Адель. Служебный роман (полная версия)

Глава 1. Умные мысли гнались за мной, но я была быстрее

Если бы мне платили по десять рублей за каждую умную мысль, что мелькала в моей голове за время работы в агентстве «Вектор», я бы уже писала этот текст с яхты где-нибудь в Средиземном море, а не пряталась в кабинке офисной уборной, пытаясь убедить свое отражение не сделать чего-нибудь эдакого.

Особенно сегодня. Сегодня — день икс.

Я стою перед зеркалом, и мое отражение — это натянутая струна, готовая лопнуть под давлением внутреннего голоса, который шепчет: «Адель, ты уверена, что хочешь это сделать?».

Губная помада — алый вызов, туфли-лодочки — оружие массового поражения скучных кэжуал-пятниц. Я превратила себя в идеальную картинку из журнала «Успешный сотрудник месяца».

Жаль, что внутри у меня — винегрет из тревоги, цинизма и приступов отчаяния.

Каждый мой шаг по этой карьере — не восхождение, а сапёрная работа на минном поле, где каждая кочка — это «дружелюбный» коллега, а каждая ветка — «заботливый» взгляд начальства.

За год я научилась не наступать на самые хитрые мины. Но сегодня мне предстоит не просто пройти поле. Мне нужно убедить главного сапёра, что я достойна получить карту с обозначением всех взрывных устройств.

Или, говоря человеческим языком, повышение.

Внутренние документы агентства, эта библия корпоративного рабства, уже четыре месяца как кричат о моем повышении.

Я тяну на себе клиентскую базу троих уволившихся менеджеров. Я — тот самый улыбчивый зомби, который в три часа ночи отвечает на письма клиентов, а в восемь утра уже сидит на планерке с сияющими глазами и пятым латте в руках.

Я приношу в бюджет суммы с таким количеством нулей, что ими можно разжигать камин.

А что получаю? Обещания. Опыт. И зарплату, которой хватает ровно на то, чтобы оплатить съемную однушку на окраине и не умереть с голоду, если не включать отопление.

Сделав последнее контрольное дыхание (вдох — «я королева», выдох — «не убьют же, в конце концов»), я вышла из уборной.

Офис «Вектора» встретил меня своим привычным многоголосьем — симфонией притворной активности. Звонки, стук клавиатур, приглушенный гул голосов, фальшивый смешок у кофемашины.

Но для меня весь этот шум слился в один низкочастотный гул, на фоне которого слышен был только предательски громкий стук моего собственного сердца.

Мой мир сузился до одной-единственной точки во вселенной — двери в угловой кабинет.

Двери, отделанной дорогим деревом, за которой обитало наше корпоративное божество, наш Змей Горыныч офисного фольклора — Ярослав Сергеевич.

Он был виртуозом психологической пытки, мастером дзен-унижения. После двадцати минут в его кабинете ты чувствовал себя не просто неудачником, а каким-то биологическим недоразумением, которое по ошибке пустили в приличное общество.

И ведь он не кричал, не матерился, не швырял в тебя стульями. Нет. Он говорил спокойно, веско, с легкой, почти отеческой укоризной.

А через пятнадцать минут такой беседы ты сам был готов поверить, что лично виновен в глобальном потеплении, падении курса рубля и том, что кофе в столовой снова горчит.

Сделала последний глоток воздуха, прогоняя «тревожных бабочек», которые в моем случае больше походили на стаю голодных стервятников.

Повысят? Или устроят очередной сеанс экзистенциальной порки под соусом «мы же хотим как лучше»?

Скрещиваю пальцы за спиной. На удачу. И на всякий случай — мысленно составляю заявление об увольнении.

***

— Ну что, Адель, — начал он, отложив в сторону планшет. Его голос был бархатным, но в нем чувствовалась сталь. — Ты своей работой довольна?

Вопрос-ловушка. Отвечу «да» — самонадеянная выскочка. Скажу «нет» — некомпетентная неудачница.

Мозг проигрывает все возможные сценарии со скоростью суперкомпьютера.

Уйти? Сменить конюшню? Проблема не в этом. Проблема в том, что я вложила в эту дыру слишком много сил, нервов и частичку своей души, которую, кажется, уже не вернуть.

Уходить, хлопнув дверью, — банально. А вот вырвать у них то, что я заслуживаю по праву, — это уже красиво.

Расплываюсь в улыбке, которую отрепетировала до автоматизма.

— Безусловно, Ярослав Сергеевич. Я очень ценю те возможности, которые мне предоставило агентство, и горю каждым проектом.

И вот я начинаю. Моя речь — это идеальный микс из подобострастия и уверенности в себе.

Рассказываю о своих успехах, о росте, о лояльных клиентах. Говорю почти не запинаясь, но внутри всё сжимается в комок.

— М-м-м, ну да, — он кивает, и на его лице появляется подобие улыбки. Словно кот, наблюдающий за мышкой, которая решила с ним заигрывать. — Твой начальник отдела, Арсений, тоже отзывается о тебе... положительно. Говорит, справляешься. А ты помнишь проект «ЭкоХаус»?

Мой внутренний радар зашкаливает. Подстава. Чувствую ее за версту.

— Да, конечно. Комплексное продвижение элитного жилья. Мы...

— Тогда объясни мне, — его голос теряет всю свою бархатистость, становясь лезвием, — почему вы пообещали клиенту в пять с половиной раз больше лидов, чем получили в итоге?!

Так и есть. Старая, как мир, песня. Перевести стрелки с сути на формальности.

Этот «элитный застройщик» — скупердяй и невежда, который хотел за копейки получить золотую гору.

И он ее получил, просто ему показалось, что гора должна быть размером с Эверест, а оказалась всего лишь Килиманджаро.

— Ярослав Сергеевич, мы не даем гарантий по лидам, и клиент был об этом предупрежден. Все прописано в договоре. Наши результаты в три раза превысили показатели их прошлых подрядчиков! Все претензии были отработаны, клиент остался...

— Но жена их генерального директора теперь по всем салонам рассказывает, что мы — шарлатаны! — перебивает он меня, ударяя кулаком по столу. Без силы, но с эффектом. — Мы теряем репутацию! Мы теряем деньги, ты это понимаешь?

— Это не так, — голос мой, к счастью, не дрогнул. — Чистая прибыль только от моих клиентов в этом месяце составила...

Глава 2. Я на работе — богиня! Сотрудники молятся, начальники — крестятся

Если бы все мои обидчики, прошлые и настоящие, имели хоть малейшее представление о том, во что они меня вдохновляют, они бы, наверное, не просто вели себя приличнее — они бы носили маски-хамелеоны и нанимали телохранителей для своих карикатурных двойников.

Потому что мое оружие массового поражения не требует лицензии и помещается в стильном кожаном чехле.

Мой графический планшет — это алтарь, а ядовитые чернила моего воображения — священная жертва, которую я приношу богам сарказма и самообладания.

В детстве меня, как и многих неугодных системе, сдали в художественную школу. Не из-за вспыхнувшей искры гения, а потому что я в красках и в полный рост изобразила на дорогих обоях в прихожей нашу соседку, тетю Люду, в образе злобной, костлявой кикиморы, ворующей носки с сушилки.

Родители, обнаружив шедевр, решили не рушить карьеру будущего Бэнкси, а направить буйную энергию в «мирное русло». Роковая ошибка. Они не поняли, что легализуют оружие и открывают тир прямо в моей комнате.

Сначала были невинные скетчи: упитанные котики, пейзажи из окна, одноклассники с торчащими ушами-локаторами.

Потом пришел цифровой век, а с ним — мой первый графический планшет.

О, это была любовь с первого клика, сравнимая разве что с падением в черную дыру.

Цифровое искусство было всепрощающим и анонимным. Оно позволяло стирать, перерисовывать, усиливать гротеск до немыслимых пределов. И я усилила.

Моя личная, тщательно зашифрованная галерея абьюзеров и мудаков начала свой путь с училки по алгебре, Марии Ивановны.

Та самая, что ставила двойки за идеально решенные задачи, потому что почерк был «не каллиграфический», а отступ от полей напоминал ей «пляску дикарей».

Я изобразила ее в виде тролля с огромной деревянной линейкой-арматурой, тщетно пытающегося вычислить квадратный корень из собственного самомнения.

После этого каждая двойка в дневнике воспринималась не как провал, а как знак отличия, как татуировка бунтаря.

Это был мой тайный, эзотерический язык мести. Беззвучный, бескровный и до неприличия катарсический.

Вместо того чтобы кричать, плакать или доказывать свою правоту, я брала в руки стилус.

