах, как будто тут не учатся, а в музее живут.

На втором этаже я подумала, что не посмотрела номер кабинета на расписании нормально. Триста двенадцать или триста двадцать один? Блин. Точно двенадцать? Или...

Я полезла в рюкзак. На ходу, не останавливаясь, потому что до звонка оставалось минут пять, а мне ещё целый этаж. Рюкзак был новый, непривычный - не мой старый потрёпанный, а этот, который отец купил, кожаный, дорогой и абсолютно неудобный. Молния заедала, карманы были не там, где надо, и расписание, которое я точно сунула туда утром, куда-то провалилось на самое дно.

Я ковырялась одной рукой, другой держала лямку, и при этом пыталась подниматься по ступенькам. Вот прям воплощение грации и координации. Глоу-ап года, не иначе.

А потом всё случилось одновременно.

Рюкзак соскользнул с плеча. Я дёрнулась его поймать. Нога поехала на гладкой ступеньке. Я потеряла равновесие и начала заваливаться - нелепо, в замедленной съёмке, как в дурацкой комедии, только мне было совсем не смешно.

И в этот момент сверху кто-то летел по лестнице. Быстро, через ступеньку - я услышала шаги, но не успела ничего сделать. Мой рюкзак, который к этому моменту жил своей отдельной жизнью, качнулся и подсёк его по ногам.

Глухой удар. Короткий мат. И мы оба повалились.

Он практически сел на ступеньки - резко, жёстко, как будто ему подбили колени. А я... а я рухнула прямо на него. Коленями - об ступеньку, больно, аж искры из глаз. И оказалась... на нём. На его бёдрах. Лицом к лицу. Мои ладони упёрлись ему в грудь, потому что надо же было за что-то схватиться.

И тут же почувствовала его руки. На своих бёдрах. Крепко, уверенно - то ли поймал машинально при падении, то ли просто положил, потому что мог. Горячие даже через ткань юбки. Большие ладони, длинные пальцы - обхватили так, что у меня перехватило дыхание.

На секунду всё замерло.

Я не дышала. Вообще. Как будто кто-то нажал на паузу - и мир остановился.

А потом я подняла глаза. И пропала.

Зелёные. Яркие, нереально яркие, как будто подсвеченные изнутри. Такие глаза бывают только в фильтрах инстаграма, но у него это было настоящее - я видела вблизи, с расстояния в ладонь, и никаких фильтров тут не было. В обрамлении густых тёмных ресниц - длинных, пушистых, таких, за которые любая девчонка продала бы душу. Несправедливость какая-то.

Лицо - точёное, как будто кто-то очень талантливый сел и вылепил: идеальная линия челюсти, прямой нос, нереальные скулы. Кожа - ровная, золотисто-смуглая, такой оттенок, который не получишь в солярии, это от природы. Тёмные волосы чуть длиннее, чем принято, небрежно падают на лоб, и ему наплевать, он не поправляет. Губы - чётко очерченные, чуть припухлые, и если бы я не была в состоянии клинической паники, я бы, наверное, подумала о них что-нибудь совсем неуместное.

И от него пахло. Чем-то тёплым, терпким, дорогим - парфюм, название которого я наверняка не знаю и не смогу выговорить.

Не тощий мальчишка, нет. Широкая грудь, и чувствовалось, что под рубашкой - рельеф, мышцы, тело человека, который явно не только за партой сидит.

Короче. Это был не просто краш. Это было что-то запредельное. Как будто кто-то собрал все редфлаги в одном человеке - потому что настолько красивые парни просто не могут быть нормальными, это закон природы - и упаковал в обложку, от которой невозможно отвести взгляд.

И во всём этом - ни капли паники. Ни тени смущения. Он просто смотрел на меня. Спокойно. Чуть насмешливо. Как будто ему каждый день валятся на колени незнакомые девчонки, и это даже не входит в десятку самых интересных событий за утро.

А его руки всё ещё были на моих бёдрах. Он не убирал их. Вообще. Как будто так и надо.

Моё сердце бесилось, колотилось где-то в горле, и по-моему, было слышно на весь этаж. А его - я чувствовала под ладонью - стучало ровно и спокойно. Как будто ему вообще всё равно.

Надо встать. Прямо сейчас. Немедленно.

Но я не двигалась.

А он чуть наклонил голову, и эти зелёные глаза прошлись по мне - медленно, не торопясь. По моим рукам у него на груди. По шее. По лицу. Задержались на губах. Поднялись обратно. И он улыбнулся. Одним уголком рта. Лениво. Нагло. Так, как улыбаются люди, которым принадлежит весь мир, и они об этом знают.

- Ну и куда ты так торопилась? - голос низкий, чуть хриплый и настолько наглый, что у меня внутри что-то вспыхнуло. - На меня запрыгнуть?

Щёки загорелись мгновенно. Уши, шея, всё. Я покраснела так, что, наверное, светилась. Капец. Полный капец.

Я попыталась сползти с него - неловко, коряво, упираясь ладонью в ступеньку. Одно колено подвернулось, и я снова качнулась вперёд, чуть не ткнувшись губами ему в шею. Он даже не дёрнулся. Только сжал пальцы на моих бёдрах - чуть крепче, на одну секунду - и медленно убрал руки. Сам. Когда захотел. Не когда я попросила.

- Не спеши. Мне не жалко.

Я наконец сползла с него, встала, чуть не наступив на рюкзак, и отступила на шаг. Ноги тряслись. Колени горели - от удара, от его рук, от всего сразу. Юбка задралась, я дёрнула её вниз и почувствовала, что краснею ещё сильнее, хотя, казалось бы, куда уже. Кринж уровня «удалите меня с этой планеты».

- Извини, - выдавила я. Голос прозвучал сипло и жалко, и я сама себя за это возненавидела.

Он поднялся. Легко, одним текучим движением - как хищник, без усилия, без суеты. Повёл плечами, провёл ладонью по волосам - небрежно, не глядя. Он был высокий, на голову выше меня, а то и больше. Рубашка чуть расстёгнута сверху, галстук ослаблен и приспущен - не как у всех, аккуратно под горло, а так, будто правила существуют для кого-то другого. Рукава закатаны до локтей - загорелые предплечья, на запястье часы, не какие-нибудь, а такие, которые наверное стоят как бабушкин дом целиком. И всё в нём - от разворота плеч до того, как он стоял, чуть откинувшись назад, засунув руку в карман - всё говорило: я тут главный, и мне на всё плевать.

Визуализация

Знакомимся с нашими героями

Алиса Майская

Александр Северин

Глава третья

Кабинет 312 я нашла без проблем. Дверь была открыта, изнутри доносились голоса, смех - обычный школьный шум, который в моей старой школе звучал бы как что-то родное и привычное. Но здесь...

Здесь всё было другое.

Я остановилась на пороге и заглянула внутрь. Класс был огромный - раза в два больше, чем наш в Зареченске. Высокие окна, деревянные парты, не пластиковые, а настоящие, тёмные, тяжёлые. На стенах - книжные полки и какие-то гравюры. Даже пахло по-другому. Не мелом и линолеумом, а деревом и чем-то книжным.

За партами сидели ученики. Человек двадцать, может больше. И я сразу почувствовала - это не мой мир. По тому, как они сидели. Как разговаривали. Как держали себя. Всё было другое - жесты, интонации, даже то, как они доставали тетрадки. Уверенно, расслабленно, с ленцой. Люди, которые привыкли, что мир крутится вокруг них.

И тут я увидела Николь.

Сводная сестра. Дочь отца от той самой женщины, ради которой он бросил мою маму.

Николь сидела за третьей партой у окна, в окружении двух подружек - таких же ухоженных, с идеальными ногтями и волосами. Брюнетка, стройная, с длинными волосами, уложенными так, будто она только что из салона. Красивая - это я могла признать. Здесь, в этой школе, она явно считалась королевой - или одной из. Это было видно по тому, как другие девчонки поглядывали в её сторону, по тому, как она сидела - откинувшись на спинку стула, нога на ногу, с таким выражением лица, будто ей всё вокруг слегка надоело.

Она меня ненавидела. С первого дня, как я появилась в их доме. Нет, даже раньше - с того момента, как отец объявил, что привезёт дочь. Я помню, как она смотрела на меня, когда я впервые вошла в гостиную с чемоданом - так смотрят на пятно на новом платье. С брезгливостью и раздражением. Типа, откуда ты вообще взялась и зачем ты здесь.

Понять можно, наверное. Она была единственной дочкой. Папина принцесса. Всё внимание, все деньги, вся любовь - ей. А тут вдруг из ниоткуда вылезает какая-то деревенская девчонка, которая тоже, оказывается, дочь. И папочка, который восемнадцать лет делал вид, что этой дочери не существует, вдруг начинает суетиться: комната, школа, рюкзак, форма. Николь смотрела на всё это и медленно закипала.

Но ревность к отцу - это было полбеды. Хуже другое. Я видела, как Николь разглядывает меня, когда думает, что я не замечаю. Внимательно, цепко, с ног до головы. Сравнивает. И ей не нравится результат. Потому что - и это не хвастовство, мне вообще сейчас не до хвастовства - но я знаю, как выгляжу. Наташка всегда говорила: «Майская, тебе повезло с генетикой, это нечестно». И Никита... ну, Никита тоже говорил. А Николь - красивая, да. Но по-другому. Ухоженная, стильная, дорогая. А я - просто... ну, такая, какая есть. Без усилий. И это бесило её больше всего.

