Абсолют

Глава 1: Браслеты

Вам знакомо чувство, когда сознание ускользает, словно песок сквозь пальцы? Тот леденящий страх, что охватывает вас, когда мир растворяется в холодной тьме, оставляя лишь беспомощность и пустоту. Это не просто отсутствие света или звука — это глобальное *ничто*, где нет ни мыслей, ни времени, ни самого себя. Если вы когда-либо теряли сознание или погружались в глубокий наркоз, вы знаете, о чём я. Это словно стоять на краю бездонной пропасти, где любое движение — лишь иллюзия.

Иногда мне казалось, что я выныриваю из этой бездны. Лёгкая дрожь пробегала по телу, как будто кто-то встряхнул реальность. В ноздри бил спёртый запах — затхлый, тяжёлый, как в давно запертом помещении, где воздух забыл, что значит быть живым. Но эти мгновения были обманчивы: стоило мне ухватиться за них, как они ускользали, и я вновь падал в пустоту. Это напоминало утренний полусон, когда ты просыпаешься на миг — мир кажется реальным, но веки тяжелеют, и ты снова проваливаешься в небытие. Никаких желаний, никаких страхов, никакой боли. Только вездесущее *ничто*, обволакивающее, как густой туман.

Но вдруг — словно молния в ночи — всё стремительно менялось. Громкий, оглушительный скрежет разрывал тишину. Это был звук массивной двери, тяжёлой, словно выкованной из стали, скользящей по невидимым рельсам. Яркий свет хлынул в глаза, ослепляя, выжигая тьму. Первая мысль, хаотичная и острая, как осколок стекла: *что происходит?* Сердце заколотилось, реальность ворвалась в меня, возвращая ощущение тела, пространства и жизни. Я здесь. Я снова тут.

Два тёмных силуэта возникли из слепящего света, словно вырванные из кошмара. Их движения были резкими, отточенными, как у хищников, знающих свою добычу. Они подхватили парня под руки, с силой, от которой кости заныли, и рывком выволокли его из тесной, душной комнатки. Холод ударил мгновенно, как пощёчина. Под ногами захрустел снег — настоящий, колючий, не тот, что снится в лихорадочных грёзах. Ладонь сжалась, и комок снега, попавший на кожу, растаял, оставив влажный, след. Это не сон. Это реальность, и она была беспощадной.

Сквозь пелену, всё ещё застилавшую глаза, начали проступать детали, каждая из которых будоражила сознание. На запястьях блестели чёрные, как смола, наручники. Темная одежда на теле — грубая, напоминающая военную форму, но без знаков отличия, без лишних деталей, только утилитарная простота. Лица новых друзей были скрыты под масками, напоминающими респираторы, глаза закрыты защитными очками, а тело спрятано под накидкой, сродни дождевику, и это делало их ещё более чужими, почти нечеловеческими. Артём моргнул, пытаясь разглядеть больше, но мир вокруг казался размытым, словно кто-то стёр его края.

Внезапно резкая, но знакомая боль пронзила спину. Удар — жгучий, хлёсткий, ну конечно же, дубина из резины, ощутив однажды, ни с чем не спутаешь. Артём пошатнулся, едва удержавшись на ногах.

— М-да, вот так задачка, — Артём попытался усмехнуться, но голос дрогнул.

— Одно ясно, юнец: за людей нас тут не считают, — но чуйка подсказывает, что это только начало долгого пути.

Николай упёрся лбом в стену. Он-то хоть пожил, повидал мир, а этот парень — совсем молодой, ему бы ещё жить да жить. От этой мысли стало горько. Артём, заметив его настроение, подошёл и осторожно положил руку ему на плечо.

— Ничего, дядь Коль, прорвёмся. Человек — тварь живучая, ко всему привыкает!

Николай поднял взгляд, и в его глазах мелькнула благодарность. На душе потеплело. Он, старший, опытный, должен был поддерживать парня, а вместо этого раскис, как тряпка.

— Я тут подумал, дядь, — Артём понизил голос, — если мы с тобой и правда одарённые, значит, они научились блокировать наш дар. Надо понять, как это работает. Наши способности ещё точно пригодятся.

В железной двери щёлкнуло, и открылось маленькое окошко размером с лист бумаги. Громкий голос рявкнул:

— Руки сюда, живо!

Николай подошёл первым, и, к его удивлению, с него сняли наручники. Тот же грубый голос снова заорал:

— Второй, быстрее! Вам тут не пансионат!

Окошко с лязгом захлопнулось.

— Какое облегчение, — выдохнул Артём, потирая запястья.

— Да уж, браслетики эти — тяжкая ноша, — поддержал его Николай, растирая руки.