Каждый штрих был выдавленной из себя обидой, каждый контур — очерченной границей моей терпимости.

Я не спорила, не опускалась до перепалок. Я обессмерчивала их в цифровом аду, и это было слаще любой сиюминутной победы.

Но, как и любая зависимость, мое увлечение требовало все больших доз.

Безобидные шаржи эволюционировали. Подобно вирусу, они мутировали, становясь детализированными, язвительными и… откровенно пугающими.

Мой внутренний цензор дремал, убаюканный сладким, опьяняющим чувством всевластия.

Первый переломный момент наступил с одним нашим клиентом, Олегом.

Наш диалог состоял из его плоских пошлых шуточек и моих попыток вернуть разговор в русло брифа.

В какой-то момент, щелкая зубами и разглядывая меня как товар на полке, он изрек:

— Девочка, не умничай, твое дело — красиво подать, а думать мы за тебя будем. У тебя тут это… — он многозначительно ткнул пальцем в свой висок, — не для этого.

В ту ночь я не сомкнула глаз. Не от злости. От образа, который жёг мне сетчатку изнутри, требуя выхода.

Я села за планшет.

Руки сами вывели его фигуру: брюхо, опирающееся на ремень, самодовольная ухмылка.

А потом пошло что-то сюрреалистическое.

Я изобразила его обнаженным. Смехотворно обнаженным.

С тем самым «достоинством», которое, судя по его поведению, должно было быть размером с Эйфелеву башню, но на рисунке больше напоминало сморщенный корнишон.

— Ну что, Олежа, — прошептала я, дорисовывая ему павлиний хвост, призванный прикрыть его «величие», — кто тут теперь «девочка»? Чей пышный хвост скрывает такую унылую… правду?

Я откинулась на спинку стула, и меня вдруг бросило в жар.

Не от стыда. От осознания собственной, почти божественной мощи.

В моих руках была не просто карикатура. Это был акт символической кастрации.

И это было пиздец как эффективно.

Я чувствовала себя демиургом, творящим свой собственный, справедливый мир.

И поняла, что перешла Рубикон.

Теперь это было не хобби, а кислородная маска в угарном газе корпоративной жизни.

Наркотик, без которого я бы взорвалась, как перегретый паровой котел в этом адском котле под названием «Вектор».

Это был мой личный Ад Данте, где каждый кружок ада соответствовал папке на моем жестком диске.

Мой психотерапевт, дорогая Елена Викторовна, с которой я за свои кровные пыталась решить вопрос с «неконтролируемыми вспышками творчества», обычно хмурила свои идеально выщипанные брови.

— Адель, сублимация агрессии через искусство — это здорово и продуктивно, — говорила она, а я в это время мысленно дорисовывала ей небольшие изящные рожки и кошачий хвост, закрученный в завитушку.

— Но, понимаете, ваша форма самовыражения может быть воспринята обществом как… радикальная. Есть риск нарушения личных границ.

— Вы хотите сказать, что не стоит выкладывать в соцсети в сторис портрет начальника в образе голого Наполеона, восседающего на унитазе-троне и использующего бизнес-план вместо туалетной бумаги?

Она покачала головой, пряча улыбку, и я поняла, что мы с ней на одной волне.

Просто она легально получает деньги за то, чтобы слушать, как я рассказываю о своих нелегальных рисунках.

Это была наша странная симбиозная сделка.

И, конечно, главной музой моего мрачного вдохновения стал он.

Ярослав Сергеевич.

Мой личный Мордор в дорогом костюме.

Его карикатуры были моим тайным оружием, моей отдушиной.

В папке «Ярослав. Великий и ужасный» он представал во всей красе: то в образе Годзиллы, топчущей многоэтажку из копий моих отчетов, то в роли римского императора, скармливающего мне, гладиатору-новичку, на арене переговоров, вместо меча, пластиковую вилку.

Глава 3. Никогда не была ленивой, просто, понимаете, раньше меня оберегал великий древнеегипетский бог покоя и умиротворения Данунах

Есть в жизни моменты, когда ты понимаешь, что боги тебя окончательно покинули.

Не древнеегипетские, конечно. А те, что отвечают за банальную финансовую стабильность и сохранность дорогостоящего офисного имущества.

Мои личные божества, судя по всему, устроили забастовку, предъявив табличку «Хватит с нас её креатива», и удалились в небесные кулуары.

Я сидела за своим столом, уставившись в монитор, где красовалась официальная страница производителя.

Цифра в графе «Итого» мигала, словно предсмертная агония моего банковского счета.

Сумма была равна стоимости моей съемной однушки за… да я даже считать не хотела. За слишком много месяцев.

Логика, хрупкое и нежное создание, пыталась пробиться сквозь паутину паники.

Цепочка была кристально чиста. Если бы босс не лез в мои цифровые трусы, не было бы паники.

Не было бы паники — не было бы броска стакана.

Не было бы броска — ноутбук пребывал бы в здравии и не требовал дорогостоящих похорон с почестями.

Вывод: виноват босс. Точка. Казалось бы.

Но корпоративный мир — это дистиллят дарвиновской теории наоборот: выживает не правый, а тот, у кого выше должность и толще кошелек.

Мой кошелек похудел до состояния анорексичной балерины после новогодних праздников, а должность оставалась на прежнем скромном уровне, с которого не видно горизонта финансовой независимости.

Итог матча: Адель — 0, Ярослав Сергеевич — 1. Состояние: нокаут.

Я закрыла вкладку с таким чувством, будто хоронила последние надежды на безбедную старость.

Открыла браузер и, сгорбившись, как алхимик, ищущий философский камень, начала лихорадочно вбивать в поиск: «б/у… недорого… состояние идеальное… срочно».

Передо мной возник цифровой зверинец из объявлений.

«Не бит, не крашен» — классика жанра.

«Продаю в связи с переходом на другую модель» — читай: «эта вечно перегревается».

«Только уценка, еле заметная царапина на корпусе» — на самом деле: «пережил падение с пятого этажа, но всё еще подает признаки жизни».

Я чувствовала себя Шерлоком Холмсом на свалке, пытающимся по обрывкам найти целое.

Что, если я куплю «кота в мешке», который через неделю вздуется, как жаба, и испустит дух прямо во время очередной тирады Ярослава Сергеевича о стратегическом развитии?

Это будет уже не возмещение ущерба.

Это будет предсмертное послание, написанное моими кровными деньгами: «Адель была здесь. И она всё еще хочет вас убить. P.S. Ваш новый ноут — говно».

Руки сами, повинуясь древнему инстинкту самосохранения, потянулись к телефону.

Оставалась одна, последняя, шаткая соломинка в этом бушующем океане финансового краха.

Мой личный маклер всего на свете, гуру барахолок, святой покровитель аутлетов и человек с подозрительно обширными связями в мире «почти как новое» — Сеня.

— Сень, привет! — мой голос прозвучал неестественно бодро. — Скинула тебе в телегу ссылку на модель. Выручай, нужно найти такой же, но б/у и подешевле.

— У тебя ноут сломался? — его голос был спокоен, как поверхность озера в безветренный день.

— Не совсем. Он… переродился в новую форму бытия. Бесполезную.

— Понятно. А новый зачем?

— Это не для меня. Это… — я глубоко вздохнула. — Я убила ноут босса. Теперь должна воскресить его в новом теле.

С противоположной стороны повисла тишина, а затем её пронзил смех.

Не весёлый, а тот, что бывает, когда сталкиваешься с абсурдом, превосходящим все мыслимые границы.

— Красотка, — наконец выдавил он, — ты не меняешься. Ладно, быть тебе адвокатом твоего же преступления. Расслабься, подберу. Сроки горят?

— Горят, пылают и уже пахнут паленым! Чем быстрее, тем лучше. Жизненно необходимо.

— По деньгам какой потолок?

— Потолка нет, — честно сказала я. — Потому что под ним зияет бездонная яма. У меня денег нет, Сень. Вообще.

— А как ты собираешься…?

— Мне бы что-то… эконом-класса, но с претензией на люкс. Понимаешь? Чтобы выглядел как новенький, пах как новенький, но стоил как… ну, как очень скромный подержанный. Можно юзаный оригинал, но чтобы был безупречен. В самом крайнем случае…

Я зажмурилась.

— ...рассмотри реплику. Но она должна быть один в один! Чтобы ни единой шероховатости, ни намёка на подделку!

— Подруга, блин! — в его голосе сквозил неподдельный, почти физический стон. — Умеешь ты ставить задачи. «Найди мне Феррари по цене Запорожца, но чтобы он и не пах старьем, и разгонялся до сотни за две секунды». Ты хоть понимаешь, что просишь?