Так что я примерно понимала, что меня ждёт.

И не ошиблась.

- О, - Николь подняла глаза и увидела меня на пороге. Улыбнулась. Тонко, одними губами, и эта улыбка не имела ничего общего с чем-то тёплым. - Сестрёнка пришла.

Она произнесла «сестрёнка» так, как произносят «таракан». Подружки синхронно хихикнули.

Я не успела ответить, потому что к двери подошла учительница - высокая, худая женщина лет сорока с собранными в пучок волосами и в очках на цепочке.

- А, ты, должно быть, новая ученица, - она посмотрела на меня поверх очков. - Заходи, заходи. Представься, пожалуйста.

Я зашла. Двадцать пар глаз повернулись ко мне одновременно. Все. Разом. Как по команде. И в каждом взгляде было одно и то же - любопытство, смешанное с чем-то таким... оценивающим. Холодным. Типа: ну-ну, посмотрим, кто ты такая.

Я открыла рот. И поняла, что не могу говорить.

Горло сжалось. Язык стал чужим. Я стояла перед классом, чувствуя, как кровь стучит в висках, как потеют ладони, как очки слегка сползают по носу, и не могла выдавить ни слова.

- Я... м-меня зовут... - начала я, и голос дрогнул. Предательски, позорно дрогнул. - Ал-лиса. Алиса М-майская. Я... перевелась из... из другой школы.

Тишина. Полсекунды.

А потом кто-то хмыкнул. Потом ещё кто-то. И по классу прокатился тихий, ядовитый смешок сквозь зубы, исподтишка.

- Заикается, - отчётливо прошептала одна из подружек Николь, даже не пытаясь скрыть.

Николь слегка откинулась на стуле и произнесла - негромко, но так, чтобы слышали все:

- Тупенькая деревня.

Ещё смешок. Погромче. Кто-то повторил: «Деревня». И ещё кто-то.

У меня внутри что-то оборвалось. Просто взяло и рухнуло, как пол из-под ног. В моей школе... в моей старой школе такого не было. Никогда. У меня были друзья, и никто, никто ни разу не смотрел на меня так. Как на что-то жалкое.

Учительница нахмурилась, но не сказала ничего. Не одёрнула. Может, не услышала. Может, тут так принято. Может, ей просто было всё равно.

- Хорошо, Алиса, - сказала она ровным голосом. - Присаживайся, вон там есть свободные места.

Я кивнула и пошла к партам. Первая свободная - у окна, третий ряд. Рядом сидел парень в наушниках. Я шагнула к стулу, и он, даже не глядя, кинул на него свой рюкзак.

Ладно.

Следующая - через парту. Девчонка с каштановыми волосами сидела одна. Я подошла, и она демонстративно пересела на свободный стул рядом, заняв оба места.

Ладно. Ладно.

Ещё одна парта. Ещё один рюкзак, брошенный на стул за секунду до того, как я подошла.

У меня начали трястись руки. Мелко, противно, так, что я засунула их в карманы, чтобы никто не видел. Не от страха. От унижения. Горячего, липкого, удушающего. Мне хотелось исчезнуть. Раствориться. Провалиться в этот идеально вылизанный пол.

Такого не было в моей жизни. Никогда. Вот просто - никогда. Я пыталась это переварить, пыталась понять, как это вообще возможно - чтобы целый класс, двадцать человек, синхронно решил, что ты - пустое место. Хуже, чем пустое место. Что ты - развлечение.

Я сделала ещё шаг и тут моя нога за что-то зацепилась. Подножка. Кто-то выставил ногу в проход - я не увидела кто, только почувствовала, как щиколотку резко дёрнуло назад, и я полетела вперёд. Рюкзак выскочил из рук, и я грохнулась - коленями, ладонями, всем телом - об пол. Больно. По-настоящему больно. Локоть обожгло, в глазах на секунду потемнело.

Глава четвертая

Он сел рядом.

Вот просто - взял и сел. Скинул рюкзак на пол, отодвинул стул, сел. Как будто это было само собой разумеющееся. Как будто он всегда тут сидел.

Я перестала дышать. Опять.

Класс - тоже. На секунду стало тихо, прям совсем тихо, как будто кто-то выключил звук. Двадцать пар глаз уставились на нас. На последнюю парту. На парту для изгоев. На которой теперь сидел Алекс Северин.

А потом звук включился обратно, и мне бы лучше, чтобы он не включался.

Шёпот прошёл по классу - быстрый, змеиный. Я не слышала слов, но чувствовала их кожей. Девчонки смотрели на меня - и это были уже не те равнодушные сканирующие взгляды, как в коридоре. Нет. Это была злость. Чистая, неразбавленная. Одна из подружек Николь повернулась ко мне с таким лицом, будто я лично у неё что-то украла. Другая прищурилась и наклонилась к соседке - шепчет что-то, обе косятся в мою сторону.

А Николь...

Николь сидела неподвижно. Спина прямая, плечи ровные. Но глаза - глаза говорили всё. Она смотрела на меня прищурившись, чуть наклонив голову, и в этом взгляде было столько холодной ярости, что у меня мурашки побежали по рукам. Она не шептала, не шипела подружкам. Просто смотрела. И это было страшнее любого шёпота.

Я поняла - всё. Если раньше Николь меня просто не любила, то теперь она будет меня уничтожать. Методично, ежедневно, без выходных. Потому что одно дело - какая-то деревенская новенькая, которая сидит на последней парте и никому не нужна. И совсем другое - деревенская новенькая, рядом с которой сел Алекс Северин. Тот самый Алекс, ради которого Николь каждое утро убивает час на укладку и макияж. Тот самый Алекс, который кивает ей как официанту.

Я была в беде. В большой, серьёзной, полноценной беде.

А он сидел как ни в чём не бывало. Откинулся на стуле, вытянул ноги в проход, достал телефон, полистал что-то, убрал обратно. Ни малейшего напряжения, ни тени дискомфорта. Как будто он не замечал ни взглядов, ни шёпота, ни того, что рядом с ним сижу я - с горящими щеками, трясущимися руками и желанием испариться.

От него пахло тем самым парфюмом - тёплым, терпким, дорогим. Запах накрывал мягко, но плотно, и деться от него было некуда. Его локоть лежал на парте, в нескольких сантиметрах от моего. Несколько сантиметров. Я видела его руку - загорелое предплечье с закатанным рукавом, длинные пальцы, часы на запястье. Эту руку, которая пятнадцать минут назад лежала на моём бедре.

Не думать об этом. Не думать.

Я смотрела строго перед собой. В затылок девчонке через две парты. Считала завитки на её макушке. Один, два, три. Не поворачиваться. Не смотреть на него. Ни за что.

Продержалась минуты три.

Потом - медленно, очень осторожно, как будто разминируя бомбу - я скосила глаза в его сторону. Чуть-чуть. На миллиметр. Просто чтобы... ну, просто чтобы...

И тут же напоролась на его взгляд.

Зелёные глаза смотрели прямо на меня. Насмешливо. Ждали. Как будто он знал, что я повернусь. Как будто считал секунды.

По телу пронеслась жаркая удушливая волна - от затылка вниз, по позвоночнику, до кончиков пальцев. Лицо вспыхнуло так, что я почувствовала жар собственной кожей.

Боже.

Он заметил. Он видел, что я пялюсь на него. Как на витрину в магазине. Как на... господи, какой позор. Какой невыносимый, запредельный позор. Мало мне было падения на лестнице, мало мне было «деревни» от Николь, мало мне было подножки и смеха - теперь ещё это. Самый красивый парень в школе поймал меня на том, что я на него глазею. Класс.

Я отвернулась так резко, что чуть не свернула себе шею. Уставилась в парту. В нацарапанное «скука». Сердце колотилось где-то в ушах. Щёки горели. Уверенность, которая и так лежала на дне, провалилась ещё глубже - куда-то в подвал, в подземелье, в земное ядро.

Я уставилась в свои руки. Сцепила пальцы. Разжала. Опять сцепила. Главное - не смотреть на него. Вообще. Никогда больше. До конца жизни.

И тут меня кто-то толкнул. Легко, в плечо.

Я дёрнулась и подняла голову.

Учительница стояла у доски и смотрела на меня. Весь класс смотрел на меня. Опять.

- Алиса, я к тебе обращаюсь, - учительница поправила очки. - Ты с нами?

Тишина. Гробовая. Кто-то хихикнул. Николь закатила глаза.

Я открыла рот и поняла, что понятия не имею, о чём шла речь. Вообще. Ни слова. Я не слышала ничего из того, что говорилось последние десять минут, потому что была занята куда более важными вещами - например, тем, чтобы не смотреть на Алекса Северина и одновременно умирать от того, что он поймал меня на этом.

- Я... - начала я и поняла, что снова заикаюсь. Господи. - Я не...

- Онегин, - тихо, почти одними губами, произнёс голос справа. Так тихо, что услышала только я. - Лишний человек. Конфликт личности и общества.

