Абсолютная альтернатива 2

Псалом девятый

«У России есть только два союзника: ее армия и ее флот».

(Александр III)

______________________________

11 марта 1917 года.

Финский залив

Свинцовые волны Финского залива яростно бились о бронированные борта, их серые языки лизали клёпаные стальные пластины, оставляя на морозном металле соляные узоры. Каждый новый вал, поднимаясь из пучины, казался мрачнее предыдущего – тяжёлые, как судьба холодной и необъятной страны, они разбивались о корабельные обводы с глухим стуком, рассыпаясь мириадами ледяных брызг.

Над этой бурной стихией простиралось бездонное небо, чёрное, как смоль, усеянное бесчисленными точками звёзд и мрачным ликом Луны. Её бледный свет, мёртвенный и недобрый, не встречая препятствий в безоблачной выси, обрушивался вниз, заливая палубы и лица матросов призрачным сиянием и тенями.

На востоке, грязной струной, накрывающей линию горизонта, виделся Петроград. Город прятался в сизой дымке, подёрнутый низко стелющимися испарениями заводских труб и пожарищ. Оттуда, с берега, доносились глухие, неясные звуки – то ли гул толпы, то ли отдалённые винтовочные выстрелы. То ли бред и галлюцинации, начинающие сводить меня с ума от напряжения и бессоницы.

В обратной стороне, к закату, разворачивалась совсем другая картина. Перед взором моим, широко раздаваясь в сторону к северу и к югу, сверкая под лунным светом, развёртывался дивной лентой безбрежный водный путь. Он манил мой взгляд в суровый Финский залив и далее, к Балтийскому морю, где за свинцовою гладью стояли Хельсинки с его прибрежными гранитами, грозный Свеаборг, почти мифические для меня Аландские острова и далёкий шведский Стокгольм. Контраст был разительным. Там, на западе, воды оставались свободными ото льда Но перед нами, на востоке, ледяные поля уже сковывали поверхность, их белые, живые, дышащие морской свежестью торосы вздымались, как полевые редуты, преграждая нам путь в главную гавань России.

Я стоял на покатой палубе броненосца, ощущая под сапогами зыбкую, почти живую дрожь стального исполина. Доски, покрытые утренней испариной Балтики, блестели, отполированные десятками тысяч солёных брызг. Воздух был насыщен густым и влажным дыханием морского простора. Он обволакивал лицо освежающей пеленой, оседая на ресницах мельчайшими бриллиантовыми каплями, смешиваясь с утренним холодом, ещё не растопленным спрятавшимся за горизонтом солнцем. Внизу, у самого борта, слышалось грозное плескание волн.

Минуты текли одна за другой, ночь неумолимо сменялась рассветом и над моей головой, в постепенно светлеющем небе, степенно затухали последние мерцающие тусклые звезды Их умирающий свет смешивался с первыми робкими лучами солнца, ещё не показавшемся из бескрайней линии вод, но уже заявлявшем о своём праве. Эти лучи, создавали на поверхности морской глади причудливую игру бликов – то серебристых, то золотых, то вовсе немыслимого оттенка, который, казалось, существует лишь в этот волшебный миг перехода от тьмы ко свету.

Где-то за кормой, в дымке начинающегося рассвета, дерзко парили чайки. Они кружили над водой, описывая в воздухе сложные пируэты, то взмывая вверх, то камнем падая к самой поверхности, где волны лениво перекатывались, сверкая в первых лучах входящего в силу солнца.

Одна особенно смелая птица зависла прямо надо мной, раскинув крылья, бросая вызов встречному ветру. Ветер этот, становившийся все сильнее, играл с её перьями, заставляя то и дело корректировать курс, но птица, казалось, наслаждалась этой борьбой, летя вперёд, но в тоже время оставаясь на том же месте, сдвигаемая обратно порывом ветра. Она парила то выше, то ниже, то вдруг резко меняла направление, демонстрируя совершенное владение телом и воздушной стихией. Её пронзительные крики, то одинокие, то сливающиеся в хор с сородичами, одновременно чистые и резкие, как звук разбитого стекла – словно предупреждали меня о чем-то очень важном. Её тень скользила по палубе, на мгновение коснувшись моих ног, затем исчезла в блеске утреннего света. Чайка летела так низко, что я мог разглядеть каждое перо на её крыльях, каждый изгиб её стремительного силуэта — над грозными глыбами броненосцев.

Удивительно, но могучий Балтийский флот, основа мощи и морского величия Российской Империи ежегодно впадал в вынужденную спячку. На пять долгих месяцев грозная армада линкоров и крейсеров превращалась в беспомощного спящего великана.

Свинцовые воды Балтики постепенно теряли свою подвижность, их поверхность покрывалась сначала тонкой, дрожащей плёнкой, которая день за днём нарастала, крепла, пока не превращалась в монолитное ледяное поле. Оно простиралось без конца и края – от западных границ Ботнического залива, где шведские шхеры первыми встречали ледяное дыхание зимы, до самой Невской губы на востоке, где волны словно застывали в последнем порыве, так и не добравшись до гранитных набережных Петрограда. Толщина этого природного панциря порой достигала трёх аршин – целых два с лишним метра! – а торосы, вздымавшиеся при сжатии льдов, напоминали фантастические ледяные горы, какие-то неведомые хрустальные хребты. Они стояли, сверкая в низком зимнем солнце и перекрывая пути для судов.

В мирные, размеренные годы существовал особый, почти сакральный ритуал перехода к зимней спячке. Как только заканчивалась летняя навигационная кампания – обычно в те золотые сентябрьские дни, когда воздух становился прозрачным, а листья на деревьях окрашивались в багряные тона, или в самом начале октября, когда первые заморозки уже серебрили траву, - корабли начинали свой последний в году поход.