— Сенечка, ты — моя последняя надежда! — взмолилась я, включая режим «беззащитная хрупкость». — Выручи, я тебе буду обязана до конца своих дней!

— Ладно, Адель, хватит этих вибрато, — отрезал он, но я почувствовала, что он сдался. — Я тебя услышал. Как найду что-то адекватное, закажу. Могу даже в долг кинуть на оплату, если прижмёт.

Моё сердце ёкнуло от облегчения. Воздух! Я снова могу дышать!

— Но! — это «но» прозвучало как удар гильотины. — Ты тогда Светику с организацией свадьбы помогаешь. Полностью. От и до. Идёт?

— Сень, — попыталась я возразить, чувствуя, как по спине бегут мурашки, — ты же в курсе, что мы с твоей невестой находимся в состоянии перманентной холодной войны на почве эстетики и жизненных приоритетов. Она меня видит — и у неё включается режим «стенка на стенку». Я не хочу портить вам праздник. Я — ходячий раздражитель для её вкусовых рецепторов.

— Она сама тебя попросила.

Этого я не ожидала.

Мысль о том, что Светлана, женщина, чья улыбка на моё появление замирала, как лёд в морозильнике, сама захотела моего участия, была пугающей.

Это пахло либо заговором, либо отчаянием. И то, и другое сулило мало приятного.

Но Сеня шёл навстречу.

Он спасал меня из финансовой петли.

Склонить голову и сказать «окей» было делом чести. И выживания.

Набрала в лёгкие воздух, как ныряльщик перед погружением в ледяную воду, полную акул в свадебных платьях, и потратила следующие двадцать минут своей жизни на обсуждение достоинств караваев разной степени пышности, оттенков «пыльной розы» для салфеток и этичности разбрасывания лепестков живых роз, которые «бедные цветочки, они же живые!».

Глава 4. Рада приветствовать вас на моём шоу! В игру вступает... арбузер дней моих суровых

Дверь в кабинет Арсения была не просто дверью.

Это был портал в иное измерение, где законы корпоративной физики переставали действовать, а на смену им приходили холодные, не прописанные ни в одном уставе правила игры кота с мышкой.

Воздух за этой дверью был другим — густым, насыщенным запахом дорогого кофе, кожи и скрытой угрозы.

Мои ноги стали ватными, будто кто-то залил в костный мозг чистый адреналин, разбавленный свинцом ужаса.

Каждый шаг отзывался глухим стуком в висках.

Внутренний диалог достиг состояния белого шума:

«Всё хорошо, Адель. Просто начальник хочет поговорить. Возможно, о проекте. Или о повышении. Или о том, как эффектно ты вывела из строя технику директора на глазах у клиентов. Мелочи».

Закрыла за собой дверь с таким чувством, будто захлопнула крышку собственного гроба.

Тишина в кабинете была оглушительной.

Она давила на барабанные перепонки, словно перед грозой.

Арсений не поднимал головы, погруженный в изучение какого-то документа.

Его поза была картинной — сосредоточенный стратег, вершащий судьбы.

Я поняла, что это часть спектакля.

Мне дали время осмотреться, почувствовать себя лишней, прочувствовать всю иерархическую дистанцию.

— Арсений, вы меня звали? — мой голос прозвучал чуть хрипло, выдав попытку скрыть панику.

Он поднял глаза.

Не сразу.

Сначала медленно, как бы нехотя, оторвал взгляд от бумаг, давая мне понять, насколько ценна его каждая секунда.

И затем… он улыбнулся.

Широко, почти по-дружески.

Это была не та улыбка, которой обмениваются коллеги.

Это была улыбка удава, видящего беззащитного кролика.

— Адель, — произнес он моё имя с какой-то сладкой, медовой интонацией, от которой по спине пробежали мурашки. — Пожалуйста, присаживайтесь. Рад, что вы нашли для меня время в своем насыщенном графике.

Он жестом указал на кресло.

Современное, дизайнерское, невероятно неудобное и низкое — так, чтобы сидящий в нем всегда смотрел на него снизу вверх.

Я опустилась, чувствуя, как подгибаются колени.

— Поговорим о работе? — его брови чуть приподнялись, будто он задавал самый невинный вопрос в мире.

Вот именно. «О работе».

Эти два слова прозвучали как приговор.

Мой внутренний радар, настроенный на ложь и манипуляции, завыл сиреной.

— Ваши результаты, Адель, просто поразительны, — начал он, сложив пальцы домиком и глядя на меня поверх них. — Такая находчивость, такая… универсальность. Вы справляетесь с задачами, которые ставят в тупик опытных сотрудников. Это дар.

Я сидела, стараясь не моргнуть, чувствуя, как глаза становятся сухими от напряжения.

Он сыпал комплиментами, как фокусник — конфетти.

Каждое слово было идеально отшлифовано, каждое предложение — маленький шедевр лести.

Но за этим бархатным тоном сквозил холодный стальной стержень.

Он не хвалил меня.

Он прикалывал булавками экспонат к стенду, готовя к препарированию.

— Ваши идеи… Они просто невероятны, — продолжал он, и в его глазах плясали чертики. — Я много слышал о вас от коллег, клиентов. Все в восторге. Ваш профессиональный подход… уникален.

Мои щеки запылали.

Не от смущения, а от яростного, животного стыда.

Это была похвала палача, который хвалит жертву за упругость шеи.

Мне хотелось вскочить, выбежать, спрятаться в самом дальнем уголке офиса, где пахнет старыми папками и тоской.

Но я была парализована.

Пригвождена к этому проклятому креслу его сладким, ядовитым голосом.

— Но есть кое-что, о чем я хотел бы поговорить, — его голос внезапно потерял сладость и стал деловым, почти сухим. — Ваш потенциал, Адель, гораздо больше, чем вы думаете. Не бойтесь предлагать смелые идеи. Ведь у вас по-настоящему уникальный взгляд на вещи. Я прав?

Внутри у меня всё оборвалось.

«Смелые идеи». «Уникальный взгляд».

Эти слова повисли в воздухе, как запах серы перед появлением дьявола.

Мой мозг, отчаянно пытаясь найти хоть какое-то логическое объяснение, выдавал абсурдные версии: может, он хочет переманить меня в другой отдел? Или это новый метод мотивации? Или у него солнечный удар?

Но где-то в глубине, в самом темном уголке сознания, уже шевелился червячок прозрения.

Он копался в памяти, вытаскивая на свет воспоминание о взломанном облаке, о папке с карикатурами, о том, что кто-то получил доступ ко всему, что было мне дорого и… постыдно.

— Я недавно проверял кое-какие файлы, — голос Арсения, вновь ставший мягким и почти ласковым, вернул меня в реальность. Он был бархатным, но под ним сквозила сталь. — Хотел бы услышать ваше мнение. Как профессионала.

Он плавно, с театральной неспешностью вивисектора, развернул свой ноутбук в мою сторону.

Экран был огромным, ярким, кричащим.

И на нем… на нем была открыта папка.

Папка с моим именем.

А внутри — мои демоны.

Мои карикатуры.

Мир сузился до размера этого экрана.

Звуки офиса исчезли, сердцебиение в ушах стало оглушительным.

Я смотрела на плоды своего самого темного вдохновения, выставленные напоказ, как на аутопсии.

Ярослав Сергеевич в образе голого императора с пивным животом.

Олег с корнишоном вместо достоинства и павлиньим хвостом.

Десятки других, еще более похабных и злых рисунков.

— Я… я… — мой язык отказался повиноваться, превратившись в кусок ваты.

Это был не просто стыд.

Это было тотальное уничтожение.

Все мои тайные мысли, вся моя подавленная злоба, вся моя боль — всё это лежало теперь перед ним, как вскрытый труп.

И он смотрел на это.

Изучал.

— Адель? — его голос прозвучал с искренней, почти отеческой заботой, от которой меня затрясло мелкой дрожью. — Вы в порядке? Вы как-то побледнели.

Я была не в порядке.

Я была в аду, который сама же и нарисовала, и теперь он материализовался в кабинете моего начальника.

Глава 5. Я милая, добрая девочка, никому не желаю зла... Но раз уж он пошёл против меня — пусть горит в аду!

В ту секунду, когда он захлопнул крышку ноутбука, мир не вернулся в нормальное состояние.

Он застыл, как картина в галерее абсурда, где я была главным экспонатом — «Девушка, которую раздели догола и оставили стоять на морозе».