Я сглотнула. Посмотрела на учительницу. Та ждала, скрестив руки.

- Евгений Онегин, - сказала я. Голос дрогнул, но не сломался. - Тип лишнего человека. Конфликт... конфликт между личностью и обществом.

Учительница приподняла бровь. Кажется, она ожидала, что я промолчу.

- Развей мысль, - сказала она.

Развей мысль. Ладно. Вот тут - тут я могла. Потому что литература - это было единственное, в чём я не чувствовала себя самозванкой. Вера Павловна не зря говорила про чувство текста.

- Онегин - человек, который нигде не на своём месте, - заговорила я, и голос вдруг перестал дрожать. - Ему скучно в деревне, скучно в свете, скучно с друзьями. Он умный и чувствующий, но не знает, что делать с этим умом и этими чувствами. Он отвергает то, что ему дают - дружбу Ленского, любовь Татьяны - не потому что ему не нужно, а потому что не умеет принять. И когда понимает, что потерял - уже поздно.

Тишина. Но другая. Не ядовитая. Удивлённая.

Учительница смотрела на меня секунду, другую. Потом кивнула. Медленно.

- Неплохо, - сказала она. - Очень неплохо. Садись.

Я села. Ноги подкашивались. Руки тряслись. Но внутри - где-то глубоко, под всеми слоями унижения, страха и стыда - что-то маленькое и тёплое шевельнулось. Я ответила. Нормально ответила. Не заикаясь. Не запинаясь. И учительница сказала «неплохо».

Глава пятая

Звонок прозвенел, и класс ожил. Загремели стулья, зашуршали рюкзаки, все зашевелились - и я выдохнула. Наконец-то. Сорок пять минут ада закончились.

В дверь заглянул парень - высокий, русоволосый, с широкой улыбкой и такой расслабленной энергией, будто он только что с пляжа. Поймал взглядом Алекса и кивнул - типа, давай сюда.

Алекс поднялся. Неторопливо, как он всё делал. Закинул рюкзак на одно плечо, посмотрел на меня.

И улыбнулся.

Не усмехнулся, не ухмыльнулся - а именно улыбнулся. Быстро, мимолётно, одними уголками губ, но по-другому, чем раньше. Без наглости. Почти по-человечески. И у меня лицо загорелось мгновенно, как спичка - вспыхнуло и всё, здравствуйте, я снова пунцовая.

Он пошёл к двери. Они с тем парнем хлопнули друг друга по ладони, потом сжали руки - так, как парни здороваются, когда давно не виделись или когда друг другу реально рады.

- Гордей, ты где пропадал? - спросил Алекс.

Гордей что-то ответил, но я не расслышала, потому что в этот момент он посмотрел через плечо Алекса - на меня. Прямо на меня, сидящую на последней парте с горящими щеками и идиотским выражением лица. Оглядел - быстро, цепко. И усмехнулся. Наклонился к Алексу, сказал что-то негромко.

Оба засмеялись.

У меня сжалось всё внутри. Про меня. Они смеялись про меня. Стопроцентно. Может, про лестницу. Может, про то, как я сижу тут красная как помидор. Может, ещё про что-то, чего я не хочу даже представлять.

Они вышли. Дверь за ними закрылась.

Я сидела одна.

Класс постепенно пустел. Ученики выходили группками - по двое, по трое, болтая, смеясь, листая телефоны. Никто не посмотрел в мою сторону. Никто не сказал «пойдём?». Никто вообще не заметил, что я существую. Ну, кроме тех моментов, когда надо было посмеяться.

Я не двигалась с места. Сидела и ждала, пока все выйдут. Вставать и идти мимо них - нет. Я помнила подножку. Помнила, как летела на пол, как горел локоть, как «деревня» звенело в ушах. Хватит с меня на один день.

Николь поднялась последней - ну, почти. Встала, одёрнула юбку, поправила волосы. Шла по проходу с видом абсолютной королевы - подбородок вверх, спина ровная, каждый шаг как по подиуму. Подружки-миньонки по бокам, чуть позади, как свита. Одна из них наклонилась к Николь и зашептала что-то, прикрывая рот ладонью. Обе хихикнули. Потом вторая, громче:

- Тупая деревня. От неё ещё навозом несёт, нет?

Николь засмеялась. Заливисто, звонко, запрокинув голову - красиво, если не знать, над чем она смеётся.

Они вышли. Дверь хлопнула.

Тишина.

Я сидела в пустом классе и смотрела на исцарапанную парту. Буквы расплывались. Не потому что я плакала - нет, я не плакала, я же зареклась. Просто... устала. За один урок я устала так, будто прожила целый день. Или год.

Ладно. Ладно, Майская. Соберись.

Следующий урок - математика. Кабинет 215, второй этаж. Я встала, подхватила рюкзак и пошла.

Математика прошла... ну, прошла. Тут хотя бы не надо было представляться. Учитель - пожилой мужчина с усами и уставшим взглядом - ткнул пальцем в свободное место на предпоследней парте и вернулся к уравнениям. Соседка - мелкая девчонка с хвостиком - не сказала мне ни слова, но хотя бы не поставила свою сумку на свободное место. Уже прогресс.

Алекса в классе не было. Видимо, математика у нас была не вместе. Или он просто не пришёл. С него бы сталось.

Я сидела тихо, записывала, что говорил учитель, решала примеры, старалась не думать. Получалось через раз.

После звонка я поняла, что хочу есть. Не просто хочу - а реально хочу, до головокружения. Утром я не завтракала. Не смогла. Сидела за огромным столом в этой их дизайнерской кухне, и кусок не лез в горло. Напротив сидела Инесса Станиславовна - жена отца, мать Николь - и смотрела на меня таким взглядом, от которого аппетит пропадает на неделю вперёд. Как на таракана, забравшегося на обеденный стол. Вроде и раздавить хочется, но руки марать неохота. Она не говорила ничего плохого, нет. Просто смотрела. И этого хватало.

А Николь, которая сидела рядом с матерью, обливала меня таким коктейлем из презрения и ненависти, что воздух вокруг неё буквально звенел. Так что нет, завтрак не состоялся.

И вот теперь, спустя четыре часа, меня качало. Реально. Голова кружилась, и ноги были ватные. Надо поесть. Хоть что-нибудь.

Столовая. Где-то на первом этаже, я видела указатель. Я поплелась по коридору, прижимая рюкзак к груди, стараясь быть незаметной. Невидимой. Прозрачной.

И тут на меня налетело стихийное бедствие.

Что-то быстрое, не очень большое, но мощное - впечаталось в меня на полном ходу, как торпеда. Я не устояла - ноги подкосились, и мы обе рухнули на пол. Рюкзак полетел в одну сторону, из чьей-то сумки вывалилось всё - тетрадки, ручки, зарядка, какая-то мятая шоколадка, расчёска. Мой телефон выскользнул из кармана и проехался по полу экраном вниз.

- Ты с ума сошла?! - вырвалось у меня. Злость - наконец-то нормальная, здоровая злость, не слёзы, не стыд, а именно злость - обожгла изнутри.

- Ой! Прости-прости-прости, - залепетал голос откуда-то снизу. - Я задумалась, я не видела, прости, пожалуйста...

Я подняла голову и увидела.

Девчонка. Маленькая, тоненькая, с огромными глазами - светлыми, почти прозрачными. Кожа - бледная, не просто бледная, а молочно-белая, как будто она никогда в жизни не видела солнца. И волосы - белые. Не блонд, не платина, не крашеные. Белые. Как снег. Брови - тоже белые, почти невидимые. Ресницы - светлые, пушистые.

Альбинос, подумала я.

Она перехватила мой взгляд мгновенно. Глаза сузились.

- Да-да, я такая, - отрезала она сердито. Голос стал колючим, оборонительным. Видно, что привыкла к этим взглядам и они ей давно надоели. - Луна меня зовут. И до того, как ты скажешь...

- Луна Лавгуд, - выпалила я.

Она замолчала. Уставилась на меня.

- Не обижайся, - быстро добавила я, - но ты реально на неё похожа. Прям вылитая.

Глава шестая

В туалете я кое-как отмыла волосы под краном, отжала их и собрала в мокрый хвост. Рубашка высохнуть не успела - я стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Мокрая, бледная, с красными пятнами на щеках. Очки запотели. Красотка, ничего не скажешь. Карла из «Элиты», ага. Скорее мем из тиктока - «ожидание vs реальность».

Луна сидела на подоконнике, болтала ногами и ела ту самую мятую шоколадку, которую подобрала с пола.

- Будешь? - протянула мне половину.

- Она же на полу валялась.

- В обёртке же. Не парься. Тебе нужен сахар, ты зелёная вся.

Я взяла. Откусила. Шоколад был слегка подтаявший, и это был самый вкусный шоколад в моей жизни.

- Они всегда такие? - спросила я.

- Николь и компания? - Луна пожала плечами. - Ага. Но тебе досталось по полной, обычно они так с ходу не начинают. Видимо, ты её чем-то особенно зацепила.

Я промолчала. Я знала чем. Я зацепила её самим фактом своего существования. А потом ещё и Алекс сел рядом. Так что теперь я у Николь в топе врагов, и, судя по сегодняшнему дню, она не из тех, кто останавливается на молоке.

