Адаптированный вид

Без названия

Была девочка. Лет пятнадцати, шестнадцати. Она ехала на два дня в Нижний Новгород с мужчиной, которому было под тридцать. Ни для кого не будет секретом, почему девочка 15–16 лет поехала в другой город на несколько дней с мужчиной в разы старше нее. Её миру было на это плевать. Мать, кажется, даже радовалась — сбывала с рук, да ещё и с перспективой: глядишь, взрослый жизнь дочери обеспечит, а заодно и ей, матери, поможет. Отец — лицо услужливое и слабое — насильник, который очень боялся только за свой собственный зад. В этой системе координат девочка была приемлемой валютой.

И вот 15–16-летняя девочка со взрослым на тот момент мужчиной. Почему на тот момент? Потому что только спустя время, достигая того же возраста, что и он, стало понятно, насколько же он был юн, глуп и эгоистичен. Но тогда, тогда он был для нее человеком, который мог предложить иллюзию заботы. Она была рада, что поехала. На поверхности. А в глубине был огромный страх и ужас. «Только бы не подошел ночью, только бы не ложился со мной в кровать, только бы не начал приставать. Пожалуйста, не трогай меня!» — кричало ее тело и ее душа. Осознавать это она будет лишь спустя годы. А тогда она просто молчала, превратившись в большой, зрячий, живых глаз испуг.

Но история не совсем о нём. И даже не совсем о ней. Она о совести. О человеческой природе.

С ними ехали ещё двое. Мужчина, разменявший пятый десяток, и его любовница — бойкая блондинка лет тридцати.

А девочка наблюдала. Сидела тихо, молчала, когда спрашивали, и впитывала мир, будто через разбитое стекло. Она разглядывала эту пару, как биолог — редких, странных насекомых, пыталась что-то увидеть, что-то разглядеть. Любую трещину. Следы презрения — к себе, к своим поступкам, друг к другу. Хотела увидеть что-то живое, что-то настоящее. И самое главное — это муки совести.

Но там ничего не было.

Блондинка смеялась, закидывая голову. «У меня на работе коллега слетал в отпуск в Армению, откуда у него деньги при наших-то зарплатах?» — говорил мужчина. «Дурак. Так понятно откуда, он же брат вашего руководителя», — отвечала она, и в их глазах не было ни тени той другой женщины, жены, которая, возможно, ждет этого мужчину, любит и скучает по нему. Почему эта белокурая веселая женщина 30 лет так радостно смеется рядом с этим мужчиной?

Они общались с лёгкостью людей, которые не несут в себе ни грамма лишнего веса. Ни вины, ни вопросов. Их мир был цельным, законченным и абсолютно нормальным. В нём были истории о коллегах, бытовые вопросы, поездка на выходные с любовницей и девочка в придачу — всё это складывалось в одну понятную, не требующую оправданий картину.

Девочка смотрела и не понимала главного: почему у них всё в порядке?

Почему их не разрывает изнутри? Почему их совесть не кричит на них их же голосами по ночам? Она чувствовала в себе этот вопль с рождения — тихий, но неугасимый. А у них его не было. Совсем. Как не было хвоста или третьего глаза. Они были другим, более приспособленным видом. Как не стать таким же?

Прошли годы. Увы, девочке, ставшей женщиной, пару раз довелось побывать на месте той блондинки. Занимать это странное, отгороженное от мира пространство «третьей». Но её лицо всегда было предателем. На нём, как на экране, проступали все муки, все немые вопросы, весь стыд. Она смотрела в зеркало после чужих поступков и искала в своём отражении то самое — спокойное, гладкое, адаптированное выражение. То, что было у женщины в той поездке.

И не находила.

Находила только испуганные глаза пятнадцатилетней девочки, смотрящие из глубины зеркала. А на щеке, казалось, всё ещё сохло пятно от того, никому не слышного крика.

Она так и не поняла. Что это было у тех людей? Сила? Или самая страшная форма инвалидности — душевная? И что страшнее: чувствовать эту боль или, как они, навсегда потерять саму возможность её чувствовать?

Её крик так и остался висеть в том номере, где она их разглядывала. Без ответа.