Кровь, что секунду назад стучала в висках паническим маршем, теперь медленно и густо застывала в жилах, превращаясь в субстанцию, похожую на холодный парафин.

Его взгляд, все еще прикованный ко мне, был нечитаем.

В нем не было ни гнева, ни торжества. Была лишь… скучающая любознательность энтомолога, рассматривающего редкий, но не особо ценный экземпляр жука.

Дыхание мое было прерывистым, как у рыбы, выброшенной на берег.

Пыталась вдохнуть полной грудью, но воздух не наполнял легкие, он лишь царапал их изнутри, словно песок.

Этот кошмар, этот цифровой грабеж, эта пытка чужим взглядом — все это было настолько нереально, что мозг отказывался принимать это за чистую монету.

Может, я сплю? Может, это галлюцинация после вчерашнего переутомления?

Но ледяное кресло подо мной и его спокойное, ожидающее лицо были ужасающе материальны.

Страх — физический, плотный, как вата в горле, — сжал грудную клетку тисками.

И из этого сжатия, из этого клубка унижения и ужаса, родился хриплый, почти не мой голос.

— Арсений… — он прозвучал как скрип ржавой двери. — Пожалуйста. Я… Я готова на всё. Что угодно. Только… не сливайте файлы. Умоляю вас.

Я слышала, как он дрожит, мой жалкий, подобострастный тон.

Я чувствовала, как предаю саму себя, свое достоинство, все те принципы, которые так бодро провозглашала себе утром.

Но что такое принципы перед угрозой тотального уничтожения?

Они рассыпались в прах, как замок из песка перед приливом.

Я сидела перед ним, как та самая дворовая шавка, которая, поджав хвост, подползает к ботинку хозяина в надежде, что ее не прибьют.

Вся моя карьера, репутация, остатки самоуважения — всё это теперь было разменной монетой в его руках.

И я сама протягивала ему эту монету на блюдечке.

И тогда он рассмеялся.

Это был не смех. Это был тихий, бархатный звук, полный такой леденящей снисходительности, что мне стало физически холодно.

Арсений откинулся в кресле, закинул ногу на ногу, и его поза стала воплощением вальяжного, почти скучающего превосходства.

— Знаешь, Адель, — произнес он, и в его голосе плескалась ядовитая аманита, — ты как-то слишком… драматизируешь. Прямо как в плохом сериале.

Он сделал паузу, давая этим словам впитаться, просочиться в самое нутро, словно кислота.

— Я не собирался тебя шантажировать. И папку твою сливать тоже не собирался.

Мир не перевернулся. Он замер.

Мозг, настроившийся на худший сценарий, содрогнулся и встал в ступоре, как процессор, получивший неверную команду.

Я застыла, не в силах не то что ответить, но даже просто обработать эту информацию.

Это была не лазейка. Это была… пустота.

Его слова повисли в воздухе, не находя отклика в моем онемевшем сознании.

— Адель, ты, конечно, можешь считать, что попала в неприятную ситуацию, — его голос стал игривым, почти панибратским, и от этого становилось еще страшнее. — Но знаешь, мне даже обидно. Обидно, что ты думаешь обо мне так… примитивно. Я не из тех ретроградов, что используют такие топорные методы. Я просто… ознакомился с материалом. И ты знаешь, ты меня удивила.

В его глазах вспыхнул огонек, но это был не восторг, а скорее любопытство коллекционера, нашедшего диковинный, уродливый сувенир.

— В смелости и креативности тебе нет равных в нашем офисе, надо признать. Такой… разносторонний талант.

Меня отпускало.

Медленно, как щупальца спрута, ослабляла хватку паника.

Но на смену ей не приходило облегчение.

Приходила новая, незнакомая и оттого еще более тревожная пустота.

В какую игру он играл? В кошки-мышки, где мышь уже поймана, но кошке лень ее сразу есть?

— То есть… Вы не собираетесь ничего делать с этими файлами? — мой голос прозвучал слабо и глупо, как писк птенца.

Арсений на секунду задумался, затем легко пожал плечом, и в этом жесте была такая уничижительная небрежность, что мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Нет. И меня, честно говоря, забавляет твой накал. Адель, я не из тех, кто развлекается шантажированием… — он сделал театральную паузу, подбирая слово, и его взгляд скользнул по мне с ног до головы, — …третьесортных винтиков в системе.

Удар был настолько точен, настолько беспощаден, что я физически почувствовала его, как оплеуху.

Сердце не екнуло — оно просто остановилось.

Руки, лежавшие на коленях, стали абсолютно ледяными.

Во рту пересохло.

— Честно говоря, — продолжил он, и его голос стал тише, но от этого не менее снисходительным, — я вообще не думаю, что ты стоишь того, чтобы я тратил на тебя свое время.

Вот оно. Приговор.

Не «я тебя уволю», не «я тебя уничтожу».

Нечто гораздо более страшное. «Ты не стоишь моего времени».

Я была для него настолько ничтожна, настолько незначительна, что даже не заслуживала чести быть его врагом.

Я была пылью на обочине его пути.

Мухой, которую не стали прихлопывать, потому что жалко было поднимать руку.

Попыталась вырубить нахлынувшую волну унижения, сделать глубокий вдох, но тело не слушалось.

Слова, горькие, солёные от подступивших слёз, рвались наружу.

— Но… если это не шантаж… то что вы от меня хотите? — выдохнула я. — Зачем вы вообще всё это… Зачем смотрели? Если понимали, что это личное?!

Вопрос повис в воздухе, жалкий и наивный.

Арсений не торопился с ответом.

Он снова смерил меня тем же насмешливым, изучающим взглядом.

— Хочешь знать, чего я хочу? — он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли тепла. — Ты так мило переживаешь. Скажу честно, Адель, как женщина ты меня не интересуешь.

Глава 6. Не знаю лучше человека, чем мой начальник. Добрый, отзывчивый, благородный... Завидую себе — досталось же такое счастье!

Дверь в кабинет Арсения закрылась за мной с таким мягким щелчком, будто это была крышка гроба, в который только что опустили мои карьерные надежды.

Воздух здесь был другим — стерильным, прохладным и пахшим не бумагой и кофе, как везде, а деньгами и безраздельной властью.

Я стояла, чувствуя, как подошвы моих туфель прилипают к дорогому глянцевому полу.

Он был тем самым ледником, на который я сама, по глупости, взобралась в поисках спасения, а теперь не знала, как с него слезть, не свернув себе шею.

Арсений не поднимал головы, погруженный в документы.

Луч закатного солнца, пробивавшийся сквозь панорамное окно, выхватывал из полумрака его идеально очерченный профиль и безупречные манжеты.

Он позволял мне молчать, наслаждаясь моей немой пыткой ожидания.

Это была его игра — сначала дать надежду на диалог, а затем заставить просительницу топтаться у его стола, как провинившуюся гимназистку.

— Арсений, а можно задать вопрос? — мой голос прозвучал чуть хрипло, и я тут же прочистила горло, пытаясь вернуть ему твердость.

— Дерзай, — он бросил это, не глядя.

Тон был плоским, почти машинным, но в самом его звучании угадывалась насмешка.

Я сделала шаг вперед.

«Соберись, Адель. Ты не для того прошла через позор в конференц-зале, чтобы спасовать сейчас».

— Зачем это всё? — выдохнула я.

Он медленно, как бы нехотя, поднял на меня взгляд.

Эти глаза цвета старого льда всегда смотрели будто насквозь, видя не меня, а совокупность моих ошибок, страхов и уязвимостей.

Я замолчала, сглотнув комок в горле.

Слова вдруг показались ненадежными и предательскими.

Вместо них я просто указала пальцем на его ноутбук — тот самый, что стал немым свидетелем моего цифрового самораздевания.

Жест был красноречивее любых тирад: «Вот это. Зачем было устраивать этот цирк? Этот публичный стриптиз для моей души?»

Он проследил за направлением моего жеста, и в уголках его губ заплясали чертики едва уловимого веселья.

— Проверка на стрессоустойчивость и элементарную цифровую безопасность, — отчеканил он, откидываясь в кресле.

Поза была расслабленной, но энергия, исходившая от него, была туго натянутой струной.

— Как думаешь, какие результаты? Можешь себя оценить?

Внутри всё сжалось.

Он знал. Конечно, знал, что я попытаюсь перевести стрелки, сделать виноватым его.

И он заранее отрезал все пути к отступлению.

— Вы... — начала я, все еще надеясь найти лазейку.

— Ты же не ждешь, что я возьму всю ответственность на себя? — Арсений перебил меня с ледяной вежливостью, которая была унизительнее любого крика.