- Ладно, - я выпрямилась, одёрнула мокрую рубашку.

Луна оказалась не в моём классе по физике - у неё была биология в другом корпусе. Мы попрощались у лестницы, обменялись номерами, и она убежала, размахивая руками и чуть не снеся какого-то малька из младших классов.

Я осталась одна. Опять.

Кабинет 118 нашла быстро. Зашла, села на предпоследнюю парту - на этот раз не на последнюю, маленький прогресс - и стала ждать. Рубашка неприятно липла к спине. Волосы были влажные и пахли казённым мылом из дозатора. Хотелось домой. Нет, не в дом отца - домой. К бабушке.

Класс заполнялся. Я увидела несколько знакомых лиц из своего класса - парень в наушниках, который кинул рюкзак на стул, девчонка с каштановыми волосами. Они скользнули по мне взглядами и отвернулись. Ладно. Привыкаю.

И тут вошла Николь. С миньонами. Увидела меня - и улыбнулась. Вот той самой улыбкой, от которой у меня каждый раз холодело в животе.

Они сели через ряд от меня. Головы сдвинулись, шёпот, хихиканье. Одна из подружек достала телефон, щёлкнула что-то - я не сразу поняла, что она сфотографировала меня. Мокрую, помятую, с хвостом и пятном от молока на юбке.

Через минуту Луна прислала мне сообщение:

«Алис. Они выложили фотку в школьный чат. С подписью „Деревня после душа". Там уже куча лайков. Прости.»

Я смотрела в экран телефона и чувствовала, как что-то внутри сжимается. Плотно, больно, как кулак. Достала чат - и вот она, фотка. Я - мокрая, растерянная, с прилипшей к спине рубашкой. Ракурс ещё и снизу, чтобы максимально невыгодно. Подпись: «Деревня после душа 🥛🐄». Двадцать три лайка. Тридцать. Сорок. Комментарии:

«ахахаха это та новенькая?» «фу какой кринж» «Николь красавица 😂» «навоз смылся хоть?»

Я выключила телефон. Положила экраном вниз. Руки тряслись.

Не реветь. Не здесь.

Учитель физики - молодой мужчина с бородой и в свитере - начал урок. Что-то про электромагнитные волны. Я смотрела в доску и не видела ни одной формулы. Буквы плыли, расплывались, сливались. В голове крутилось одно: сорок лайков. Пятьдесят. Шестьдесят. Вся школа видит. Все.

На середине урока учитель раздал листки с задачами. Самостоятельная работа. Я уставилась в свой листок. Задача номер один. Дано: длина волны, частота. Найти... найти...

Я не могла сосредоточиться. Строчки прыгали. В голове стучало.

Тут по ряду прилетела записка. Сложенная вчетверо, белая. Упала на мою парту. Я развернула.

Почерк - округлый, аккуратный, с завитушками. Явно девчачий.

«Тебе тут не место. Уезжай к себе в деревню пока по-хорошему.»

Я подняла глаза. Николь сидела через ряд и смотрела прямо на меня. Подбородок чуть вверх, взгляд - ледяной. Она не улыбалась. Это было без показухи, без игры на публику. Это было - лично. Между нами.

Я скомкала записку и засунула в карман. Опустила глаза обратно в задачу.

Длина волны. Частота. Найти скорость распространения.

Руки дрожали так, что ручка выводила каракули.

После звонка я поняла, что не могу больше. Физически не могу. Не могу сидеть в этих кабинетах, не могу ходить по этим коридорам, не могу чувствовать на себе эти взгляды. Мне нужно было — хоть на пять минут - быть одной. Совсем одной. Без людей, без глаз, без шёпота.

Луна написала: «Ты как?»

Я ответила: «Норм. Мне надо побыть одной немного. Напишу позже.»

И пошла. Куда - сама не знала. По коридору, мимо кабинетов, мимо каких-то стеклянных дверей, пока не нашла лестницу - узкую, явно не парадную, служебную. Поднялась на самый верх. Дверь. Толкнула. Открылась.

Крыша. Ну, не совсем крыша - открытая терраса на последнем этаже, огороженная стеклянным парапетом. Видимо, задумывалась как зона отдыха - тут стояли плетёные кресла, кадки с какими-то вечнозелёными кустами, даже журнальный столик. Но видно было, что сюда редко кто заходит - на столике лежал забытый кем-то учебник с пожелтевшими страницами, в одной из кадок торчал пустой стаканчик из-под кофе.

Зато - небо. Огромное, серо-голубое, осеннее. И ветер. Свежий, прохладный, настоящий. И город внизу - крыши, деревья, дорога.

Я прислонилась к парапету, закрыла глаза и наконец-то выдохнула. По-настоящему. Глубоко. Так, как не дышала весь день.

И тут меня накрыло.

Просто - всё разом. Молоко на голове. «Деревня». Фотка в чате. Записка. Подножка. Рюкзаки на стульях. Смех. Лицо Николь. Холодные глаза Инессы Станиславовны за завтраком. Бабушкин дом, который за тысячу километров. Никита, от которого пришло сообщение утром - «удачи тебе, Майская» - и я даже не ответила, потому что не знала, что написать.

Слёзы полились сами. Я не пыталась их остановить. Тут никого не было. Тут можно.

Я опустилась в одно из плетёных кресел, подтянула колени к груди, уткнулась в них лицом и заревела. Тихо, без звука, только плечи тряслись. Так, как ревут, когда уже нет сил сдерживаться.

Глава седьмая

Домой - нет, не домой, в дом отца, я так и не научилась говорить «домой» - я вернулась к пяти. Школьный автобус - да, тут был отдельный автобус, с кожаными сиденьями и кондиционером, автобус, который стоил дороже бабушкиного дома - высадил меня у ворот. Кованых, чёрных, высоченных, с буквой «М» на створках. Майские. Моя фамилия, между прочим. Хотя когда я смотрела на эти ворота, на подъездную дорожку, обсаженную стрижеными туями, на сам дом - трёхэтажный, светлый, с колоннами, с огромными окнами - мне казалось, что фамилия у нас может и одна, но принадлежит она явно не мне.

Я вошла тихо. Как привыкла за эти две недели - тихо, бочком, стараясь занимать как можно меньше пространства. Как будто если я буду достаточно незаметной, то никто не вспомнит, что я тут есть, и не посмотрит на меня так, как смотрят в этом доме - с вежливой брезгливостью.

В прихожей - мрамор, зеркало во всю стену, свежие цветы на консоли. Каждый день свежие. Я в первый день подумала, что они искусственные - ну кто каждый день меняет цветы? А потом увидела, как приходит женщина в фартуке и ставит новый букет. Каждое. Утро.

Я разулась, поставила кроссовки на полку для обуви - аккуратно, ровно, носками вперёд, потому что в первый день Инесса Станиславовна посмотрела на мои небрежно брошенные кеды так, будто я положила дохлую крысу на персидский ковёр.

Инесса Станиславовна. Жена отца. Мать Николь. Хозяйка этого дома - и не просто хозяйка, а именно Хозяйка, с большой буквы. Она тут была всем. Она решала, какие цветы стоят в прихожей, какая еда подаётся на ужин, какие шторы висят в гостиной. Отец зарабатывал - она тратила. Отец строил карьеру - она строила дом. Они были как две шестерёнки одного механизма, идеально подогнанные друг к другу.

И в этот механизм я не вписывалась. Вообще. Никак. Как гвоздь в швейцарских часах.

Я прошла через холл и уже почти добралась до лестницы на второй этаж - до своей комнаты, до двери, которую можно закрыть и наконец выдохнуть - когда из гостиной раздался голос:

- Алиса.

Отец.

Я остановилась. Развернулась.

Он стоял в дверях гостиной. Высокий, подтянутый, в рубашке с закатанными рукавами - видимо, только что с какого-то совещания по видеосвязи, ноутбук ещё светился на столе за его спиной. Волосы тёмные, с проседью на висках. Лицо - строгое, красивое, из тех лиц, которые хорошо смотрятся на предвыборных плакатах. Решительный подбородок, прямой нос, серые глаза.

Мои глаза. Мой нос. Мой подбородок.

Вот что бесило больше всего. То, как сильно я на него похожа. Наташка, когда увидела его фотку в интернете, присвистнула и сказала: «Ну, теперь понятно, откуда у тебя лицо». Спасибо, Наташ, очень утешила.

- Как в школе? - спросил он.

Стандартный вопрос. Стандартным голосом. Без особого интереса - скорее, для галочки. Спросил - значит, выполнил родительскую функцию. Поставил себе мысленную птичку.

- Нормально, - сказала я.

Он кивнул. Но не отвернулся. Стоял и смотрел на меня. И вот тут - тут было то, от чего мне каждый раз становилось не по себе.

Он смотрел на меня странно.

Не холодно. Не равнодушно. Не так, как Инесса Станиславовна - с вежливым отвращением. И не так, как Николь - с открытой ненавистью. Он смотрел... с чем-то. С чем-то, чего я не могла разобрать. Взгляд задерживался на моём лице - на глазах, на линии скул, на волосах - и в его серых глазах что-то менялось. Что-то проступало, как рисунок на запотевшем стекле. Мелькало - и пряталось. Каждый раз.