Спустя несколько минут дверь снова щёлкнула, но на этот раз открылась полностью. В камеру ввалились четверо — словно к себе домой, в чёрных тюремных робах с красными полосками вместо серых. Не охрана, а заключённые, но с наглыми ухмылками и уверенностью во взглядах. В тесной камере стало ещё теснее. Один, лысый, с глубоким шрамом через губу, хлопнул в ладоши и оскалился:

— О, новенькие! Давно мясо не отбивал, аж руки чешутся!

Артём вскочил, выставив руки вперёд.

— Эй, мужики, давайте сперва поговорим! Мы ж только приехали, чего сразу драться?

Его не слушали. Здоровяк, в полтора раза выше обычного человека, занял позицию у двери — видимо, стоял на шухере, следил чтобы никто не позвал охрану. Лысый, чьи правая и левая руки покрылись блестящим металлом, шагнул ближе и начал молотить. Удары сыпались, как град: в живот, по печени, в лицо. Кулак врезался в скулу, кровь брызнула из разбитой губы, второй удар в солнечное сплетение вышиб воздух из лёгких. Артём замахнулся в ответ, но его руку обмотал гибкий жгут, тянувшийся от другого зэка.

— Бесполезно, малыш, сегодня явно не твой день, — хихикнул тот с зловещей улыбкой, будто резиновый.

— Слышь, выродок, заткни пасть! — прорычал лысый напарнику, добавляя ещё один хук в челюсть Артёма. — Ты на кого руку поднял, а, мясо?

Лысый напоминал бешеную псину, сорвавшуюся с цепи.

— Ну чего ты такой злой, лысая башка? — хмыкнул он, поворачиваясь. — Ладно, тут ещё одна игрушка есть.

Тощий парень не стал тратить силы на старика — просто щёлкнул тыльной стороной ладони, и голова деда мотнулась в сторону, в ушах загудело от силы удара. Потом пальцы удлинились, обвили Николая, как верёвки, и швырнули в стену. Старик рухнул, хрипя, но резиновый ублюдок не остановился — дёрнул его вверх, играя, будто марионеткой. Он хохотал, заставляя Николая бить самого себя: рука старика, подтянутая резиной, врезалась в его же лицо.

— Эй, гляньте, как дед выплясывает! — заорал он, кивая товарищам. — Давай, старик, ещё разок!

Четвёртый стоял у стены, скрестив руки. Его лицо не дрогнуло, будто он смотрел на дождь за окном. Ничем не примечательный парнишка, но взгляд его был как бездна, которая смотрит на тебя.

Артём, задыхаясь от ударов, прохрипел:

— Эй, оставьте деда в покое! Он вам ничего…

Лысый прервал его, вмазав металлическим кулаком в рёбра так, что кости затрещали.

— Заступник, да? — прорычал он, ухмыляясь. — Щас за двоих получишь!

Удары ускорились: в печень, в висок, в грудь — без пощады. Это больше походило на повара, который колотит отбивную.

«Резиновый» снова заорал:

— Смотрите, а этот ещё без штанишек сальто закрутить может!

Николай стонал, его лицо исказилось от боли и унижения, глаза блестели, будто вот-вот польются слёзы. Его тело дёргалось в хватке «резинового». Артём, с кровью, льющейся изо рта, несмотря на боль, твердил про себя: «Я выживу. Не сдохну тут, как крыса. Не сдохну!» Кровь текла из носа, один глаз заплывал, но он стиснул зубы, глядя на лысого сквозь мутную пелену.

— Смотрю, у тебя ещё силы вякать, — оскалился лысый. — Хорошо, я только размялся!

Он провёл руками по ногам, и они, как и руки, покрылись блестящим металлом.

— Если смотрел «300 спартанцев», точно оценишь!

Четвёртый, до того молчавший у стены, вдруг отлепился от бетона и шагнул вперёд. Его голос был ровным, холодным, без тени эмоции:

— Достаточно.

Лысый замер с занесённой ногой.

— Ну вот, весь кайф обломал, — пробурчал он.

«Резиновый» отпустил Николая, и старик рухнул на пол, тяжело дыша. Четвёртый подошёл ближе, глядя сверху вниз на избитых. Его глаза на миг засияли — не ярким светом, а тёмным, словно чёрная звезда.

— Ваши жизни теперь вам не принадлежат, — сказал он спокойно, будто зачитывал приговор. — Бросайте их. Нам пора возвращаться.

Лысый сплюнул на пол, недовольно буркнув:

— Да я только размялся!

— Чё, уже всё? — «резиновый» ухмыльнулся, но тут же сменил тон, глядя на четвёртого. — Босс, как всегда, добрый.

Уходя, он пнул Николая напоследок.

— Дед ещё бы поплясал, а?

Здоровяк молча открыл дверь. Четвёртый, не оборачиваясь, бросил:

— Хватит. Идём.

Он вышел, и троица, ворча, потащилась за ним, оставив Артёма и Николая в лужах крови на бетонном полу.