«Подлый, подлый гад!» — пронеслось у меня в голове со свистом раскаленной пули.

Он играл в четырехмерные шахматы, пока я пыталась собрать пазл из своих обломков.

Стоило ли настаивать? Нет.

Это было бы равноценно самоубийству на его глазах.

Оставался только один путь — капитуляция с сохранением лица.

— Я облажалась, — признала я, заставляя свой голос звучать ровно. — Но я увидела свои слабые стороны. Исправлюсь.

— Думаешь, ты имеешь право на ошибку? — его голос понизился на полтона, став тише и оттого еще опаснее.

Взгляд, которым он меня пронзил, заставил кровь застыть в жилах, а потом ударить в виски горячей волной.

— Самая умная, да?

Я почувствовала, как по спине бегут мурашки.

Это был не вопрос, а обвинение.

— Арсений, давайте честно, ничего критичного не произошло, — попыталась я парировать, вкладывая в голос остатки самоуверенности.

Но внутри всё сжималось от предчувствия беды.

Он уловил эту фальшь, я увидела это по тому, как сузились его зрачки.

— И разве ваша проверка не направлена на улучшение моих компетенций?

— Так-то оно так, — он сделал театральную паузу, наслаждаясь моментом, словно сомелье, дегустирующий редкое вино. — Вот только припоминаю... Кто-то о повышении грезит. Я бы даже сказал, настаивает, как упёртый осёл, — его тон сменился на ядовито-насмешливый. — Как думаешь, Адель, о ком речь?

«Ну просто чёртов мистер Очевидность в костюме от Brioni!» — прошипел мой внутренний циник.

— Обо мне, по всей видимости, — выдавила я.

— Насчёт результатов проверки нет смысла сотрясать воздух, — отмахнулся он, и в его глазах вновь вспыхнул тот самый вызывающий огонёк, будто он уже видел мою следующую ошибку и лишь ждал, когда я её совершу. — Ты всё понимаешь сама. Я прав?

— Да, — ответила бесцветно, чувствуя, как волна раздражения и бессилия подкатывает к самому горлу.

— Тогда вопрос закрыт. Свободна!

Это было отвратительное ощущение — быть отпущенной, как собака, получившая пинок.

Я развернулась и направилась к двери, к этому символу свободы, до которой было всего несколько шагов.

Моя рука уже тянулась к блестящей ручке...

— Ах да. Забыл тебе сказать.

Я застыла.

Его голос, спокойный и ровный, прозвучал как выстрел в тишине собора.

— Ноутбук доставят послезавтра в офис.

Мир сузился до точки.

Звуки отступили, сердце совершило в груди болезненный кульбит и замерло.

Мысли, еще секунду назад метавшиеся в поисках выхода, вдруг разом атрофировались.

— Какой... ноутбук? — прошептала я, оборачиваясь.

Мое недоверие было таким же хрупким, как первый лед, а под ним уже клокотал черный, леденящий ужас.

— Для Ярослава. Чтобы заменить тот, который ты повредила, — вещал он с невозмутимостью робота, объявляющего погоду.

Каждая его фраза была маленьким гвоздем в крышку моего финансового гроба.

— Не переживай, у меня есть персональная скидка, поэтому решил тебе помочь с заказом.

«НЕТ!» — закричало во мне всё существо.

Это не могло быть правдой! Это какая-то изощренная шутка!

Я же уже всё уладила!

Я позвонила Сене, мы нашли тот самый, почти идеальный б/у вариант, за который мне не пришлось бы продавать почку.

Глава 7. Словесная нефтескважина ещё не иссякла... Подходи ближе, не бойся, готова пропесочить тебя от души, ну совершенно бесплатно!

Утро началось с того, что я промахнулась мимо кофейной чашки и залила весь стол.

Это был идеальный символ моей жизни: хаотичные всплески, не достигающие цели, и коричневое пятно безнадежности, растекающееся по всему, чего я касалась.

Лучи солнца, настырно лезущие сквозь щель в шторах, казались не обещанием нового дня, а лучом прожектора в камере смертников, освещающим мою позорную дорогу на эшафот.

Новый день, новая я? Нет. Старая я, только с новым, свежеиспеченным финансовым ярмом на шее и чувством, будто меня переехал каток, а потом, задумавшись, сдал назад.

Я заставила себя встать.

Рутина — вот мой якорь. Умыться, одеться, сделать вид, что я функциональный член общества, а не сгусток ярости и паники в оболочке от Zara.

Каждое утро я даю себе дурацкие установки: «Сегодня будет продуктивно!», «Сегодня я проявлю себя!».

А в итоге мой главный карьерный прорыв — это искусство незаметно плакать в кабинке туалета, чтобы не размазать тушь.

Настроение было ниже плинтуса, в той самой замусоренной зоне, где валяются катышки пыли и осколки разбитых надежд.

И, разумеется, лучшим лекарством от этого состояния я избрала мазохистский акт самоистязания — решила вновь вглядеться в цифровое подтверждение своего краха.

Открыла почту на своем телефоне.

Там оно и было, сияющее белизной экрана, как надгробная плита, — письмо от Арсения Королёва.

Тема: «Чек по заказу № 458-21».

Я кликнула на него, как загипнотизированный кролик на удава, притягиваемая магнитом собственного унижения.

И уставилась на цифры.

Цифры, которые с холодной, бездушной точностью равнялись семи месяцам моей жизни, году оплаты за клетку в сорока минутах от метро или семидесяти тюбикам той самой люксовой помады, в которой я теперь себе отказывала до лучших, читай — не предвиденных в обозримом будущем времен.

Взгляд расфокусировался, и цифры поплыли, превратившись в кадры вчерашнего дня...

***

После того как я вышла из кабинета Арсения, меня трясло.

Я шла по коридору, не видя ничего перед собой, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

Воздух в легких был густым и ядовитым, как выхлопы с мусоросжигательного завода.

Это была чудовищная, вопиющая несправедливость!

Меня не судили за профессионализм — меня казнили за уязвимость.

Устроили цирк с личными файлами, а потом выставили счет за билет на это представление.

Я была не сотрудником, а шутом, которого заставляют плясать на столе, а потом штрафуют за то, что он пролил вино на королевский ковер.

Сама мысль о том, что я буду месяцами вкалывать, чтобы оплатить этот чертов фетиш из матового алюминия и кремния, вызывала у меня рвотные позывы.

Боже, если бы я хоть на секунду представила, что ноутбук Ярослава Сергеевича стоит как новенькая иномарка, я бы нашла другой способ спасти ситуацию.

Швырнулась бы сама на него, притворилась эпилептиком, закричала «Пожар!» — что угодно, только не этот идиотский бросок со стаканом воды, который превратил меня в должника на год вперед.

Мне было необходимо выговориться. Срочно. Иначе я взорвусь, как перегретый паровой котел, и залью кипятком всех обитателей опенспейса.

Я судорожно нацепила наушники, пролистала контакты и тыкнула в имя «Сонечка».

Мой спасательный круг.

Мой личный психотерапевт, работающий за спасибо и общие воспоминания о студенческом бардаке.

Она меня поймет.

Она позволит мне излить всю эту черноту, что клокотала во мне, как нефть в аду.

Я дам волю чувствам.

Выскажу всё, что думаю об этом педантичном, самодовольном, выхолощенном манипуляторе Арсении, который с таким холодным удовольствием подписывал мне финансовый смертный приговор.

Урод. Эмоциональный инвалид в костюме от Brioni.

Гнев был таким бешеным, что он буквально выжег в мозгу все предохранители.

Я не услышала ни гудков, ни приветствия.

Как только соединение установилось, из меня хлынул поток раскаленной лавы.

— Ей-богу, я хочу, чтобы этот гондон украсил мир своим отсутствием, пока я грех на душу не взяла! — выпалила, не переводя дух. — Заказал новый ноут и решил меня на бабки развести, представляешь?! Кретин, каких свет не видывал! Ещё и закошмарил меня с облаком, этот больной на голову перфекционист! Нет, его помешанность на мне — это уже диагноз, я считаю! Клинический случай!

Я шла быстрее, почти бежала, пытаясь убежать от самой себя, но мои монологи неотступно следовали за мной.

— И я, главное, повышение прошу, основываясь на KPI и выполненных проектах, а он меня, как котенка, в лужу макает и притопывает каблуком! Ёпт, человек-глыба и великий мудрец в одном флаконе! А где бы он сам был, если б не с золотой ложкой в определенном месте родился?! Даже тёплое местечко ему сразу, по блату, подогнали! Что-то не стал он сам со стартовых позиций начинать, с чаем, ксероксами и заказом пиццы для всего отдела!