Я знала, что похожа на маму. Бабушка говорила - вылитая Катя. Те же волосы, тот же овал лица, те же губы. Только глаза - его. И подбородок - его. Я была как фотография, склеенная из двух половинок: мама и он. И когда он на меня так смотрел, я понимала - он видит её. Маму. В моём лице.

И что-то в нём от этого ломалось. Чуть-чуть, на долю секунды. Трещина в идеальном фасаде. А потом он моргал, и всё - снова непроницаемый, снова кандидат, снова человек, у которого всё под контролем.

Бабушка рассказывала мне. Не сразу, не всё - она вообще не любила говорить об отце. Но по кусочкам, за годы, я собрала картинку.

Они с мамой познакомились в университете. Он - амбициозный, яркий, из простой семьи, но с огромными планами. Она - красивая, тихая, из такой же простой семьи. Бабушка говорила - он маму любил. По-настоящему. Она это видела, она не из тех, кого обманешь. Он любил её так, как умеют любить в двадцать лет - отчаянно, жадно, на разрыв.

А потом появилась Инесса. Дочь крупного бизнесмена. Связи, деньги, перспективы. Двери, которые открываются одним звонком. Мир, в который мой отец хотел попасть всю жизнь.

И он выбрал.

Не маму. Не любовь. Карьеру. Деньги. Будущее - то, которое он нарисовал себе в голове, и в котором для девочки из простой семьи места не было.

Мама к тому моменту была беременна. Мной.

Бабушка говорила - он приходил. Один раз, уже после свадьбы с Инессой. Стоял у калитки - той самой, скрипучей - и смотрел. Мама вышла на крыльцо и смотрела на него. Они стояли так минут пять. Молча. Потом он развернулся и ушёл. Больше не приходил.

Мама не плакала. Бабушка ни разу не видела, чтобы она плакала. Просто стала тише. Как будто убавили громкость. Жила, работала, растила меня. А потом заболела. И умерла. Тихо, как и жила.

Мне было шесть.

А ему - ему было всё равно. Или не всё равно, но он сделал вид. Что то же самое.

И вот теперь он стоял передо мной в дверях гостиной своего трёхэтажного дома, в рубашке за пятьдесят тысяч, и смотрел на меня глазами, в которых мелькало что-то, чему я не хотела давать название.

- У тебя рубашка мокрая, - сказал он.

Молоко. Я забыла. Рубашка так и не высохла нормально - прилипала к спине, на юбке осталось пятно.

- Вода попала, - соврала я. Спокойно, не моргнув.

Он смотрел. Молчал. Явно не верил. Но не стал спрашивать. То ли не хотел знать, то ли не знал, как спросить. А может, и то и другое.

Глава восьмая

Я стояла перед шкафом и думала, во что переодеться. Дома - у бабушки, в смысле - я бы натянула треники и футболку и пошла есть. Тут так нельзя. Тут к ужину переодеваются. Как в девятнадцатом веке. Или в сериале про английских аристократов, где все сидят с прямыми спинами и разговаривают о погоде.

Я надела джинсы и свитер. Простой, серый, без надписей. Волосы распустила - они высохли, но пахли мылом, а не моим шампунем. Посмотрела в зеркало. Бледная, круги под глазами, губы обветренные. Ну и ладно. Не на бал иду.

Спустилась ровно в семь. Ни минутой раньше, ни минутой позже. Потому что опоздать - значит нарваться на взгляд Инессы Станиславовны, а прийти раньше - значит сидеть одной за огромным столом и чувствовать себя ещё более нелепо, чем обычно.

Столовая. Она тут была отдельная. Не кухня, где нормальные люди едят, а именно столовая - длинный стол из тёмного дерева, стулья с высокими спинками, люстра, свечи в подсвечниках. Свечи, на секундочку. К ужину. В обычный вторник.

Инесса Станиславовна уже сидела на своём месте - во главе стола. Ну, формально глава стола - это место отца, но фактически... фактически всё в этом доме принадлежало ей. Она сидела прямая, как струна, в шёлковой блузке цвета пыльной розы, с идеальным каре, с тонкой ниткой жемчуга на шее. Красивая женщина. Холодная красота - как витрина ювелирного магазина: смотришь и понимаешь, что дорого, но прикасаться не хочется.

Она подняла на меня глаза. Скользнула взглядом - сверху вниз, быстро, привычно. Джинсы. Свитер. Лохматые волосы. Я прям видела, как в её голове загорается красная лампочка: «не соответствует стандартам». Но она ничего не сказала. Просто поджала губы. Еле заметно, на миллиметр. У Инессы Станиславовны вся мимика была на миллиметры - и каждый миллиметр бил точно в цель.

- Добрый вечер, - сказала я.

- Добрый, - ответила она. Тоном, в котором ничего доброго не было.

Николь влетела через минуту. Переоделась в шёлковый домашний костюм - персиковый, явно не из масс-маркета. Волосы собраны в небрежный пучок, который наверняка занял минут пятнадцать. На лице - лёгкий макияж. К ужину. Дома. В обычный вторник.

Она села напротив меня. Посмотрела - быстро, колко. Как будто проверила, что я всё ещё тут. Убедилась. Скривилась.

- Мам, я заказала того флориста на день рождения, - сказала она, доставая телефон. - Помнишь, который делал оформление Даше Ковалёвой? Он свободен на двадцатое.

- Отлично, - Инесса Станиславовна чуть оживилась. День рождения Николь - это было то немногое, что вызывало на её лице что-то помимо вежливого холода. - А площадка?

- «Белый сад». Забронировала ещё в прошлом месяце. На сто пятьдесят человек.

Сто пятьдесят человек. На день рождения. Мой прошлый день рождения мы отмечали у бабушки - пирог с вишней, Наташка, Никита, Лёха, ещё пара ребят. Человек семь. И это был лучший день рождения в моей жизни.

Отец вошёл последним. Сел на своё место, достал телефон, положил рядом с тарелкой экраном вверх. Он всегда так делал - телефон лежал рядом, как третья рука. Мало ли кто позвонит. Мало ли что случится. Кандидат на посту - двадцать четыре часа в сутки.

Домработница - тихая женщина лет пятидесяти, которую я видела каждый день, но чьего имени до сих пор не знала — расставила тарелки. Какой-то крем-суп, рыба с овощами, зелень. Всё красивое, идеально сервированное. Еда, которая выглядела как картинка из журнала и по вкусу была такой же - красивой, правильной и абсолютно безвкусной. Я скучала по бабушкиным пирогам до физической боли.

Николь продолжала обсуждать день рождения, листая что-то в телефоне.

- Диджей - тот же, что у Лизы был на новогодней? Он, правда, берёт дорого...

- Деньги не вопрос, - отмахнулась Инесса Станиславовна. - Главное, чтобы всё было на уровне. Кого ты пригласила?

- Ну, всех наших, плюс ребята из параллели, плюс Гордей и его компания... и Алекс, конечно.

При имени Алекса что-то в воздухе изменилось. Или мне показалось. Николь произнесла его чуть по-другому - мягче, небрежнее, как бы между делом. Но Инесса Станиславовна уловила мгновенно. Как радар.

- Кстати, об Алексе, - она опустила ложку. Промокнула губы салфеткой. - Ты уже начала с ним встречаться?

Николь замерла.

- Мам...

- Я серьёзно, Николь. Это важно. Для отца ваш союз стал бы настоящим прорывом. Семья Севериных - это уровень. Это связи, это поддержка, это...

- Мам, хватит, - Николь дёрнулась. Голос стал острым, нервным. Глаза метнулись в мою сторону - быстро, испуганно. - Не при посторонних же.

Посторонних. Это про меня.

Инесса Станиславовна проследила за взглядом дочери и посмотрела на меня. С некоторым удивлением, как будто на секунду реально забыла, что я тут. Что я вообще существую. За этим столом, в этом доме, в этой жизни.

- Алиса, - сказала она ровным голосом. - Если ты доела, можешь идти в свою комнату.

Я посмотрела на свою тарелку. Суп - нетронутый. Рыба - нетронутая. Я не съела ни кусочка. Аппетит пропал где-то между «посторонними» и «союзом с Севериными».

Что-то поднялось внутри. Не обида - нет, к обиде я уже начала привыкать. Злость. Тихая, горькая, непривычная. Я не злой человек. Я вообще не из тех, кто огрызается. Бабушка воспитала меня вежливой, спокойной, терпеливой. Но даже у вежливых и терпеливых есть предел.

- Да, - сказала я и начала вставать. - Не слишком-то я и хочу тут оставаться.

Инесса Станиславовна приоткрыла рот. Еле заметно, на миллиметр. Для неё это было то же самое, что у нормального человека - уронить челюсть. Она не привыкла. К ней так не разговаривали. Тут так не разговаривали. В этом доме все ходили по струнке, взвешивали каждое слово, и уж точно никто - никто - не позволял себе дерзить Инессе Станиславовне Майской.

А я позволила.

И сама от себя офигела, если честно.

Глава девятая

- Алиса, - голос отца. Я даже не заметила, что он оторвался от телефона. - Сядь обратно.

Я посмотрела на него. Он смотрел на меня. Не строго, не злобно - но твёрдо. Серые глаза - мои глаза - не мигали.