Псалом десятый

«Нет той жертвы, которую я не принёс бы во имя блага и для спасения Матушки России».

(Дословный текст телеграммы Николая Второго депутату Родзянко, 22 февраля 1917го года реальной истории)

_________________

16 марта 1917 года.

Зимний Дворец. Малахитовый кабинет

Келлера я снова встретил уже в Зимнем дворце, но не в блестящих парадных залах, где когда-то кружились в восхитительном вальсе кринолины, а в Малахитовом кабинете – бывших покоях императрицы Александры Фёдоровны, притаившихся в северо-западном крыле второго этажа. Стены здесь дышали каменной роскошью – почти сто пятьдесят квадратных метров уральского змеевика, нефрита и малахита, добытого в недрах ещё старых, »демидовских» рудников, вырезанных тонкими пластинами, каждая из которых хранила в себе миллионы лет геологической истории, породившей столь изысканные каменные узоры. Подобно годовым кольцам древних дубов, эти узоры сплетались в причудливые картины – то тёмно-зелёные, почти чёрные жилы, то неожиданные в зелёных красках и полутонах бирюзовые всполохи. Над камином, вырезанным из того же сказочного уральского камня, вопреки всем революционным настроениям бунтовавших давеча петроградцев горделиво красовался двуглавый орёл с вензелями «А.Ф.» – как оплот императорской фамилии в этом, по-прежнему «царском» кабинете. Две колонны у дверей – три с лишним метра каменного величия - вздымались торжественно, как безмолвные стражи эпохи – но не минувшей, не канувшей в Лету, а незыблемой и сейчас, как столетия и столетия назад!

Свет, пробивавшийся сквозь три высоких окна – каждое размером более двух с половиной метров — играл на полированных малахитовых поверхностях, заставляя камень то вспыхивать изумрудным пожаром, то глухо тлеть тёмной зеленью болотных вод. Под ногами скрипел великолепный дубовый паркет, покрытый слоями воска, на котором лежал, как пылающее пятно, гигантский персидский ковёр ручной работы, доставленный из Шираза, ещё в эпоху самого Грибоедова. Некогда яркие сине-бордовые узоры ковра, по которым когда-то скользили обутые шелковые туфельки ножки шахских наложниц, немного выцвели, но всё ещё сияли невероятной роскошью загадочного Востока.

В правом углу, упираясь резными ножками в узоры исфаханского шедевра, стоял письменный стол Гамбса – красное дерево с малахитовыми вставками, на котором теперь царил новый порядок: в углах лежали изученная мной вдоль и поперёк подробная карта Петрограда, испещрённая нервными карандашными пометками, особенно густыми у Смольного и мостов через Неву, а также стопка листовок «Прибоя» – самой известной в эти дни «красной типографии» – с заголовком «Вся власть Советам!», ещё пахнущим свежей типографской краской; в противоположном углу стола застыла чернильница с засохшими фиолетовыми чернилами и – уже неизменно – заряженный револьвер «Наган».

На стене за письменным столом висело зеркало в золочёной раме, с шёлковым шнуром и кистями — теперь в его потускневшей глубине отражались не кружевные манжеты царедворцев и бриллиантовые броши фрейлин Двора, а нечто более грубое и простое - шинели, кители и мундиры, постоянно приходящих ко мне и отбывающих от меня офицеров Балтфлота и Ставки.

Немногочисленные личные мои вещи пока находились на «Авроре», однако делегации от не успевших разбежаться мятежников и группы восторженных горожан я решил встречать именно здесь, в Зимнем Дворце, чтобы придать встречам по возможности официальный характер.

Контраст между роскошью блистательной «имперской» эпохи и этой новой, невиданной и неуклюжей революционной власти последних дней был разительным: на фоне дворцовых стен, помнивших шёпот придворных, министров и полководцев, ковавших историю тысячелетней державы, помнивших тяжёлые шаги государей минувших веков, даже самые пламенные речи революционеров звучали иначе - нелепо и неуместно, будто убогое эхо, отражающее настоящую разумную речь.

Возможно, в этом и была моя сила. Слова «Царя», произнесённые под этими сводами, где в течение целых пластов российской истории решались судьбы её народов, где пред своим государем склоняли головы настоящие Титаны этой земли — такие как Суворов, Кутузов, Римский-Корсаков или Александр Пушкин, — обретали вес, с которым не могло сравниться ничто.

Как бы там ни было жители Петрограда, измученные двадцатидневным хаосом и насилием, были успокоены именно этим «словом Царя» – а также отменой массовых увольнений, объявлением брони от фронта для работающих на заводах и завозом в столицу хлеба. Солдатам, соответственно, я обещал отправку в резерв. Отчасти, то была ложь во спасение, — хлеб завезут, заводы и фабрики, переведённые на прямое военное финансирование, заработают, однако ничто, думал я, – абсолютно ничто – не спасёт мятежных солдат от отправки в окопы передовой.

По совету Фредерикса, я ждал пока одного — удаления мятежных частей из столицы. Шефу жандармов Глобачеву, прибывшему вчера из Выборга, было велено составить из фамилий участников бунта особые списки, для формирования штрафных батальонов. Как только предатели лишаться оружия, военные комиссариаты примутся формировать из них ударные части и рассылать по фронтам. Такие «батальоны штурмовиков» я предполагал создать в каждой стрелковой дивизии. Ибо с отвратительным обыкновением, по которому кадровые солдаты довоенной армии, лейб-гвардейцы, дворяне и просто патриоты из числа добровольцев идут на врага впереди слабодушных, революционеров, трусов и новобранцев — пора было кончать.