Меня захлестывало, но я не могла остановиться.

Это было сладкое, пьянящее безумие, освобождение.

— Подумаешь, ошиблась пару раз! Никого ж не покалечила и не убила, в конце концов! Даже роботы иногда глючат! А я человек, я имею право на ошибку! И ещё эта его надменная, фальшивая «поддержка»! «Я уверен, ты справишься!» Да будь ты проклят, Карл! Ты же прекрасно знаешь, что я не справлюсь! Ты наслаждаешься этим! Я видела его глаза! В них не было ни капли человечности, одна лишь ледяная, калькулирующая меркантильность!

Сделала глубокий, прерывистый вдох, прислонившись лбом к холодному стеклу окна в коридоре.

Голова раскалывалась от напряжения.

— Сонь, ты вообще на связи?! — выдохнула, внезапно осознав гробовое молчание в трубке. — Просто слушаешь меня, как радио «Шизо-ФМ»?! Даже в поддержку подруге не крякнешь, не выругаешься?!

И тут, прямо на пике моей разгневанной тирады, в наушниках раздался голос.

Глава 8. Обезьяна с бананом. Или притвориться спокойной — миссия (не)выполнима

Тишину моего личного ада разорвал жизнерадостный перезвон.

На экране плясало уморительное селфи Сени с какого-то заграничного пляжа, его лицо, щедро облепленное белой солнцезащитной пастой, кривлялось во всю ширь.

Этот идиотский звонок как будто насмехался над моим состоянием.

— О, подруга! Я как раз собирался тебе позвонить! — его голос, густой и беззаботный, будто разогретый средиземноморским солнцем, ворвался в мою реальность, полную финансовых крахов и цифрового позора. — Прям телепатия! Не переживай, я уже выкупил того красавца. Могу прикатить сегодня, если время найдёшь.

— Боже, Сеня... — мой голос прозвучал хрипло, неестественно тонко и надтреснуто, будто его пропустили через мясорубку.

Я сжала телефон так, будто это был последний обрывок каната над пропастью, в которую я уже почти сорвалась.

— Что стряслось? — в его тоне мгновенно, словно по щелчку выключателя, исчезло всё безмятежное веселье, прорезалась настоящая, собачья тревога.

Сеня, при всей своей любви к стёбу и позёрству, был как сторожевой пёс: всегда чуял, когда у меня в жизни начинался пожар, и бросался на помощь с огнетушителем и парой крепких выражений.

Я закрыла глаза, чувствуя, как по щекам разливается знакомая, лихорадочная краска стыда.

Произносить это вслух, признаваться в своем новом, свежеиспеченном фиаско, было равносильно публичному самоуничижению, второму акту того цирка, главным клоуном в котором я была.

— Пожалуйста, скажи, что ты шутишь, — выдохнула, и это прозвучало как молитва.

— Адель, — он смягчил голос, став вдруг похожим на взрослого, терпеливо разговаривающего с напугавшимся до икоты ребёнком. — С тобой всё в порядке?

— Да ни хрена подобного! — сорвалось с губ само собой, прорвав плотину сдерживаемой истерики. Слёзы подступили к горлу, горькие и беспомощные. — Ты не представляешь, в какой жопе я оказалась!

— Что случилось? Говори уже, а то я сейчас сам с ума сойду от твоих загадок!

— Мне... — я сделала глубокий, дрожащий вдох, — мне больше не нужен ноутбук.

На той стороне провода повисла такая густая, звенящая тишина, что я услышала не только собственное учащённое сердцебиение, но, мне показалось, и тиканье часов на другом конце города.

— Чёрт возьми! Адель! Ты в своём уме вообще?! — его крик был таким отчаянным, что я инстинктивно отстранила телефон от уха. — Нафиг так пугать?!

— Можешь отменить покупку, пожалуйста? — выдавила я, вжавшись в спинку стула и чувствуя, как пол уходит из-под ног.

— Да твою же! Ада, нет! — в его голосе зазвенело раздражение, и я физически ощутила, как моё и без того тощее финансовое будущее стало ещё призрачнее. — Ты сама просила поторопиться с заказом! Я уже оплатил и забрал. Сделка завершена, всё, баста. Или финита ля комедия. Как тебе удобнее. Но! Возврат. Невозможен. Уяснила?

Отчаяние, острое, тошнотворное и такое знакомое, сдавило горло стальными пальцами.

Я сглотнула комок, чувствуя, как мелкая дрожь поднимается от кончиков пальцев ног, ползет по ним, заливает живот и сковывает плечи.

— Да блин! — это был не крик, а стон. Звук полного поражения.

— Я тебе его всё-таки сегодня привезу? — его нетерпеливый тон вонзился в меня, как заноза.

Но винить его было нельзя. Ни в чём.

Он был тем самым добрым самаритянином, который попытался помочь, а я оказалась той самой раненой змеёй, что укусила его за руку.

— Сеня, ты только не ругайся, пожалуйста, — начала я, пытаясь найти хоть какие-то слова, которые смягчили бы удар. — Похоже, у меня в ближайшее время... вообще не будет денег. Может, ты всё-таки попробуешь его вернуть? Или выставишь на продажу?

— Почему это? — его вопрос прозвучал словно удар хлыста.

— Почему что? — мой голос снова стал резким, шипящим, последней защитной реакцией загнанного в угол зверька.

— Денег у тебя не будет, почему?

Я замерла.

Признаться во всём означало не просто расписаться в своём идиотизме, а вытатуировать его на лбу несмываемыми чернилами.

Снова.

— Ну... — пауза затянулась, став густой и неловкой. — Мне начальник помог заказать и оплатить новый ноут для Ярослава Сергеевича.

— Ты шутишь?!

— Нет.

На другом конце снова воцарилась тишина, на этот раз тягучая и многозначительная.

Я почти физически ощутила, как в голове у Сени зашевелились шестерёнки его безумной логики.

— Этот тип к тебе что, яйца подкатывает? — наконец выдавил он, и в его голосе, сквозь остатки раздражения, заплясали знакомые чертики насмешки и догадливости.

Мой милый, ненаглядный друг, великий специалист по межполовым отношениям и устройству вселенской гармонии, явно унюхал на ветру то, чего, по моему глубочайшему убеждению, не существовало и в помине.

Теплая, стыдливая волна возмущения разлилась по щекам, залила уши.

Я поймала свое отражение в тёмном экране — алое, перекошенное негодованием и смущением лицо с огромными испуганными глазами.

— Сеня, ты больной? Следи за языком! — бросила я, но протест прозвучал слабо и неестественно.

— Хорошо. Но признайся честно, начальник к тебе клеится? — он не унимался, словно пес, вцепившийся в кость.

— Нет! Нет! И ещё раз — нет! — каждая фраза выходила из меня обжигающей лавой. — С чего ты вообще это взял? Что, раз сам решил создать ячейку общества, так теперь всех вокруг в розовом свете видишь? Вселенная теперь у тебя состоит исключительно из влюбленных пар?

— Адель, не строй из себя дурочку, — его снисходительный тон заставил меня стиснуть зубы. — Подруга, ты как будто сама ничего не понимаешь.

— Мой милый друг, ты или говори по делу, или... — закрыла глаза, пытаясь собрать в кулак расползающиеся нервы.

— Реально не понимаешь? — он сделал драматическую паузу. Будь он передо мной, я бы, наверное, швырнула в него чем-нибудь тяжёлым.

— Нет, чёрт возьми! Ты мои нервы на прочность проверяешь? Так вот, прости, но в последнее время у меня в жизни всё через одно место. Поэтому не испытывай меня, Сеня, иначе разосрёмся.

Глава 9. И уносит меня, и заносит меня... в блаженный служебный роман

В моей голове, надо признать, всегда существовала некая «киношная» концепция романтики.

Примитивная, как детский рисунок: если мужчине нравится женщина, он исполняет серенады под её балконом, дарит розы длиной в полтора метра, носит на руках через лужи и смотрит в глаза так, что тают ледники в Гренландии.

Словом, классический набор: конфеты-цветы-воздушные шарики, стейк средней прожарки и обязательная сцена поцелуя под дождем.

Зачем изобретать велосипед, если уже придумали «Титаник»?

Я, конечно, не ждала, что кто-то будет разбивать ледоколом айсберги ради моей любви, но хотя бы букет тюльпанов без сопутствующего финансового удушения — разве это слишком много?

Наши же с Арсением так называемые «отношения» к этому шаблону не подходили даже в самом бредовом кошмаре.