- Ты ничего не ела, - сказал он. Тихо, но так, что спорить не хотелось.

- Я не голодная.

- Сядь.

Одно слово. Не крик, не приказ - просто «сядь». Но с такой интонацией, с такой тяжестью, что ноги согнулись сами.

Я села.

- Дорогой, - начала Инесса Станиславовна, и в слове «дорогой» прозвенел металл. - Если девочка не хочет ужинать...

- Она поест, - сказал отец. - С нами. За столом.

Инесса Станиславовна посмотрела на него. Он посмотрел на неё. Что-то произошло между ними - быстро, молча, без единого слова. Целый разговор в двух взглядах. Она выпрямилась. Поджала губы. Повернулась к своей тарелке.

- Как скажешь, - произнесла она. Сухо. Ледяным тоном.

Николь сидела напротив и сверлила меня глазами. Если раньше в её взгляде была ненависть, то теперь - ненависть в кубе. Потому что отец встал на мою сторону. При матери. При ней. Он сказал «она поест с нами» - и этим, сам того не понимая, провёл черту. Мелкую, тонкую, но - черту. Алиса - не гостья, которую можно выгнать из-за стола. Алиса - часть этого ужина.

Николь этого ему не простит. И мне - тем более.

Я ела. Молча, опустив глаза. Каждый кусок стоял поперёк горла, но я ела, потому что он попросил. Нет - не попросил. Велел. Но в этом «велел» было что-то, от чего у меня щипало в носу. Что-то, похожее на заботу. Или на её тень. Или на воспоминание о ней.

Николь и Инесса Станиславовна разговаривали между собой - про день рождения, про гостей, про платье, которое Николь заказала из Милана. Меня не существовало. Я сидела за столом, как привидение - слышала, видела, но для них была прозрачной.

Отец доел первым. Посмотрел на меня - снова тем взглядом, который я не могла разобрать. Кивнул. Встал. Ушёл в кабинет.

Через минуту я тоже встала. Тихо сказала «спасибо» - непонятно кому - и ушла наверх.

В комнате было тихо. Большая кровать, мягкий свет, тяжёлые шторы. Чужая красивая комната, которая так и не стала моей.

Я упала на кровать, уткнулась лицом в подушку и лежала так минуту. Просто лежала и дышала. Потом перевернулась на спину, достала телефон.

Написала Наташке: «Выжила. Еле-еле. Расскажу завтра, сейчас нет сил.»

Наташка прислала сердечко и голосовое: «Спи, Майская. Люблю тебя. Всё будет хорошо.» Я прослушала два раза. На третий не стала - побоялась заплакать.

Потом написала Никите. Короткое: «Привет. Тут весело.» Он ответил через минуту: «Весело - это сарказм?» Я отправила смайлик. Он отправил сердечко. Красное. Одно. Как всегда.

Я смотрела на это сердечко и ничего не чувствовала. Ну, то есть - чувствовала, но не то, что должна была. Не то, что отзывалось раньше - когда от каждого его сообщения подпрыгивало сердце и хотелось улыбаться как дура. Сейчас я смотрела на красное сердечко и думала: ты далеко, Никита. Очень далеко. А тут - тут всё другое. И я, кажется, тоже становлюсь другой.

Пальцы сами открыли нельзяграм. Сами набрали в поиске: Алекс Северин.

Нашла сразу. Первая же ссылка. Аватарка - чёрно-белая, он в профиль, скулы, тень на лице. Стильно, как всё у него. Подписчиков - двенадцать тысяч. Подписок - семьдесят три. Он явно не из тех, кто подписывается в ответ.

Я нажала на профиль.

И пропала.

Фотографий было немного - он не из тех, кто выкладывает каждый завтрак. Но каждая - как кадр из фильма. Вот он на яхте - загорелый, в солнечных очках, ветер треплет волосы. Белые шорты, на запястье - те самые часы. За спиной - море, яркое, бирюзовое. Он не смотрит в камеру, смотрит куда-то в сторону, и от этого фотка выглядит так, будто её сделали случайно, хотя мы все знаем, что «случайно» - это двадцать дублей и правильный свет.

Следующая - он за рулём. Руль дорогой машины, рука лежит сверху - расслабленно, небрежно. На запястье - кожаный браслет, которого я раньше не видела. Лицо в полутени. Глаза - зелёные, даже через фильтр видно, какие зелёные. Лёгкая усмешка. Подпись: ничего. Ни слова. Только геолокация - Монте-Карло.

Ещё одна. Он с Гордеем - тем самым, со светлыми волосами. Стоят на фоне какого-то здания, оба в костюмах. Видимо, какое-то мероприятие. Гордей улыбается в камеру, Алекс - нет. Смотрит чуть мимо, чуть в сторону, с тем самым выражением, которое я уже начинала узнавать: мне скучно, но я тут.

Спортивные фотки. Он в боксёрских перчатках - мокрый от пота, без футболки, и... ладно. Ладно. Я задержалась на этой фотке дольше, чем следовало. Намного дольше. Золотистая кожа, прорисованный пресс, широкие плечи, мышцы на руках, напряжённые, рельефные. Он смотрел прямо в камеру, и во взгляде было что-то... хищное. Тёмное. Такое, от чего у меня перехватило дыхание.

Так. Листаем дальше. Листаем.

Фотка с какой-то девчонкой. Красивая, рыжая, яркая. Она обнимает его за шею и смеётся. Он - не обнимает. Руки в карманах. Смотрит в камеру с лёгкой усмешкой. Не с ней, не для неё - мимо. Как будто ему всё равно, что она рядом. Под фоткой комментарии: «какая красивая пара 😍», «северин опять 🔥», «она его не стоит». Кто она - непонятно. На других фотках её нет.

Я скролила дальше, и ещё, и ещё, и в какой-то момент поняла, что лежу на животе, болтаю ногами в воздухе и залипаю в его нельзяграм уже двадцать минут. Как маленькая. Как фанатка. Как... как Николь. Боже. Я превращаюсь в Николь.

Мысль была настолько ужасающей, что я чуть не выронила телефон.

Ладно. Ладно, Майская. Успокойся.

Я зашла в его музыку - он указал плейлист в шапке профиля. Спотифай. Открыла.

Плейлист назывался «///» - три слэша, без названия. Конечно. У него даже плейлист был загадочный.

Я нажала на первый трек. В уши полился голос - низкий, хриплый, английский. Что-то медленное, тяжёлое, с глухим басом и электронными переливами. Не попса. Не то, что слушали у нас в Зареченске. Что-то другое - тёмное, глубокое, затягивающее. Как он сам.

Глава десятая

Утро началось с сообщения от Луны:

«Эй, Алиса из Страны Чудес. Готова к новому дню в нашем дурдоме?»

Я усмехнулась. Написала: «Нет.» Луна прислала череп и сердечко. Ёмко.

В школу я пришла рано - специально, чтобы коридоры были ещё пустыми. Шла быстро, опустив голову, рюкзак на обоих плечах, волосы распущены, очки на носу. Невидимка. Призрак. Меня нет.

Не помогло.

Первый урок - история. Я зашла в кабинет и сразу увидела на своей парте - той самой, последней - лист бумаги. Формат А4, аккуратно положен по центру. Я подошла, взяла.

Распечатанная фотография коровы. В коровьи глаза криво вклеено моё лицо - видимо, вырезали из того самого снимка, который Алекс удалил из чата. Кто-то успел сохранить. Подпись маркером, крупно: «МУ-У-У, Я АЛИСА ИЗ ДЕРЕВНИ».

Я стояла и смотрела на эту бумажку. Руки не дрожали. Не потому что мне было всё равно - нет. Просто руки уже устали дрожать. За вчерашний день я, кажется, исчерпала годовой лимит на дрожь, слёзы и красные щёки.

Смяла листок. Засунула в рюкзак. Села.

За соседними партами уже сидели одноклассники. Кто-то хихикнул. Кто-то шепнул «видела?». Кто-то снимал на телефон.

Ладно. Ладно.

На перемене после истории я шла по коридору к следующему кабинету. Коридор был полный, народ толкался, гудел, смеялся. И тут прямо передо мной - как из-под земли - выросла одна из миньонов Николь. Высокая, с каре, с идеальными бровями. Кажется, её звали Мира.

- О, Деревня! - сказала она громко. Так, чтобы слышали все вокруг. - Слушай, у меня к тебе вопрос. А у вас там, в деревне, есть туалеты? Или вы в огороде ходите?

Смех вокруг. Несколько человек остановились, достали телефоны. Контент.

- Потому что я слышала, что от тебя пахнет, - продолжила Мира, наморщив нос. - Прям реально. Коровами пахнет. Ты моешься вообще?

Смех громче. Кто-то свистнул.

Я стояла и молчала. Что тут скажешь? Что ответить? Любое слово - и будет хуже. Промолчать - и будет хуже. Заплакать - и будет хуже. Варианта, при котором будет лучше, не существовало.

И тут за моей спиной раздался голос. Низкий, спокойный, ленивый.

- Мира.

Одно слово. Даже не громкое. Но коридор притих мгновенно. Как по щелчку. Как будто кто-то нажал кнопку «тише» на пульте.

Я обернулась.

Алекс стоял в трёх шагах от меня. Руки в карманах, плечо привалено к стене, как будто он тут просто мимо проходил и решил остановиться от нечего делать. Рубашка расстёгнута сверху, рукава закатаны, галстук болтается. Он смотрел наМиру. Не на меня - на Миру. И от его взгляда она побелела.

- Ч-что? - пролепетала она. И это «ч-что» было прекрасно, потому что минуту назад она была такой уверенной, такой наглой, а сейчас - заикалась. Как я вчера, перед классом. Ирония.

Алекс не ответил. Он вообще ничего не сказал. Просто смотрел. Молча. Несколько секунд. Зелёные глаза - холодные, тяжёлые, абсолютно безэмоциональные. Как у змеи. Или нет - змеи хоть моргают.

Мира попятилась. Буквально - отступила на шаг. Потом ещё на один.

- Я просто шутила, - выдавила она. Голос сел. - Это просто прикол...

Алекс чуть наклонил голову. Совсем немного. И Мира развернулась и ушла. Быстро, почти бегом, стуча каблучками по мраморному полу. Толпа расступилась перед ней, как вода.

Всё. Никаких слов. Никаких угроз. Просто - взгляд. И всё.

Он посмотрел на меня. Мельком, на полсекунды. Ничего не сказал. Оттолкнулся от стены и пошёл дальше по коридору. Гордей, который ждал его чуть впереди, хлопнул его по плечу и что-то спросил. Алекс усмехнулся, ответил, и они ушли. Как будто ничего не произошло. Как будто он не разогнал толпу одним взглядом.

Я стояла в пустеющем коридоре и чувствовала, как сердце колотится. Не от страха. От чего-то другого. Он снова помог. Опять. Молча, мимоходом, не дав себе труда даже объяснить зачем.

Кубик Рубика. Ни одна сторона не складывается.

Следующие два урока прошли относительно спокойно - если не считать шёпота за спиной и записки, которая прилетела мне на парту на химии: «Деревня + Призрак = зоопарк 🐄👻». Я смяла и выбросила. Луна, сидевшая рядом, покосилась и сжала губы, но ничего не сказала. Мы обе учились не реагировать. Или делать вид, что не реагируем.

На большой перемене я пошла в туалет. Одна. Луна убежала к биологичке - что-то узнать про олимпиаду. А я просто хотела умыться и выдохнуть. Пять минут тишины. Больше не прошу.

Туалет в этой школе был, конечно, не туалет, а спа-зона - мраморные раковины, зеркала в рамах, живые цветы, даже крем для рук стоял. Я вошла, подошла к раковине, включила воду, плеснула на лицо...

Дверь хлопнула за моей спиной.

Я выпрямилась и посмотрела в зеркало. И увидела.

Николь. Мира. И ещё две - одну я узнала, вторую нет. Четверо. Стоят между мной и дверью. Николь - впереди, подружки - полукругом за ней. Как стая. Именно стая - в их лицах было что-то такое, волчье, хищное, от чего у меня внутри всё похолодело.

Николь улыбалась. Медленно, широко. Но глаза - глаза не улыбались.

- Ну привет, сестрёнка, - сказала она. Тихо, ласково, и от этой ласки стало страшно. - Нам надо поговорить.

- Мне не о чем с тобой разговаривать, - сказала я. Голос не дрогнул. Маленькое чудо.

- А вот мне - есть, - Николь сделала шаг. Ещё один. Она была близко, слишком близко. Я чувствовала запах её духов - сладкий, тяжёлый. - Ты что-то себе возомнила, Деревня. Ты что-то такое себе в голову вбила - и я хочу, чтобы ты это оттуда вытряхнула. Быстро.

- Я ничего себе не...

- Заткнись, - бросила Мира. Резко, зло. - Тебя не спрашивали.

- Ты, - Николь ткнула пальцем мне в грудь. Больно, жёстко. - Ты - никто. Ты - ошибка. Ты - мусор, который мой отец притащил в наш дом, потому что его заставили. Тебя тут не хотят. Тебя тут не ждали. И если ты думаешь, что можешь прийти сюда и забрать то, что моё - ты ошибаешься.

- Я ничего твоего не...

- Алекс, - она произнесла это имя как удар. - Алекс Северин. Ты думаешь, он на тебя запал? Ты серьёзно? Ты - для него? - она засмеялась. Коротко, зло. - Ты жалкая деревенская клуша, которая ходит в очках, заикается перед классом и падает на ровном месте. Ты ему в подмётки не годишься. Он с тобой играет. Развлекается. Потому что ему скучно. А когда надоест - выбросит, как использованную салфетку. И ты вернёшься на свою последнюю парту, одна, и будешь сидеть там и выть.

Глава одиннадцатая

Рванулась. Со всей силы. Волосы затрещали, но я вырвалась - оттолкнула её, оттолкнула Миру, метнулась к двери. Николь попыталась перехватить - её ногти царапнули мне шею - но я была быстрее. Распахнула дверь и вылетела в коридор.

И врезалась в кого-то.

Руки - большие, твёрдые - поймали меня за плечи. Удержали. Я подняла глаза, задыхаясь, с горящим лицом, с растрёпанными волосами.

Алекс.

Он стоял и смотрел на меня. На мои щёки - красные, горящие, с отпечатками ладоней. На царапину на шее. На разбитые очки, которых не было на лице. На мои глаза - в слезах, дикие.

Его лицо изменилось. Я видела это - медленно, как в замедленной съёмке. Улыбка исчезла. Насмешка исчезла. Всё исчезло, и осталось что-то другое - тёмное, жёсткое, опасное. Глаза потемнели - из яркого зелёного стали болотными, тяжёлыми. Челюсть сжалась. Скулы заострились.

Он убрал руки с моих плеч. Медленно. И посмотрел мимо меня - в дверь туалета, где стояли Николь и её подружки. Застывшие. Побледневшие.

Он не сказал ни слова. Опять. Просто посмотрел. Но от этого взгляда Мира буквально вжалась в стену. Та, которую я не знала, спряталась за Николь. Даже Николь - Николь, которая минуту назад била меня по лицу - отступила на шаг.

Алекс стоял. Молча. Секунду. Две. Три. Вечность.

А потом чуть повернул голову в сторону коридора - еле заметно, на миллиметр. Типа: уходите. Сейчас.

Они ушли. Николь - последней, с каменным лицом, не оглядываясь. Подружки - бегом, стуча каблуками.

Алекс посмотрел на меня. Достал из кармана платок - белый, тканевый, кто вообще в наше время носит тканевые платки? - и протянул мне. Молча.

Я взяла. Прижала к горящей щеке. Ткань была мягкая и пахла его парфюмом.

- Спасибо, - прошептала я.

Он смотрел на царапину у меня на шее. Долго. И что-то в его глазах... я не могла понять что. Но мне стало страшно. Не за себя - за Николь. Потому что в этих зелёных глазах не было ничего человеческого. Только холод. Арктический, непроницаемый холод.

Потом он моргнул. Отвернулся. И ушёл. Без единого слова.

А я стояла в коридоре с его платком в руке и думала: что ты такое, Алекс Северин?

После уроков я думала, что всё кончилось. На сегодня - точно кончилось.

Я ошиблась.

Они нашли меня у раздевалки. Не Николь - Николь, видимо, после встречи с Алексом решила действовать чужими руками. Мира. И ещё двое - те, из туалета, плюс ещё одна, новенькая в их стае.

Четверо. Я - одна. Раздевалка пустая, урок физкультуры у младших, все ушли в зал.

Мира встала передо мной. Близко. Скрестила руки.

- Не думай, что Северин вечно будет за тебя вступаться, - сказала она. Голос - ровный, деловой, как на совещании. - Ему это надоест. Через неделю. Может, раньше. Он так делает - поиграет и бросит. Спроси кого хочешь.

- Мне всё равно, - сказала я.

- Тебе не всё равно. Видно же. Ты на него пялишься. Ты краснеешь, когда он рядом. Ты его сталкеришь в инсте - да-да, мы видели, ты лайкнула старую фотку и тут же убрала лайк, но нотификейшн-то пришёл.

У меня провалилось сердце. Лайк. Я случайно... вчера, когда листала... палец скользнул... я тут же убрала... но...

О нет.

Мира увидела мою реакцию и усмехнулась.

- Жалкая, - сказала вторая, та, что дёргала за волосы. - Прям жалкая.

- Он тебе не пара, Деревня, - третья. - Ты вообще ни для кого тут не пара. Езжай к себе, пои коров и не позорься.

- Мне. Всё. Равно, - повторила я. Сквозь зубы. Громче.

- Вот когда Алекс от тебя отвернётся - а он отвернётся - вот тогда посмотрим, как тебе всё равно, - Кира наклонилась ближе. - Ты будешь одна. Совсем одна. И никто...

И тут что-то во мне лопнуло.

Вот прям - лопнуло. Как перетянутая струна. Как верёвка, которую тянули-тянули, и она - щёлк. Всё. Два дня - два дня непрерывного буллинга, унижений, молока, подножек, записок, «деревни», фотографий с коровой, ударов по лицу, - и я больше не могла. Физически не могла молчать.