Вернее, подходили, но с точностью до наоборот: вместо серенад — унизительные допросы, вместо роз — финансовые долговые расписки, а вместо нежных взглядов — ледяные уколы его пронзительных глаз.

Но, как выяснилось, человеческая психика — материал гибкий.

Если хорошенько постараться и включить режим отчаянной самообороны, любую гадость можно вывернуть наизнанку и представить как своеобразную, извращённую «заботу».

Нужно лишь правильно классифицировать противника, уподобив его безобидному экспонату в зоопарке.

«Ах, ты кусаешься? Милый, это же твой способ коммуникации!»

И вот я, женщина, которая всегда гордилась своим трезвым и циничным взглядом на жизнь, погрузилась в пучину интернет-статей о мужской психологии с таким исступлением, будто от этого зависела не только моя карьера, но и спасение души.

Мой мозг, отравленный ядовитым семечком, брошенным Сеней, дал чудовищные всходы.

Я решила, что Арсений — это просто сложный пазл, который нужно собрать, а не раскалённая кочерга, от которой следует отскочить на почтительное расстояние.

Оказывается, «сильную» половину человечества можно разложить по полочкам, как коллекцию марок.

И для каждого типа — свой набор романтических проявлений.

Я читала, и мир упрощался до удобных цветных диаграмм, а Арсений превращался в набор шифров, которые мне было жизненно необходимо взломать.

Экстраверт. Должен кричать о своих чувствах с крыш. Признаваться в любви при всём честном народе. Тащить тебя на все вечеринки, словно трофей.

Арсений? Он и на совещаниях-то больше трёх слов не говорит без необходимости.

Мимо.

Интроверт. Скромный, деликатный молчун. Пригласит на чашечку кофе и будет говорить о высоком. Окружит тихой заботой.

Я представила Арсения, «окружающего меня тихой заботой», и фраза «Я уверен, ты справишься!», сказанная им в момент моего финансового краха, зазвучала в голове истерическим какофоническим смехом.

Нет.

Романтик. Цветы, ужины при свечах, эсэмэски со стихами в пять утра.

Я представила, что он мне дарит.

И перед глазами тут же всплыл тот самый чек на ноутбук.

Очень романтично.

Прямо слёзы наворачиваются. От смеха. Или от горя. Уже и не разберёшь.

Практик. Помогает с ремонтом, чинит сломанное, решает проблемы.

Вот мы, кажется, тепло идём.

Он ведь «помог» мне решить проблему с ноутбуком.

Правда, создав при этом другую проблему на несколько моих зарплат.

Его помощь напоминала действия сапёра, который, обезвреживая бомбу, подкладывает вместо неё две новые.

Не совсем то, о чём мечтается.

Страстный. Яркий, эмоциональный, безудержный. Готов на всё ради объекта страсти.

Я попыталась представить Арсения «безудержным».

Мозг выдал ошибку 404.

Единственная страсть, которую я у него видела, — это страсть к тотальному контролю и психологическому садизму.

Листала дальше, погружаясь в пучину типологий, как ныряльщик за жемчугом в мутные воды.

Холерик, сангвиник, флегматик...

Арсений не вписывался ни в одну рамку.

Он был гибридом киборга и греческого бога, сошедшего с Олимпа, чтобы поиздеваться над смертными.

Его «забота» была тоньше и опаснее булатного клинка.

Она не ранила плоть, а методично дробила самооценку.

И тогда я наткнулась на него.

Шизоидный тип.

Описание гласило: «Испытывает трудности в проявлении симпатии. Его поведение может казаться отстранённым и странным. Обычно инициатива исходит от партнёра. Может проявлять внимание через глубокие, искренние разговоры (читай: психологические пытки с ворошением личных файлов) и нестандартные поступки (читай: шантаж и долговая кабала как форма флирта). Привлекает внимание своей предсказуемостью и стабильностью (читай: стабильным, как атомные часы, желанием уничтожить тебя морально). Надёжен в своих проявлениях (читай: если начал травить, то доведёт до конца, не отвлекаясь на мелочи)».

Бинго.

Похоже, я окончательно и бесповоротно сошла с ума.

Промывка мозгов, устроенная Сеней, дала свои чудовищные всходы.

Я, как одержимая, просидела битый час, перелопачивая тонны цифрового мусора.

Мой поисковый запрос превратился в неконтролируемую словесную диарею:

«Что означает, когда мужчина помогает решать проблемы путём их умножения?»

«Мужская помощь как форма финансового порабощения: новый тренд?»

«Бескорыстна ли помощь, если за ней следует счёт на сумму, сопоставимую с бюджетом небольшой африканской страны?»

«Знаки внимания или скрытая манипуляция: как отличить садиста от стеснительного влюблённого?»

«Мужчины помогают только тогда, когда видят в тебе объект для социального эксперимента?»

«Служебный роман с элементами допроса с пристрастием: инструкция по выживанию для чайников».

«Как сохранить профессионализм, если твой начальник — психопат с претензиями на Казанову?»

«Можно ли строить отношения с коллегой, если он уже состоит в браке со своим самомнением?»

«Как распознать, что рабочие отношения перешли в стадию психологического террора под видом ухаживаний?»

Глава 10. Я просто тогда наушники из ушей не вытащила, боялась мозг застудить изнутри

Последние лучи сентябрьского солнца, рыжие и безнадежные, как мои карьерные перспективы, тянулись через комнату, освещая кружащиеся в воздухе пылинки.

Они были единственным напоминанием, что за пределами моей квартиры-склепа еще существует жизнь.

Сидела, уставившись в стену, и пыталась силой мысли стереть из памяти последние два часа.

Не получалось.

Мозг, предатель, с упоением прокручивал самый позорный момент моей жизни — тот самый звонок, где я, приняв Арсения за подругу, вылила на него ушат словесных помоев, достойных тролля с дешевого форума.

В этот момент телефон на столе завибрировал — низко, угрожающе, словно разъярённый шершень.

От вибрации вздрогнула не только я, но и чашка с остывшим чаем, и даже пылинки в солнечном луче засуетились с удвоенной силой.

На экране горело имя.

Не «Арс», как я его записала в порыве показной фамильярности, а полное, официальное, высеченное изо льда: «Арсений Королёв».

Мое сердце провалилось куда-то в район диафрагмы, сделало там сальто-мортале и замерло.

Головная боль, дремлющая с момента того рокового прокола, проснулась, ощетинилась стальными шипами и принялась с методичным сладострастием сверлить мне виски.

Это не могло быть случайностью.

Не после той словесной вакханалии, что я устроила, описав его генеалогическое древо с помощью нецензурной лексики и сравнив его методы управления с диктатурой карликового государства.

Звонок оборвался.

Я не дышала, вжавшись в спинку кресла, превратившись в слух.

Тишина в квартире была звенящей, абсолютной, будто перед ударом грома.

Она длилась ровно три секунды.

Ровно столько, чтобы обманутый организм сделал робкий вздох облегчения.

Потом телефон взвыл снова.

И снова.

И еще раз.

Четвертый входящий подряд.

Он не отступал.

Это был уже не звонок, а методичный обстрел позиций деморализованного противника.

Я с закрытыми глазами представляла его: сидящим в своем стерильном кабинете-аквариуме, с лицом, не выражающим ровным счетом ничего, кроме холодной целесообразности.

Он нажимал на кнопку вызова с тем же выражением, с каким подписывает приговор о сокращении бюджета или увольнении нерадивого стажера.

А что, если он звонит по работе? — попыталась ухватиться за соломинку мой перегретый мозг.

Что-то срочное, не связанное с моим позором?

Может, у клиента форс-мажор?

Или Ярослав Сергеевич потребовал срочные правки?

Пятый виброзвонок разрезал тишину, словно нож.

Сглотнула комок, чей вкус был похож на смесь страха и стыда, и нажала на зеленую иконку.

Палец дрожал.

— Адель? — его голос был ровным, отполированным, как галька на берегу после тысячи приливов.

Ни тени эмоции.

И от этого становилось только страшнее.

— Я... не хотела... — мой собственный голос прозвучал хрипло и неестественно тонко, словно его пропустили через металлическую терку. — Я хотела поговорить с Соней, звонок вам — нелепая, дурацкая случайность.

— Случайность, — повторил он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус, как сомелье пробует сомнительное вино.

В его интонации не было ни гнева, ни насмешки.

Была лишь холодная констатация факта, от которой по спине побежали мурашки.

— Именно так, — выдохнула я, чувствуя, как краснею до корней волос.