- ДА МНЕ НЕ НУЖЕН ВАШ СЕВЕРИН! - заорала я. На весь коридор. На всю раздевалку. На всю школу. - ВЫ ЧТО, НЕ СЛЫШИТЕ?! НЕ НУЖЕН! У МЕНЯ ПАРЕНЬ ЕСТЬ! И Я ЕГО ЛЮБЛЮ! ОТВАЛИТЕ ВЫ УЖЕ ОТ МЕНЯ С ВАШИМ АЛЕКСОМ! НИКОГДА БЫ ЕГО НЕ ВИДЕТЬ! И ВАС ВМЕСТЕ С НИМ!

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина. Как после взрыва.

Мира стояла с открытым ртом. Остальные - тоже. Я задыхалась, грудь ходила ходуном, в глазах плыло от ярости и слёз, которые я так и не выпустила.

И тут я почувствовала это. Ощущение. Тяжёлое, давящее, как чужой взгляд в спину. Как тень, которая упала на тебя, хотя солнца нет.

Я медленно обернулась.

Алекс стоял в дверях раздевалки. Плечо привалено к косяку. Руки в карманах. И смотрел на меня.

Он всё слышал.

Каждое слово. «Не нужен ваш Северин». «Никогда бы его не видеть». Всё.

Лицо - абсолютно неподвижное. Ни тени эмоции. Ни усмешки, ни злости, ни удивления. Маска. Идеальная, непроницаемая маска, за которой - что? Я не знала. И от этого незнания мне стало страшнее, чем от четырёх девчонок.

Он медленно перевёл взгляд с меня на Миру. Потом на остальных. Ничего не сказал. Не нужно было. Они развернулись и ушли - быстро, молча, не оглядываясь.

Мы остались вдвоём.

Я стояла и смотрела на него. Он стоял и смотрел на меня. И между нами было что-то - невидимое, ледяное, острое, - чего минуту назад не было.

- Алекс, - начала я. Голос дрогнул. - Я не...

Он чуть дёрнул уголком губ. Не улыбка. Не усмешка. Что-то другое. Что-то, от чего мне стало холодно.

- Никогда бы не видеть, значит, - сказал он. Тихо. Спокойно. Ровно. И в каждом слове - лёд.

- Я не это имела в виду, я просто...

- Всё нормально, - перебил он. И улыбнулся. Вот теперь - улыбнулся. Но это была не та улыбка, которую я видела вчера на крыше. Не та, от которой у меня сбивалось дыхание. Это была другая. Холодная. Острая. Опасная.

Глава двенадцатая

Прошла неделя.

Семь дней, которые тянулись как семь месяцев. Но кое-что изменилось - от меня отстали. Не совсем, «деревня» по-прежнему летело в спину, в чатах мелькали тупые мемы, кто-то хихикал, когда я проходила мимо. Но бить перестали. Молоко не лили. Подножки не ставили. Почему - я точно не знала. Может, надоело. Может, нашли другое развлечение.

А может, дело было в Марке Давыдове, который теперь сидел рядом со мной.

Но обо всём по порядку.

Тот вечер - после раздевалки - я провела с его платком.

Сначала просто держала в руках. Сидела на кровати, мяла ткань пальцами и смотрела в стену. Потом - и вот тут начинается то, о чём я никому не расскажу, даже Наташке, даже под пытками - поднесла к лицу. И вдохнула. Глубоко.

Его парфюм. Тёплый, терпкий, с чем-то древесным и чуть горьковатым. Тот самый запах, который я чувствовала, когда сидела на нём на лестнице. Когда его руки лежали на моих бёдрах. Когда его глаза были в сантиметрах от моих.

Я вдохнула ещё раз. И ещё. И ещё. Прижала платок к щеке, провела пальцами по ткани. Гладкая, мягкая. Белая. Его. Он держал это в руках. Он протянул это мне.

Я пролежала так, наверное, минут двадцать. Может, больше. Лежала, дышала его запахом и чувствовала, как внутри разливается что-то тёплое, тягучее, от чего хотелось одновременно смеяться и плакать.

Потом спохватилась. Встала. Постирала платок в раковине - руками, аккуратно, с мылом. Повесила сушиться на спинку стула. Через час сняла, проверила - сухой. И пошла искать утюг.

Утюг нашёлся в гардеробной - маленький, дорожный, явно Инессин. Я принесла его в комнату, разложила платок на столе, расправила каждую складочку. Включила утюг. Провела по ткани - медленно, осторожно, как будто это было что-то хрупкое и бесценное.

И именно в этот момент дверь моей комнаты открылась.

Инесса Станиславовна. Стояла на пороге и смотрела. На меня. На утюг. На белый мужской платок, который я гладила с таким выражением лица, как будто пишу любовное письмо.

Её взгляд. Ледяной, презрительный, с каплей брезгливого удивления. Как будто она застала меня за чем-то неприличным. Ничего не сказала - просто посмотрела, развернулась и ушла. Каблуки простучали по коридору.

Я стояла с утюгом в руке и мечтала провалиться сквозь все три этажа этого дома.

Потом сложила платок. Аккуратно, уголок к уголку. Положила на тумбочку. Легла в кровать, уставилась в потолок.

И начала репетировать.

«Алекс, я хотела объяснить. То, что я сказала в раздевалке - это не то, что я думаю. Они на меня накинулись, их было четверо, они били меня по лицу, и я ляпнула первое, что пришло в голову, лишь бы они отстали. Я не это имела в виду. Совсем не это.»

Нормально. Ровно. Он поймёт. Он умный, адекватный - он не мог не понять, что я сказала это от отчаяния, а не потому что так думаю.

Он поймёт.

И тут - тут мысль, которая пряталась весь вечер, вылезла на поверхность. Бесстыжая, горячая, ослепительная.

А что, если я ему нравлюсь?

Не просто так же он всё это делал. Сел рядом - на свою парту, куда никого не пускал. Подсказал на литературе. Удалил фотку из чата. Пришёл на крышу. Разогнал девок одним взглядом, не произнеся ни слова. Протянул платок. Смотрел на царапину на моей шее так, будто... будто это его царапина. Его боль. Не моя.

Это же не скука. Не развлечение. Это - что-то. Что-то настоящее.

Я ему нравлюсь.

Кровь бросилась в лицо. Щёки загорелись, сердце подпрыгнуло и застучало - быстро, гулко, на всю комнату. В животе закрутилась спираль - тугая, горячая, головокружительная. Перед глазами вспыхнуло: лестница, его ладони на моих бёдрах, горячие даже через ткань юбки. Зелёные глаза в сантиметрах от моего лица.

Я нравлюсь Алексу Северину.

Перевернулась на живот, уткнулась в подушку. Сердце колотилось так, что подушка вибрировала. Спираль в животе не раскручивалась. Щёки не остывали. И мысль - горячая, запретная -— не уходила. Разрасталась, заполняла всё пространство.

Он поймёт. Я объясню - и он поймёт. Потому что я ему нравлюсь. А он мне... так. Стоп. Рано. Рано, Майская.

С этим я и уснула. Впервые за все эти дни - спокойно. Почти счастливо.

Утром встала с лёгкостью, которой не было целую вечность. Оделась, причесалась, даже чуть подкрасила ресницы - новой тушью, которую привезла с собой и ни разу не доставала. Посмотрела в зеркало. Ничего так. Даже хорошо. Наташка сказала бы «Майская, ты бомба». Никита бы прислал сердечки.

В кармане рюкзака - платок. В голове - слова. В груди - тепло.

Шла в школу и улыбалась. Впервые за всё время - улыбалась.

В класс пришла рано. Села за нашу парту - последнюю, у окна. Достала тетрадку, ручку. Разложила аккуратно. Поправила волосы. Убрала за ухо. Снова поправила. Дышала ровно. Ну, пыталась.

Класс заполнялся. Николь с подружками влетели шумной стайкой, уселись, уткнулись в телефоны. До меня долетало:

- Нет, ты это видела? Она серьёзно это выложила? Кринж... - А вот это глянь, это же Дима из одиннадцатого... - Фу, он же страшный! - Зато папа у него... - Ахахаха, ну ты даёшь...

Я не слушала. Я смотрела на дверь. Тихонько, краем глаза, стараясь не палиться. Сердце стучало ровно, но чуть быстрее обычного. Ладони были влажными. Я вытерла их о юбку.

Вошла англичанка Марина Андреевна. Высокая, в очках, с короткой стрижкой.

- Доброе утро. Открываем учебники, страница сорок семь...

Я смотрела на дверь. Ну, где же он. Ну, давай.

Минута. Две. Марина Андреевна начала объяснять тему. Я не слышала ни слова. Смотрела на дверь.

И дверь распахнулась.

Алекс.

Он стоял в проёме - руки в карманах, рубашка расстёгнута сверху, галстук приспущен. Тёмные волосы, небрежно упавшие на лоб. И улыбка - та самая, ленивая, обезоруживающая - обращённая к учительнице.

Я засмотрелась. Не смогла не засмотреться. На точёные скулы, на линию челюсти, на тёмные ресницы, на золотистую кожу. На то, как он стоял - расслабленно, уверенно, как будто весь мир подождёт. Красивый. Невозможно, нечестно, возмутительно красивый.