— Не думал, что ты настолько… откровенна, — произнес он, и в его голосе впервые зазвучали нотки чего-то, напоминающего интерес.

Не человеческий, а научный.

Как у энтомолога, обнаружившего новый, особенно ядовитый вид паука.

Его спокойствие было ледяным и пронизывающим, будто он только что открыл для себя неизведанную территорию моего непрофессионализма и теперь составлял карту для будущего наступления.

— Что вы имеете в виду? — прошептала я, и мой голос окончательно сорвался в фальцет.

— Я имею в виду твою откровенность в суждениях о своей работе в целом и обо мне в частности, — продолжил он тем же ровным, бесстрастным тоном, за которым было невозможно разглядеть истинные намерения. — Такие «случайности», Адель, не остаются без последствий. Ты взрослый и дееспособный человек, а значит, несешь ответственность за своё поведение и поступки. Так?

Я застыла.

Каждое его слово было строго отмерено и попадало точно в цель, как пуля снайпера.

Никакой злобы, никакого крика.

Только холодная, неумолимая логика, от которой не спрячешься.

Ему не понравилось мое оправдание.

Оно не могло понравиться.

— Арсений... — отчаянно начала я, чувствуя, как предательская дрожь пробирается в голос. — Я... Я не думала, что всё выйдет так... паршиво.

— Я тебя понял, Адель. Это был случайный звонок. Ты перепутала контакты. И я понимаю, что ты переживаешь, — он сделал паузу, и его тон внезапно смягчился, стал почти... участливым.

Это было настолько неестественно и пугающе, что я инстинктивно сжала телефон крепче.

— Но в свете всего, что я услышал, ты уже придумала, как ты всё это мне теперь объяснишь?

Последняя фраза ударила по мне с такой силой, что я физически почувствовала головокружение.

Мозг, еще секунду назад лихорадочно искавший лазейки, теперь был похож на компьютер с синим экраном смерти.

Я молчала, пережевывая собственную беспомощность, забывая, как дышать.

— Я... — голос снова подвел меня. — Я... ошиблась. Простите меня.

— Хорошо, — его ответ был коротким, резким и безжалостно точным, словно удар гильотины.

Эм, правда?

Хорошо?

Всего одно слово?

После всего, что я наговорила?

После «гондона», «кретина» и «больного на голову перфекциониста»?

Это должен быть подвох.

Обязательно.

Это ловушка.

Он заманивает меня в ложное чувство безопасности, чтобы потом добить.

Я замерла, застряв в этом слове, как в паутине.

Глава 11. А мои финансы поют романсы, или позитивный настрой — наше всё

Дверь машины Арсения закрылась с тихим, дорогим щелчком, отсекая внешний мир и оставляя меня в герметичном коконе, пахнущем кожей и его парфюмом — холодным, как он сам.

И меня накрыло.

Не волнение — нет, это было нечто большее.

Эйфория, пьянящая и безрассудная, будто я выпила шампанского натощак.

Кровь пульсировала в висках в такт щелчкам поворотников, а на губы наплывала дурацкая, неподконтрольная улыбка.

Боже, какая же я сегодня ослепительная.

Имею право.

Вечер у крупного клиента!

Не просто корпоратив, а мероприятие, где вращаются настоящие деньги и возможности.

Новые лица, рукопожатия, обмен визитками — каждый взгляд, каждое слово могло стать той самой путеводной нитью из лабиринта офисной рутины.

И главное — Арсений.

Он взял именно меня.

Сквозь его вечную броню равнодушия, сквозь ледяные взгляды и колкости он разглядел во мне не просто безропотную исполнительницу, а потенциал.

Должен был разглядеть!

Иначе зачем?

Это был тест.

Проверка на профпригодность, на умение держаться в высшем обществе.

Мой шанс.

Украдкой взглянула на него.

Он смотрел на дорогу, пальцы левой руки лениво постукивали по рулю в такт какой-то невеселой джазовой композиции.

Спокоен, будто скала.

Но мне почудилось, что в этом спокойствии есть что-то театральное, натянутое.

Маска, за которой он прячет свой интерес.

Да, должно быть, так.

За окном мелькали огни вечернего города, растворяясь в дождевых потёках на стекле.

Каждый жёлтый окрик фонаря, каждое отражение в луже казалось мне символом — символом движения, перемен.

Сегодня всё начнётся.

Я буду блестящей, остроумной, незаменимой.

Я впитываю каждую деталь, как губка, и превращаю её в своё оружие.

Лёгкий мандраж, сладкий и тревожный, заставлял сердце биться чаще.

Нужно было сбросить напряжение.

И я вспомнила.

Его слова в пятницу, сквозь похмельный туман и стыд: «По дороге кое-что обсудим. Личное».

Вот он, момент истины.

Возможно, он сейчас заговорит о моём потенциале, о новых горизонтах.

Или... Или о чём-то более тёплом, человеческом.

Решено.

Беру быка за рога.

— Арсений, — мой голос прозвучал слишком звонко, почти девически восторженно в этой строгой тишине.

Он медленно, с некоторой долей скучающего любопытства, перевёл на меня взгляд.

Тот самый взгляд, от которого кровь стынет в жилах и хочется провалиться сквозь сиденье.

Но нет, я не дам ему себя запугать.

Не сегодня.

— Если хочешь что-то сказать, говори. Я весь во внимании, — его тон был плоским, как выдохшаяся газировка.

Ни единой эмоции.

Сделала глубокий вдох, собирая всю свою решимость.

Спокойствие, только спокойствие.

— Вы хотели поговорить со мной о чём-то личном. По дороге.

Он на секунду замер, и в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли удивление, то ли раздражение.

— Да? — произнёс он, и в этом одном слове прозвучала такая лёгкая, почти издевательская насмешка, что у меня ёкнуло сердце.

Неужели он... забыл?

Или это игра?

Может, он стесняется?

Нет, Арсений Королёв не способен стесняться.

— Мы разговаривали в пятницу, — напомнила я, уже чувствуя, как почва под ногами начинает превращаться в зыбкий песок.

— А, ты об этом, — он махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Ну, раз уж начала, давай обсудим возврат твоего долга за ноутбук.

Мир не сжался.

Он рухнул.

В одно мгновение.

Та самая эйфория, что секунду назад согревала меня изнутри, испарилась, оставив после себя ледяную пустоту.

В ушах зазвенело.

Он не шутит.

В его голосе не было ни капли шутки.

Только холодная, беспристрастная констатация факта.

— Арсений, — я слышала, как мой собственный голос дрожит, и ненавидела себя за эту слабость. — Мне... кажется, не стоит сейчас об этом. Мы только испортим друг другу настроение.

— Да ты не поняла... — он протянул эти слова с какой-то демонической сладостью, от которой стало ещё хуже.

— Вы уже сказали, что сумма будет вычитаться из моей зарплаты, — перебила я его, пытаясь найти опору в логике, в фактах. — Я не собираюсь от неё бегать. Я всё верну.

Он повернул голову, и его взгляд, тяжёлый и пронзительный, упёрся в меня.

В этом взгляде не было пренебрежения.

Было нечто худшее — научный интерес.

Он изучал мою реакцию, как энтомолог изучает судорожные подёргивания насекомого на булавке.

— Адель, — он вздохнул так, будто я была его самым безнадёжным студентом. — Научись слушать. Терпеливо. И принимать информацию. Смиренно. Окей?

Я стиснула зубы так, что челюсти заныли.

Внутренний монолог достиг градуса кипения, состоя из сплошного мата и пожеланий, чтобы его дорогой костюм внезапно полинял посреди встречи с клиентом.

Но внешне я была статуей.

Терпеливой и смиренной.

Как он и велел.

— Я хотел поинтересоваться, на какой срок ты решила растянуть выплаты. И будет ли тебе комфортно существовать на прожиточный минимум.

«Существовать».

Он употребил именно это слово.

Не «жить», не «продержаться».

«Существовать».

Как амеба в капле воды.

— Вы... что?! — это был не крик, а хриплый выдох.

Все мои обещания себе сохранять лицо рассыпались в прах.

— Вы в своём уме?! Это не прожиточный минимум, это медленная смерть от истощения! Вы сами-то смогли бы «существовать» на такие деньги? Платёж за мою каморку, которую вы называете квартирой, выше этой вашей царской милостыни!

Он слушал, не перебивая.

Его лицо оставалось невозмутимым каменным изваянием.

Моя ярость разбивалась о него, как морская пена о скалу.

— Успокоилась? — спросил он, когда я, наконец, выдохлась, ощущая во рту привкус желчи и унижения.